# На внутреннем фронте Гражданской войны. Сборник документов и воспоминаний

Ярослав Викторович Леонтьев

В сборник «На Внутреннем фронте Гражданской войны» включены документы и показания о взрыве «анархистами подполья» Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года, о чекистских операциях против анархистов, эсеров-максималистов и левых эсеров, подавлении крестьянских восстаний и махновском движении. Среди них – воспоминания меньшевика А. Иоффе о встрече и разговорах с Фанни Каплан накануне покушения на В.И. Ленина, уникальный допрос одного из рабочих-эсеров, подручных Каплан, документы о секретной чекистской операции «Свинец» в Казани, занятии анархистами Воронежа и их разоружении, материалы о «разборках» между полевыми командирами в стане красных и внутри белого лагеря. Многие архивные документы ранее не были известны и публикуются впервые.

Документы в целом отражают не открытое противостояние между белыми и красными на фронтах Гражданской войны, которое находится в фокусе общественного внимания, а малоизвестные или оставшиеся «за кадром» факты, без которых подлинная история событий столетней давности является не полной.

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках государственной программы Российской Федерации «Развитие культуры и туризма в 2019 году».


© Леонтьев Я. В. (сост.) 2019

© Русская книга, 2019

© ООО «Издательство Родина», 2019

## Оперативные сводки с Внутреннего фронта. (вступление)

> Ты ли нагадала и напела,
> Ведьма древней русской маеты,
> Чтоб любой уездный Кампанелла
> Метил во вселенские Христы.

> Сергей Наровчатов

Сборник «На Внутреннем фронте Гражданской войны» является продолжением сборника документов и воспоминаний «Боевой восемнадцатый год». Специфика и отличие нового сборника, прежде всего, в том, что в нем собраны не только архивные документы и другие редкие материалы, но и авторские статьи исследователей из Москвы, Санкт-Петербурга, Калининграда, Воронежа, Тулы и Запорожья (Украина). Другое отличие – раздвинутые хронологические рамки, возвращающие читателей и к событиям «боевой восемнадцатого», и, разумеется, затрагивающие последующие страницы Гражданской войны.

Понятие «внутренний фронт» чаще всего применяли сами большевики, понимая под ним, главным образом, борьбу с крестьянскими повстанческими движениями и с антибольшевистским подпольем. Например, Аркадий Гайдар в своей автобиографии писал: «я был на фронтах: петлюровском, польском, кавказском, внутреннем, на антоновщине и, наконец, близ границы Монголии…».

В более широком смысле под «внутренним фронтом» можно понимать конкуренцию и борьбу между различными советскими группировками, в особенности, между коммунистами и анархистами, РКП(б) и ПЛСР, коммунистами и эсерами-максималистами, а также и внутри белого лагеря. Один из героев данного сборника, муж Марии Спиридоновой И.А. Майоров в докладе на левоэсеровском партийном съезде 4 октября 1918 г. дословно говорил о «возникновении целого ряда внутренних фронтов».

Структура сборника состоит из пяти частей. В первом разделе авторы вновь возвращаются к некоторым из сюжетов первого сборника – разоружению анархистов весной 1918 года, левоэсеровскому выступлению и его последствиям, покушению Каплан на Ленина. Исключительный интерес представляют разысканные Константином Морозовым воспоминания меньшевика Александра Наумовича Иоффе о разговорах с Фанни Каплан в Кремле буквально накануне покушения на вождя большевиков. Важным дополнением к разделу о рабочих-боевиках в прошлом сборнике являются показания Николая Гладкова, второго из двух рабочих-эсеров (наряду с В.А. Новиковым), подручных Каплан в час покушения.

Статью о муже Марии Спиридоновой И.А. Майорове, сыгравшем далеко не последнюю роль в июльских событиях 1918 года, дополняет подборка документальных материалов о побеге Спиридоновой из заключения в Кремле в ночь с 1 на 2 апреля 1919 года и листовок казанских левых эсеров, лидером которых являлся Илья Майоров, а также история, начавшаяся в Казани в 1919 году и окончившаяся убийством секретного сотрудника ВЧК. Спецоперация «Свинец» по поимке боевиков – «братьев Аяксов» (коллективный псевдоним «спиридоновцев» Михаила Богданова и Евгения Мальма, кстати, тоже недолгое время служивших в ВЧК) вылилась в их задержание с ожесточенной перестрелкой и в судебный процесс в Москве, на котором левые социалисты-революционеры были неожиданно оправданы… Группа материалов «Убийство в Палатовке» касается, наоборот, загадочного убийства переходивших украинскую границу левых эсеров, расследование которого взял на карандаш Феликс Дзержинский.

Главным сюжетом сборника, пожалуй, является никак не отмеченная столетняя годовщина одного из самых кровавых терактов времен Гражданской войны – взрыва во время заседания большевистского актива Москвы 25 сентября 1919 года, во время которого погиб секретарь МК РКП(б) Владимир Загорский и пострадали десятки человек. (В общей сложности были убиты 12 и ранены 55, среди последних Н.И. Бухарин и Ю.М. Стеклов – главные редакторы «Правды» и центральных «Известий».) Взрыв в бывшем помещении ЦК левых эсеров осуществила группа анархистов подполья и левых социалистов-революционеров, объединившихся во Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан, в качестве мести за расстрел в Харькове членов штаба Махно и продолжавшиеся репрессии, в том числе арест в полном составе легального съезда Всероссийской федерации анархистской молодежи в Москве.

Тут всё вышло весьма символично: и количество убитых – ровно столько же участников левоэсеровского выступления было расстреляно чекистами сразу после событий 6 июля, и ранение редакторов газет, изливавших потоки брани в отношении махновцев и тех же левых эсеров. И то, что путь к зданию в Леонтьевском переулке указал анархистам один из главных участников июльских событий годичной давности Донат Черепанов.

Академическая проблема изучения этого драматического эпизода Гражданской войны вытекает из заключения Генеральной прокуратуры Российско Федерации от 4 сентября 2001 г., согласно которому участники Всероссийской организации анархистов подполья были признаны «не подлежащими реабилитации», и, следовательно, доступа к томам их следственного дела, как не было, так и нет по сей день. Основные сведения по истории взрыва в Леонтьевском переулке, по-прежнему приходится черпать из «Красной книги ВЧК» столетней давности, вышедшей в 1920 г. и переизданной в 1989 г. с весьма примитивным научно-справочным аппаратом. Опубликованные в ней материалы следствия представляют собой очень куцую выборку. Отсюда появляются разного рода сочинители баек и конспирологические версии про то, как одни большевики других взорвали. (Подобной версификацией применительно к взрыву в Леонтьевском и к событиям 6 июля 1918 года любит заниматься журналист радио «Свобода» Владимир Воронов).

Историки же используют любые косвенные и смежные источники, которые собраны воедино в разделе «Взрыв в Леонтьевском переулке». Большой научный интерес представляют публикуемые показания хорошо знавших главных участников покушения небезызвестного махновского контрразведчика, и впоследствии чекиста Левы Задова (Л.Н. Зиньковского-Задова) в рамках агентурного дела «Скрипачи», и ближайшего соратника Черепанова Михаила Крушинского из чекистских архивов. Единственной книгой, вышедшей к столетию взрыва, оказался сборник статей 1917–1918 гг. идеолога «анархистов подполья» Казимира Ковалевича «Святые огоньки революции», подготовленный петербургским исследователем Александром Ермаковым. В настоящем сборнике не просто перепечатывается авторская статья «Черный треугольник Казимира Ковалевича» и подборка документов «анархистов подполья» в Приложении, но и пропущенная в упомянутой книге статья Ковалевича «Фабрично-заводское объединение рабочих» из газеты «Анархия» за 22 июня 1918 г., а также отсутствовавшие в прежнем издании все тексты первого номера одноименной газеты «анархистов подполья» «Анархия» за 29 сентября 1919 г. и протокол допроса одного из «неподлежащих реабилитации» – бывшего секретаря Нижегородской федерации анархистов И. Ценципера-Брамсона. Этот протокол был опущен в «Красной книге ВЧК», но обнаружился в копии среди документов Государственного архива Российско Федерации.

Эта группа документов, включающая допросы в МЧК, находится в составе фонда Верховного Революционного Трибунала при ВЦИК и относится к подготовительным материалам процесса над эсерами-максималистами. В настоящем сборнике впервые публикуется еще несколько протоколов допросов боевиков и сверенное в архиве обвинительное заключение по делу эсеров-максималистов, а также уникальные материалы из Государственного архива Тульской области. Указанные документы относятся к знаменитой экспроприации, совершенной в Туле максималистами и анархистами 29 августа 1919 года. Захваченные средства пошли на финансирование «анархистов подполья», в частности, на издание листовок и газеты и на помощь арестованным по делу съезда анархистской молодежи.

В статьях раздела «Губернские сводки с Внутреннего фронта» впервые раскрываются имена и приводятся биографии ряда активистов анархистского, эсеро-максималистского и левоэсеровского движений во Владимирской, Нижегородской, Смоленской, Тверской и Тульской губерниях. В материале «На внутреннем фронте Брянщины» публикуются воспоминания чекистов, включая старшего брата легендарного Дмитрия Медведева, хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории.

Четвёртый раздел, озаглавленный строкой из гимна анархистов, целиком посвящен махновскому движению. Он включает переработанную статью Юрия Кравца о заговоре и гибели от рук махновцев Михаила Полонского и подготовленную им же публикацию об известной поездке Л.Б. Каменева по Украине, сверенную по оригиналу в РГАСПИ и снабженную детальным комментарием. Несомненно, вызовет большой интерес публикация документов по биографии одного из наименее изученных сподвижников Махно, перешедшего на его сторону комбрига Первой Конной армии Григория Маслакова, хранящихся в РГАСПИ.

В заключительном разделе «Авантюристы Великой Смуты», в частности, представлены новые материалы о Якове Блюмкине из РГАСПИ, ГАРФ и Центрального архива ФСБ. История киевских покушений на Блюмкина подтверждает мысль о том, что на каждого авантюриста отыщется еще больший авантюрист, в роли которого по отношению к Блюмкину в данном случае предстал эсер-боевик Сергей Пашутинский. К подобного рода авантюристам принадлежат еще два героя книги – Евдоким Муравьев и Петр Сидоров-Шестеркин, начинавшие в качестве активных противников большевиков, а в итоге ставшие их верными союзниками. Статьи о них публикуются в переработанном виде.

Подборка документов из ГАРФ о мятежном капитане Николае Орлове, прообразе «адъютанта его превосходительства» в блестящем исполнении Юрия Соломиина, подготовленная к публикации историком-архивистом Евгением Григорьевым, наглядно демонстрирует «внутренний фронт» в белом лагере в Крыму. Большинство статей и публикаций иллюстрируются редкими, а в некоторых случаях уникальными фотографиями.


Профессор МГУ имени М.В. Ломоносова Я.В. Леонтьев,

ведущий специалист РГАСПИ, доктор исторических наук

## Часть первая. Боевой восемнадцатый год

### «Мятеж анархистов» в Воронеже в 1918 г.: исследовательские версии и исторические факты1

М.Е. Разиньков (Воронеж)


Весной 1918 г. в Воронеже произошло восстание вооруженных частей. Событие это неоднократно освещалось в воспоминаниях и исследованиях, однако, различаются датировки (март или апрель) и идеологическое содержание восстания (анархисты или левые эсеры).

Версии историков и их интерпретация. В советской историографии наиболее развернутая позиция по данному вопросу дана в работе И.Г. Воронкова, согласно которому ведущую роль в мятеже сыграли левые эсеры, вступившие в сговор с «левыми коммунистами». И.Г. Воронков видел в этом эпизодическом событии часть всероссийского процесса. «Как установлено судебным процессом антисоветского “право-троцкистского блока” в 1938 году, – писал он, – Бухарин и возглавляемая им группа “левых коммунистов” совместно с Троцким и “левыми” эсерами составили тайный заговор против Советского правительства. Они замышляли сорвать Брестский мир, арестовать В.И. Ленина, И.В. Сталина, Я.М. Свердлова, убить их и сформировать новое правительство из бухаринцев, троцкистов и “левых” эсеров»[2].

Проявлением этого заговора и было восстание в Воронеже, когда левые эсеры, «использовав … прибывший с фронта анархически настроенный отряд войск под командой “левого” эсера Петрова … 11 апреля заняли телефонную станцию, вокзалы и некоторые городские советские учреждения. Мятежникам удалось разоружить часть красногвардейцев, членов боевых дружин и несколько коммунистов. К отряду Петрова примкнула и группа воронежских анархистов»[3]. Однако мобилизовавшиеся рабочие отряды, 12 апреля дали отпор мятежникам, причем «в разгроме антисоветского мятежа “левых” эсеров и анархистов большую помощь оказала красноармейская часть (бывший Кексгольмский полк), проезжавшая в это время эшелонами через Воронеж»[4].

Несмотря на ссылки на мифический заговор несуществовавших групп «бухаринцев» и «троцкистов» с левыми эсерами, работа И.Г. Воронкова содержит ряд важных фактов и наблюдений. Во-первых, мятеж четко увязывается с воронежскими левыми эсерами и вооруженными частями 1-й Южной революционной армии левого эсера Г.К. Петрова (впоследствии одного из знаменитых «бакинских комиссаров»). Во-вторых, называются точные даты восстания – 11–12 апреля. В-третьих, приводятся факты участия в мятеже некоей воронежской «группы анархистов», а в подавлении восстания – Кексгольмского полка. В-четвертых, И.Г. Воронков обратил внимание на то, что восстание произошло сразу после III губернского съезда советов (6 – 10 апреля), на котором бурно обсуждался Брест-Литовский мир, как известно, осужденный левыми эсерами.

Иную картину событий дают написанные на 15 лет позже «Очерки по истории Воронежского края» (параграф о событиях 1917–1918 гг. писал Е.Г. Шуляковский). Здесь приводится иная датировка восстания – март, причем нет ни слова упоминания о левых эсерах и армии Г.К. Петрова. По версии Е.Г. Шуляковского, мятеж организовали и возглавили анархисты, «опираясь на свой отряд, вооруженный броневиками и на неустойчивые элементы Острогожского полка»[5]. Точка зрения Е.Г. Шуляковского представляется наиболее уязвимой для критики. Очевидно, что она восходит к воспоминаниям руководителя воронежской рабочей дружины М.А. Чернышева, опубликованным в 1957 г.[6] и подвергшимся значительному редактированию, поскольку существуют его же воспоминания 1934 г., в которых он рассматривает эти события несколько иначе и более подробно, и где роль левых эсеров показана куда как более выпукло, тем более, что сам М.А. Чернышев тоже был левым эсером[7].

Показательно, что сборник «За власть Советов!», в котором были опубликованы воспоминания М.А. Чернышева, редактировалась И.Г. Воронковым, который счел возможным вставить именно «анархическую» и «мартовскую» версию событий, вероятно, намекая на связь восстания со столкновениями большевиков и анархистов, происходившими в Москве и Петрограде как раз в апреле 1918 г.[8]. На мой взгляд, это является еще одним примером влияния советской идеологии на историческую науку, поскольку можно предположить, что И.Г. Воронков редактировал мемуары М.А. Чернышева. И.Г. Воронков явно избегал «сталинской» версии троцкистско-бухаринского заговора, но теперь сомнительной темой стали левые эсеры, сыгравшие в перевороте 30 октября 1917 г. в Воронеже, наряду с большевиками, ведущую роль. Версия «анархистского мятежа» выглядела более привлекательной, поскольку позволяла обойти скользкую тему о роли «левоэсеровских предателей» в октябрьском перевороте.

Наконец, современная версия событий представлена в диссертации Н.А. Зайца, защищенной в 2017 г. Привлекая материалы «Хроники» А.А. Комарова и П.П. Крошицкого 1930 г.[9], а также упомянутые воспоминания М.А. Чернышева 1934 г., автор реконструирует картину событий, явно отличающуюся от предыдущих версий. Согласно Н.А. Зайцу, в Воронеже действительно присутствовали анархо-коммунисты, представлявшие собой разлагающиеся части, эвакуировавшиеся с Украины. «Еще 24 марта, – пишет Н.А. Заяц, – группой анархо-коммунистов на броневике, с гранатами и оружием была занята гостиница купца Самофалова, где они угрозами получили от него 25.000 руб. Начались незаконные обыски, грабежи. 26 марта анархисты были разогнаны рабочей дружиной, часть арестована. Но уже 11 апреля анархисты, воспользовавшись приехавшей с фронта “армией” Г. К. Петрова, захватили телеграф, окружили гимназии, расставили караулы, стали отнимать оружие у милиции, боевой дружины и членов исполкома, занялись грабежами. Требованием их было смещение исполкома и передача власти ревкому из большевиков, анархистов и левых эсеров. Последние явно поддерживали мятежников, вступив с ними в активные переговоры, а левый эсер Григорьев даже вошел в “федерацию анархистов”. На стороне анархистов было около 2500 чел. с бронедивизионом, тогда как силы большевиков не превышали 500 человек, так как основная часть гарнизона примкнула к мятежу. 12 апреля удалось достичь формального соглашения, учредив подчиненный военному отделу “оперативный штаб войск” из 8 лиц. В ночь на 13 апреля штаб, состоявший из большевиков и лояльных им левых эсеров, собрал около 600 чел., в основном рабочих, и с кровопролитием разоружил анархистов»[10].

В данной версии присутствуют следующие важные компоненты. Во-первых, указано на присутствие в городе украинских анархо-коммунистов, связанных с беспорядками в городе уже в марте 1918 г. и то, что прибывшие части Г.К. Петрова вошли с ними в соглашение, что спровоцировало дальнейшее развитие беспорядков. Между прочим, Н.А. Заяц указал на то, что украинские красноармейские части, отступавшие через Воронежскую губернию, вели себя безобразно, что хорошо отражено в документах, но тщательно замалчивалось советскими историками. Во-вторых, автор называет даты восстания 11–13 апреля, приводит численность противостоящих сторон. В-третьих, не только возникает вновь тема левых эсеров, но и появляется любопытная подробность о том, что восставшие были не против смешанного ревкома из большевиков, левых эсеров и анархистов, а также то, что, по крайней мере, часть левых эсеров поддержала меры против восставших. Н.А. Заяц показывает картину армейского мятежа с политическими целями, причем с участием, как левых эсеров, так и анархо-коммунистов. Несомненным минусом данной версии является то, что автор не связал, в отличие от И.Г. Воронкова, события в Воронеже с III губернским съездом Советов.

Можно ли называть мятеж «выступлением анархистов»? Рассматривая данные события, необходимо сначала обратить внимание на возможность собственно анархического мятежа в Воронеже. Дело в том, что город никогда не был центром анархо-движения, хотя анархисты периодически проявляли себя как в революции 1905–1907 гг.[11], так и в 1917–1918 гг. 25 мая 1917 губернский комиссар В.Н. Томановский сообщал в губернский исполнительный комитет: «препровождаю на разрешение губернского комитета телеграфный запрос Коротоякского уездного комиссара от 25 мая о том, надлежат ли арестованию Харьковские анархисты, расклеивающие в Коротояке объявления с призывом к свержению власти и захвату капиталов»[12]. На студенческом съезде в Воронеже 14 июня 1917 г. зафиксировано присутствие двух анархистов[13]. Есть свидетельства о наличии делегата-анархиста от железнодорожников в воронежский Совет в дооктябрьский период 1917 г.[14] 29 января 1918 г. председателем задонского Совета был избран член крестьянской секции анархист-коммунист Ф. Пузиков[15]. Два анархо-коммуниста присутствовали на губернском крестьянским съезде 15–18 февраля 1918 г., пять – на III губернском съезде Советов 6 – 10 апреля 1918 г.[16]. В Калаче, на выборах 25 августа 1918 г. в губернский съезд Советов, был избран анархист[17]. Интересно, что после описанного Н.А. Зайцем захвата анархистами гостиницы «Центральной» («гостиница Самофалова») и вымогательства с самого купца, в губисполком Совета обратилась группа воронежских анархистов со следующим заявлением: «группа анархистов-коммунистов рабочих завода “Трудовое равенство” обратилась с просьбой в ГИК не смешивать их с лжекоммунистами, находящимися в самофаловской гостинице, которые ничего общего с идейным анархизмом не имеют»[18]. Организация кооператива сапожников «Трудовое равенство» фиксируется в газете «Воронежский телеграф» с конца февраля 1918 г.[19]

Таким образом, говорить о разветвленных и влиятельных организациях анархистов в Воронеже и по губернии не приходится. Однако к весне 1918 г. ситуация могла существенно измениться, ввиду отступавших по губернии отрядов с Украины, где, как известно, анархисты имели значительное влияние.

Скорее всего, значительное количество радикально настроенных анархистов появилось в Воронеже в конце марта, когда в город прибыл крупный отряд, состоявший из кавалерии, броневиков и другой техники. Возможно, часть этого отряда заняла гостиницу Д.Г. Самофалова, располагавшуюся в центре города, рядом со всеми важнейшими учреждениями. «Хроника» А.А. Комарова называет их анархистами, что совпадает с наблюдениями газеты «Воронежский телеграф»: «За последние дни в городе усилилась агитация группы анархистов-коммунистов. Так, они являлись на биржу труда и вели агитацию среди безработных, предлагая свои методы борьбы с безработицей. Как известно, анархисты захватили гостиницу Самофалова, причем у владельца гостиницы отобрали несколько тысяч рублей, которые они и предполагают раздать безработным»[20]. 24 марта 1918 группа анархистов и безработных заняла помещение известного воронежского клуба оппозиции – кафе «Чашка чаю», которое было объявлено клубом безработных. Вооруженные анархисты забрали у казначея 4566 р., заставили выдать служащим заработок за март и ничего не пожелали слушать о том, что деньги от дохода кафе и так идут «в пользу нуждающихся»[21]. Советские власти были вынуждены принять меры. К гостинице «Бристоль», где находился военный отдел Совета (и расположенной в непосредственной близи от гостиницы Д.Г. Самофалова) подкатили два орудия, гуляющую публику разогнали патрулями[22]. Анархисты были изгнаны из гостиницы, арестованы и, по версии «Хроники» А.А. Комарова, осуждены ревтрибуналом.

По некоторым данным, в апреле 1918 г. в Воронеже работали Советы, эвакуировавшиеся из Одессы, Харькова, Кременчуга и Сум, что могло повысить влияние анархистов в городе[23]. Обратим внимание на состав 1-й Южной армии левого эсера Г.К. Петрова, с которыми связывают мятеж в Воронеже (справка давалась в 1930-х гг. Центральным архивом Красной Армии по запросу из Калача): «в составе означенной армии в период декабрь 1917 г. – апрель 1918 г. находились…: 1 Бердянская конная сотня, 1 Революц. Черноморск. блиндированный поезд, 1 Криворож. револ. отряд, 2–1 Криворожск. отряд, 1 револ. конный боевой отряд, 1 Гребенск. отряд Шешунова, Балтийский отряд, Орда-Васильевский партизанский отряд, 2-й Криворожский отряд, Черноморский отряд Мокроусова, 1-й Харьковский артдивизион, Александро-Никопольский отряд, боевой отряд Воскресенского, 2-й Полупановский отряд, Симферопольский партизанский отряд, 1 Крестьянский революционный отряд Карпова, Донецкий отряд Грибовича, сводный отряд, 1-й отряд г. Александровска Немцова, 1 Никопольский отряд, 2-й Петроградский конный революционный отряд, Криворожская дружина, 1 Московский отряд, 1 Тверской отряд, 1 Червонный украинский отряд, Миллеровский отряд, Крутиково-Линовский отряд, Пролетарский Люботинский отряд, Ново-Оскольский отряд, Воронежский отряд, Рязанский отряд, Ясиновский отряд, Харьковский отряд, Паровозостроительного завода, Литовский отряд Боровкова, Донецкий отряд Жлобы и Брянская батарея Пахомова и др. Указанной армией командовал Петров, армия как таковая оперировала на территориях Украины, Донбасса и Воронежской губернии против гайдамаков и немецких оккупантов»[24]. Сложно сказать, какие именно части находились в Воронеже, однако среди них можно выделить отряды моряков, среди которых анархисты были не редкостью.

Мартовские события в Воронеже, связанные с захватом гостиницы, подтверждают предположение, что речь может идти не об анархистах, а об «анархиствующих». В этом смысле верным представляется высказывание М.А. Чернышева о том, что «пришлось разоружать части Петрова, которые объявили себя анархистами (т. е. не являлись таковыми до этого; курсив мой. – М.Р.)». Однако присутствие в частях анархистских настроений подтверждается тем, что все участники событий при описании используют термины «мятеж анархистов», «банда анархистов», «анархисты», «анархисты Петрова» (хотя встречается и идеологически нейтральные «мятеж Петрова», «отряд Петрова»). Следует учесть, что авторы привлекаемых воспоминаний писали их в 1930-е гг. не для публикации, а для подтверждения участия в отрядах красной гвардии (для регистрации в соответствующей комиссии), и их воспоминания не подвергались идеологической обработке[25].

Анархистские настроения проявлял и руководитель отрядов на западных окраинах губернии матрос М.М. Сахаров, также прибывший с Украины. Находясь осенью 1918 г. в Россоши, М.М. Сахаров решил поменять политическую ориентацию, превратившись из левого эсера в анархиста: «В конце октября однажды утром над штабом полка Сахарова в первый раз развивалось черное знамя. Знамен было 3-е. На одном было написано “Да здравствует Кропоткин”, на 2-м “Мир хижинам – война дворцам”, на 3-м “Вечная память борцам за свободу”»[26]. История с М.М. Сахаровым показывает, насколько тонка была грань между идентичностями «левый эсер» и «анархист». Представляется, что именно так и можно описать политические настроения в Воронеже в марте – апреле 1918 г.

Состав восставших и вероятные причины восстания. Не случайной представляется хронологическая связь с событиями в соседнем Курске. Дело в том, что, по некоторым сведениям, часть анархистов прибыла именно из Курска. С.А. Спицын вспоминал: «Отряд анархистов двигался с Курска на Москву через Воронеж»[27], а М.А. Чернышев утверждал, что штаб анархистов первоначально находился на Курском вокзале[28]. Здесь, однако, встает вопрос о составе восставших частей. Дело в том, что практически нигде в документах невозможно найти хоть какие-нибудь названия мятежных отрядов, кроме общего названия «Южная армия» и «армия Петрова». Представляется, что части, ставшие ядром мятежа, прибыли в Воронеж примерно за две недели до восстания. М.А. Чернышев оценивал их как «отряд примерно из 1200 сабель, из колонны 8 автоброневиков, нескольких автомобилей»[29]. Хронологически это совпадает с фактом беспорядков 24 марта 1918 г. в гостинице Д.Г. Самофалова. С другой стороны, тот же М.А. Чернышев утверждал, что «пешие части анархистов помещались в Мариинской гимназии, бронечасти – на Курском вокзале, а кавалерия стояла в семинарии»[30].

Среди лидеров приезжих анархистов М.А. Чернышев называет неких Харьковского и Колесова, однако, выяснить их личности и судьбу не представляется возможным[31]. Еще одной составляющей мятежа стали воронежские части. Из известных отрядов, поучаствовавших в волнениях, был кавалерийский отряд И.Н. Домнича, прибывший из Острогожска. Этот известный в дальнейшем кавалерийский командир, примыкал к левым эсерам. Однако, подобно М.М. Сахарову, взгляды его были весьма неопределенными. Например, командир Острогожского социалистического полка Б.Н. Федоров, знавший И.Н. Домнича только в первой половине 1918 г., поскольку затем отбыл на Восточный фронт, писал о его отряде как об «отряде анархиста Домнича»[32]. Вполне вероятно, что именно за это выступление И.Н. Домнич находился под судом ревтрибунала и был освобожден только благодаря стараниям И.Я. Врачева. Помимо частей из Острогожска, «Хроника» А.А. Комарова упоминает части из Валуек[33]. Вероятнее всего, мятежникам сочувствовало большинство войск гарнизона, т. к. в подавлении восстания они не приняли участие. Таким образом, это был мятеж частей российско-украинского фронтира, но не местной анархистской организации. Интересно, что бывший в 1917 г. анархистом техник А.А. Ромащенко помогал при освобождении арестованного мятежниками начальника губпродкома В.Н. Люблина[34].

Начало беспорядков сразу после III губернского съезда Советов, закончившегося 10 апреля, также не случайно. М.А. Чернышев вспоминал, как к нему за несколько недель до восстания стали обращаться лица из пришедшего в Воронеж отряда с целью поучаствовать в перевороте. М.А. Чернышев пользовался у них авторитетом, как человек, имевший связь со штабом Южной революционной армии и принимавший участие в формировании ее отрядов. По версии М.А. Чернышева, он неоднократно докладывал об этом лидерам воронежских большевиков Н.Н. Рабичеву, В.Н. Губанову, а также начальнику штаба Лебедеву и работнику губисполкома О.П. Хинценбергу, однако те не придавали его словам значения: «со мной неоднократно об этом заговоре говорили представители анархистов. Приходят делегации, меня предупреждают о заговоре, а мне указанные товарищи не верят. Уж очень было хитро все обставлено. Так продолжалось недели две»[35]. Следует предположить, что одобрение Брест-Литовского мира III съездом Советов спровоцировало выступление, речь о котором заходила уже давно.

Любопытную версию о происходившем приводил рядовой участник событий С.А. Спицын: «Настоящим заявляю, что я участвовал в бою 1917-м году (правильно в 1918 г. – М.Р.), находясь в ЮВЖД отряде, командиром которого был т. Шустов против анархистов Петрова. Отряд анархистов двигался с Курска на Москву через Воронеж. По сообщению на станции Воронеж I, что едут анархисты, наш отряд стал их задерживать, но они стали грозить нам, что если не пропустим, то откроют бой. Мы решили не пропускать их, разобрали ж.д. линии за мостом и задержали состав и направили их на станцию, на станции обезоружили, а некоторые сбежали в бывшую духовную семинарию, ныне дворец труда»[36]. Иначе говоря, попытка разоружения части отряда подлила масла в огонь. С другой стороны, рассказы простых участников тех событий достаточно примитивны. Наверняка они не знали всех подробностей происходящего и описывали только часть происходившего, стараясь это как-то объяснить, так что воспоминания С.А. Спицына рассказывают о событиях подавления мятежа, когда часть мятежников попыталась уехать из города. Факт перемещения анархистов с Курского вокзала (МКВЖД) на вокзал Воронеж-I (ЮВЖД) и разбор путей для их остановки подтверждает М.А. Чернышев, вписывая это в общую картину подавления мятежа[37].

Роль левых эсеров. Левые эсеры обладали в Воронеже существенным влиянием. Однако это было влияние «ведомых», поскольку во всех органах Советской власти преобладали большевики. Если судить по поведению левых эсеров в ходе III губернского съезда Советов и по воспоминаниям М.А. Чернышева, такое положение их не устраивало. Выступая на съезде по поводу Брест-Литовского мира, член губкома ПЛСР А.М. Абрамов, пытаясь опровергнуть большевистского оратора И.Я. Врачева, восклицал: «Продовольственная разруха дошла до крайнего предела. Мир, заключенный с Германией, грозит свести на нет все завоевания революции. Неужели мы допустим, чтобы наши земля и воля уплыли к берегам Германии. Нет, мы этого насильно навязанного нам мира не признаем, 12-й час революции еще не пробил, и мы этот час должны встретить с оружием в руках. Европейская революция закончит европейскую войну. В этот трудный час последнюю надежду возлагаем мы на вас – крестьяне»[38]. Однако резолюция левых эсеров не прошла, и съезд поддержал подписание мира.

Воспоминания левого эсера М.А. Чернышева содержат множество свидетельств того, что значительная часть членов воронежской организации ПЛСР поддержала восставших. Среди них: председатель комитета ПЛСР А.М. Абрамов, лично приводивший М.А. Чернышева в штаб анархистов и склонявший к восстанию; член комитета и вероятный руководитель боевиков с завода взрывателей М.Ф. Цыпляева, присутствовавшая на этом совещании[39]; член комитета ПЛСР Н.И. Григорьев, вошедший в созданный восставшими частями орган – «федерацию анархистов» и предупредивший их о готовящемся подавлении мятежа «с целью либерального предупреждения»[40].

Однако тот же М.А. Чернышев указывает, что часть левых эсеров пыталась договориться с большевиками, а другая часть выступила резко против восстания. На примирение, видимо, был ориентирован Н.И. Григорьев. Кроме того, есть свидетельство о том, что один из мятежников, левый эсер, пытался организовать переговоры. Когда начались вооруженные столкновения на вокзале «в ревком станции пришел Пантюхов – матрос из отряда [Р.Ф.] Сиверса, левый эсер. Пантюхов говорит: “почему стреляете друг друга, можно договориться” и за это взялся. Приводит он из эшелона четырех – пять человек, совершенно пьяных, вооруженных с ног до головы… Подходит Пляпис и говорит: “В чем дело?”, “Пойдите в эту комнату в соседнее помещение”… Пляпис порекомендовал сесть на диван этой группе. Когда они сели, Пляпис вытаскивет револьвер и предлагает сдать оружие. Если, говорит, Вы сдадите оружие, то тогда только будем с вами разговаривать». В ответ один из матросов бросил бомбу, которая чудом не разорвалась, а И.С. Пляпис и дружинники М.А. Чернышева пристрелили всех матросов, кроме Пантюхова. Особенность ситуации состоит в том, что спровоцировавший стрельбу И.С. Пляпис сам был членом комитета ПЛСР. Кроме того, видные воронежские левые эсеры – С.И. Данилькевич, И.С. Пляпис, И. Токмаков, И.Е. Крючков, М.А. Чернышев – приняли активное участие в подавлении мятежа[41].

Таким образом, в комитете ПЛСР произошел явный раскол, и говорить о едином мнении невозможно. Тем не менее, по версии М.А. Чернышева, руководящая часть комитета ПЛСР была на стороне восставших. Очевидно также, что ПЛСР обеспечивала поддержку восставших в советских государственных органах. Левые эсеры активно участвовали в переговорах, в результате которых большевики пошли на уступки и согласились на создание компромиссного органа из руководителей восставших частей (т. н. «федерация анархистов»), 3 большевиков и 2 левых эсеров[42].

В дальнейшем комитет ПЛСР осудил участие однопартийцев в подавлении мятежа. М.А. Чернышев вспоминал: «После разгрома анархистов комитет левых эсеров постановил судить меня – Чернышева, Данилькевича, Токмакова, [М.И.] Иенне (помощник М.А. Чернышева. – М.Р.) и Пляписа, как левых эсеров, действовавших против партии левых эсеров. Токмаков и Данилькевич явились на этот суд и там отделались выговором, я же и Пляпис не явились»[43]. Скорее всего, подобное своеволие привело к разрыву указанных деятелей с ПЛСР. И.С. Пляпис после этого редко появляется в политических хрониках, а М.А. Чернышев заявлял, что после мятежа твердо отошел от левых эсеров.

Мятежники и «левые» большевики. В тезисе о необходимости революционной войны с германским империализмом ПЛСР идеологически смыкалась с анархистскими организациями, украинскими левыми и, в общем-то, с левыми коммунистами. В Воронеже присутствовали все эти составляющие, как эвакуировавшиеся с Украины, так и местные, воронежские. Однако проводить прямую связь между наиболее радикально настроенными большевиками Воронежа и левыми эсерами, а также анархистами, как это делал И.Г. Воронков (версия заговора), представляется неправильным.

Лидеры большевистских радикалов в Воронеже – Н.Н. Рабичев, И.Я. Врачев и А.С. Моисеев действовали в этой ситуации по разным траекториям, но, в общем, осудили мятеж. И.Я. Врачев, как уже было сказано, выступал за подписание Брестского мира; А.С. Моисеева не было в Воронеже, поскольку, вероятнее всего, он занимался военными вопросами (20 декабря 1917 г. он был назначен начальником штаба той самой 1-й Южной армии Г.К. Петрова), но есть сведения о конфликте А.С. Моисеева с Г.К. Петровым по поводу апрельского мятежа[44]. Вполне возможно, примирительно к восставшим был настроен «воронежский Бухарин» Н.Н. Рабичев. Он не только пропускал мимо ушей предупреждения М.А. Чернышева о готовящемся мятеже, но и являлся участником совещания с анархистами, после которого Исполнительный комитет воронежского Совета распускался, и создавалась «федерация анархистов». Кто из большевиков вошел в этот орган неизвестно. Очень вероятно, что Н.Н. Рабичев был среди них, но сам факт присутствия большевиков в «федерации» показателен[45].

Также показательно, что инициаторами быстрого разрыва с «анархистами» стали прибывшие в Воронеж из Москвы лидеры большевиков Н.Н. Кардашев и И.А. Чуев, которые как раз отличались относительно умеренными взглядами. В свое время, И.А. Чуев критически высказывался об октябрьском перевороте, однако, предпочел, в отличие от другого воронежского лидера большевиков С.Д. Турчанинова остаться в партии[46]. Председатель губкома Н.Н. Кардашев, хотя и поддержал октябрьские события, но тогда был склонен действовать более осторожно. По словам М.А. Чернышева, по прибытии из Москвы Н.Н. Кардашев, И.А. Чуев и Н.П. Павлуновский обратились к нему со словами: «Что же ты допустил, чтобы анархисты в городе черт знает что натворили» и потребовали собирать силы для ликвидации мятежа. Таким образом, можно предположить, что вернувшиеся «умеренные» партийно-государственные деятели положили конец сомнениям «левых коммунистов» и в дальнейшем Н.Н. Рабичев упоминается как активный участник подавления мятежа.

Ход восстания. Восстановление хода событий восстания представляет известные сложности. Понятно, что произошло оно не в марте, а в апреле. На этой датировке сходятся почти все мемуаристы. Однако точные даты у историков и мемуаристов варьируются от 11 до 14 апреля 1918 г. Очевидно, что мятеж продолжался несколько дней.

Как уже было сказано, силы конфликта стали накапливаться в Воронеже с конца марта 1918 г., когда в город прибыл крупный отряд, состоявший из кавалерии (1200 чел.), 8 броневиков и другой техники. Скорее всего, часть этого отряда и заняла гостиницу Д.Г. Самофалова, располагавшуюся в центре города, рядом со всеми важнейшими учреждениями. Конфликт этот каким-то образом был урегулирован: анархисты арестованы и, по версии «Хроники» А.А. Комарова, осуждены ревтрибуналом.

11 апреля конфликт вспыхнул снова. Восставшие части, имевшие единое командование («оперативный штаб войск»), заняли телефонную станцию и гостиницу Д.Г. Самофалова. Центрами их также были Курский вокзал, где стояли броневики и, возможно, первоначально находился штаб, Мариинская гимназия, где стояли пешие части, а также здание духовной семинарии, где находилась кавалерия. Восставшие являлись в дом народных собраний (бывший дом губернатора), где располагался губисполком Совета и находился штаб рабочей дружины и в гостиницу «Бристоль», где был военный отдел Совета. Все эти здания, за исключением Курского вокзала, территориально расположены буквально в двух шагах друг от друга в центре города (проспект Революции).

Как и предполагали восставшие, большая часть гарнизона, комитет ПЛСР оказались на их стороне. Однако им не удалось договориться с дружинниками. Силы были явно не равны. Несмотря на то, что дружина была неплохо вооружена, имела не только винтовки, но и пулеметы, вряд ли она могла противостоять значительно превосходившим ее численно военным отрядам. Не надо также забывать, что костяк дружины состоял из левых эсеров и вряд ли настроения в ней по поводу восстания были монолитны.

Судя по всему, 11 апреля руководители восставших явились в военный отдел и потребовали создать согласительный орган – «федерацию анархистов». Примерно тогда же был арестован председатель комиссаром губпродкома В.Н. Люблин, который отказался выдать восставшим фураж и продовольствие. Представители официальной власти Н.Н. Рабичев, Н.И. Григорьев, И.С. Пляпис, Лебедев, несмотря на изначально громкие речи о возможности подрыва семинарии, решили не напрягать обстановку и пойти на договоренность с мятежниками.

Однако, 11 или 12 апреля в городе появились Н.Н. Карадашев, И.А. Чуев и Н.П. Павлуновский. Скорее всего, им было очевидно, что войска действуют самовольно. Был освобожден В.Н. Люблин, собраны силы: дружинники, в т. ч. с Придачи и Чижевки, артиллеристы с двумя орудиями, часть милиции, дружина молодежи и учащихся («Банковская боевая дружина») с броневиком, во главе с крупным в будущем военным деятелем Б.М. Иппо, а также Дьяковым и дружина железнодорожников Дубинина (упоминавшийся отряд железнодорожников Шустова, вероятнее всего, подчинялся Дубинину). М.А. Чернышев упоминал о наличии конного отряда, автомобилей и «пулеметного вооружения большого». Один из руководителей бобровских красногвардейцев В.В. Тарасов-Сокольский, также вспоминал о том, что принимал участие в подавлении восстания 12 апреля (штурм духовной семинарии), т. е. возможно был отряд и из Боброва[47]. К воспоминаниям В.А. Малаховского и жены командира Кексгольмского полка М.И. Качаловой-Бредихиной восходит информация о том, что прибывшие 12 апреля кексгольмцы сыграли очень важную роль в этих событиях[48].

Интересно, что И.А. Чуев и руководство воронежских большевиков имели сомнения по поводу возможности подавления восстания при существовавшем соотношении сил. Напомним также, что восставшие были предупреждены левым эсером Н.И. Григорьевым. Однако, в конечном итоге, было постановлено действовать решительно.

12 или 13 апреля силы, подчинявшиеся губисполкому и губкому РКП(б), окружили Мариинскую гимназию и семинарию. Видя передвижение в центре города, часть восставших, находившаяся на Курском вокзале, переместилась на вокзал Воронеж-I. С.А. Спицын вспоминал: «наш отряд стал их задерживать, но они стали грозить нам, что если не пропустим, то откроют бой. Мы решили не пропускать их, разобрали ж.д. линии за мостом и задержали состав и направили их на станцию, на станции обезоружили, а некоторые сбежали в бывшую духовную семинарию, ныне дворец труда. В этот момент отобрали у анархистов много оружия, пулеметы и броневики»[49]. М.А. Чернышев, подтверждая факт разбора путей, приводит подробность о том, что эшелон с мятежниками был блокирован с двух сторон другими эшелонами, а также то, что к вокзалу подкатили имеющиеся орудия[50]. Важно отметить, что сидевшие в эшелоне совсем не собирались сдаваться и отстреливались. В дальнейшем, именно здесь произошли упомянутые выше неудачные переговоры с гибелью парламентеров. М.А. Чернышев, описывая разоружение эшелона, отмечал: «Таким образом, бронечасть мы взяли, но все главные люди бежали»[51].

Утром 13 или 14 апреля в здание семинарии и Мариинскую гимназию были отправлены парламентеры. В семинарию пошли дружинники (более 20 человек) во главе с М.А. Чернышевым и С.И. Данилькевичем. С.И. Данилькевич предложил сдать оружие, при этом часть мятежников последовала этому совету, и была создана согласительная комиссия с участием дружинника С.В. Носова. Однако засевшие в семинарии военные сильно избили последнего и организованное разоружение не состоялось.

Также провалилась миссия И.А. Чуева и В. Котова, посланная в Мариинскую гимназию. Солдаты просто выкинули переговорщиков из здания.

В ответ был отдан приказ стрелять из орудий по семинарии, после чего в здании началась паника. Количество жертв неизвестно (упоминается только часовой, убитый снарядом). С.А. Спицын вспоминал: «Когда же анархистов выбивали из семинарии, то они бросали[сь] в окна и бежали к Чернавскому мосту, и в Ботанический сад и на Придачу…» (он относит эти события к 14 апреля)52. Другой участник подавления мятежа, В.И. Берсов отмечал, что было взято в плен 400–500 человек[53]. Тот же В.И. Берсов, боевик в отряде политотдела (выполнявшего, по сути, функции ЧК), вспоминал, как в здании гостиницы Д.Г. Самофалова были арестованы 10–15 человек участников «эсеровского» совещания. Возможно, речь идет об аресте штаба восставших «анархистов», неоднократно занимавших эту гостиницу[54].

Историк Е.И. Габелко, много лет занимавшийся историей красной гвардии в Воронеже, создал несколько иную картину событий. По его версии, в подавлении мятежа одну из ведущих ролей сыграли кексгольмцы: «Чтобы дать вооруженный отпор интервентам, из Козлова в Воронеж был послан сводный отряд, который имел в своем составе Кексгольмский полк, бронепоезд, артиллерийский дивизион и кавалерию. Во главе отряда был В.А. Павлов и члены штаба В.А. Малаховский и Д.Д. Качалов. На станции Грязи А.В. Павлов был вызван по прямому проводу на переговоры с Москвой. Стало известно о восстании анархистов в городе Воронеже. Утром 12 апреля 1918 г. остановили эшелон на станции Отрожка, откуда кексгольмцы вместе с Рабочей боевой дружиной, рабочими отрядами Отроженских железнодорожных мастерских пошли в наступление и атаковали центр города, где в здании духовной семинарии засели анархисты. Был произведен один выстрел из орудия, разбивший угол здания. Развернув пулеметы вдоль Большой Дворянской улицы…, силы восставших стали отступать в двух направлениях: на Придачу и к Курскому вокзалу. К вечеру, после упорного боя, в городе удалось восстановить порядок. После ликвидации анархистов отряд расположился в Воронеже. Часть отряда – артиллерийский дивизион, пулеметный дивизион и кавалерия – разместились на Придаче, другая часть – пехота, связь, санчасть – на Чижовке. Штаб А.В. Павлова находился на станции Воронеж в салон-вагоне»[55].

Если исключить описание «тяжелого боя», который представляется плодом фантазии исследователя, очевидно, что отряд А.В. Павлова, имевший в своем составе бронепоезд, артиллерию и кавалерию, мог оказаться серьезным фактором, склонившим чашу весов на сторону местных властей.

Интересна судьба плененных мятежников. В.И. Берсов сообщал, что за ними приезжал сам Г.К. Петров, забрав на фронт. Еще более конкретен «Воронежский телеграф», поместивший небольшую заметку о митинге 15 апреля в железнодорожных мастерских, на котором Г.К. Петров выступил с речью по поводу произошедшего мятежа анархистов. «Его сообщение было встречено сдержанно»[56].

Некоторые итоги. Весна 1918 г. стала временем столкновений большевистской власти со своими союзниками (анархистами, левыми эсерами) и выходившими из-под контроля войсками. 11–12 апреля 1918 г. ВЧК разгромила анархистов в Москве, через неделю – в Петрограде. Следует указать на события в Курске, начавшиеся 10 апреля и, как представляется, зарождавшиеся аналогично воронежским: прибывшие с Украины войска с 10 по 29 апреля удерживали город, причем волнения были локализованы первоначально, также как и в Воронеже, местными силами. Обратим внимание на то, что, несмотря на многочисленные утверждения мемуаристов, прямых доказательств того, что руководителями мятежа в Воронеже были именно анархисты, нет. В связи с этим можно поставить вопрос: был ли анархистским и мятеж в Курске, либо он представлял собой действия сложного конгломерата сил из анархистов, анархиствующих, левых эсеров и просто недовольных войск?

Среди последствий мятежа в Воронеже необходимо назвать наметившийся раскол воронежских левых эсеров. Однако он был неочевидным о чем, говорит тот факт, что многие деятели, выступившие против комитета (по версии М.А. Чернышева), в дальнейшем сохранили свое положение в нем (например, тот же С.И. Данилькевич). Исключение представляли, возможно, И.С. Пляпис и М.А. Чернышев с частью, а, может быть, и всей рабочей дружиной. С другой стороны, Н.И. Григорьев, старавшийся в апреле искать компромисс, продолжал это и дальнейшем, выступив в октябре 1918 г. одним из инициаторов создания в Воронеже партии народников-коммунистов[57].

Какого-то серьезного расхождения воронежских левых эсеров с большевиками сразу после апрельского мятежа обнаружить не удалось. В мае 1918 г. левые эсеры руководили продовольственным, земельным отделами губкома Советов, занимали пост председателя революционного трибунала. По нашим наблюдениям, отношения стали стремительно охлаждаться только с середины июня 1918 г., когда Воронежский комитет РКП(б) предложил левым эсерам занять вместо ключевых продовольственного и финансового комиссариатов земельный, земский, призрения, юридический, хозяйственный и медико-санитарный.

Интересно, что местные анархисты не только в Воронеже, но и в соседнем Тамбове, были настроены достаточно миролюбиво, старались избегать конфликтов не только с большевиками, но и конфликтов вообще. У нас практически нет данных об участии воронежских анархистов (в источниках их устойчиво называют анархо-коммунистами) в мятеже. В Тамбове, где, по крайней мере, с весны 1918 г. существовала «федерация» анархо-коммунистов, последняя, видимо, не выступила и в поддержку большевистской власти во время июльского «белогвардейского» мятежа, предпочтя остаться в стороне[58].

Примечания

1 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19-09-00115\19

2 Воронков И.Г. Воронежские большевики в борьбе за победу октябрьской социалистической революции. Воронеж, 1952. С. 180.

3 Воронков И. Г. Указ. соч. С. 180–181.

4 Там же. С. 181.

5 Очерки по истории Воронежского края. Воронеж, 1967. Т. 2. Эпоха социализма. С. 43.

6 За власть Советов. Сборник воспоминаний участников революционных событий в Воронежской губернии в 1917–1918 годах / под ред. И.Г. Воронкова, Т.М. Севастьяновой. Воронеж, 1957. С. 72.

7 Два архивных документа / сост. Н.И. Третьяков. М., 2014. С. 91–102.

8 Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века. Энциклопедия. М., 1996. С. 34.

9 Комаров А.А., Крошицкий П.П. Революционное движение. Хроника 1918 года. Т. 1. (Губернии Воронежская и Тамбовская). Воронеж, 1930. С. 45–47.

10 Заяц Н.А. Кризис государственного управления и организация новых властных структур Воронежской губернии в 1914–1918 гг.: дисс. … канд. ист. наук: 07.00.02. Воронеж, 2017. С. 325.

11 Квасов О.Н., Разиньков М.Е. Анархисты в Воронежской губернии в начале ХХ века: к постановке проблемы // Воронежский вестник архивиста. Воронеж, 2004. № 4. С. 77–86.

12 Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области (ГАОПИ ВО). Ф. 5. Оп. 1. Д. 346. Л. 41.

13 Лавыгин Б. М. 1917-й год в Воронежской губернии (Хроника). Воронеж: Истпартотдел Воронежского Губкома ВКП(б), 1928. С. 56.

14 За власть Советов… С. 79.

15 ГАОПИВО Ф. 5. Оп. 1. Д. 461. Л. 55.

16 Заяц Н.А. Указ. соч. С. 304, 305.

17 Воронежский красный листок. 28 августа 1918 г. С. 4.

18 Комаров А.А., Крошицкий П.П. Указ. соч. С. 49.

19 Воронежский телеграф. 8 марта (23) февраля 1918 г. С. 3

20 Воронежский телеграф. 24 (11) марта 1918. С. 3.

21 Воронежский телеграф. 26 (13) марта 1918 г. С. 4.

22 Там же.

23 Комаров А.А., Крошицкий П.П. Указ. соч. С. 59.

24 Государственный архив Воронежской области (ГАВО). Ф. Р-1018. Оп. 1. Д. 5б. Л. 35.

25 ГАВО. Ф. Р-905. Оп. 1. Д. 3. Л. 15; Д. 4. Л. 130–130 об., 189–190; Д. 16. Л. 51; Д. 20. Л. 104–108 и др.

26 ГАОПИ ВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 590. Л. 15. См. также: Там же. Л. 1; Разиньков М.Е., Заяц Н.А. Сахаров Михаил М. // Вожаки и лидеры Смуты. 1918–1922 гг. Биографические материалы / сост. и науч. редактор А.В. Посадский. М., 2017. С. 198–201.

27 ГАВО. Ф. Р-905. Оп. 1. Д. 4. Л. 189.

28 Два архивных документа… С. 93.

29 Там же. С. 92.

30 Там же. С. 93.

31 Там же.

32 Разиньков М.Е. Домнич Иван Нестерович // Вожаки и лидеры Смуты… С. 187–188; ГАВО. Ф. Р-1048. Оп.2. Д. 183. Л. 14–15.

33 Комаров А.А., Крошицкий П.П. Указ. соч. С. 57.

34 Два архивных документа… С. 95.

35 Там же. С. 92.

36 ГАВО. Ф. Р-905. Оп. 1. Д. 4. Л. 189–190.

37 Два архивных документа… С. 96.

38 Комаров А.А., Крошицкий П.П. Указ. соч. С. 57.

39 Цыпкина Р.Г. Сельская красная гвардия в октябрьской революции. По материалам губерний Центрального промышленного района. М., 1970. С. 170–174.

40 Два архивных документа… С. 93, 96, 101.

41 Там же. С. 95.

42 Там же. С. 94.

43 Там же. С. 99–100.

44 Разиньков М.Е. Петров Григорий Константинович // Вожаки и лидеры Смуты… С. 197–198; ГАВО. Ф. Р-1086. Оп.1. Д. 2. Л. 37.

45 Два архивных документа…. С. 92, 94.

46 Путь жизни. Рабочая и крестьянская газета. Орган Воронежского комитета РСДРП. № 17. 1917 г. 8 декабря (25 ноября). С. 4.

47 ГАВО. Ф. Р-1086. Оп.1. Д. 2 Л. 114.

48 Габелко Е.И. Комкор А.В. Павлов // Вестник воронежского архивиста: Научно-информационный ежегодник / под ред. В.В. Гурова. Воронеж: Цифровая типография «Фортуна», 2009. Вып. 7. С. 91–92, 97.

49 ГАВО. Ф. Р-905. Оп. 1. Д. 4. Л. 189–190.

50 Два архивных документа… С. 96.

51 Там же. С. 97.

52 ГАВО. Ф. Р-905. Оп. 1. Д. 4. Л. 190.

53 ГАВО. Ф. Р-905 Оп. 1. Д. 20. Л. 108–108 об.

54 Там же. Л. 108 об.

55 Габелко Е.И. Указ. соч. С. 91–92.

56 Воронежский телеграф. 18 (5) апреля 1918 г. С. 2.

57 ГАОПИ ВО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 12. Л. 2.

58 ГАСПИТО. Ф. П-9019. Оп. 1. Д. 576. Л. 34.

### Образ Ф.Е.Каплан и ее место в покушении на В.И.Ленина по свидетельствам современников

К.Н.Морозов (Москва)


Миф о Ф.Е. Каплан как юродивой и великой неудачницы настолько укоренился в сознании советских людей, что поддерживался и обыденным сознанием, свидетельством чего в позднесоветское время стали «короткие» анекдоты в стиле «черного юмора» – «Тир имени Фанни Каплан». Этот миф весьма благополучно продолжает существовать (и даже доминировать в общественном сознании) и в постсоветскую эпоху.

И век назад, и в позднесоветское время, и сегодня этот миф стихийно поддерживается в том числе и потому, что обыденное сознание не в состоянии понять мотивы, толкавшие народовольцев, эсеров и Ф. Каплан на покушение, влекущее и собственную гибель (и их фактическое самопожертование).

С первых же дней после покушения советские газеты стали употреблять в адрес Ф.Е. Каплан такие эпитеты, как «идиотка-интеллигентка», и изображать ее истеричкой. Так, в сообщении «Известий ВЦИК» от 3 сентября 1918 года в заметке «Ройд-Каплан» заявлялось: «Каплан проявляет признаки истерии. В своей принадлежности партии эсеров она созналась, но заявляет, что перед покушением будто вышла из состава партии»[1]. Показательно, что заявление Ф.Е. Каплан (ни в одном из протоколов ее допросов оно не было зафиксировано), что она вышла из партии эсеров перед покушением и следовательно ее покушение носит индивидуальный, а не партийный характер – власти совершенно не устраивало и они вдруг сделали вывод, что подобные заявления являются …признаком истерии.

Но, как представляется, называть ее «идиоткой-интеллигенткой» и представлять ее ненормальной и полусумасшедшей власти (а позже и советская пропаганда) стали во-первых, потому, что человек, поднявший руку на такую святыню, как В.И. Ленин, должен был быть или ярким суперврагом, или психопатом, а так как на убедительный образ врага Ф.Е. Каплан не тянула, а ко второй категории революционерку и каторжанку Каплан можно было отнести не вдаваясь в столь неприятную тему, как ее мотивы убийства великого революционера всех времен и народов, то представление о ее психической неполноценности было доминирующим.

А во-вторых, чтобы не дать сложиться (и стать доминирующим) положительному образу Ф.Е. Каплан как наследницы народовольческих и эсеровских традиций «тираноборства», продолжающих европейские традиции. Как пример формирования ее положительного образа можно привести цитату Б.В. Савинкова и стихотворение К. Бальмонта. Первый в статье «Евреи, большевики и погромы» писал: «Канегиссер, Каплан, Виленкин, дашевский… тоже евреи, дети одного и того же народа. Но не вправе ли мы, русские патриоты, гордиться их именами? Они отдали свою жизнь за Россию. И не мы, русские, поднял руку на Ленина, а еврейка Каплан, и не мы, русские, убили Урицкого, а еврей Канегиссер, не следует забывать об этом. Вечная слава им. Каплан – исключение. Да, без сомнения. Но ведь и русские, за родину отдавшие свою жизнь, – исключение…»[2].

А поэт Константин Бальмонт в 1927 г. написал стихотворение, начинавшееся строками:

Люба мне буква «Ка»,
Вокруг неё сияет бисер.
Пусть вечно светит свет венца
Бойцам Каплан и Каннегисер.

Но не только власти рисовали ее образ как ненормальной. Весьма показателен рассказ эсерки Б.А.Бабиной об ответе Д.Д.Донского на ее вопрос «Скажите мне, как могло случиться, что эсерка Фанни Каплан по заданию ЦК пошла убивать Ленина?» в Бутырской тюрьме в феврале 1922 г.:

«…Так вот, милочка, прежде всего, установим: никогда Фанни Каплан не была членом нашей партии. <…> Теперь второе. Она, действительно, приходила к нам, и именно ко мне лично, с предложением послать ее убить Ленина. Посмотрел я на нее тогда – женщина довольно красивая, но несомненно ненормальная, да еще с разными дефектами: глухая, полуслепая, экзальтированная вся какая-то. Словно юродивая! Меньше всего мне приходило в голову отнестись к ее словам серьезно. Я ведь в конце концов не психиатр, а терапевт. Уверен был – блажь на бабенку напала!..” Он помолчал немного. – “Помню, похлопал я ее по плечу и сказал ей: ”Пойди-ка проспись, милая! Он – не Марат, а ты – не Шарлотта Корде. А, главное, наш ЦК никогда на это не пойдет. Ты попала не по адресу. Даю добрый совет – выкинь это все из головы и никому больше о том не рассказывай!»[3].

Очень важным документом, разрушающим этот миф, является письмо А.Н. Иоффе, с.д. меньшевика (и бундовца), председателя меньшевистской фракции Петроградского Совета рабочих депутатов в 1918 г., отосланное им в «Известия ВЦИК» 13 апреля 1922 г. из Варшавы, которое содержит ценнейшие свидетельства о настроениях и намерениях Ф.Е. Каплан накануне покушения (29 августа).

Но в «Известиях» оно опубликовано не было и было переслано им в эсеровскую эмигрантскую газету «Голос России», где и было опубликовано 11 мая 1922 г. под заголовком «К покушению на Ленина» и со следующим предисловием редакции: «Нами получено ниже печатаемое письмо А.Н. Иоффе, соц[иал]-дем[ократа], меньшевика, бывшего председателя меньшевистской фракции Петроградского совета рабочих депутатов, содержащее чрезвычайно важные данные, относящиеся к процессу эсеров. Редакция «Известий» скрыла письмо Иоффе от своих читателей». А.Н. Иоффе адресовал свое письмо «В редакцию газеты «Известий ВЦИК», Москва» и начинал его так: «Ввиду готовящегося публичного разбирательства дела о 47 с.-р. и, не имея в настоящий момент возможности дать личные показания на суде в Москве – я прошу нижеприводимую записку, содержащую лично мне известные факты по делу с.-р., опубликовать в одном из ближайших №№ «Известий ВЦИК» или же передать надлежащим властям, производящим расследование.

По поводу разоблачения Семенова-Васильева и составляемого в Москве обвинительного акта против с.-р., с обвинениями их, между прочим, и в причастности к покушению на Ленина и убийству Володарского, я – А.Н. Иоффе, бывший председатель меньшевистской фракции (РСДРП) Петроградского совета конца 1917 г. – начала 1918 г. – хотя и стою сейчас вне всякой политики – считаю своим долгом, в интересах беспристрастия, сообщить следующее»[4].

По словам Иоффе, Каплан почти каждый день приходила в Кремль, где в августе-сентябре 1918 г. содержались под арестом английский посол Локкарт, генерал Брусилов, царские министры Щегловитов, Хвостов, левая эсерка М.А. Спиридонова, а также сам Иоффе. К ним во время прогулок подходили их знакомые, пользуясь, с одной стороны, «снисходительностью стражи» (латышского охранного полка), с другой – тем, что можно было незаметно сидеть на скамейках в нишах галереи вокруг памятника Александру II.

Иоффе неоднократно был свидетелем почти ежедневных оживленных бесед Каплан «преимущественно со Спиридоновой, своей бывшей подругой из Сибири», в ходе которых «Ройд-Каплан горячо высказывалась за немедленный индивидуальный террор против большевистских вождей».

«Одна из таких особенно горячих бесед произошла накануне ранения Ленина…» – 29 августа. Во время прогулки к Иоффе подошел Ленин, и они около двух часов гуляли по двору Кремля в сопровождении двух конвоиров-латышей и беседовали. «Незадолго до ухода Ленина я заметил, – пишет Иоффе, – как Ройд-Каплан незаметно, как всегда, прошла через площадь к арке и из-за колонн внимательно смотрела за картиной «прогулки председателя Совнаркома со своим пленником при конвоирах». (Эту назидательную картину тут же сфотографировал один из солдат латышского охранного полка: одну фотографию купил Локкарт и поместил потом в английском журнале). После ухода Ленина я на галерее встретился с Ройд-Каплан, которая с бешено горящими глазами стала выражать мне свое возмущение по поводу того, что я так «миролюбиво долго беседовал» с Лениным, «Вашим палачом», и принял его руку, «обагренную Вашей и моей кровью»… «У меня руки чесались тут же его застрелить, но я пожалела Вас и вот этих несчастных рабов», – говорила она, указывая на мирно любовавшихся видом на Москву-реку латышей-конвоиров. Выразив еще раз свое недоумение по поводу того, что и правый с-р, и Спиридонова не одобряют теперь такого террора, Ройд-Каплан сказала: «Нет, Мария Александровна сама признается, что в дни ее июльского восстания убийство Ленина было бы целесообразным, а я нахожу, что лучше поздно, чем никогда… Увы, я теперь вне партии, как анархистов, так и с-р., но когда партия с-р не знала деления на правых и левых эсеров, а были только революционеры – они не задумывались снимать головы вот этим живым истуканам, – говорила она, ткнув ногой валявшуюся огромную бронзовую голову развинченной фигуры Александра II (памятник тогда снимался)… Они не задумывались убивать палачей и за это им теперь ставят памятники – указала она на место постановки [памятника] Каляеву. А теперь палачи бьют и правых и левых эсеров, а партии говорят не сопротивляться злу насилием, и среди них не находится старых революционеров, которые тряхнули бы стариной… На мой вопрос не потому ли именно она и хочет быть Шарлоттой Корде, она ничего не ответила. В это время проводили мимо нас с прогулки министров Протопопова и др. Впереди шел высокий тучный с сильно поднятым брюшком Хвостов. Указывая на него, Ройд-Каплан сказала – Я эту пузу не столько ненавижу, как ту лысину, кровавую руку которой Вы только что пожимали… Отвечая на мои замечания, она говорила: Я не Шарлотта Корде, но жить без действия надоело. Надо встряхнуть старых революционеров от спячки. В это время куранты Спасской башни заиграли Интернационал, но с перебоями, ибо часы тогда восстановлялись после октябрьского снаряда, и ноты царского гимна заменялись. После Интернационала часы заиграли похоронный марш, также с перебоями. Конвоиры подошли, чтобы увести меня в камеру… Ройд-Каплан, прощаясь, сказала: Вот видите, Интернационал они разбили и хоронят его, да и похоронить хорошо не могут. Нет, надо их похоронить основательно и тогда только Интернационал будет без перебоев»[5].

Сразу возникают три вопроса. Реален ли меньшевик А.Н. Иоффе? Можно ли доверять его свидетельству? И чем собственно оно ценно?

Да, он, безусловно, реален. Он упоминается в ряде протоколов допросов в «Деле по обвинению Юргенсон Петра Андреевича и других – всего 24 человек» (Дело об убийстве Володарского в 1918 г.)6, как участник митинга на Обуховском заводе, на который ехал В.Володарский и где он (как и эсеры, выступавшие на митинге) сдерживал рабочих и матросов Минной дивизии, проявлявших агрессию к Зиновьеву и Луначарскому и провожая вместе с эсерами Зиновьева к автомобилю, принял его приглашение ехать вместе с ним. Вот как описывал эту ситуацию Григорий Алексеевич Еремеев, допрошенный сразу 20 июня и рисующий настроение на Обуховском заводе: «Я товарищ председателя управления Обуховским заводом. Член партии с. – революционеров, центра. …В 4 часа дня по новому времени был митинг, где выступали Зиновьев, Каплан (член Петроградского комитета ПСР В.Н.Капланю – К.М.), Гольгин (с Обухов[ского] зав[ода]) и к концу часа через 2 Ѕ – 3 Луначарский. В порядке дня был доклад Зиновьева. Затем был поставлен в порядок дня освобождение Кузьмина рабочего Обуховского завода, арестованного в Москве как делегата Обуховского завода и от уполномоченных от фабрик и заводов. Настроение на митинге было бурное. Володарского на митинге не ожидали, как и Луначарского. К концу митинга Зиновьев говорил частным образом, что ждут Луначарского, который действительно приехал. Луначарский ушел с собрания за час приблизительно до окончания. На митинге участвовало приблизительно около 3 тыс. человек, из которых не более 350 могли быть членами партии с.-р., ибо в нашей Обуховской организации больше не насчитывалось членов. В самый конец митинга на трибуне завязался спор между красноармейцем и матросом и вокруг них образовалась возбужденная группа людей – рабочих и матросов. Лев[ый] с.-р. Максимов просил меня все время быть около Зиновьева во избежание нежелательных эксцессов. Я проводил Зиновьева до автомобиля и хотел сесть с ним в машину, но там было и без меня много людей, почему я ехал на конке (выделено мной – К.М). С Зиновьевым поехал меньшевик Иоффе и др.»[7].

И в заявлении председателя I отдела Народного суда Ивана Яковлевича Ермакова следователю Стельмакову, мы читаем: «Я присутствовал на митинге на Обуховском заводе, все время. По отношению матросов минной дивизии скажу следующее. Поведение приблизительно человек 15 было возбужденное, до того, что пришли на трибуну и угрожали расправиться с каким то красноармейцем, притом подозрительно посматривали на находящихся в то время на трибуне Зиновьева и Луначарского. Этих возбужденных матросов уговаривал Каплан, говоря «что это не хорошо и недопустимо, на что матросы были не довольны, что их уговаривают, говоря «пойдем, ну их к черту».

После, когда Луначарский пошел с митинга, матросы несколько человек выскочили и гнусно угрожали тов. Луначарскому расправиться на месте. Я и еще один тов. проводили из завода до автомобиля, где я заметил тех же 6 человек матросов, расхаживающих как будто чего-то ожидая.

Шофер заводил машину около пятнадцати минут и Луначарский уехал. После это я поспешил обратно на митинг, где был шум, тов. Зиновьеву в заключительной речи не давали говорить.

Я присутствовал, когда тов. Зиновьев приглашал довезти Каплан и Иофе на автомобиле. Иофе согласился, но Каплану Григ[орий] Еремеев сказал «Не стоит! Пойдем», в это время приехал член раб[очего] ком[итета] Сычев» 8.

Сам А.Н. Иоффе об этом вспоминал так: «В день этого убийства я и с.-р. Каплан выступали ораторами от наших партий тогда в разгар выборной кампании, на знаменитом митинге на Обуховском заводе против Зиновьева и Луначарского и при голосовании мы провели свою резолюцию большинством свыше 4000 голосов против 400 голосов. Ввиду явно и резко враждебного отношения всей подавляющей массы рабочих лично к Зиновьеву мы, опасаясь расправы с ним на дворе, ибо на трибуне уже произошла свалка между рабочими и матросами-большевиками – сочли своим долгом идти с ним из мастерской через два двора к воротам и нам с большим трудом удавалось удерживать толпу и поднятые кулаки. Когда Зиновьев садился в автомобиль, он из простой любезности или желая еще продлить такую охрану предложил мне и тов. Каплан сесть в автомобиль, так как мы очень спешили еще попасть на митинг в Яму и Адмиралтейский городок, то мы предложение приняли и сели в автомобиль на сиденьях против Зиновьева. Однако когда мы выехали за ворота, тов. Каплан позвали на митинг поблизости, и он вышел из автомобиля, я же остался и поехал. На следующий день в газетах появилась заметка, что я и тов. Каплан ехали в автомобиле с Зиновьевым и по дороге натолкнулись на теплый еще труп Володарского и там же по просьбе растерявшегося Зиновьева пытались организовать погоню и поиски. Прочитав эту заметку, Семенов-Васильев выразился приблизительно так: «Этого еще недоставало, чтобы Иоффе и Каплан поймали Сергеева там. Да попадись они мне, я бы их застрелил на месте, а Каплан[а] с большим удовольствием за то, что ездил с Зиновьевым и помогает ему искать революционеров для передачи их палачам… Жаль, что Зиновьев не подоспел на одну минутку раньше, и для него нашлись бы пуля и бомба. Это было так возможно, так близко». Вот что тогда говорил Семенов-Васильев… Ограничиваюсь только этими фактическими данными»[9].

Поездка А.Н. Иоффе в автомобиле Зиновьева привела к большому скандалу в меньшевистской партии и способствовало краху его карьеры в ней.

И реальность А.Н. Иоффе и причины ареста и посадки под стражу в Кремль, а также причины его последующего отхода от политики становятся видны из письма ЦК РСДРП в ВЧК в конце июля 1918 г., в котором сообщалось: «Центральный Комитет РСДРП считает своим долгом указать Чрезвычайной Комиссии на абсолютную ложность появившегося в печати сообщения, будто член Ярославской организации нашей партии т. Иоффе принимал участие в аресте и расстреле советских работников в Ярославле во время захвата власти полковником Перхуровым и его штабом. … Сообщение это, повторенное в докладе агента Комиссии Евсеева, явно покоится на ложном доносе каких-то негодяев, что с очевидностью вытекает из ниже прилагаемой копии протокола заседания Ярославских к[омите]тов РСДРП и Бунда, в котором позиция и поведение т. Иоффе по отношению к местным событиям обрисовывается достаточно ясно.

Вместе с тем ЦК пользуется случаем заявить, что арестованный в Можайске Александр Иоффе ничего общего с членом нашей Ярославской организации не имеет и попытки Известий и Правды на основании полученных ими от Чрезвычайной Комиссии данных использовать арест Александра Иоффе для очередной травли нашей партии является покушением с негодными средствами. Александр Иоффе, никогда, кстати, не состоявший ни членом ЦИК, ни кандидатом, обратил на себя внимание ЦК партии и Петроградского к[омите]та рядом странных поступков, в частности, двусмысленным отношением с некоторыми представителями Советской власти, предоставившими ему льготы, необычные по отношению к членам такой заведомо «преступной» «контрреволюционной» партии, как Российская социал-демократическая рабочая партия. После того, как в момент убийства Володарского А. Иоффе оказался в автомобиле гражданина Зиновьева, ЦК вызвал А. Иоффе в Москву для объяснений и согласно предложению Петроградского к[омите]та объявил ему о назначении партийного расследования об его деятельности в настоящем и об его политическом прошлом и об отстранении его от всякой партийной работы впредь до того, как он не реабилитирует себя.

Обстоятельства, при которых ныне арестован А. Иоффе, показали, что партия не ошиблась, признав необходимым удалить его из своей среды»[10].

Таким образом, можно констатировать, что А.Н. Иоффе – это Александр Иоффе и что власти, арестовав его в Можайске, перепутали его с неким ярославским меньшевиком Иоффе.

Безусловно, письмо 1922 г. Иоффе доверие внушает. Можно констатировать, что «петроградская» часть рассказа А.Н. Иоффе практически полностью подтверждается рядом показаний, содержащихся в деле об убийстве В. Володарского. Впрочем, имеются только две мелкие нестыковки. Первая, когда И.Я. Ермаков говорил о антибольшевистских настроениях матросов Минной дивизии, а А.Н. Иоффе о свалке между рабочими и матросами-большевиками» (что впрочем, легко объяснить наличием разно настроенных групп матросов). Вторая, когда Ермаков утверждает, что В.Н. Каплана отговорили сесть в автомобиль, а Иоффе, что он сел в него, но быстро вышел. Впрочем, как бы там ни было, можно констатировать, что это спасло партийную репутацию Каплана. Поневоле задумаешься, какое символическое и практическое значение порой имеют такие, на первый взгляд, несущественные поступки.

В целом, свидетельство А.Н. Иоффе о Ф.Е. Каплан ценно двумя вещами. Во-первых, до этого в нашем распоряжении были только протоколы ее допросов после ее ареста 30 августа (большую часть из которых она не подписала, что уже всерьез заставляет задуматься о степени их достоверности/искаженности), а сейчас мы получили (да еще из достоверного источника!) прямые слова Фанни Каплан, касающиеся ее настроений и мотивов покушения на Ленина. Впрочем, строго говоря, это вообще единственное свидетельство, которое передает прямую речь Ф.Е. Каплан, рисует ее образ, и образ этот вовсе не юродивой неудачницы, а пассионарной революционерки, апеллирующей к старым традициям и ценностям «тираноборства». И, наверное, вовсе не случайно, что Иоффе, передавая эту пассионарность, пафос и категоричность Каплан, сам, безусловно, не разделяя ее террористических устремлений, даже не пытается объяснить ее поступки ненормальностью и юродивостью.

И, во-вторых, оно еще раз свидетельствует о том, что Ф.Е. Каплан в тот момент была вне партий и организаций анархистов и эсеров. Собственно говоря, по этим двум причинам «Известия» и не опубликовали его мемуарную зарисовку. Иоффе делает крайне важный для нас вывод, совпадающий с результатами наших предшествующих исследований: «При таких обстоятельствах, когда на наших, так сказать, глазах назревало единоличное решение Ройд-Каплан, на свой собственный риск, по своей личной инициативе, при заведомо для нее отрицательном отношении к этому со стороны правых эсеров и левых эсеров – для нас было полной неожиданностью прочитать через несколько дней, как в правительственном сообщении, так и в статьях «Известий» и «Правды», ссылки на партию правых с-р и на то, что стрелявшая – правая эсерка… Но тогда, по условиям нашего заключения, огласить эти подробности было невозможно»[11].

Мотивы написания этого письма А.Н. Иоффе в целом понятны. Правда есть вопрос и к Иоффе. Он объясняет, почему не мог написать об этом сразу после покушения, будучи под арестом, но он не объясняет, почему он не сделал это, оказавшись на свободе. Впрочем, можно предположить, что могло его толкнуть на этот шаг весной 1922 г., так как молчать для Иоффе об этом и дальше и во время процесса с.-р., где одно из ключевых обвинений построено как раз на фальсификации этого момента – безусловная потеря самоуважения, что очевидно, оказалось для него неприемлемым. К тому же в это время он уже находился в эмиграции, в Варшаве, и мог не бояться последствий. – Но, очевидно, среди мотивов присутствует, в том числе, и желание своего рода реабилитироваться в глазах бывших товарищей, а также внести свой посильный вклад в антибольшевистскую кампанию эсеров и меньшевиков, вокруг процесса с.-р.

Но насколько возможно, чтобы Ленин беседовал с арестованным А.Н.Иоффе? Представляется вполне возможным, для августа 1918 г.

А насколько возможно, чтобы Ф.Е. Каплан вела разговоры о необходимости покушения на Ленина не только с глазу на глаз со М.А. Спиридоновой (с которой была знакома с каторги), но и среди группы политзаключенных социалистов (они традиционно и до и после 1917 г. требовали, чтобы их содержали и выводили на прогулки отдельно)? Ведь именно так можно/следует понимать А.Н. Иоффе. По ряду свидетельств можно констатировать что Каплан достаточно широко говорила антибольшевистки настроенным социалистам о своем намерении совершить покушение на Ленина.

В этом контексте важно и свидетельство профессора М.Ю. Урнова, рассказывавшего автору, что его дед Василий Урнов – член ПСР и председатель Совета солдатских депутатов Москвы в 1917–1918 гг. (умер в 1956 г.), говорил близкому родственнику, что знал о готовящемся покушении на Ленина, и показывал дом, из которого его личный друг эсер-максималист Н.В. Шубников посылал Фанни Каплан стрелять в Ленина. Не вдаваясь в обсуждение того, что Н.В. Шубников, скорее всего, не «посылал», а «провожал» Ф. Каплан на покушение (впрочем, и эта версия требует исследования), это свидетельство подтверждает тот факт, что она делилась своими намерениями.

После проведенных исследований можно уверенно утверждать, что утверждения Д.Д. Донского о юродивости Ф.Е. Каплан и т. д. – не соответствует действительности: 1) так как Каплан была членом ПСР (но идя на индивидуальный (а не партийный) акт, накануне покушения вышла из партии), 2) на встрече в августе с Каплан в присутствии Г.И. Семенова Донской от своего имени, а по всей видимости от имени Московского бюро ЦК, которое он вместе С.В. Морозовым тогда образовывал, все же дал Каплан в присутствии Семенова добро на индивидуальный акт (или правильнее сказать не запретил его), 3) экзальтированность, ненормальность и «юродивость» Каплан были или выдуманы Д.Д. Донским или очень сильно гипертрофированы.

Первоначально, появившись в Москве весной 1918 г., она обращалась к разным членам ЦК с предложением совершить террористический акт от имени партии, но поддержки не получила. Об этом есть свидетельства ряда заграничных и российских эсеров – Вольского, Зензинова и др., чья достоверность не вызывает сомнений. Так, член ЦК ПСР В.К. Вольский говорил на допросе 23 марта 1922 г.: «С Фаней Каплан я встретился раза два в мае месяце 1918 г. … Ф. Каплан в беседе со мной говорила о том, что она хочет совершить какой-нибудь террористический акт против представителей Коммунистической партии. Я ее, насколько помню, старался отговорить от этого шага. Возможно, что я был осведомлен, что она была в то время членом партии с.р.»[12].

Аналогичное свидетельство есть в книге В.М. Зензинова «Государственный переворот адмирала Колчака в Омске», цитата из которой была по просьбе Лихача зачитана на процессе 1922 г.: ««Нил Фомин, широко известный в Сибири кооператор, член правления Союза сибирских кооперативов «Закупсбыта»; он был членом партии социалистов-революционеров и членом Учредительного Собрания. Весной прошлого года он предлагал мне, как члену Центрального Комитета партии социалистов-революционеров организовать вместе с Дорой Каплан покушение на Ленина (Дора – партийная кличка Ф.Е.Каплан. – К.М.). Партия тогда отказалась воспользоваться этим предложением и позднее Дора Каплан на свою собственную ответственность стреляла в Ленина и тяжело его ранила»[13].

Эти слова Зензинова с некоторыми уточнениями подтверждает В.М. Чернов, который передает сказанное ему В.М. Зензиновым так: «Весною 1918 г. к ныне покойному (застреленному колчаковцами) Нилу Фомину обратилась Д. Каплан с предложением своих услуг для свершения покушения против Ленина. Я передал об этом в Ц.К., который на своем заседании в Москве отверг это предложение, и я этот отрицательный ответ передал ей через т. Н. Фомина. Гоц в этих переговорах вовсе не участвовал, ибо был не в Москве, а в Петрограде»[14]. Отметим попутно, что из свидетельства В.М. Зензинова неясно, собирался ли в этом предприятии участвовать сам Зензинов и Нил Фомин. Можно понять только, что Каплан обратилась к Нилу Фомину, а тот уже к Зензинову. Можно понять и так, что все они трое были готовы участвовать в покушении на Ленина, а также можно понять, что только Нил Фомин с Каплан, но главное, что ЦК отверг это предложение.

Об этом же свидетельствуют и показания члена ЦК ПСР К. Буревого, который хотя до некоторой степени и противоречит сам себе, но все же подтверждает факт отказа ЦК от партийного акта: «У меня возникла мысль о том, что это покушение могло явиться делом П.С.Р., так как я слышал, что КАПЛАН, совершившая покушение, была членом П.С.Р. По приезде в Москву в начале февраля 1919 года я слышал от Донского, что Ф. КАПЛАН обратилась в Ц.К. с предложением об убийстве ЛЕНИНА, причем Ц.К. или орган, его представлявший в то время в Москве, отверг это предложение, ввиду чего КАПЛАН вышла из партии и самостоятельно совершила покушение»[15].

Член ЦК ПСР в 1917–1919 гг. Н.И. Ракитников на допросе в марте 1922 г. также свидетельствовал: «Что касается покушения на Ленина, то мне лишь много позже стало известно, что это покушение совершено членом партии, но самовольно без санкции какой бы то ни было организации»[16]. Нетрудно заметить, что в последних двух показаниях речь идет о совершении индивидуального акта без санкции партийного органа, разноречия лишь в трактовках: Буревой, со слов Донского, говорит о выходе Каплан из партии, а Ракитников – о самовольном поступке члена партии.

Представляется, что Ф.Е. Каплан поняв, что ЦК ПСР не даст в обозримом времени согласия на партийный террористический акт, с одной стороны, стала искать помощи на стороне и, в частности, по свидетельству Семенова на суде, встречалась с Б.В. Савинковым, а с другой стороны – повела переговоры с руководством партии о своей готовности совершить акт индивидуального характера.

О разговоре Каплан с Донским и его ответе ей – мы знаем из нескольких источников, каждый из которых, представляет свою версию произошедшего. Наиболее известным является воспоминания эсерки Б.А. Бабиной, пересказавшей свой диалог с Д.Д. Донским в Бутырской тюрьме в феврале 1922 г.

Как видно из анализа других источников, Донской солгал Бабиной практически по всем пунктам, что устанавливается и свидетельствами самого Донского на процессе, и показаниями Гоца более позднего времени, и многими другими свидетельствами, да и обстоятельствами самого дела. Представляется, что Донской не только многое исказил и о многом умолчал, но и предпочел изобразить из себя хама, способного так говорить с каторжанкой, чем сказать Бабиной правду.

Сам Д.Д.Донской на судебном процессе с.-р. в июле 1922 г. показал, что в Москве он появился «около 20 чисел августа», заменив Е.М. Тимофеева, который и рассказал ему о группе Семенова, ждущей отправки на Волжский фронт. Через два-три дня Семенов при встрече ему сообщил «… что в отряд хочет вступить старая каторжанка Каплан, у которой есть определенные террористические замыслы и желания». На встрече Донского с Семеновым и Каплан на одном из московских бульварах, Каплан, по словам Донского: «… категорически подтвердила в присутствии Семенова ее настроения и ее пожелания». А Донской «сказал, что партия террористической борьбы не ведет и добавил еще, что в таком положении, в каком она находится, желая выступить с террористическим актом, она ставится вне партии, если выступит, что она не может быть в партии, если выступит совершенно определенно(выделено мной. – К.М.)». Разговор был минутный и закончился словами Донского «подумайте хорошенько». По его словам, у него создалось впечатление, что «у нее созрело твердое решение», но он думал, что его «указания на этот счет будут для нее совершенно авторитетными и окажут некоторое влияние». Поскольку эта встреча была «очень незадолго до покушения на Ленина», то когда Донской из газет узнал о покушении, «первая мысль» у него была о Каплан. Обсудив ситуацию с товарищем по бюро, имя которого Донской не называет, они решили выпустить заявление от имени партии с.-р. «о непричастности партии к этому покушению». В этом решении Донской еще более утвердился, когда узнал из газет имя Каплан, «ибо разговор был совершенно ясный и совершенно ясно было сказано, что тем самым она будет стоять вне партии» и ему было ясно, «что она решила этот вопрос для себя так, что она выходит из партии и что она себя членом партии не считает(выделено мной. – К.М.)»[17].

Эти слова Донского подтверждаются показаниями Гоца 1937 г., а которых он отмечал, что Фани Каплан он «лично не знал» и в момент покушения на Ленина он был в Пензе, ожидая переправы через Восточный фронт, и «об обстоятельствах самого покушения узнал лишь из беседы с Донским после возвращения в Москву и на самом процессе»: «После разъезда всех членов Ц.К. на восток и на север, Донской остался в Москве для руководства эсеровской работой там и для транспортировки людей на Волжский фронт. В этот период к нему обратилась Фаня Каплан с предложением выступить с терактом против Ленина. Донской лично примыкал к тому течению в Ц.К., которое стояло в те дни на точке зрения признания террора. По его словам, он заявил Каплан, что так как большинство Ц.К. относится отрицательно к терактам, он должен предупредить ее, что от имени партии теракт не может быть совершен, а что теракт, если она намеревается его совершить, должен носить строго индивидуальный характер. Донской рассказал далее, что он предупредил Каплан, что в силу отрицательной позиции Ц.К. к террору, он – Донской – как представитель Ц.К. должен будет опубликовать заявление о непричастности партии к теракту. Каплан заявила ему, что она тем не менее решила выступить с терактом. Донской не скрыл от Каплан, что и он относится сочувственно к террору и оказал ей содействие, но в чем оно конкретно выразилось, припомнить не могу(выделено мной. – К.М.)»[18]. Единственное разночтение с тем, что говорил на процессе с.-р. сам Донской, заключается в упоминании в этом рассказе об оказании Донским содействия Каплан, о котором Гоц говорил и на процессе – отвечая на вопросы Дашевского о характере покушения, совершенного Каплан, он подчеркнул, что в 1918 году «узнал со слов товарищей москвичей о том, что Семенов ей оказал техническую помощь, <…> передал ей оружие»[19].

Донской же на процессе трактовал оказанное Каплан содействие как самовольство Семенова, за которое, узнав о нем уже после покушения и после объявления партией о своей непричастности к этому акту, он сделал ему выговор: «Я его спросил, не имеет ли он отношения к этому делу, потому что я его видел с Каплан в первый и последний раз моей жизни и вообще спросил, что он знает. Он сказал, что он отношение имеет, а именно, что он оказал ей содействие оружием. Я, конечно, спросил: как же вы после заявления, при котором вы присутствовали сами, как же вы это сделали? Он что-то стал объяснять, что он сочувствует, что дача револьвера – это не есть содействие и после этого он стал разъяснять, что вообще он пришел к мысли, воспламененной этим примером, к мысли о необходимости террористической борьбы, точно и определенно террористической борьбы, которую он будет вести своей группой. Я сказал, что это невозможно и то же самое, что я сказал Фани Каплан, я говорю и вам»[20].

Помимо утверждений об этом самого Д.Д. Донского на процессе с.-р., факт того, что он дал разрешение Каплан только на индивидуальный акт, которым она поставит себя вне партии, подтверждается и рядом показаний других эсеров. Так, Н.Н. Иванов на предварительном следствии говорил о том, что «в 1921 г. от одного из товарищей, члена партии социалистов-революционеров» он узнал, «Ф. Каплан получила в 1918 г. от Московского Бюро Центрального Комитета партии с-р. разрешение на совершение террористического акта против ЛЕНИНА лишь в виде акта индивидуального, т. е. в случае провала она должна была заявить, что акт совершен не партией, а лично ею, как социал-революционеркой с личной мотивировкой»[21]. В то же время в эсеровской среде продолжали ходить слухи о какой-то причастности Московского бюро ЦК к этому акту, о чем свидетельствуют показания Н.Г. Снежко-Блоцкого на допросе 7 марта 1922 г.: «О причастности Московского Бюро ЦК ПСР к покушению на Ленина я узнал, попав в тюрьму в марте 1919 года. До этого времени я слышал об этом отрывочно, не помню от кого. В партийной среде разговоры о причастности Донского к покушению на Ленина возникли после появления в “Известиях ВЦИК” статьи о каком-то допросе в Туркестане»[22].

Для нас в данном контексте ключевым является вопрос о характере акта – был ли он индивидуальным, на который исполнительница (Каплан) шла на свой страх и риск, не имея права объявлять его партийным, а себя членом партии, или он был партийным, совершаемым партийной боевой структурой или отдельными членами партии, получившими на это санкцию ЦК ПСР?

Согласно официальной версии, в зачаточном виде прозвучавшей уже в официальных заявлениях по горячим следам событий, покушение было совершено правыми эсерами, «наймитами англичан и французов»[23]. Законченный вид она получила во время подготовки и проведения судебного процесса с.-р. в 1922 г. – покушение было произведено членами Центрального боевого летучего отряда ЦК ПСР под руководством Г.И. Семенова, получившего из рук ЦК ПСР именно такой официальной статус и получившего также санкции ЦК ПСР на подготовку и проведение террористических актов против Зиновьева, Володарского, В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого.

Подводя итог, отметим, что устойчивый миф о Ф.Е.Каплан, как о крайне экзальтированной, юродивой, полусумасшедшей, не контролирующей себя особе, помимо свидетельства А.Н.Иоффе, также резко диссонирует с ее реальным поведением и накануне покушения, и во время ареста, и во время допросов. Характерно, что знавшая ее еще по каторге и затем видевшая ее в 1918 г. Ф.Н. Радзиловская на допросе 1 сентября 1918 г. свидетельствовала: «При всех встречах она производила на меня впечатление вполне уравновешенного человека»[24]. Не менее характерно, что ни одна из знавших Ф.Е.Каплан каторжанок, ни даже боевиков группы Семенова не называли ее юродивой, ненормальной или истеричкой.

Впрочем, и один из лидеров ПСР А.Р. Гоц на процессе с.-р.1922 г. оспаривал утверждения Г.И.Семенова, якобы слышавшего от него подобное: «Никогда в беседе с Семеновым я не говорил ему о Фанни Каплан как об истеричке. Я никогда Фанни Каплан не знал, лично с ней не встречался и поэтому я не мог ее так квалифицировать. Все же, что я узнал впоследствии, рисует ее в моих глазах, конечно, в других чертах и облик ее для меня представляется не таким, чтобы я мог ее так назвать»[25]

Вместо экзальтированности мы видим нечто совсем иное – боязнь совершить необдуманный поступок, который будет иметь роковые последствия (боязнь, толкавшая ее на поиск санкции и поддержки), максимальную аккуратность и сдержанность в показаниях, спокойную мужественность перед лицом смерти. Тот реальный образ Ф.Каплан, который вырисовывается при вдумчивом взгляде на все ее поведение, заставляет думать, что мы имеем дело не с полусумасшедшей, не контролирующей себя особой (а посему и совершившей такой «необдуманный поступок», как покушение на Ленина), а, безусловно, опытной революционеркой, старой каторжанкой, хоть и измученной каторгой и подорванным здоровьем, но сохранившей достаточно ясности ума, осторожности и выдержки, чтобы опасаться совершить роковую ошибку и вести себя на допросах спокойно и мужественно (не будем забывать, что под угрозой расстрела это непросто сделать даже здоровому человеку, не отсидевшему много лет на каторге, не терявшего зрения и т. д.).

В целом же представляется, что невозможно представлять Ф.Е. Каплан только жертвой и «козлом отпущения», случайно оказавшимся на месте покушения на Ленина, как делает ряд публицистов и историков. После проведенных исследований можно с очень большой долей уверенности говорить, с одной стороны, что Каплан совершала этот акт в форме индивидуального, а не партийного акта, а с другой стороны, что весьма вероятность, что Каплан все же стреляла в Ленина (более подробно этот сюжет освещен в отдельной статье[26]. Впрочем, не исключая в принципе возможности того, что стреляла не Каплан, а некто другой (или что был еще один стрелок).

Безусловно, Ф.Е. Каплан сознательно и целенаправленно весной-летом 1918 г. искала возможность совершить на Ленина покушение, о чем свидетельствовали вполне авторитетные люди. Свою мотивацию покушения она изложила на допросах и еще более ярко высказала А.Н. Иоффе. Но как бы там ни было имя Ф.Е. Каплан навсегда (и вполне логично) будет неразрывно связано с покушением на В.И. Ленина, а отношение к самой ее трагической фигуре, возможно, подвергнется со временем такому же пересмотру, как и отношение к недавнему кумиру нашего общества, на которого она подняла руку. По крайней мере, к ним обоим не будет того однозначного отношения, как это было несколько десятилетий назад, а их образы будут продолжать очищаться от мифов.

### Постскриптум. Протокол допроса Н.Н. Гладкова

Я. В. Леонтьев (Москва)


В составе фонда Московского революционного трибунала (ф. 4613) в Центральном госархиве Московской области находится «Дело по обвинению Иоффе Александра Наумовича в участии в Ярославском контрреволюционном мятеже», которое позволяет более подробно охарактеризовать автора столь неожиданных воспоминаний о Ф. Каплан.

В деле отложился ряд документов, отобранных у Иоффе при задержании на станции Можайск 17 августа 1918 г. Среди этих документов – «удостоверение» члена Всероссийского Комитета Спасения Родины и Революции А.Н. Иоффе на бланке Петроградского городского головы за подписью эсера Г. Шрейдера, датированное 26 октября 1917 г.; членский билет Петроградского Союза Защиты Учредительного Собрания (объединенного комитета социалистических партий и демократических организаций), и ряд других бумаг. Интересен документ с угловым штампом фракции РСДРП (объединенной) ЦИК Советов от 16 марта 1918 г. о мандатах (27 делегатов с решающим голосом) меньшевиков на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов в Москве, подписанный председателем Бюро фракции Л. Хинчуком и шестью членами Бюро, в том числе Л. Мартовым, Ник. Сухановым и Ал. Иоффе[27].

Согласно допросов в данном деле, с 1 по 10 июля 1918 г., т. е. как раз в момент начала Ярославского восстания, А.Н. Иоффе был неотлучно в Петрограде, а 10 июля выехал через Витебск в город Бешенковичи в месячный отпуск, предоставленный Петроградским комитетом РСДРП, причем из Питера он ехал вместе с некоей Софьей Гейфман. По словам Иоффе, в Бешенковичи он прибыл вечером 11 июля, и пробыл здесь до 18 июля, т. е. как раз в самый разгар ярославских событий. По мнению Иоффе, его арест в Можайске нужно рассматривать как происки его должника – заведующего финотделом ВЦИК Н.М. Никитина, которому арестант одолжил на том самом IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов сумму в 5 тысяч руб. Однако на очной ставке, которую провел В.Э. Кингиссеп, Николай Михайлович Никитин всё отрицал[28].

Закончилось для А.Н. Иоффе дело по ложному обвинению «в участии в Ярославском контрреволюционном мятеже», вполне себе благополучно, без какого-либо приговора, и в итоге он оказался на свободе. Таким образом, материалы данного дела еще раз подтверждают реальность существования автора письма о встрече с Каплан во время заключения в Кремле. Что касается Спиридоновой, то ко второй половине августа режим ее содержания под арестом в Кремле, несомненно, ослаб. К этому времени подавляющее большинство арестованных левых эсеров уже были освобождены. Еще в начале августа Спиридонова получала свидания с товарками по Нерчинской каторге – например, с А.А. Биценко, А.А. Измайлович, Н.А. Терентьевой, вела с ними оживленную переписку[29]. Поэтому её вполне могла навещать и Ф. Каплан, и они могли беседовать по душам. Казнь Каплан глубоко возмутила Спиридонову. «И неужели, неужели Вы, Владимир Ильич, с Вашим огромным умом и личной безэгоистичностью и добротой, не могли догадаться не убивать Каплан? – взывала она к В.И. Ленину. – Как это было бы не только красиво и благородно и не по царскому шаблону, как это было бы нужно нашей революции в это время нашей всеобщей оголтелости, остервенения, когда раздается только щелканье зубами, вой боли, злобы или страха и… ни одного звука, ни одного аккорда любви»[30].

В Приложении публикуется сенсационный протокол допроса Николая Николаевича Гладкова (1890–1938), сопровождаемый запиской наркома внутренних дел Н. Ежова И. Сталину от 15 апреля 1938 г. Арестованный в Ленинграде рабочий Гладков, бывший рабочий-боевик, на допросе 13 марта у начальника 4 отдела УГБ УНКВД ЛО (Ленинградской области) капитана госбезопасности Карпова и помощника начальника 4 отделения 4 отдела младшего лейтенанта госбезопасности Павлова, признался в том, что, наряду с Каплан и таким же, как он сам, переброшенным в Москву питерским рабочим В.А. Новиковым являлся третьим боевиком, входившим в «тройку», отправившуюся на завод Михельсона. Прочие боевики из Центрального боевого отряда во главе с Г. Семеновым также были разбиты еще на две «тройки», и 30 августа 1918 г. направились в район Александровского вокзала (исполнительницей предполагавшегося покушения на В.И. Ленина в составе этой «тройки» должна была стать Л.В. Коноплева) и в Басманный район (исполнителем был намечен несколько раз упомянутый в допросе Гладкова Ф. Федоров-Козлов).

В известном письме на имя Л.П. Серебрякова Лидия Коноплева пишет: «Остальные боевики были разбиты по всем митингам и в случае приезда на один из них В.И. Ленина, должны были ждать районному выполнителю. В.И. Ленин приехал на Щипки, и Фаня стреляла в него».

Если имя напарника Каплан Василия Алексеевича Новикова давно уже было известно исследователям, то имя третьего подручного Гладкова выпало из историографии, поскольку про его причастность к покушению на Ленина ничего не было известно. Он не привлекался к процессу 1922 г., так как жил тогда на нелегальном положении, и значился в списке не разысканных лиц, которым 24 февраля 1922 г. Президиумом ГПУ было предъявлено заочное обвинение. Между тем, он под своей фамилией ранее привлекался по делу Г.И. Васильева (Семенова) в 1919 г. Стоит процитировать «Обвинительное заключение по делу Саратовской и Петроградско-Московской организации правых эсеров по обвинению членов этой организации в участии в контрреволюционной организации, имевшей целью свержение Советской власти и шпионаж»:

«По данным дела Саратовской организации были подвергнуты в Москве аресту Г.И. Васильев, оказавший при этом вооруженное сопротивление и пытавшийся бежать, Е.А. Иванова, Н.В. Скуридина, В.И. Михайлов, П.И. Рудаков, Н.Н. Гладков, В.Ф. Томашевич и др. При личном обыске у Гладкова была найдена квитанция о сдаче на хранение на Николаевском вокзале саквояжа, который был немедленно военноконтролем получен, привезен и вскрыт. В этом саквояже оказался динамит, привезенный из Петрограда и предназначавшийся для Саратова. Как выяснилось из допроса Вячеслава Фелициановича Томашевича, он вместе с Николаем Николаевичем Гладковым прибыл из Петрограда в Москву накануне ареста, т. е. 20 октября, по поручению Петроградской организации, для свидания с Григорием Ивановичем Васильевым, который имел дать им поручение съездить в Нижний-Новгород к видным членам организации Зейману и Флейкину. В той же Москве, в конспиративной квартире в Сыромятниках, состоялось собрание активных работников, в котором принимали участие, кроме Томашевича и Гладкова, Г.И. Васильев, Елена Александровна Иванова, Петр Ильич Рудаков, Василий Иванович Михайлов, Красавин и некая Лидия Васильевна. <…> После обсуждения этого вопроса тот же Васильев довел до сведения собрания, что им решено взорвать поезд, отправлявшийся с нашей контрибуцией в Германию, но препятствием к тому служит отсутствие в достаточном количестве динамита. <…>»[31].

Конечно, показания Гладкова нуждаются в определенной корректировке. Так члены Центрального Комитета и руководители военной комиссии ЦК Д.Д. Донской и Е.М. Тимофеев, ошибочно поименованный в допросе Петром, не являлись одними «из руководителей боевой дружины». И вообще в допросе нет четких дефиниций между понятиями дружина и Центральный боевой отряд, названный «центральной боевой дружины при ЦК ПСР». В одном случае он ошибочно именует Федорова-Козлова начальником боевой дружины Нарвского района Петрограда, тогда как эту дружину возглавлял он сам, а Федоров-Козлов стоял во главе дружины Невско-Заставского района. Зато Гладков раскрывает имена двух боевиков, которые ранее в источниках и литературе упоминались лишь по фамилиям – убийцы В. Володарского Ивана Сергеева и Петра Королева (выделены мною. – Я.Л.).

Про квартиру в Сыромятниках, через которую «перебрасовали» боевиков, упоминает в своих устных, стенографированных воспоминаниях Коноплева[32], которую Гладков ошибочно повысил до члена ЦК. В опущенной части допроса Гладков упоминал о своих дальнейших контактах с В.Ф. Томашевичем, который жил в Ленинграде по документам брата, проживавшего в Польше, сменив, благодаря этому, имя Вячеслав на Владислава, а также с вернувшимся после ссылок в Ленинград В.А. Новиковым.

Если сообщаемое Н.Н. Гладковым соответствует реальной картине, то вопрос о том, был ли теракт Ф. Каплан сугубо индивидуальным или же групповым и, следовательно, партийным, остается открытым и дискуссионным.

Благодаря интернет-публикациям на ресурсе «Открытый список» можно уточнить места проживания, работы, ареста и гибели, как самого Гладкова, так и других упоминаемых в его показаниях лиц. Например, бывший инструктор фабрики «Красный Октябрь» Василий Алексеевич Новиков (1883–1937), уроженец д. Остряковка Брейтовского района Ярославской области (бывшего Моложского уезда Ярославской губернии), проживавший в Ленинграде, а затем, после ссылки на Урал, в Мурманске, где работал мастером мебельной фабрики Промкомбината, арестованный 5 августа 1937 г., «в прошлом эсер, участник покушения на Ленина в 1918 г.», был осужден 31 декабря 1937 г. Особой тройкой УНКВД по Ленинградскому округу к высшей мере наказания. Однако не расстрелян сразу, а этапирован в Москву 2 февраля 1938 г. и расстрелян 10 мая 1938 г. на спецобъекте НКВД «Коммунарка».

Также проживавший в Ленинграде крановщик завода им. Ленина Филипп Федорович Федоров-Козлов (1887–1937), уроженец д. Релка Осьминского района Ленинградской области (бывшего Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии), сначала Особым совещанием при НКВД СССР осужден на 5 лет ИТЛ «как социально-опасный элемент», наказание отбывал в Карлаге. Был этапирован в Ленинград в июне 1937 г. и выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР 5 сентября 1937 г. приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Н.Н. Гладков был осужден Особой тройкой УНКВД по Ленинградскому округу к высшей мере наказания 8 июня 1938 г., и расстрелян в Ленинграде 18 июня.


ПРИЛОЖЕНИЕ


№ 1.


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП (б)

тов. С Т А Л И Н У


Направляю вам первый протокол допроса арестованного Ленинградским УНКВД участника эсеровской террористическо-повстанческой организации ГЛАДКОВА Н.Н. от 13 марта с.г.

ГЛАДКОВ признал, что состоял членом боевой дружины при ЦК ПСР и был начальником боевой дружины Нарвского района ПСР. Лично участвовал в покушении на В.И. ЛЕНИНА.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

(Н. ЕЖОВ)

«15» апреля 1938 г.

№ 602933


№ 2.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Г Л А Д К О В А, Николая Николаевича, —

от 13 марта 1938 года


ГЛАДКОВ Н.Н., 1890 г.р., ур[оженец] гор. Ленинграда, русский, гр[аждани]н СССР, б/п, бывш[ий] чл[ен] ПСР с 1918-[19]19 г., арестов[ывался] орган[ами] ЧК в 1918 г. как член центр[альной] боевой дружины при ЦК ПСР. В 1936 г. судим за нелегальное хранение огнестрельного оружия, до ареста работал на заводе «Кр[асный] Треугольник»» нормировщиком, прожив[аю] в гор. Ленинграде.

Вопрос: В 1918 г. вы состояли членом боевой дружины при ЦК ПСР. Кто был руководителем этой дружины?

Ответ: Я состоял членом боевой дружины при ЦК ПСР, начальником которой был известный эсер-боевик СЕМЕНОВ-ВАСИЛЬЕВ Григорий Иванович, судимый Рев. Трибуналом по процессу членов ЦК ПСР в 1922 году.

Вопрос: Следовательно, вы являетесь участником боевой террористической группы ЦК ПСР, совершившей покушение против В.И. ЛЕНИНА?

Ответ: Да, в совершении террористического акта против В.И. ЛЕНИНА в августе 1918 года в Москве я принимал непосредственное участие совместно с КАПЛАН Фаней, участницей нашей боевой группы.

Вопрос: Значит вы тот самый террорист ГЛАДКОВ, который скрылся от ответственности и по процессу ЦК ПСР в 1922 году судим не был?

Ответ: Да, я не был судим потому, что скрывался и жил на нелегальном положении.

Вопрос: Кем и когда вы были привлечены в боевую террористическую дружину ЦК ПСР?

Ответ: В ПСР я вступил в Петрограде в февральские дни 1917 года. Состоя членом эсеровской организации Нарвского района, я после Октябрьской революции выполнял обязанность заведующего Нарвским районным эсеровским клубом. По этой работе я установил связь с рядом членов ЦК ПСР – КОНОПЛЕВОЙ Л., ДОНСКИМ и др. и таким путем был известен в ЦК.

В феврале-марте 1918 г. ко мне в клуб приехал известный мне начальник боевых дружин при ЦК ПСР – СЕМЕНОВ-ВАСИЛЬЕВ Григорий Иванович и передал решение ЦК о привлечении меня к боевой работе. Я это решение ЦК от СЕМЕНОВА принял и дал согласие к выполнению всех исходящих от него указаний по боевой работе.

СЕМЕНОВ предложил мне возглавить боевую работу по району: он назначил меня начальником боевой дружины ПСР Нарвского района.

Вопрос: Кто входил в состав руководимой вами Нарвской дружины ПСР?

Ответ: Из участников в руководимой мною боевой дружины ПСР по Нарвскому району я помню:

1. КИСЕЛЕВА Григория – активный эсер, рабочий слесарь «Госзнака». Мне известно, что в 1922 г. он работал водопроводчиком на строительстве Выборгского Дома Культуры, где он сейчас находится я не знаю.

2. КУРКОВ Иван Сергеевич – активный эсер, отбывал каторгу в Шлиссельбургской крепости, в настоящее время он член ВКП (б), работает на Химзаводе (Охта), проживает – Курляндская ул., дом и квартиру не помню. Его я знаю с детства, жили в одном доме.

3. ЕВДОКИМОВ Павел – лет 53, железнодорожник, проживал по Рузовской ул., дом и квартиру не помню, в 1927 г. работал в правлении Октябрьской ж.д.

4. ФОМИН, имя и отчество не помню, портной, проживал в угловом доме по Забалканскому проспекту и Обводному каналу, где сейчас находится не знаю.

5. ДРУЖИНИНА Мария, активная эсерка-боевичка, по профессии педагог, где находится сейчас не знаю.

6. РУКОВИЧ Николай – студент, умер.

7. ПЕТРОВ, офицер, представитель от военной организации ПСР, был инструктором по технике обучения боевиков.

В боевую дружину входило около 15–20 человек, но фамилии остальных боевиков я сейчас не помню.

Вопрос: Какую работу вы проводили как начальник боевой дружины ПСР Нарвского района?

Ответ: Как начальник боевой дружины ПСР я нес охрану членов ЦК ПСР в момент их выступлений на рабочих собраниях в Нарвском районе. Наряду с технической подготовкой боевиков и вовлечением в дружину новых членов, мне приходилось по требованию СЕМЕНОВА выделять в его распоряжение более надежных боевиков для совершения эк-сов, проводимых центральной боевой дружиной по указанию ЦК ПСР.

В июле 1918 г. я был по решению ЦК ПСР командирован в Москву для участия в совершении террористических актов против руководителей ВКП (б) и советского правительства. Решение ЦК ПСР я принял от СЕМЕНОВА, который снабдив нас проездными билетами и оружием предупредил, что в Москве нас встретит член ЦК – КОНОПЛЕВА Лидия.

Вместе с рядом других начальников районных боевых дружин ПСР из них я помню ТОМАШЕВИЧА Вячеслава (Выборгский район), КОЗЛОВА-ФЕДОРОВА (Нарвский район), я прибыл в Москву, где нас встретила КОНОПЛЕВА Лидия.

КОНОПЛЕВА проинформировала нас, что есть решение ПСР совершить террористический акт против В.И. ЛЕНИНА. Разбив нас по группам, она предложила ознакомиться с расположением Москвы.

Вскоре прибывший из Петрограда СЕМЕНОВ возглавил подготовку к совершению террористического акта против ЛЕНИНА и покушение было осуществлено.

Вопрос: Расскажите об этом подробнее.

Ответ: В августе 1918 г. дня за два до покушения на В.И. ЛЕНИНА – СЕМЕНОВ собрал всех участников боевой дружины на явочной квартире – Зеленый вал33 – Сыромятники, близ Курского вокзала.

СЕМЕНОВ повторил решение ЦК о немедленном совершении террористического акта против В.И. ЛЕНИНА и ознакомил нас в общих чертах с принятым ЦК планом покушения. Суть плана состояла в том, что Москва разбивается на четыре территориальные сектора, которые обеспечиваются четырьмя группами боевиков. В каждой группе один физический исполнитель.

Участники каждой группы расходятся для дежурства по крупным митингам, где устанавливают появление ЛЕНИНА.

В случае обнаружения ЛЕНИНА на митинге – дежурный боевик сообщает исполнителю, который и производит террористический акт путем стрельбы из револьвера, с отравленными пулями.

Физическими исполнителями должны быть боевики, которые сами изъявят личную готовность.

Помню кто-то из присутствующих на совещании предложил бросить жребий, который и определит кому быть физическим исполнителем.

Помню, что боевики КАПЛАН Фаня и НОВИКОВ изъявили желание быть исполнителями террористического акта.

СЕМЕНОВ заявил, что он их отдельно проинструктирует по технике проведения террористического акта.

30 августа 1918 года утром в день покушения на В.И. ЛЕНИНА в штаб пришли члены ЦК ПСР – КОНОПЛЕВА и ТИМОФЕЕВ, проинструктировали состав боевиков, произвели разбивку по секторам и затем развели боевиков по местам.

Вечером после окончания митинга на заводе Михельсона, член нашей боевой группы КАПЛАН Фаня, при непосредственном участии боевика НОВИКОВА и произвела покушение против В.И. ЛЕНИНА.

Вопрос: В чем выразилось ваше личное участие в покушении против В.И. ЛЕНИНА?

Ответ: Я находился в группе КАПЛАН и НОВИКОВА. Дежурил на бульваре (название не помню), недалеко от завода Михельсона. Мне было дано задание оказать сопротивление в случае погони за КАПЛАН. Задание это я не выполнил, так как КАПЛАН была задержана на месте покушения.

После совершения террористического акта я явился на явочную квартиру и сообщил КОНОПЛЕВОЙ о результатах. Она предложила мне немедленно выехать из Москвы в Саратов, что мною и было выполнено.

После полуторамесячного пребывания в Саратове я и другие боевики получили распоряжение из ЦК – выехать обратно в Москву.

По возвращении в Москву я получил указание от КОНОПЛЕВОЙ установить связь с членами боевой дружины и дать им явку на квартиру.

В тот же день я установил связь с СЕМЕНОВЫМ, передал ему явку, но вечером на вокзале был арестован.

Из-под стражи и следствия я был после 2-х месячного заключения в Бутырской тюрьме – освобожден как рабочий и раскаявшийся в совершенном мною преступлении.

С приездом в Петроград я окончательно отошел от ПСР и переселился из Петрограда на жительство на ст[анцию] Володарская, где жил ряд лет на нелегальном положении – без прописки.

Легализовался я лишь в 1926-[19]27 г.г.

Вопрос: Назовите всех известных вам участников боевой группы ЦК ПСР, принимавших участие в совершении террористического акта против В.И. ЛЕНИНА.

Ответ: Из участников боевой дружины ЦК ПСР, принимавших участие в совершении террористического акта против В.И. ЛЕНИНА я помню:

1. СЕМЕНОВ, он же ВАСИЛЬЕВ Григорий, руководитель центральной боевой дружины при ЦК ПСР;

2. ДОНСКОЙ Дмитрий [Дмитриевич], входил в состав дружины от ЦК эсеров, являлся одним из руководителей боевой дружины;

3. ТИМОФЕЕВ Петр[34], являлся одним из руководителей боевой дружины;

4. ИВАНОВ Николай [Николаевич], член боевой дружины, близко связанный с ЦК эсеров;

5. ГВОЗДЬ [Иван Иванович] – член боевой дружины;

6. ИВАНОВА Елена [Александровна] – член боевой дружины;

7. КАПЛАН Фаня – член боевой дружины:

8. УСОВ Константин [Андреевич] – руководитель боевой дружины Колпинского района;

9. ЗУБКОВ Федор Иванович – член боевой дружины;

10. КОНОПЛЕВА Лидия Васильевна – член боевой дружины;

11. КОРОЛЕВ Петр – член боевой дружины;

12. ЗЕЛЕНКОВ – член боевой дружины;

13. БЕРГ [Ефрем Соломонович] – член боевой дружины, связан с ЦК ПСР;

14. НОВИКОВ Василий Алексеевич – член боевой дружины, от Нарвского района;

15. СЕРГЕЕВ Иван – член боевой дружины от Невского района;

16. ПЕТРОВ Иван – член боевой дружины от Невского района;

17. ФЕДОРОВ-КОЗЛОВ Филипп [Филиппович], член боевой дружины от Выборгского р[айо]на. <…>


РГАСПИ. Ф. 17. Оп 169. Д. 25.

– Машинопись, подпись Н. Ежова – автографы.

Примечания

1 Ройд-Каплан // Известия ВЦИК. 3 сентября 1918 г.

2 Савинков Б.В. Воспоминания террориста. М.: Вагриус, 2006. С. 470

3 Бабина Б.А. Февраль 1922 / Публ. В.Захарова // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 2. М., 1990. С. 24–26.

4 К покушению на Ленина // Голос России. Берлин. 11 мая 1922 г. С. 4.

5 Там же.

6 ЦА ФСБ РФ. Н-199.Т.1.

7 Там же. Л.61-61об.

8 Там же. Л.73-73об.

9 Там же.

10 Меньшевики в Большевистской России. 1918–1924 / Меньшевики в 1918 году. Отв. ред. З. Галили, А. Ненароков. Отв. сост. Д. Павлов. М.: РОССПЭН, 1999. С. 594–595.

11 К покушению на Ленина // Голос России. Берлин. 11 мая 1922 г. С.4.

12 Цит. по кн.: Судебный процесс над партией социалистов-революционеров…С. 434–435.

13 Зензинов В.М. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске. Париж, 1919. С. 152; ЦА ФСБ. Н-1789. Т. 33. Л. 590.

14 Чернов В.М. Иудин поцелуй // Голос России. № 901. 25 февраля 1922 г.

15 Цит. по кн.: Судебный процесс над партией социалистов-революционеров…С. 434–435.

16 ЦА ФСБ РФ. Н-1789. Т. 2. Л. 132.

17 ЦА ФСБ РФ. Т. 32. Л. 593–594.

18 ЦА ФСБ РФ. Н-1789. Т.95. Л. 110–111

19 ЦА ФСБ РФ. Н-1789. Т. 32. Л. 574–575.

20 Там же. Л.596

21 Цит. по кн.: Судебный процесс социалистов-революционеров…№ П-33, С. 434–435.

22 ЦА ФСБ РФ. Н-1789. Т. 2. Л. 131.

23 Воззвание ВЦИК от 30 августа 1918 года // Известия ВЦИК. 31 августа. 1918 г.

24 Цит по кн.: Дело Фани Каплан, или Кто стрелял в Ленина. / Сост. В.К.Виноградов, А.Л.Литвин, Н.М.Перемышленникова, В.С.Христофоров. Науч. ред. А.Л… Литвин. 2-е изд., испр. и доп. М., 2003. С. 203

25 ЦА ФСБ РФ. Н-1789. Т.32. Л.562.

26 Морозов К.Н. Ф.Е. Каплан и покушение на В.И.Ленина 30 августа 1918 г. // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. 2018. № 3.

27 ЦГАМО. Ф. 4613. Оп. 1. Д. 692-а. Л. 37.

28 Там же. Л. 10.

29 Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917–1925 гг. Т. 2. Ч. 2: Июль – октябрь 1918 г. / Сост. Я.В. Леонтьев, М.И. Люхудзаев, Д.И. Рублев. М.: РОССПЭН, 2015. С. 244–247, 361–365.

30 Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917–1925 гг. Т. 2. Ч. 3: Октябрь 1918 – март 1919 г. / Сост. Я.В. Леонтьев, М.И. Люхудзаев, Д.И. Рублев. М.: РОССПЭН, 2017. С. 93–94.

31 Красный архив. 1927. № 1. С. 161.

32 Боевой восемнадцатый год. Сборник документов и воспоминаний. М. 2019. С. 440.

33 Так в документе. Правильно: Земляной вал.

34 Так в документе. Правильно: ТИМОФЕЕВ Евгений [Михайлович].

### «…Бандитские отряды Сиверса»: конфликт 2-й особой армии Р.Ф. Сиверса с советским руководством Воронежской губернии в мае 1918 г.1

М.Е. Разиньков (Воронеж)


Рудольф Фердинандович Сиверс (1892–1918), наряду с Г.К. Петровым, Ю.В. Саблиным и другими полевыми командирами, стал одним из организаторов красноармейских отрядов на юге России в декабре 1917 г., активно действуя против войск донского атамана А.М. Каледина и участвуя во взятии Ростова.

Следующим пунктом назначения стала Украина. Судя по копиям телеграмм, хранящихся в РГВА, после активных организаторских, а затем и наступательных действий в районе Бахмача, Ромен и Гомеля, он был назначен командующим войсками района Конотоп-Бахмач, переименованных в дальнейшем в 5-ю армию Южно-Русских Республик (16 марта). Командный центр армии находился в Курске, откуда Р.Ф. Сиверс регулярно выезжал на фронт. Однако военные действия развивались не очень успешно для красных. 17 марта пришлось оставить Бахмач, 18 марта – Конотоп. После возвращения Р.Ф. Сиверса в Курск 19 марта последовал приказ наступать на станцию Грузское, но часть отрядов под командованием Стацевича, Зайцева и Суркова отказались это делать. Р.Ф. Сиверс, назвав это «возмутительнейшей наглостью», объявил их «предателями и изменниками». Курсируя с 20 по 29 марта 1918 г. по маршруту Ворожба-Сумы-Ворожба Рудольф Сиверс сумел-таки организовать наступление на Грузское, где 28–29 марта шли интенсивные бои.

Об итогах боев говорят телеграммы от 29 марта и 1 апреля, где говорилось о взятии немцами Путивля и о больших потерях в отрядах армии Р.Ф. Сиверса. При этом Р.Ф. Сиверс телеграфировал 31 марта 1918 г. в свой полевой штаб в Курск начштаба Е.Н. Забицкому:


«Ввиду обнаружившейся полной неспособности и дезорганизованности отрядов, уезжающих сейчас в Курск, прошу принять все меры к их полному расформированию и все отряды, кои будете высылать на Курский фронт прошу формировать исключительно на принципе строгой дисциплины и подчиненности командному составу. Начальников назначать вполне знакомых с военно-боевым делом и энергичных. Путивльское положение было следствием отсутствия этих начальников. Гарантирую Вам упорную оборону подступов к Курску при соблюдении этих условий…

Командарм 5 Сиверс»[2].


1 апреля после боя Р.Ф. Сиверс очистил Белополье, прибыл в Курск и сообщил, что «на направлении Ворожба-Курск в пределах Курской губернии местный совет взял командование в свои руки как великорусской области».

В дополнительной телеграмме он уточнил:


«На линии Коренево-Льгов-Курск и окрестностей командование вооруженными силами обороны против нашествия контр-революции переходит в руки Курского полевого штаба, так как 5-я армия Южно-Русских республик согласно Брестского договора не воюет в пределах Великороссии. По всем делам командования и хозяйственно предлагаю обращаться не ко мне, а к Курскому полевому штабу…

Сиверс»[3].


Таким образом, поражение красных на Украине привело к необходимости хотя бы формального роспуска «украинских» армий, дабы не провоцировать конфликтов с немцами. Остаться без командования, конечно, не входило в планы честолюбивого Рудольфа Фердинандовича, да и подчинявшихся ему командиров. События апреля – начала мая 1918 гг. показывают, как отчаянно Сиверс пытается сохранить руководство над остатками слабодисциплинированной «армии», которая в середине апреля переименовывается во 2-ю особую армию.

Уехав из Курска, он 5 апреля оказывается в Белгороде, а затем отходит на территорию Воронежской губернии. 14–16 апреля, пребывая в Валуйках, он сообщал В.А. Антонову-Овсеенко:


«Меры к движению на Купянск принимаю. Но повторяю, что ввиду предыдущих военных операций настроение войск определенно враждебное такому движению. Для полевой войны войска недостаточно снабжены и также тормозят выгрузку. Ответственность за такую операцию нести не могу при данном состоянии как моральном, так и физическом. Все, что могу, сделаю.

Командарм 5 Сиверс»[4].


Однако, все, что он мог сделать против регулярных немецких войск – это взорвать мост на Купянск и организовать минимальное сопротивление:


«в городе [Валуйки] появилась разведка противника. Наш броневик обстрелял ее. Настроение значительной части войск скверное. Оставшиеся силы чересчур малы для выполнения Лисичанского движения»[5].


В.А. Антонов-Овсеенко, находившийся неподалеку – в Никитовке, мог поддержать Р.Ф. Сиверса только морально. Уже 16 апреля 1918 г. из Валуек эвакуировался местный совет. В этот же день Сиверс телеграфировал оттуда Антонову-Овсеенко:

«Противник разведывает район между Купянском и Валуйками. Во многих отрядах наблюдается [?] из шкурных и бандитских причин. Никакой помощи с тылу нет, несмотря на то, что Аусеем поехал в Лиски к Петрову оттуда не идут войска. Там есть пехота, конница и батареи, необходимо ваше категорическое распоряжение, чтобы все, что можно выслали в Валуйки для действия на Купянск. При саботаже работать невозможно.

Командарм 5 Сиверс»[6].


17-19 апреля Р.Ф. Сиверс находился в Никитовке. 17 апреля противник занял Ольховатку, к 19 апреля у Валуек был обнаружен 6-й «Ландштурменный батальон» и скопление немцев у Ольховатки. 23–24 апреля Сиверс – в Чертково и Лихой, 28-го прибывает в Лиски[7]. На 30 апреля в Лисках находились штабы сразу четыре штаба – В.А. Антонова-Овсеенко, Р.Ф. Сиверса, Г.К. Петрова и Трофимовского[8] (вероятно, речь идет о будущем начальнике Казанского укрепрайона, участнике муравьевского мятежа, эсере-максималисте И.К. Трофимовском)9.

Бои местного значения 2-й особой армии в направлении на Купянск, сопровождались политическими событиями. Поступили сведения о приходе к власти П.П. Скоропадского, возможно скорой войне гетмана с «Великороссией». 8 мая 1918 г.


«На заседании армейского съезда созванного для решения вопроса о ликвидации Украинской революционной армии и переходу командования в руки военных руководителей Великороссии постановлено: передать боевой участок армии целиком войскам Великороссии с их командным составом, впредь же до приемки такового активно оборонять фронт со старым командным составом. Переход отдельных отрядов Украинской армии в распоряжение военных руководителей съездом отвергнут»[10].


Понятно, что дело шло к подчинению «армии», а по сути небольших отрядов Р.Ф. Сиверса, российскому командованию. Однако реалии оказались таковы, что ни Сиверс, ни отдельные командиры его отрядов не желали подчиняться. Именно с этим связан дальнейший конфликт, изучаемый в нашей публикации.

Вероятнее всего, конфликт начался в начале мая, когда в расположение частей Р.Ф. Сиверса прибыл бывший генерал-майор В.В. Чернавин, только что назначенный начальником 1-й Воронежской пехотной дивизии и военруком Воронежского района. Описание данного конфликта мы видим в двух версиях, исходящих из штаба Сиверса и из Воронежа. Попытаемся проследить логику обеих версий.


Версия 1. Р.Ф. Сиверс.

После встречи с В.В. Чернавиным Сиверс телеграфировал в Москву:

«Вследствие отсутствия великорусских частей у военных руководителей Чернавина и [Евг.] Голикова и невозможности их принять от меня боевой участок последние выехали в Воронеж»[11].

В середине мая 1918 г. начтаба Р.Ф. Сиверса Петровский написал обширный доклад, касающийся действий 2-й особой армии под Валуйками, явно с целью объяснить сложившуюся нелицеприятную ситуацию. Собственно доклад начинается с пассажа об отходе Сиверса к Валуйкам и о том, что, не видя значительных великоросских сил, которые должны были быть предоставлены войсками В.В. Чернавина и военного комиссара В.И. Иванова из Воронежа, они решили занять границу для обороны.

«До 17 и 18 мая у противника сил было перед нами очень немного, а после этого времени противник начал перегруппировку сил, взгущая таковые перед фронтом Валуйки, так как парламентеры, высланные из Воронежского Совдепа предложенную противником демаркационную линию была не принята (так в тексте. Имеется в виду: «противник не принял предложенную членами совдепа демаркационную линию». – М.Р.). 2-ая армия, перешедшая в район действий Воронежского Совдепа, получила системы распоряжающихся лиц ничего не имеющих общего со 2-й армией. Особенно вмешивались в армейские дела военный комиссар Иванов и саботировал переброску войск и снабжение армии Щавинский. Ожидать, когда у Воронежского Совета появится реальная сила было для 2-й армии невозможно, и потому Штабом 2-й армии было предпринято вооружение крестьянских отрядов и численность 2-й армии дошла до 3-х тысяч штыков, двадцати 3-х дюймовых орудий и 500 сабель»[12].

Далее сообщалось, что 20 мая у деревни Казинки был захвачен бронированный автомобиль и немецкий пленный, у которого был приказ о готовящемся немецком наступлении в районе Валуек к 22 мая.

«В основу тактического маневра положена излюбленная немецкая тактика демонстрация в центре и охват флангов с глубокой ударной колонной, действующей на тыловые операционные пути, дабы отрезать войска, занимающие Валуйки»[13].


Для поддержки 2-й армии к границе подошел «Первый Воронежский Регулярный полк», подчинявшийся В.В. Чернавину и В.И. Иванову, и отказавшийся подчиняться Р.Ф. Сиверсу, а также 5-й Заамурский отряд на ст. Палатовка (100 сабель) с аналогичным поведением.


«Военный комиссар Иванов помимо военного руководителя Чернавина отдавал боевые приказы, совершенно несоответствующие обстановке и без всякого смысла в них благодаря отсутствию хотя бы маленьких военных знаний. Политика военного комиссара Иванова к Южно-русским войскам безусловно двухсмысленная и направлена к захвату всякого имущества в поездах»[14].

21 и 22 мая Р.Ф. Сиверс отправил пустые эшелоны из Палатовки в Лиски, но военный комиссар В.И. Иванов разоружил караулы поездов, «а людям караула предложил разойтись на все четыре стороны или одиночным порядком записаться в полки своей бригады». После этого инцидента Сиверс пошел в сторону Коротояка и Острогожска, где «предполагал расквартировать свои отряды и приступить к переформированию на новых началах, хотя и несколько разных от общих распоряжений в отношении командного состава». Иначе говоря, Петровский пишет о том, что Сиверс в общем не собирался менять командный состав своих «малоросских» частей на присланных «великоросских» командиров.

В этот момент Орловский отряд армии Р.Ф. Сиверса находился на ст. Лиски и получил от него приказ отойти в Острогожск, однако заведующий передвижением войск Щавинский отказался, ссылаясь на распоряжения В.И. Иванова. Иванов, находившийся в это время в Палатовке у Сиверса, вначале согласился отправить отряд, но прибыв в Лиски «Иванов приказ отменил и предложил Орловскому отряду немедленно разоружиться», после чего, либо разойтись, либо записаться в полки Воронежской дивизии. В ответ Орловский отряд арестовал Щавинского и Иванова, а начальник отряда Загарин предложил им переправить бойцов в расположение Р.Ф. Сиверса.

После того, как Иванов отказал, Загарин


«ввел караул в телеграф и предложил ЗК ст. ЛИСКИ отправить эшелон, последний на это согласился и эшелон был отправлен. Иванов на это ответил провокационным приказом по линии и в особенности на Н[ово].-Оскольской группе, которой приказывал сняться с мест и идти на разоружение Орловского отряда (Н.-Оскольская группа стояла на позиции), так как Орловский отряд занимается грабежами и организованно выступает совместно со всеми отрядами Сиверса против Советской власти. Н.-Оскольская группа сделала общее собрание и постановила приказ Иванова не выполнять, так как знала, что армия Сиверса выступать против советской власти не может. С разъезда Колтуновка военным комиссаром Ивановым был [послан] в погоню Орловскому отряду 1-й Регулярный Воронежский полк, получивший своим заданием разоружить Орловский отряд, но прибывший в Острогожск был встречен Орловским отрядом и разоружен. Тогда военный комиссар Иванов дал телеграмму всем, всем, всем, что отряды Сиверса ведут организованное выступление против советской власти»[15].


В результате на ст. Палатовка, где находился штаб 2-й армии, двинулся «Второй регулярный полк» из Воронежа «на 67 вагонах» во главе с Ф.М. Веденяевым (командир Воронежской (впоследствии – 12-й стрелковой) дивизией после В.В. Чернавина).

«На первом разъезде не доходя ст. Палатовки полку по приказанию Виденяева раздавались боевые патроны… В официальных же телеграммах значилось, что к нам идет паровоз и один вагон, а в другой значилось, что к нам идет порожняк… Навстречу Веденяевскому порожняку и паровозу с одним вагоном Штабом 2-й армии на разъезд были высланы 2 бронированных поезда и сильная застава»[16].


По прибытии эшелона Ф.М. Веденяев сообщил, что его полк пришел на смену армии Р.Ф. Сиверса. Начались переговоры, причем с бронепоезда обещали обстрелять эшелон, если он тронется с места, после чего «сильная застава» ушла обратно в расположение армии Сиверса.

Для переговоров в Палатовку поехал представитель Веденяева, начальник службы связи бригады Щепкин, который предложил Сиверсу предъявить свои требования. Рудольф Фердинандович заявил, что воронежцы должны «возвратить имущество и вооружение Киевского отряда, который был разоружен Веденяевым на ст. Хлевище» и произвести смену войск утром. Далее переговоры продолжились у Веденяева, причем туда ездил сам начштаба Петровский. Интересно, что Петровский курсировал и в Лиски во время конфликта с Орловским отрядом. Веденяев было заявил, что сменять не будет, поскольку у него мало сил, но


«Здесь же от меня он узнал об обезоружении его первого полка в Острогожске, и после некоторых переговоров отказался от поездки в Воронеж, и дал свое согласие на производство смены и занятия пограничной полосы. В разговоре ясно сквозило, что Веденяев боялся, что его разоружат. Во время смены, так как регулярный полк пришел без обозов и запасов, нам пришлось его снабдить всем, чем мы могли. На этом весь инцидент был закончен. Произошла сдача участка и армия отошла в Острогожск для переформирования. Из всего сказанного ясно видно, что могла пролиться совершенно ненужная драгоценная кровь, и произошло бы это только потому, что военный комиссар Иванов совершенно не на месте и ведет провокационную политику недопустимую для войск Советской власти. Веденяев в разговоре говорил, что он исполняет приказы Иванова и ничего больше, политику можно назвать гнусной. Обращаю внимание, что армия Сиверса это первая армия, которая выступила за Советскую власть в Царском Селе и взяла Ростов и беспрерывно находится в боях за ту же советскую власть. Нужно политику к этой армии переменить отдельным комиссарам Ивановым. Армия находится в настоящий момент в период переформирования, негодные элементы устраняются и можно полагать, что скоро будет сильная единица для опоры советской власти»[17].


Таким образом, мы видим, во-первых, мощный конфликт с разоружением одними красноармейскими частями других, едва не дошедший до кровопролития. При этом версия Петровского, оправдывающая, конечно, действия Р.Ф. Сиверса, показывает также желание отряда сохранить собственное управление и очевидное нежелание подчиняться военспецам. Мотивацией такого поведения выступало и личное честолюбие, и стремление любых вооруженных отрядов в то время сохранить свою относительную независимость, в т. ч. и нежелание разоружаться (а переход из Украины в Россию это, конечно, предполагал). Интересно, что и в телеграммах Сиверса, и в докладе Петровского мы видим упоминания об отсутствии дисциплины в отрядах и прочих проблемах, которые так подробно расписываются в «воронежской версии». Однако все это воспринималось сиверсовцами к концу мая как относительно легко исправимые эксцессы.


Версия № 2. Воронежцы.

Воронежское командование создало свою версию этой истории. Пространная телеграмма от 28 мая 1918 г., высланная из Лисок в воронежский губисполком, а также В.И. Ленину, В.А. Антонову-Овсеенко, М.Д. Бонч-Бруевичу, начальнику евстратовского боевого участка А.В. Павлову и самому Р.Ф. Сиверсу, описывает события таким образом:


«с 22 мая после поступления второй особой армии [Сиверса] из Валуек на станцию Лиски стали появляться бежавшие с фронта эшелоны и отдельные команды из армии Сиверса. Ликвком [Ликвидационная комиссия] приступила к разоружению и расформированию дезертиров, отбирая имеющееся у них имущество, о чем был поставлен в известность Сиверс, у убежавших с фронта отрядов обнаружены большие запасы имущества и вооружения. В Лебедянском отряде взято 1 тысяча пудов ржи, около шести тысяч пудов рафинаду и сахарного песка, четыреста двадцать пять пудов крупы, семь бочек солонины, два вагона соломы и скот. В Путивльском отряде два вагона награбленного домашнего скарба, триста пудов овса и шесть тысяч яиц. Третьей батареи 4 бригады 25 голов крупного рогатого скота. Отобрано несколько тысяч винтовок, около ста пулеметов и другое боевое имущество. 23 мая утром в Лиски прибыл эшелон Орловского отряда с вооруженной командой 40 человек при двенадцати пулеметов, которые были отобраны. За 3 дня пребывания эшелона на станции Лиски в эшелон набралось 650 бежавших с фронта красноармейцев из указанного отряда, и прибыл командир отряда Загорин, настаивающий перед Начвосо (Начальник Военных сообщений – прим. ред.) Шавинским об отправке отряда на фронт. В этом ему было отказано без разрешения военкома Иванова. Сиверс стал поддерживать Загорина. 26 мая разговор по прямому проводу предложил ему преодолеть препятствия на станции Лиски, и выехать с отрядом в Острогожск. Целым рядом свидетельских показаний устанавливается, что командарм Сиверс за разоружение и отобрание имущества убежавших с фронта отрядов его армии грозился силой Орловского отряда арестовать Ликвком со штабом и препроводить в его штаб. Начальник Орловского отряда Загорин с вооруженной бандой дезертировал, совершил нападение на бывший штаб главковерха Антонова и поезда снабжения. Нападение на поезда снабжения было отражено. Штабной поезд был оцеплен, связь была прервана и в некоторые вагоны штаба вооруженные банды, ворвавшись под угрозой расстрела, отобрали у чинов штаба оружие, деньги и вещи. У комиссара связи Виноградова отобраны казенные деньги 800 (300? – М.Р.) рублей и оружие. У начальника канцелярии Панина взломан замок купе и стол, откуда похищено оружие и печать начальника штаба верховного главнокомандующего. У заведующего электрической станции, других чинов штаба отобраны инструменты, казенные и собственные вещи и деньги. Ничего из отобранного не возвращено, несмотря на заявление об этом начальнику Орловского отряда из арестантского освобождения есть заключенных из них четыре обвиняемых в шпионстве и приняты в отряд. Четыре раза делались попытки ворваться в вагон членов Ликвкома с целью производства обыска и ареста Начвосо Щавинского, которому угрожали расстрелом. Одновременно был арестован в собственном вагоне военком Иванов, отказавший отряду выехать в Острогожск и предложивший сложить оружие. Отрядом были заняты железнодорожные станции, телеграф и телефоны прервано всякое сообщение и движение. Отряд силой оружия заставил отправить в Острогожск все бежавшие с фронта эшелоны с всеми находящимися на станции Лиски дезертирами. Последний эшелон Орловского отряда вышел со станции в 3 часа 27 мая. Предлагаю Тираспольскому отряду воспользоваться их услугами и выехать в Воронеж. Тираспольский отряд от услуг отказался и отрицательно отнесся к их действиям. Все самочинно ушедшие со станции Лиски собрались в Острогожск и поступили в распоряжение Сиверса, который не только не принимает мер прекращением бесчинств, производимых его отрядами, но своими приказами поощряет и поддерживает их. От него получена телеграмма следующего содержания: “В Лисках задерживаются продовольственные поезда для войск, несущих службу на позициях резервом. Прошу категорически приказать Щавинскому и Баранову прекратить преступную комедию, иначе с ними будет поступлено, как с саботажниками и предателями. Командарм войск Сиверс”. Таким образом, Сиверс окрестил дезертиров резервами фронта [и] не только открыто покровительствует и легализирует бесчинства позорно бежавших с фронта банд, согласно донесения с мест их стоянки занимающихся разбоями, но путем запрещения фактов требует возвращения этим бандам отобранного у них неизвестно каким путем приобретенного народного имущества, поступившего в наш отдел снабжения, который этим имуществом питает армию Павлова, воинские части воронежского района, по установленным нормам уделяет часть Москве и Петрограду… Сиверс… явно провоцирует нас на вооруженное столкновение… Ликвком не располагающая силами отлично учитывая реальность угроз бывшего командарма Сиверса, окружившего себя бандами, не покинет поста и будет исполнять порученное ей дела, охраняя ценность вверенного имущества и ценности, опираясь на силу и авторитет центральной советской власти»[18].


Как видим, конфликт в устах лискинских тыловиков предстает еще более серьезным, а действия Р.Ф. Сиверса, откровенно покровительствующего своим отрядам, обладающим немалым продовольственным имуществом, и не желающим разоружаться (а разоружение, как видим, происходило в весьма значительных масштабах), вызывали недовольство и тревогу.

Надо сказать, что в воронежском Совете были не в восторге от приехавших военспецов, особенно были недовольны военным комиссаром В.И. Ивановым. Протокол расширенного заседания воронежского губисполкома Совета от 20 мая 1918 г. гласит, что прибывший от Высшего Военного Совета (Л.Д. Троцкого) военный комиссар Иванов должен был организовать отпор немцам в районе Валуек и Новохоперска. Однако,


«От Военного Отдела поступило заявление об инциденте, происшедшем между Военным Комиссариатом и Военным Комиссаром Ивановым (В.И. Иванов присутствовал на заседании ИК. – М.Р.). Военный комиссариат, обсудив заявление от Иванова, который заявил, что он, как присланный из Центра и назначенный приказом Верховной власти Воронежским Губернским Комиссаром по Военным делам, имеет право реорганизовать военный комиссариат по своему усмотрению согласно декрета, а также, что он имеет право распустить даже Исполнительный Комитет, и что он никаких партий не признает, действует согласно распоряжения с выше». В ответ Военный отдел предлагал ходатайствовать «пред Исполнительным комитетом об отозвании т. Иванова из Военного комиссариата как способного вносить в дело лишь полную дезорганизацию… Ходатайствовать пред Верховной Коллегией об утверждении вместо т. Иванова Военным Комиссаром т. Горелова, как опытного и вполне соответствующего своему назначению»[19].


Исполком в общем поддержал возмущение Военного отдела, хотя принятая резолюция носила примирительный характер:


«Принимая во внимание, что Центральная Власть назначает Комиссара, мы не имеем права ни отозвать, ни назначить других, а для расследования конфликта выбрать трех лиц исходя из того, что этот конфликт был между сотрудниками Военного Комиссариата и Комиссара тов. Иванова. Выбраны в Следственную Комиссию: Драгачев, Нелюбин и Григорьев».


Вместе с тем, доклады В.В. Чернавина и товарища председателя губисполкома М.С. Богуславского Совету от 30 мая 1918 г. рисуют одинаковую картину нарастающего хаоса в связи с конфликтами с армией Р.Ф. Сиверса, в борьбе с которым В.И. Иванов будет представляться уже союзником.


«Военный руководитель ЧЕРНАВИН докладывает о положении на фронте, говорит, что отряд СИВЕРСА беспорядочно отступал, некоторые части его делали грабежи и насилия над мирными жителями особенно этим отличался Орловский отряд… Вчера вечером получились тревожные донесения, что будто бы отряд СИВЕРСА решил отрезать Лиски и арестовать Ликвидационную комиссию и он избегая излишнего кровопролития снес[с]я с Высшим Военным Советом и сам лично поговорил с СИВЕРСОМ, который убеждал его, что это провокационные слухи и что его армия идет за власть Советов…

Тов. БОГУСЛАВСКИЙ – Сегодня были представители от ОСТРОГОЖСКОГО и КОРОТОЯКСКОГО Совета в Президиуме с просьбой дать ему помощь, так как некоторые части армии СИВЕРСА чинят там бесчинства и терроризируют народ. Президиумом Исполнительного Комитета была послана телеграмма в Москву Совету Народных Комиссаров следующего содержания: со времени прекращения Советской Украиной ведения войны армия СИВЕРСА не подчиняющаяся распоряжениям местным и центральным военным властям чинила всякие рода бесчинства и насилия над населением, терроризируя его и такие и над местными Совдепами парализуя всю их работу. Также случаи имели место, не считая мелких пунктов, в Валуйках, Новохоперске, Лисках, Острогожске. По сегодняшним сведениям из Коротояка отряд 1200 человек армии СИВЕРСА своими действиями парализовал работу продоргана, нарушил хлебную монополию и вследствие этого Коротоякским уездом, [в] котором находятся большие запасы хлеба, продовольственные наряды выполнены быть не могут.

Аналогичные сведения [о] действиях отрядов СИВЕРСА поступают и из Острогожского губисполкома, не имея достаточного количества вооруженной помощи, которой можно было бы разоружить бандитские отряды СИВЕРСА обращается просьбой центральной власти Советской Республики придти на помощь. Положение наше критическое, вооруженные банды СИВЕРСА прорываются к Воронежу, удержать их нет сил, Воронежу грозит участь Саратова… Товарищ Павлуновский предлагает Исполнительному Комитету выпустить воззвание и показать всем, что у нас есть твердая власть, и если в случае пришли бы такие отряды вроде СИВЕРСА, то Воронежские Советские отряды разбили бы [их] в прах»[20].


Таким образом, отступавшие с Украины части стали большой проблемой, как для воронежских властей, так и для обычного населения. Вооруженные отряды, которые были в состоянии забрать все, что посчитают нужным, не встречали серьезного противодействия, тем более, что они уже обладали боевым опытом гражданской войны и выгодно отличались от формировавшейся в тылу Воронежской дивизии. Вместе с тем, продолжение существования вольницы могло стать проблемой для нее самой. Упоминавшийся в докладе Тираспольский отряд, продолжавший сохранять автономию и обладавший огромными запасами вооружения – 36 орудий и 96 пулеметов (вспомним 40 человек при 12 пулеметах в Орловском отряде), оказался захвачен восставшими казаками и уничтожен[21]. Характерно, что выходцы с Украины довольно успешно интегрировались в советские руководящие кадры не только губернского, но и уездного уровня (не только в Воронежской, но и, например, в Тамбовской губернии), в то время, как вооруженные отряды оттуда же предпочитали либо расформировывать, либо переправлять в другие места. К осени 1918 г. на территории Воронежской губернии действовал только отряд М.М. Сахарова (Волчанский полк). Г.К. Петров был откомандирован в Баку, И.К. Трофимовский на Восточный фронт, а Р.Ф. Сиверс отправился оборонять Царицынское направление.

Примечания

1 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19-09-00115\19

2 РГВА. Ф. 14. Оп. 2. Д. 16. Л. 15.

3 Там же. Л. 16.

4 Там же. Л. 17.

5 Там же. Л. 17 об.

6 Там же.

7 Там же. Л. 18.

8 Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области. Ф. 5. Оп. 1. Д. 486. Л. 11 об.

9 Боевой восемнадцатый год. Сборник документов и воспоминаний / под ред. Я.В. Леонтьева. – М.: Русская книга, 2018. С. 338–339.

10 РГВА. Ф. 14. Оп. 2. Д. 16. Л. 20 об.

11 Там же. Л. 20 об.

12 Там же. Л. 1.

13 Там же.

14 Там же. Л. 1 об.

15 Там же. Л. 1 об.-2.

16 Там же. Л. 2.

17 Там же. Л. 2 об.

18 Государственный архив Воронежской области (ГАВО). Ф. Р-10. Оп. 1. Д. 44. Л. 133–136.

19 ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 62–62 об.

20 Там же. Л. 75–76.

21 Грязнов Алексей Иванович. «Наши предки жили на среднем Дону» // Архив Воронежского государственного краеведческого музея. Фонд участников Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны.

### «Партия должна торопиться захватом руководительства масс…». (Роль мужа Марии Спиридоновой И.А. Майорова в левоэсеровском движении)

Леонтьев Я.В. (Москва)


Происходивший из крестьян деревни Гордеево Юматовской волости Свияжского уезда Илья Андреевич Майоров (1890–1941) вошел в историю как наиболее крупный левоэсеровский теоретик по аграрному вопросу, один из авторов «Основного Закона о социализации земли», принятого Третьим Всероссийским съездом Советов в январе 1918 г., в ходе которого произошло объединение Советов рабочих и солдатских депутатов с Советами крестьянских депутатов. Вся вторая половина жизни Майорова – вплоть до их одновременного расстрела в Медведевском лесу под Орлом – была связана со ставшей его второй женой Марией Александровной Спиридоновой (1884–1941), самым известным лидером партии левых социалистов-революционеров (далее ПЛСР).

В крестьянском хозяйстве ветерана Балканской компании 1877–1878 гг. Андрея Яковлевича Майорова (1859–1938) имелись десятина пахотной земля, лошадь и корова. Крестьянское происхождение не стало препятствием для поступления одаренного мальчика в гимназию. Еще во время учебы в сельской школе на «способного и умного ученика» обратила пристальное внимание учительница, уговорившая его отца отвезти сына в Казань для дальнейшей учебы. С 5-го класса Илья зарабатывал себе на жизнь частными уроками. Как явствует из недавно изданного дневника историка С.А. Пионтковского, в 1905 г. гимназист Майоров входил от революционного кружка в Первой Казанской гимназии в состав «Соединенной группы учащихся средних школ» – политической организации смешанного эсеро-эсдековского направления, к которой также принадлежали тяготевшие тогда к эсерам ученики Казанского реального училища В.М. Скрябин (впоследствии известный как Вячеслав Молотов) и А.Я. Аросев – другой видный впоследствии большевик, отец актрисы Ольги Аросевой[1]. В 1906 г. Майоров вступил в партию эсеров, и по окончании гимназии продолжал участвовать в студенческом протестном движении. Первоначально он учился на медицинском факультете, затем перевелся на юридический. Учебу он совмещал с партийной работой в качестве пропагандиста и организатора кружков для эсеровских рабочих. Незадолго до окончания университета, в апреле 1914 г. был арестован и в июле выслан на 3 года в Енисейскую губернию. В феврале 1915 г. ему удалось бежать, после чего Майоров перешел на нелегальное положение. В Казань он вернулся после победы Февральской революции и был избран в Совет крестьянских депутатов. Кстати, его отец в это время жил в родной деревне, куда, наверняка, не раз наведывался «блудный» сын. С июня по конец октября 1917 г. И.А. Майоров являлся председателем Свияжского уездного земельного комитета и уездной земской управы. Являясь сторонником радикальных земельных преобразований, 16 июня он подписал постановление земельного комитета о распределении между крестьянами помещичьих угодий, скота и инвентаря[2]. Одновременно Майоров стал ближайшим помощником лидера казанских левых эсеров А.Л. Колегаева и после отъезда последнего в Петроград заменил его на постах председателя «младшего» (левоэсеровского) губкома партии и председателя губернского Совета крестьянских депутатов. Раскол Казанской организации эсеров на «старший» (правоэсеровский) и «младший» комитеты, несмотря на неоднократные попытки нейтрализовать партийное размежевание со стороны ЦК партии, преодолеть так и не удалось. В итоге Казанская организация новообразованной ПЛСР стала в ней одной из наиболее влиятельных региональных организацией, насчитывая к апрелю 1918 г. три тысячи членов.

Будучи осенью 1917 г. избран депутатом Всероссийского Учредительного Собрания по Казанскому округу и делегатом Второго Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, по приезде в Петроград Майоров стал членом коалиционного большевистско-левоэсеровского правительства, войдя в состав коллегии Наркомата земледелия. До ухода левых эсеров из правительства в знак несогласия с ратификацией Брестского мира, Майоров являлся товарищем (заместителем) наркома земледелия А.Л. Колегаева, а весной 1918 г. вместе с Л.Л. Костиным возглавлял Отдел текущей земельной политики Наркомзема. Также он входил в Исполком Крестьянской секции ВЦИК. По партийной линии на учредительном съезде ПЛСР в ноябре 1917 г. Майоров был избран кандидатом в члены ЦК, а на последующих всероссийских съездах неизменно выбирался действительным членом ЦК, продолжая оставаться таковым на протяжении первой половины 1920-х гг. Находясь непродолжительное время на свободе в 1922–1923 гг., он работал в Центральном статистическом управлении и по некоторым данным (подлежащим проверке) на короткое время вновь стал членом коллегии Наркомзема РСФСР. Формально из созданной при его самом активном участии партии левых эсеров он никогда не выходил.

В период пребывания в Петрограде и Москве с ноября 1917 г. по май 1918 г. Майоров женился на молоденькой сотруднице аппарата ВЦИК, и в 1919 г. у них родился сын Лев, живший впоследствии то с матерью в Казани, то с отцом в Уфе.

Если первоначально Майоров был горячим сторонником продолжения союза с большевиками вплоть до признания Брестского мира, то затем он резко поменял точку зрения на противоположную, причиной чего, скорее всего, могло стать одобрение ВЦИК 11 июня 1918 г., несмотря на сопротивление фракции левых эсеров, декрета о комбедах, противопоставившего комитеты деревенской бедноты Советам крестьянских депутатов. Но еще раньше, в начале мая Майоров добровольно покинул руководящий пост в Наркомземе и вместе с А.Л. Колегаевым вернулся в Казань, где они, как члены ЦК партии, координировали деятельность ПЛСР в Поволжье. Майоров вновь вошел в состав Казанского губкома, активно сотрудничал в его печатном органе – газете «Земля и Воля». В Саратове была издана его брошюра «К вопросу о нашей аграрной программе» («Практическое проведение социализации земли»), где он указывал, что «обобществление земли слагается из трех основных моментов: уничтожения частной собственности на землю, замены ее трудовым землепользованием и распределением земли на уравнительных началах по потребительно-трудовой норме».