Александр Либуркин
Дураки женятся. вторая книга рассказов

Автор выражает благодарность Павлу Либуркину за помощь в издании этой книги

© А. Либуркин, текст, 2019

© В. Шпаков, предисловие, 2019

© О. Лаврухина, иллюстрации, 2019

© И. Павлова, фото, 2019

© А. Николаенко, обложка, 2019

© Русский Гулливер, издание, 2019

© Центр современной литературы, 2019

Предисловие

Говорят, писатель начинается со второй книги. Ну, так вот она, вторая книга Саши Либуркина, отделённая от первой несколькими годами жизни и творчества. Скажете: годов миновало немало, а творческий выход не очень велик? Извините: каждый пишет, как он дышит, один по роману в год выдаёт, другой за это же время несколько коротких рассказов подарит читателю. Важно – чтобы читатель был рад этим подаркам, а текстовой объем – дело третьестепенное.

Рассказам Либуркина читатель рад, что подтверждается реакцией во время публичных выступлений, а также количеством лайков после опубликования очередного текста в Сети или в литературном журнале. Такой у автора способ апробации написанного: вначале рассказ предъявляется заинтересованной публике и лишь затем отбирается для последующего включения в книжку. То есть, данные тексты прошли своего рода отбор и были тщательным образом выстроены композиционно.

Композиция тут в чем-то повторяет первую книгу. Автор продолжает два любимых цикла рассказов, один из которых погружает нас в авторское прошлое, другой – окунает в современность. В прошлом были: молдавская глубинка, еврейская родня, друзья юности, девушки, а также книги (много книг!), коими зачитывался герой-рассказчик. В настоящем тот же герой, только изрядно повзрослевший, совершает бесконечное путешествие по лабиринту богемного Петербурга. Мечта попасть в Северную Пальмиру осуществилась, вокруг масса интересных и талантливых людей, да и книжный голод, так терзавший в молодости, утолён. Настолько утолён, что книги начинают надоедать, так что от них приходится избавляться («Шолом-Алейхем»).

Рассказы в книжке имеют разный формат, некоторые вроде и рассказами не назовёшь – скорее, это зарисовки. Одна-две реплики, парочка фраз, и вот уже финал («Не кошерная мерзость», «Медом намазано» и проч.). Другие тексты более пространны, в них рассказывается какая-то история, проявлены когда характеры, когда нравы того же еврейского местечка или литературной тусовки («Политическое дело», «Хорошие братья»). В любом случае за объёмом автор не гонится – он тратит столько слов, сколько нужно для реализации конкретного замысла. Так что десять строчек в рассказе или пятьдесят – не суть важно, главное: выполнение авторской задачи.

Впрочем, есть тут и отступление от наработанных прежде стереотипов, точнее – попытка освоить новый прозаический формат. В третьем разделе автор поместил рассказ «Паломники», сравнительно крупный, занимающий едва ли не треть книги. Тут предъявлена пространная история о поездке пожилых паломников в женский монастырь, где рассказчик – в роли организатора и одновременно наблюдателя того мира, в который мы попадаем крайне редко. В основанном на реальном событии рассказе, с одной стороны, проглядывает некий абсурд, с другой – автор пребывает на грани фола, едва ли не буквально лезет в «чужой монастырь» со своим «светским уставом». Два мира, сойдясь на несколько часов на одном пятачке, вскоре опять распадаются, но в итоге возникает тема для писания, а уж насколько успешно она воплощена – судить читателю. В любом случае сей формат может (точнее, должен) получить продолжение, и в следующей книжке, надо полагать, мы это увидим.

Три части, которые вроде бы разительно отличаются друг от друга, тем не менее, связаны, прежде всего – авторской интонацией и манерой изложения. Герой-рассказчик и там, и тут весьма откровенен, он не стесняется доверить читателю весьма пикантные эпизоды своей биографии. И в то же время – не позволят себе скатиться в цинизм, в глумление над основами человеческого существования. Даже когда автор переступает общепринятые «правила приличия», он пишет не ради этого. Его интересует парадоксальность той или иной ситуации, ее анекдотичность, подчас – нелепость, которые следует подметить и воплотить в рассказе, по ходу – театрализовав исходное событие, что-то досочинив. Ну, так это ведь и есть писательство.

Короче, Либуркин продолжает движение вперед, балансируя на грани искренности и выдумки. Пожелаем ему успехов на этом пути.

Владимир Шпаков

Часть первая
Разговор у калитки

Черепаховый суп

– Когда мы приехали в эвакуацию, – рассказывала бабушка, – нас встречала толпа местных жителей. Я помню, кто-то громко кричал: «Жиды! Жиды приехали!» Но председатель колхоза позвал всех на собрание в клуб. Он был коммунист, он сказал: «Это советские граждане – евреи, эвакуированные от фашистов, они будут работать в нашем колхозе, также, как и все». И мы работали, зарабатывали трудодни, собирали хлопок. Мне было трудно делать норму, но со мной были мои дочери – Бэла, и твоя мама – Циля, и они мне помогали.

– Бабушка, а что вы ели? – спросил я.

– Что ели? Черепах на поле ловили и варили из них суп.

– Так вы ели черепаховый суп?! – воскликнул я восхищённо. – Вот повезло! А ты знаешь, что во Франции суп из черепахи считают роскошным деликатесом? Нам географичка рассказывала. Эх, мне бы хоть раз в жизни попробовать такую вкуснятину!

– Сынок, не дай Бог! – решительно ответила бабушка. – Ты даже представить себе не можешь, какая это гадость!

Дураки женятся!

Бабушку парализовало в шестидесятом. Я помню заплаканное лицо тети, и как она с горечью кому-то говорила:

– Скорая приехала вовремя, да толку с нее. Врач забыла прибор для измерения давления. Пока ездили туда и обратно, случился ещё удар. Сейчас пошли за пиявками, говорят, пиявки хорошо помогают!

Но пиявки не помогли, и левая сторона у бабки до самой смерти в семьдесят седьмом так и осталась парализованной. Сначала, года три, она вместе с дедом ещё ходила довольно далеко, в гости к моей тете, на Кишинёвский мост, потом лет пять гуляла только по двору, а последние десять лет она уже из квартиры не выходила. Дед все годы за ней преданно ухаживал: подавал горшок, мыл её и по утрам помогал надевать халат. Лишь иногда, вынося горшок, он кривил в усмешке губы и приговаривал себе под нос: «Дураки женятся!».

Вы слушаете «Голос Израиля»

Дед стоит, прислонив спину к кафельной печке, в синем свитере с вырезом и в клетчатой фланелевой рубашке.

– Слушай, дед, – спрашиваю я, – ты жил при румынах… ведь были публичные дома. А ты в них ходил?

– Сопляк! – сердито отвечает он. – А что это тебя так интересует? В публичные дома ходили солдаты. Порядочные люди к проституткам не ходили. Были чистые женщины – белошвейки, прачки… Да что ты понимаешь! Идиот!

Он уходит в соседнюю комнату, включает радио и долго настраивается на волну. И вот, наконец, сквозь адский треск и вой глушилок раздаётся заветное: «Вы слушаете "Голос Израиля"».

Куриные шейки

В середине семидесятых годов, в маленьком молдавском городе, жила одна женщина. Её звали Голда. Кроме племянника Бори, которого она воспитывала с трёх лет, родственников у неё не было. Голда была малограмотной, работала разнорабочей на заводе, а по вечерам ещё мыла полы в какой-то конторе. Женщина эта была очень бедной, и откладывала каждую заработанную копейку, мечтая пошить племяннику хороший костюм, купить модные туфли и рубашку – она хотела, чтобы её Боря на выпускном вечере выглядел не хуже других ребят. Возвращаясь домой поздно вечером, она гремела на кухне посудой, а потом заходила в комнату.

– Боря, почему ты не съел фаршированные шейки? – удивлённо спрашивала тётя Голда, щуря подслеповатые глаза. – Может тебе их подогреть?

– Я вчера их ел. А сегодня я не хочу! – отвечал племянник.

– А что же мне теперь с ними делать? – взволнованно говорила она. – Выбросить что ли? Там ещё полказана осталось!

– Делай, что хочешь. Выбрось, или ешь сама. Мне всё равно!

– Как же так? Я же на них деньги потратила! – приходила в сильнейшее беспокойство тётя. – Сейчас же иди на кухню и ешь шейки!

– Ешь сама свои шейки! А я не буду!

– Ах, так! Не будешь?

– Нет, не буду!

– Ну, тогда ты увидишь, что будет! – в ярости говорила она. – Я сейчас выйду на улицу, и буду кричать «геволт». Пусть все знают, какой у меня племянник!

– Иди, иди, покричи, – усмехался Боря, – пусть все соседи увидят, какая ты сумасшедшая!

Тётя Голда выбегала на улицу, приподнималась на цыпочки и пронзительно кричала, зажмурив глаза:

– Л-ю-юди! Л-ю-юди! Гев-о-о-олт! Гев-о-о-олт!

Боря выбегал за тётей на улицу и ласково обнимал её за плечи.

– Тётя, – говорил он, – пойдём в дом, я съем куриные шейки, вынесу мусор и даже вымою ноги на ночь. Не кричи. Ты разбудишь соседей.

Никаких вопросов

Давно, в молодости, к моему другу подошла девушка по имени Роза. Она была очень некрасивая.

– Игорь, – сказала она, – давай поженимся! У нас будет всё! Ты же знаешь, кто мой папа… Подожди… послушай: два раза в неделю ты сможешь спать где хочешь и с кем хочешь. И – клянусь! – никаких вопросов!

Самое главное

– Саша, ты каждый день слышишь, как мы с бабушкой, и мать с отцом говорим на идиш – и не можешь его выучить? Английский в школе учишь? А что ты на нём можешь сказать? Смеёшься? Идиот… а спроси нас, что хочешь, задай любой вопрос, мы тебе на трёх языках ответим, на русском, молдавском и на идиш! Зельцер восыр – это зельцерская вода, а фисташки – такие орешки, не знаю, почему их сейчас нет. При румынах в городском парке было кафе, твоя бабка, когда была девушка, любила туда ходить, там подавали зельтерскую и мороженое с фисташками… да, она любит об этом вспоминать. Когда было лучше при румынах, или сейчас? При советской власти лучше. Конечно, при румынах можно было своё дело иметь. У нас было своё дело. Ты видел котлован, который вырыли для нового дома быта? Там отрыли фундамент, так это фундамент нашей маслобойки. Я не ошибаюсь. Откуда знаю? Как мне не знать! Я на этой маслобойке с братьями три года отработал! А что потом? Случился неурожай семечек, и мы разорились. Обанкротились! При румынах было трудно. Я месяцами без работы ходил! Белый хлеб видели только по праздникам… а молдаване в деревне хлеба не знали, одну мамалыгу ели. Нет, при советской власти лучше. Смотри, Саша, я тебе объясню: самое главное всегда – это накормить семью. И вот сейчас ты идёшь в магазин, покупаешь за двадцать шесть копеек белый хлеб, литр молока за копейки, сахар и рис, и варишь большой казан сладкой рисовой каши – и всё – обед готов, вся семья сытая! Это главное, а не мороженое с фисташками… Почта была? Дай мне, пожалуйста, «Известия».

Некошерная мерзость

– Во время войны, в эвакуации, выжила вся семья моего деда – все восемь человек, включая детей, – рассказал недавно мой друг Миша. – От голода умер только дедушка, он один голодал – и умер…

– Как же так? – удивился я.

– А вот так, – объяснил Миша, – все ели кошек и собак, а дед не мог.

– Но почему?

– Ты что, не понимаешь? Это же мерзость не-кошерная!

Некорректное поведение

– Саша, наш дом стоял в центре города возле Николаевской церкви. Его разбомбили во время войны. Отец умер, и мы стали сдавать комнаты заезжим еврейским коммерсантам. Название у заведения было, а как же? Гостиница «Бристоль»… не три комнаты, Нусим, а четыре. Ну, что ты споришь, четыре! Прислугу мы не держали, моя мама сама убирала, а я ей помогала. Нет, Саша, комсомолкой не была. Меня один раз пригласили на заседание подпольной ячейки, но мать мне запретила, и я не пошла. Вот слушай, что было, однажды я зашла в комнату, чтобы убрать, но жилец, оказывается, ещё не ушёл, и стал ко мне приставать. Как ты не понимаешь… приставать! А я же была барышня, взяла, и ударила его по лицу… попала прямо в нос! У него пошла кровь. И тут открывается дверь, и входит моя мама. «Мадам, – говорит он, – какая ваша дочь жестокая. Посмотрите, что она сделала». Мама сказала: «Вы, наверное, с моей дочерью себя некорректно вели». Она дала ему платок, и мы ушли. Нусим, ты что, ещё не топил? Холодно. Принеси мне стакан чаю!

Что это за вера?

Когда я учился в пятом классе, был пионером, и несколько раз спрашивал свою бабушку, верит ли она в Бога?

– Нет, – решительно отвечала она, – в Бога я не верю. Я верю в человечество!

Что это за вера? Я не понимал.

Что-то другое

Однажды сестра рассказала мне, что когда ей было шесть лет, она, наша мама и бабушка убирали квартиру накануне какого-то праздника.

– Смотри, Анечка, – строго сказала ей бабушка, – главное – это всегда тщательно вытирать пыль. А если ты будешь плохо вытирать пыль – ты будешь плохой хозяйкой – и никогда не сможешь выйти замуж!

И примерно через месяц, подруге нашей матери – Зое, сделал предложение главный инженер одного из предприятий города. Свадьбу тогда, в пятидесятых, праздновали не в ресторане – стол накрыли в доме невесты. Гости уже расселись по местам, когда сестра забралась на стул, провела ладошками по верху шкафа и показала их маме.

– Смотри, мама, – сказала она изумлённо, – сколько пыли у тети Зои на шкафу… А она замуж вышла!

Мать покраснела, стащила дочь со стула, отвела в другую комнату и строго отчитала.

После этого случая, сестра уже не стремилась так тщательно вытирать пыль. Она поняла: чтобы выйти замуж, надо, наверное, уметь ещё и что-то другое!

Политическое дело

На осенних каникулах в шестьдесят шестом году вся наша семья гостила у родственников в городе Черновцы. Я учился тогда в третьем классе, а мой брат Павлик в пятом. Квартира, в которой жила родня, была большая, четырёхкомнатная, с длинными, прихотливо изогнутыми коридорами, и мы, с троюродным братом Лёней, весело носились по ней, видимо очень мешая взрослым отмечать ноябрьские праздники. Наконец, одна из наших тётушек сказала:

– Лёня, а что вы с утра до вечера сидите в квартире? Возьми братьев, и покажи им город. Поброди с ними по улицам, отведи их на Ратушную площадь, кстати, там, в кинотеатре, идёт новый фильм про войну. Сходите в кино, поешьте мороженого!

И вот мы не спеша прогуливаемся по очень красивой улице имени Ольги Кобылянской.

Холодно и сыро, льёт противный мелкий дождь, в лужах отражаются строгие фасады домов.

Но мы холода не чувствуем, нам втроём хорошо, мы рассказываем друг другу разные весёлые истории и анекдоты. В то время не было смешнее анекдотов, чем про Никиту Сергеевича Хрущёва.

– А этот, ребята, знаете? Никита Сергеевич приезжает на свиноферму, а ему поросята приветливо: «Хрю, хрю, хрю!» «Кормить лучше. В следующий раз, чтобы выговаривали!».

– Лёнчик, а вот этот, приезжает Хрущёв в колхоз. «Ну, как живёте»? – шутит Никита Сергеевич. «Да ничего живём», – шутят в ответ колхозники.

– А как Хрущёв был в сумасшедшем доме?

– Ну, их много!

– Слушай, Павлик, а песенку про Хрущёва ты слышал?

– Нет, не слышал.

– Помнишь, Кобзон на «Огоньке» пел «Куба любовь моя»? Так вот сейчас есть такая же песенка про Хрущёва!

Лёня остановился, подмигнул нам, выпрямился, сделал вид, будто у него в руках автомат и тихонько, вполголоса, запел:

Куба, отдай наш хлеб,
Мы отдадим твой сахар
Куба, Хрущёва давно уже нет,
Куба, иди ты на хуй!

– Лёнь, когда вернёмся, ты мне запишешь этот стишок?

– И мне, пожалуйста, – попросил я.

– Конечно, ребята, мне не жалко! – великодушно согласился Лёня. – В нашем дворе все её уже знают!

– Слушайте, робя! – возбуждённо закричал Павлик, когда мы вышли на Ратушную площадь, – вот что я придумал! А что, если этот стишок написать на бумаге и подсунуть незаметно в сумку какой-нибудь училке, хоть твоей классной, Саня, Варваре Александровне!

– А для чего?

– А для смеха! Она за платком – а там стишок! Вот будет хохма!

– Здорово ты, Пашка, придумал! Но я бы это не смог, – сказал, улыбаясь, Лёня.

Через несколько дней мы вернулись домой, началась вторая четверть, но идея, которую я услышал на прогулке в Черновцах, сильно меня увлекла. Я только и думал о том, как бы незаметно записать стишок о Хрущёве и подложить его в сумку классной руководительнице. И вот однажды, на большой перемене, увидев, что кроме двух дежурных и Варвары Александровны в классе никого нет, я вырвал из тетради в линейку двойной лист, достал из пенала новое пёрышко, вставил его в ручку, и, обмакнув перо в чернильницу, стал осторожно выводить букву за буквой, и слово за словом. Я писал медленно, красиво, с нажимом, и очень боялся поставить кляксу – я же писал этот стишок для учительницы! Вот, наконец, и последние два заветных слова «на хуй». Розовым квадратиком промокашки осторожно осушил написанный текст. Вторую часть плана, как подсунуть этот листок в сумку училки, я обдумать не успел. Чья-то наглая, предательская рука выхватила его у меня и закружила над головой.

– Варвара Александровна! – торжествующе закричал дежурный по классу Коля Олару, – смотрите, а Саша Либуркин глупости пишет!

… Они пришли к нам домой, классная руководительница и директор школы. Дед стоял навытяжку перед ними, растерянно улыбался, а рядом на стуле сидела парализованная бабка.

– Товарищ Халфин, – громко, с горечью говорила Варвара Александровна, выложив на стол злополучный листок, – я не понимаю, чему вы учите своего внука? Вы же советский человек, фронтовик, вам не стыдно? Куба – это же наш друг!

– Я шесть лет в параличе! – причитала в ответ бабка, приподымая над столом левую руку с сжатой в бессильный кулак пятернёй. – Что я могу? Это всё улица, улица виновата!

– Завтра с утра ждём родителей мальчика в школу, – решительно сказал директор. – Если они не придут, мы будем вынуждены сигнализировать по месту работы в партийный комитет. Поймите, – вздохнул он, – это дело политическое!

С тех прошло почти пятьдесят лет, своих старых – уже покойных учителей я давно простил, но я помню, я не забыл этот писклявый – отвратительный голосок доносчика: «А Саша Либуркин глупости пишет!».

Я его не простил. И не прощу!

Разговор у калитки

В тот день, зимой семьдесят первого года, я вернулся домой поздно.

– Где ты болтался? – спросил дед.

– Сегодня четверг, дедушка. Я был на станции юных техников. Мы строим железную дорогу.

– Тебя ждёт Виталик. Час уже, наверное, сидит.

Я вошёл в комнату. Мой друг поздоровался и тихо сказал:

– Уйдём отсюда, нужно поговорить, я бы не хотел, чтобы нас слышали.

Мы вышли на улицу, за калитку, и остановились. Было почти темно, нас освещали только бледная луна и слабый свет звёзд.

– Саша, – взволнованно сказал Виталик, – ты понимаешь, что через десять, ну, максимум, пятнадцать лет… мы точно будем жить при коммунизме?

Потом взглянул мне в лицо и спросил:

– Слушай, а ты готов жить при коммунизме?

– Не знаю. Я ещё об этом не думал… но, наверное, да… готов. А ты, Виталик?

– Я тоже готов. И знаю, каким нужно быть, чтобы жить при коммунизме. Главное – быть честным! И ещё – не жадным, уметь отдавать всё другим… понимаешь? Другим! Смотри, я дам тебе книжку, ночью прочтёшь, а завтра после уроков обсудим. Мне пора домой, тётя ждёт. Пока! До завтра!

Я вернулся в свою комнату и прочитал название книги: Иван Ефремов, «Лезвие бритвы».

Хорошие братья

Мой одноклассник Витя уходил в армию и пригласил меня на проводы. Он позвонил и сказал, что очень хочет увидеться и что его отец уже съездил в деревню к родне, откуда привёз клёвое вино – «Изабеллу». Витя добавил, что собирает он только самых близких друзей, все мы друг друга знаем, ну, а девчонки будут очень симпатичные. В назначенный день, ровно в шесть часов, я пришёл к своему другу. Витя познакомил меня с двоюродной сестрой Катей, весёлой белокурой девушкой. Она мне сразу очень понравилась. Катя была уже студенткой, училась на втором курсе пединститута. Мы успели перекинуться только несколькими словами, и тут нас пригласили к столу. Когда все расселись, отец Вити поднялся и сказал тост, он пожелал сыну хорошей и лёгкой службы. Родители посидели с нами ещё минут десять, и пожелав всем приятного вечера, ушли и больше не появлялись. После их ухода мы ещё немного поболтали и попили вина, а потом стол быстро отодвинули, освободив место для танцев. Витя потушил верхний свет, оставив гореть ночник, который отбрасывал на стену таинственный зелёный отсвет; я пригласил Катю, и мы все стали танцевать под музыку вокально-инструментального ансамбля «Цветы».

Катя обвила мою шею руками и спросила, правда ли, что я знаю наизусть много стихов, ей сказал об этом Витя. Я ответил, что да, особенно много Есенина, Блока, и такого хорошего поэта, может она не знает, Константина Бальмонта. Она сказала, что слышала, но не читала. После этого разговора я прижал к себе Катю теснее, и она доверчиво положила голову мне на грудь. Потом был быстрый танец, а вслед за ним Витя объявил «белый», и Катя пригласила меня. Я стал целовать её, сначала в щёки и шею, а потом мы стали целоваться в губы, взасос, но рукам я воли не давал, потому что считал – что для первой встречи это было бы слишком. Я только два раза танцевал ещё и с другими девушками, а вообще мы с Катей весь вечер были вместе.

Когда объявлялся перекур, выходили на веранду, где стоял большой старый диван и стулья. Разговоры велись обычные среди призывников: кто в какую часть может попасть на службу. Все единогласно согласились с тем, что нет ничего хуже, как попасть во флот, окажешься на корабле и тяни лямку целых три года, да и служба там тяжёлая. Дима, сказал, что неплохо было бы попасть в стройбат, конечно, там работать надо, но если повезёт, вернёшься домой при деньгах, и у родителей на первое время просить не нужно. Меня попросили почитать стихи. Я прочитал Блока, Есенина и по просьбе Вити одно стихотворение Бальмонта «Хочу», которое ему всегда нравилось:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздий венки свивать.
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!

Я очень волновался, когда читал это стихотворение, потому что Катя не сводила с меня внимательного взгляда и ещё потому, что, если честно признаться, в свои семнадцать лет я ни с одной девушки и ни с одной женщины никаких одежд ещё не сорвал. Вечеринка прошла очень хорошо, прилично – никто не напился, и к половине двенадцатого все стали прощаться и расходиться. Ребята пошли провожать девушек, а Катю никуда провожать не нужно было – она жила в том же дворе, в соседнем доме. Я тоже собрался идти домой. «Жаль, что нужно уходить!» – вздохнул я вслух. «Слушай, Санечка, а давай я тебя провожу, – сказала Катя, взяв меня под руку, – заодно и прогуляюсь, так, недалеко, до парка». «Не заблудишься?» – спросил, улыбаясь, Витя. «Не волнуйся, не заблужусь», – улыбаясь, ответила Катя. «Ну, Саня, – шепнул Витя, обнимая меня на прощанье, – ты, в общем, не теряйся. Катька… с ней можно! Эх, не была бы она моя сеструха!» Мы с Катей вышли на улицу. Наверное, надо было ей рассказать какую-то смешную историю или почитать ещё стихи, но мне почему-то ничего не приходило в голову. Всё было так странно и хорошо, меня провожала замечательная девушка – раньше такого со мной не случалось. Я только спросил Катю, не холодно ли ей, и она ответила, что да, прохладно, и я накинул ей на плечи пиджак.

Мы вошли в парк, свернули на боковую тропинку, в сторону от главной аллеи, остановились под деревом и стали целоваться. Вдруг Катя неожиданно отстранилась. «Ты что?» – спросил я испуганно, но она постелила пиджак на листья и, ни слова не говоря, легла на спину, закинув правую руку за голову. Я растерянно сел рядом.

«Так… не теряйся, – лихорадочно думал я, – Витя сказал, что можно… но как?! Сначала, конечно, поцеловать… а потом? рукой под юбку? А дальше? а потом?!»

Пока я так раздумывал, ну точно, полминуты – не больше, Катя встала и сказала, что уже поздно, что завтра ей рано на учёбу, что непременно ещё увидимся, а провожать её не нужно, ей близко. Она ушла, и я остался один под деревом…

Когда Льву Николаевичу Толстому было тринадцать лет, его старшие братья, Григорий и Сергей, повели будущего писателя в бордель к проститутке. После того, как всё произошло, Лев Толстой, осознав своё падение, стал перед этой доброй женщиной на колени, плакал, рыдал и просил прощения, но, как он сам потом написал в своём дневнике, с четырнадцати до тридцати двух лет ни одной хорошенькой женщины мимо себя не пропускал, будь она хоть простого, хоть дворянского происхождения.

Какие замечательные братья были у Льва Толстого! Они его правильно воспитали! Меня же семья, школа и всесоюзная пионерская организация имени Ленина, воспитали, наверное, неправильно.

А с Катей я больше уже никогда не встречался, но иногда её вспоминал. Она была очень хорошая девушка, у неё были красивые – внимательные глаза и ласковые, нежные губы.

Остался без Лорки

Кажется, году в семьдесят восьмом мой брат пришёл с работы и сказал:

– Сейчас часа полтора беседовал у проходной с главным инженером нашей фабрики. Начитанный, умный человек! Хорошо знает поэзию!

– А кого из современных поэтов он любит? – спросил я с любопытством.

– Представь себе Вознесенского. Знает его стихи наизусть, и не раз бывал на вечерах в Политехническом, когда учился в Москве. Ну, я тоже в грязь лицом не ударил! Он думал, что твой брат – простой грузчик на складе. А ему грузчик – «Монолог Мэрилин Монро» выдал! Помнишь, я его готовил, когда поступал в театральный? «Кто там в приёмной скрипит лосиной? Невыносимо! Невыносимо!» Он сразу меня зауважал! Я ему, кстати, сказал, что у тебя есть «Дубовый лист виолончельный». А у него этого сборника нет. Слушай, Сань, он так загорелся, и предлагает тебе обмен: за Вознесенского отдаёт двухтомник Лорки. Может, поменяешься? А? Ты же Вознесенского не любишь, а Лорка, я знаю, тебе нравится.

Не помню, почему я не поменялся. Может, пожадничал. Так и остался без Лорки!

Поздно ночью

поэту Дане Курской

Я проснулся от громкого стука в дверь и включил настольную лампу.

– Нусим… – закричала бабушка, – Нусим, открой, это Павлик!

Дед подошёл к двери и открыл её, впустив брата.

– Вот, – раздражённо произнёс дед, – явился… Артист народного театра! Где ты шлялся? Идиот!

– Дед, ну, извини, – устало сказал брат, – у нас была репетиция.

– Репетиция? В два часа ночи?

– Ты не понимаешь! Через неделю мы сдаём спектакль…

– Павлик! – крикнула бабка, – я же не могу заснуть. Где ты был? Тебя набьют хулиганы!

– Бабушка, не волнуйся, я уже дома!

– Завтра тебе к семи на работу, а ты ещё с Сашей болтать будешь, – сердито сказал дед. – Верхний свет не включать. Если сам не поднимешься, так и знай – я налью тебе на голову холодную воду…

Как только за ним закрылась дверь, Павлик подошёл ко мне, и, торжествующе улыбаясь, сунул под нос свои руки:

– Понюхай, понюхай! Мои пальцы… Они пахнут женщиной! Я сейчас был с женщиной, Саня!

– Тише! Дурак… Убери! Что, опять? Где ты испачкал плащ? Он весь в пыли.

– Плащ – ерунда.

Брат снял его, бросил на стул и сел рядом.

– Я был с Аллочкой, сейчас расскажу.

– Павлик… – вдруг громко крикнула бабка, – не ходи поздно… смотри – попадёшь в яму Куприна!

– О чём она? – тихо спросил брат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.