Алексей Комов
Письмо, так и не написанное, потому что его отправлять некому

Все существующее – сон.

Все, что не сон не существует.

Борхес

Как же ее назвать – Оля, Галя, Лена? Нет, я конечно помню её настоящее имя. Но прошло так много времени, что из Лены, Гали, Оли она превратилась в Галину, Елену, Ольгу. С добавлением соответствующего отчества.

Да и зачем по прошествии стольких лет ей вспоминать легкомысленное приключение в славном месте Гурзуф?

Или, не дай Бог, по настоящему имени кто-нибудь из близких или друзей догадается, о ком идет речь, и начнет допытываться: было ли все это на самом деле и если было, то так как описано или что-то было совсем по-другому?

Зачем настоящее имя? Мои воспоминания – это мои воспоминания и навязывать свое прошлое тому, кто в нем совершенно не нуждается, по крайне мере так же глупо, как делать искусственное дыхание человеку, который и не собирался тонуть.

Тем более, что история эта приключилась так давно, что стала моим и только моим мифом.

Глава 1

Я назову ее… Оксаной.

Мне нравится это имя. Оно словно легкое терпкое вино в южной ночи с огромными звездами и шумом прибоя. Ну да ладно…

Сначала я вообще имени не знал, как и ее саму. Сначала была авантюра. Иначе нельзя было назвать эту поездку на юг в начале сентября (только потом я узнал, что это время называют «бархатным сезоном») в славном году 1981-м.

Те года сейчас называют расцветом «застоя». Но тогда мы еще не знали, что живем в этом самом застое. По правде сказать, я и сейчас не очень понимаю, что это такое. Жизнь шла, меняя и нас, и окружающий мир. Да, Брежнев казался вечным. Но, по большому счету это мало кого волновало, кроме небольшой группки шумных диссидентов. Это сейчас написаны горы исследований, как эти «борцы с режимом» перевернули сознание советского человека и уничтожили «совок». Но тогда они были чем-то вроде экзотической сектой. А за «совок» можно было бы и в пятак получить (неплохо было бы и в наше время эту «традицию» возродить)!

Мы просто жили, и даже не догадывались, что всего через год с небольшим наш, уже устоявшийся уклад с вечным Генеральным, сменится с началом периодом «естественной» демократии, когда дата назначения Генерального секретаря ЦК КПСС будет все ближе находиться к дате его проводов в последний путь. А потом наступит и вовсе кавардак с перевертышами в верхах, который в конечном итоге перевернет и нашу жизнь, и нашу страну (которая станет из нашей – фактом истории), а, главное, наши мозги. У некоторых это вращение до сих пор не прекратилось…. Впрочем, это проблемы совсем для другой истории!

Тогда же…

Всего год назад, даже меньше, я вернулся из армии. И быстро избавившись от привычки ранних подъемов, сержантского лексикона и замашек несостоявшегося маршала, с радостью окунулся в гражданскую жизнь. За прошедшие месяцы я построил огромное количество планов, которые рождали еще большее количество идей, а те, в свою очередь, вызывали всякие желания. Да и энергии было избыточно.

Единственное, что отсутствовало, как факт, необходимое количество дензнаков, которые в те времена никто не называл деревянными, по причине того, что с валютой имели дело только узкие круги загранкомандированных и то в форме чеков "Березки"[1], фарцовщиков и спецотделов милиции, которые вели с ними (с фарцовщиками) беспощадную, и, как сейчас выяснилось, совершенно бесполезную борьбу. Сейчас, когда моя восьмидесятилетняя мама периодически по телефону сообщает мне об изменении курса доллара на ММВБ, совершенно ясно, что дело фарцовщиков живет и побеждает.

Уточню: фарцовщиками в те времена называли и тех, кто торговал всякими модными иностранными тряпками, которых в простых советских магазинах днем с огнем не отыщешь. Разве что отстояв огромную очередь по записи за соцстрановским суррогатом, или в желании пробрести нечто финское (но об этом можно было только мечтать). Как предел мечтаний – французское.

Правда, и самосторока хватало. Сейчас приходится пояснять, что означает еще недавно популярный термин. А означает он любую одежду, сделанную своими доморощенными способами, но только с импортными наклейками. Сейчас это все называют контрафактной продукцией. Но тогда, мы этого заумного термина и слыхом не слыхивали.

Какое отношение вся эта экономическая информация имеет к истории той далекой любви? Самое прямое!

В те времена, зарплаты честно работающего молодого человека на государственной службе, хватило бы ровно на билет туда с небольшим хвостиком полунищенского существования в течении трех, четырех дней. Если ты к этому хронически не можешь копить деньги, отказывая себе в маленьких радостях жизни, то дела твои совсем плохи. Либо ты надолго забываешь о существовании теплого ласкового моря с горячей галькой на берегу, утешаясь круизами по домам отдыха в ближайшем Подмосковье. Либо находишь приемлемый выход из хронического безденежья.

Мы нашли!

Собственно, тогда его и находить не нужно было.

И выход этот формулировался в единственном слове: ДЕФИЦИТ!!!

Это сейчас это понятие ушло на периферию сознания и используется чаще всего замшелыми историками.

В те времена это был Код СССР. Или Код Брежнева. Это кому как нравится. Если вы залезете в толковый словарь или, как сейчас это принято, запустите поисковик, то вам выдадут академическое определение. Примерно такое:

Дефици́т (от лат. deficit – недостаёт) – термин, означающий недостачу, недостаточность.

Или еще вариант:

Дефици́т – недостаток отдельных товаров и услуг, которые покупатели не могут приобрести, несмотря на наличие денег. Дефицит свидетельствует о несовпадении спроса и предложения и отсутствии уравновешивающей цены.

С точки зрения ученого мужа современности – совершено правильно. А для нормального человека того время – абсолютный чушь! Потому что Дефицит – это стержень всего быта. Уровень доступности к дефициту определял твое социальное, служебное и даже политическое положение. Те, кто приникал даже к малому источнику дефицита – впитывал в себя, как из источника живой воды силы, которые поднимало его над окружающими. Возможность достать то, чего вообще нет лучше всяких штатных расписаний и официальных званий показывало место человека в обществе.

Дефицитные товары были иногда некими магическими артефактами. Обещание гаишнику достать билеты в Большой театр (театр на Таганке или «Современник») освобождали от любого штрафа. И не потому что любой сержант был тонким ценителем классического балета или оперных постановок. Просто, сам факт обладания подобной редкостью возвышало его даже среди его избалованных коллег!

Если ты не можешь обсудить лучшие показы на Московском кинофестивали или не побывал ни на одном закрытом ппросмотре в Доме кино ни один самый престижный диплом, да что там диплом, кандидатская диссертация, не закроит твоё интеллектуальное убожество!

Так что, те, кто сводит понятие ДЕФИЦИТА только к отсутствию колбасы и селедки в продуктовых магазинов, просто ничего не знают о жизненных функциях этого явления. Не знает, что он являлся даже фактором просвещения. Достать хорошую книжку – было неимоверной удачей. Кто-то для этого использовал всевозможные знакомства и родственные связи. Кто-то собирал макулатуры, как сумасшедший (за неё давали талоны на разные подписные издания). Те, кто мотался по командировкам знал места залегания книжных пластов: Кишинев, Прибалтика, Ташкент и, конечно же, одесский книжный рынок. И старались именно туда получить направление от работы. Упоминание о том, что на твоих книжных полках появился Бабель и Булгаков, делали тебя самым равным среди равным. Про ротапринтовые[2] экземпляры самиздата, например, «Собачьего сердца», которые по хорошему и прочесть было невозможно – буквы расплывались, и упоминать не стоит. Это как в армии из лейтенанта сразу стать генерал-майором!

Нынешним поколениям общедоступного интернета подобный путь развития мозгов умер. У некоторых – вместе с мозгом!

Хотелось бы снова окунуться в атмосферу тотального дефицита? Упаси Господь! Но и забывать не стоит.

Вот мы как раз этим и возможностями «эпохи Д» и воспользовались!

Мы – это я и мой приятель, тогда начинающий карикатурист. Точнее, все наоборот. Эффективный выход из безденежья предложил он. Я был рабочей силой.

По большому знакомству нам удалось достать только появившиеся комплекты – трикотажные футболки и трусы. Вы не представляете, какое количество желающих было поменять свои сатиновые семейные трусы на обтягивающие трикотажные полоски. Носившие их просто ощущали резко повысившуюся сексуальную привлекательность, хотя, разумеется под брюками особо ничего не разглядишь. Но какая разница? Главное ощущение. То же относилось и к майкам.

Но банальная спекуляция, купил подешевле, перепродал подороже, нам претила.

Мой компаньон – художник – из линолеума вырезал матрицы – символы популярных рок-групп и их солистов. Достали типографскую краску. И производство началось.

К нашей чести могу сказать, что выпускали мы качественный товар. Майки со временем истлевали, но вот наши Ленноны и Тир Эксы не тускнели никогда.

Майки уходили бойко.

Возникла проблема трусов. С красивыми футболками предлагать девственно белые трусы? Нет, это было не для нас.

И решение было найдено. Илья сделал набор специальных миништампов, которые позволили закреплять контуры заросших лиц далеких звезд рок-музыки на уровне самых интимных мест.

К нашему радостному удивлению трусы стали пользоваться еще большей популярностью, чем футболки При чем особый успех продукция произвела на женщин средней молодости. Не знаю, себе они покупали или своим друзьям, но факт остается фактом.

Именно первые опыты подпольной деятельности цеховика – артельщика и мелкого коммерсанта в эпоху агонии развитого социализма помогла мне (хотя и несколько позднее) сделать научное открытие, опровергающее один из основных постулатов (готовьтесь!) марксизма, а точнее, энгельсизма. Мы с младых ногтей как аксиому твердим:

ТРУД СДЕЛАЛ ИЗ ОБЕЗЬЯНЫ ЧЕЛОВЕКА!

Сейчас!!! На собственном опыте я убедился и готов до последних сил биться за эту открытую мной истину, которая напрочь опровергает основоположника. У меня, после погружения в реальную жизнь так было сформулирован момент перехода от животного состояния наших предков к разумному:

ТРУД СДЕЛАЛ ИЗ ОБЕЗЬЯНЫ РАБОТАЮЩУЮ ОБЕЗЬЯНУ!!! А ЧЕЛОВЕКОМ ОНА СТАЛА, КОГДА РЕШИЛА ПОМЕНЯТЬ ТО, ЧТО СДЕЛАЛА, И ЗАДУМАЛАСЬ, КАК СЕБЯ НЕ ОБИДЕТЬ ПРИ ЭТОМ ОБМЕНЕ.

Конечно, предприниматели по нынешним меркам мы были так себе – накидывали за свой высокохудожественный труд совсем немного. Но к моменту отъезда кое-какая сумма в кармане уже была.

К чему эти производственно-коммерческий отступления? Они имеют самое прямое отношение к тому, что случилось в самом начале моей будущей личной жизни.

Точнее, тогда это имело отношение к поездке на юг, куда мой компаньон вместе с женой собрался поехать отдохнуть. Сведя дебет с кредитом, и получив весьма оптимистический результат, я естественно, согласился на их предложение. Смущало, что ехали мы туда в категории дикарей. Но вместе с друзьями и «одичать» было не страшно.

Тем более, ехал я туда не совсем за отдыхом, в обычно обывательском смысле этого слова.

Глава 2

…Ехал я туда за приключениями. Любовными, разумеется.

Сейчас постоянно мусолится одна и та же фраза: «В СССР секса нет!», которую, по словам «звезды» отечественной журналистики, произнесла на заре перестройки некая дама во время телемоста с США. Оставим на совести самоназначенного «классика», что он, как обычно, переврал смысл сказанного женщиной (она, собственно имела ввиду показ по телевидению эротики, и ни на йоту не обманула). Того журналиста, который вырвал фразу из контекста и пустил гулять эту бессмыслицу среди коллег различных СМИ, тоже понять можно – всю сознательную (и не сознательную) жизнь, он прожил в далеких странах-государствах вместе с родителями. Поэтому, своей исторической родины почти не знал, да и, как сам признался, знать не очень хотел. Про теплые чувства здесь заикаться не приходится. Разумеется, не знал он и и про то, как любили здесь друг друга люди. Удивительно, что эту нелепицу охотно повторяют многие другие, называющие себя журналистами. Очевидно, и у них с «теплыми чувствами» к своей земле, явно напряженно. Ну да ладно. Суть от этого не менялась.

На самом деле, мы были веселы и здоровы. Мы хотели веселья и любви!

Правда, для любви чувств было мало. Взрослой любви нужны были еще места, где ею можно было бы заняться…

В Москве, того времени, с этим было напряженно. То есть, ходить по улицам или приглашать девушек в театры, это сколько угодно, если хочешь шикануть или пустить пыль в глаза. Не самим посещением во дворец Мельпомены, а тем, что смог достать билеты. Речь, понятно идет не о всяких там спектаклях в нагрузку для приезжих, а модных, куда очередь занимали за несколько дней и ночевали у касс, запасшись спальными мешками, бутербродами и большими китайскими термосами.

Проще было пойти в кино, что демократичнее и дешевле – максимум сорок копеек за билет.

Но для большего, к чему так стремились все гормоны здорового молодого (двадцати с небольшим лет) тела, условий практически не было. Так, свидания в форточном режиме. О южных похождениях своих приятелей я был наслышан.

Думать, что половина этих историй – разгулявшаяся фантазия и неудовлетворенные желания – не хотелось. Зачем? Ведь вторая-то половина – чистая правда.

Этой половины мне вполне хватало чтобы строить самые радужные планы. Пусть моралисты застрелятся или забросают меня гнилыми бананами (сейчас их в достатке) – я хотел трахаться. Хотя тогда этого слова не было, чего не скажешь о действии.

Так что, несмотря на не слишком набитый кошелек, я был полон радужных ожиданий.

Они, ожидания, оправдывались.

Мы удачно прилетели в Симферополь – днем. Изрядно пропетляв по крымскому серпантину на рычащем как бронтозавр автобусе (на такси мы явно не тянули – по 25 рублей с носа, сумасшедшие деньги!), часам к шести уже приехали на гурзуфский автовокзал. Хотя «Автовокзал» для небольшой оштукатуренной будки это слишком громкое название. Но, что это центральное место поселка, где можно встретить любого человека, которого ищешь – это уж точно. И мы через пятнадцать минут встретили добрую фею ростом не выше метра пятидесяти пяти и под центнер весом, которая после недолгих торгов изящно махнула «волшебной палочкой» ("ай, да что с вами поделаешь") и сдала нам койки по вполне доступным ценам совсем рядом с морем.

Мне особенно повезло. Рубль за сутки – даже по тем временам – фантастическая удача.

Ударив по рукам с хозяйкой, мы отправились знакомиться с нашим новым местом обитания на ближайшие два десятка дней.

Идти было совсем недолго. Вверх по лестнице со сбитыми бетонными ступенями. Потом по странной улочке, нависавшей над садом внизу.

Было просто замечательно!

Под теплыми лучами крымского солнца, Москва с её сиротским пасмурным летом, растворялась в сознании.

Вот и наш домик. На повороте узкой дороги, пробиравшейся на склон горки. А что, симпатичный домик, бревенчатый, с удобствами на улице.

Но когда мы вошли в небольшой дворик, выяснилось, что на улице не только удобства, но и собственно и я.

За полтора рубля в сутки кроме койки и крыши у меня ничего не было. Койка на самом деле оказалась простой раскладушкой, которая стояла на широком крытом крыльце.

Моим друзьям стены достались. Но не капитальные. Они разместились на веранде.

Единственная комната, настоящая, была уже занята. Но наша пышная хозяйка клятвенно обещала, что если мы захотим, как только она освободится – мы можем улучшить свои «дикарские» условия (что кстати так и не понадобилось – от добра добра не ищут).

Я уселся на свою продавленную раскладушку, огляделся и понял, что меня эти спартанские условия вполне устраивают. Не за комфортом же я приехал. Успев быстро переодеться, я бросил сумку с вещами в комнату к ребятам,

Лена тут же засуетилась по хозяйству. Вскоре мы с Ильей были накормлены.

И я был вполне готов к задуманным свершениям.

Надев жутко модные, естественно, не из магазина, местами тертые, местами голубые джинсы, я оставил семейную пару основательно обустраивать свой быт.

Наш дом стоял чуть в стороне от набережной, где и концентрировалась вся жизнь отдыхающих с редкими вкраплениями местного населения.

Спускаясь по узким улочкам вымощенным старинным булыжником я с каждым шагом погружался в отдых, незаметно отравляясь Гурзуфом (отравление до сих пор не прошло).

Шаг – и я услышал шелест легкого прибоя.

Шаг – и почувствовал запах морской воды.

А потом, вдруг я увидел пальмы, акации, гальку обкатанную волнами…

Глава 3

Но я, погружаясь в едва начавшийся вечер первого дня отдыха, занят был не созерцанием эстетики окружающей эко-системы и стихийной архитектуры приморского поселка, а поиском манящей волны легкого, как молодое крымское вино, разврата.

Осматриваясь вокруг я видел загорелых беззаботных и веселых девушек. Да, я там, куда стремился. То есть, почти в раю. Но не бестелесно-праведном, а в вполне реально ощущаемом и наполненном сладкими страстями.

Но страсти пока были чужими. Я же пока был вне этого праздника жизни, словно стеклянный барьера. отделял меня от него То, что происходило там, я видел ясно и отчетливо, а меня не замечал никто. Хотя, есть же та заветная «калиточка»? На помощь тоже рассчитывать не приходилось.

Не будешь же останавливать любого прохожего и спрашивать: "Где у вас здесь самые легкомысленные симпатичные и, в то же время, самые доступные девушки"? По тем, внешне суровым временам, в лучшем случае, можно было получить общественное порицание, выраженное в различных формах морального, а то и физического воздействия на твою личность. В худшем, загреметь в милицию за… (статью приставьте сами), где личность так же не попала бы в комфортные условия.

Приходилось полагаться на интуицию и природный инстинкт.

Сначала инстинкт провел меня вдоль мощного чугунного забора дома отдыха больших чинов Министерства обороны. Чины предпочитали отдыхать в привычном для себя комфорте, и поэтому охрана этого объекта была построена по образу и подобию средневекового замка или ракетной стартовой позиции. Штурмовать или брать осадой объект в мои планы не входило. Тем более, контенгент, изредка мелькавший вдалеке совершенно не располагал к подвигам.

Другое дело – "Спутник", куда я вскоре дошел, двигаясь по набережной. Это молодежный дом отдыха ЦК комсомола. Там с выбором все было нормально. Да так, что глаза разбегались! Но товарищи из ЦК не менее ревностно оберегали свои рубежи номенклатурного отдыха. И чтобы посторонние объекты, типа меня, не проникали на священную территорию, у врат были поставлены проверенные кадры, а окружающий территорию дома отдыха забор был густо вымазан каким-то грязным и вязким машинным маслом.

Чуть позже выяснилось, что все эти внешне грозные препятствия достатчно легко преодолевались. Но в первый вечер, они внушали уважение и казались совершенно неприступными.

Меж тем, в пустых прогулках время шло. И южная ночь, совершенно не обременяя себя долгими сумерками, наступила почти почти мгновенно. Словно кто-то старомодно-аккуратный, как деньщик отставного генерала, нажимает на старый выключатель… Впрочем, темноты в Гурзуфе не было. Только солнце уходило за горы, как за пресловутый железный занавес, в сторону тогда неведомых нам комфортных среднеземноморских курортов, вспыхивали тысячи огоньков, фонарей и фонариков.

Почему-то каждая лампочка даже на одном фонаре светила по-разному. А так ли это важно?

Ночь вместе с густой теплой темнотой и уличными огнями принесла музыкальную какофонию. Звуки неслись с разных сторон и спутывались клубком в моих ушах.

Отойдя от первого музыкально-шумового удара, я сообразил, что это выход. Там, где музыка, там и веселье. А где веселье, там и мое место. Вычленев из «клубка» конкретную ниточку, я пошел по ней.

Первая мелодия привела меня в совершенно пустой дощатый тир с облупленными жестяными мишенями, по которым стреляли еще наши революционно настроенные предки, готовясь к сдачам норм "Ворошиловских стрелков". Главный тирщик с удивлением посмотрел на бледного отдыхающего, словно он и не ожидал никого увидеть в своем развлекательно-стреляющем заведении, и сразу отвернулся к своей газете.

Назло ударнику убойного заведения купил пять пулек, которыми и расстрелял престарелых желто-синих зайцев. Минут на пять зайцы прекратили свое бренное существование на благословенной земле, а хозяин тира ради такого события поменял местную газету "Черноморскую здравницу" на столичную "Социалистическую индустрию", что я расценил, как признание заслуг столичного гостя.

Первая ошибка моего поиска веселых мест меня не обескуражила. Ведь метод-то был правильным!

Правда, еще пару раз я натыкался на какие-то киоски и мелкие ларьки.

Наконец, поднявшись по крутой дорожке в гору, а потом по стертой лестнице почти спрятанной густыми ветвями акаций и других южных деревьев, я наконец достиг цели.

Это была большая веранда. Справа – огороженный ресторан, где играл приезжий ВИА. Но ресторан сметой моих расходов никак не был предусмотрен. Очевидно, не только у меня. Ресторан был заполнен едва ли наполовину.

Зато слева был вполне приличный бар, который недостатка в посетителях явно не испытывал. Кстати, музыка звучала в большей части именно оттуда.

За бетонными столами уже устроились шумные загорелые компании. Они уже вполне растворились в отдыхе и меня не тянуло быть среди них белой вороной (и по отсутствию загара тоже). Поэтому пришлось скромно сесть у барной стойки и потягивать кислый коктейль.

Минут двадцать я смотрел за веселящиеся публикой, ощущая себя зрителем в стереокинотеатре, который радуется вместе со счастливыми героями, но в действие участвовать возможности не имеет.

Конечно, можно было пойти потенцевать. Но разобраться сразу, кто с кем и кому я, собственно, нужен в этой веселой толпе было невозможно.

Оставалось с милой грустью наблюдать за девушками, которые в этой теплой ночи больше заботились не о том, как лучше одеться, а о том, как изящней раздеться.

Через некоторое время роль стороннего наблюдателя начала надоедать. И тут появились две вполне приличные девчонки. Не просто появились, а, во-первых, встали рядом со мной, и, во-вторых, начали расстерянно рассматривать меню.

Конечно, я не супермен, который за здорово живешь может склеить любую, но уж если есть хоть малейший повод, то полным идиотом я тоже не буду.

С выбором, на кого же из них обратить внимание, тоже проблем не было – на ту, что ближе. Из-за грохота музыки вторая просто ничего не услышала бы.

Кто-то разрабатывает целые теории как знакомиться. Ерунда все это. Если пошел кураж, то и повода не надо. И полусвязное бормотание о достоинствах коктейлей, температуре воды, последнем кинофестивале и бог его знает о чем еще, ровным счетом ничего не значит. Потому что главным в такие моменты является другой язык.

Теплый чуть с прохладой ветерок ночного моря, запах горячего девичьего тела цвета темного золота, внутренняя энергия, которая начинает метаться по твоему телу со скоростью элементарных частиц в космосе. Все это замешивается на ощущении того же желания, которое испытывает и она. Это главный язык, который уплотняет время до размеров кончика иголки и растягивает каждую секунду до размеров вечности. И все равно, будете вы танцевать, обсуждать последние новости или просто молчать. Развитие действия проходит и так.

После некоторого не слишком обязательного общения наступило второе действие нашего знакомства.

– По моему здесь слишком шумно, – это, кажется, сказал я. И это был пароль, который был понятен только нам двоим.

– Да внизу намного, намного тише, – это, кажется, ответила она.

Хотя все может было наоборот.

Подругу её мы потеряли сразу. И не искали. Мы были внутри себя. И стремились друг к другу. Близость уже состоялась. И теперь она должна была произойти в реальном времени.

Впрочем, это сейчас я могу все происходившее разложить по составным.

Тогда – были ощущения на кончиках нервов. Нами двигало, то что заложено в нас природой, но к сожалению так часто не раскрывается.

Погуляв немного по тенистым дорожкам, мы устроились на узенькой скамеечке, в какой-то кипарисовой аллее. И сразу же окунулись в поцелуй, такой долгий, как затяжной прыжок из стратосферы.

Правда, «приземление» наступило достаточно быстро. Послышался шум многих шагов и голоса. Потом, когда я узнал Гурзуф получше, выяснилось, что мы устроились на очень оживленной аллее, по которой люди из кинотеатра поднимались в свои корпуса дома отдыха на горе.

Но в тот момент нам было не до географических подробностей. Место надо было менять.

– Давай просто погуляем, – предложил я. Что мне еще оставалось предложить?

– Давай, – а что ей оставалось ответить?

Мы пошли гулять.

Гулять – это для всех тех, кто был вокруг. Но мы оба знали, что это были судорожные поиски места, где бы можно было остаться вдвоем. Обстоятельства насмешливо предлагали нам: а не стоит ли вам остановится?

Мы сплетали в плотный узел узкие улочки, каменные заборы и чахлые кусты. И узел этот разрастался, оставляя нас посередине. Влечение друг к другу не только не ослабевало, но росло от каждого прикосновения рук, легкого поцелуя и мимолетной ласки.

И влечение разрубило этот узел. Поднявшись в гору (как я сейчас понимаю совсем немаленькую) мы увидели совершенно пустой склон под черным небом с насмешливыми звездами. На склоне торчало несколько полувысохших кустиков – то ли остатки виноградной лозы, то ли еще что-то. Выяснять ботанические подробности в тот момент мне и в голову не приходило. Нам они показались густой развесистой рощей, которая готова была помочь нам и спрятать от случайных наблюдателей.

Мне не надо было девушку спрашивать или просить. А ей не надо было отвечать "Да"! Природа все сказала за нас.

Не без труда нам удалось вскарабкаться на этот склон и устроиться у ближайшего куста. Дальше мы идти не могли и не хотели. Время ожидания уже кончилось. Сознательные решения исчезли. Мы уже жили подсознанием.

Слава, слава модельерам, которые придумали джинсовые юбки на кнопках спереди! Небольшое движение с легким усилием и она превращается в удобную подстилку. Еще несколько движений – и остатки условностей в виде мелких деталей одежды лежат рядом, А вместе с ними отлетают в стороны и уже никому не нужные слова о чем-то стороннем и совершенно ненужном. Оставалось только пьянящее ощущение тел и желание близости.

Прикосновения стали громче крика, поцелуи гормоничней любой мелодии. Мы не были загружены излишними знаниями и советами людьми начала нового века. Информационно-интимный взрыв – удел нынешних двадцатилетних. Нами же руководила природа и опыт многих многих предков, оставивших отпечатки своих наслаждений в генетической памяти. А может…

Впрочем, о чем это я?

Я лежал рядом с юной женщиной, которую смертельно хотел, и которая хотела меня, вдыхал запах её кожи, чуть влажной и прохлядной в жаркой ночи, ласкал грудь и наслаждался.

Правда, буду честен, наслаждался я больше своими ощущениями, своей мужской силой, своим желанием.

Лаская ее грудь, я чувствовал свою руку, которая ласкала красивую женскую грудь, когда её ноги переплетались с моими, я чувствовал, что она сплетается именно со мной, и когда я прикасался к ее лону – ощущал прикосновения своих пальцев к нежным складкам этого чудного женского начала.

Да, плохо ли, хорошо ли, но в тот момент важней всего на свете для меня были именно мои (!!!) желания и ощущения.

Ей, кажется тоже. То есть, ей тоже важней всего на свете были её собственные ощущения.

Её грудь ложилась в мою ладонь, потому что она хотела почувствовать чувственность своей груди… Через прикосновения моего тела она ощущала чувственность своего…

Мы хотели друг друга, чтобы почувствовать самих себя.

Я хотел войти в неё, что бы ощутить себя в ней. А она ждала меня в себе, чтобы её чувственность взорвалась миллионами милисекунд наслаждения.

Мы вдвоем были вместе, чтобы почувствовать самих себя. Желая того, кто был рядом, мы, в конечной степени, хотели самих себя в своих ощущениях.

Это было прекрасно.

Хотя и грешно. Любовь для самого себя – это грех перед природой.

За это мы и были сразу же наказаны. Чуть-чуть. Но все же…

… И в какой-то момент я понял – уже пора. Просто ласк и прикосновений мало.

Она приподняла колени и раздвинула ноги, показывая, что она жаждет меня.

Я принимаю этот призыв, ложусь на неё, еще мгновенье и…

…И здесь стало ясно, почему смеялись звезды. Мы лежали, хотя на достаточно пологом, но все же склоне холма. В то мгновенье, когда мой член уже коснулся её лона и я уже готов был ощутить сладкое движение внутрь, как моё, чуть влажное тело, медленно стало скользить вниз по её тоже чуть влажной коже.

Момент неприятный, но в возбуждении я даже не понял, что случилось. Попытался войти в нее еще раз. Но от волнения моё тело стало еще более влажным.

Я вновь соскользнул. Черт возьми, это было издевательство. Звезды хохотали. Смеялся холм, на котором мы устроились. Усмехался чахлый куст, за которым мы прятались. Надо мной подхихикивала даже жухлая трава, за которую я безуспешно пытался зацепиться.

Еще раза три я пытался совершить то, к чему стремился весь этот вечер! И целый месяц перед поездкой в отпуск!

Безуспешно!

Только скорость скольжения увеличилась. Положение становилось безвыходным. Я чувствовал – если остановлюсь и попытаюсь предложить найти место поудобнее, уже ничего не будет.

Когда, казалось, выхода не осталось, на помощь пришла армия. И наш прапорщик, который говорил, что при стрельбе из пулемета лежа, самое главное создать надежный упор ногами. Делая вид, что продолжаю ласкать женщину, я с остервенением кончиками своих легких ботинок, как когда-то кирзовыми сапогами с выкопал небольшие ямки в каменистой почве (большие пальцы ног потом три дня болели) уперся в них и….

Да, все свершилось. Я вошел в нее…

Потом, когда все закончилось и мы чуть отдохнули, мы повторили все снова.

Но первое очарование ночи пропало. Это был азарт победы над насмешливыми звездами, а не обретение женщины.

Сразу я, конечно, этого не осознал. Проводил до домика, в котором она жила с подругой, говорил всякие слова и даже, что-то обещал. Но ночь уже закончилась…

Через день я встретил ту девушку на пляже. Мы кивнули друг другу, сделав вид, что, собственно, повода для большего нет. Поймал себя на мысли, что никак не могу вспомнить, как её зовут! И тогда я понял, а может еще не понял, а только почуствовал, что просто заняться сексом с женщиной: это хотя и приятно, но не очень интересно.

Что именно мне нужно, самому себе объяснить я не мог.

Но признаюсь, это очень неприятно, когда в минуты близости над тобой смеются. Даже если смеются далекие звезды…

Глава 4

А на утро я стал импотентом.

Нет, мое физическое состояние было хорошим, если не сказать отличным. Кровь по организму мощными потоками разносила вкусный морской кислород, замешанный на ароматах кипарисов, акаций и дыма от шашлыков, что готовили на набережной.

Просто, убедившись, что сексуальное и честолюбивое влечение может быть удовлетворено полностью и без особых усилий, мое подсознание успокоилось. Это позволило увидеть, что кроме извечного желания овладеть женщины, существует масса друггих не менее привлекательных вещей.

Гурзуф в те уж далекие времена был местом уникальным. Сюда собиралась публика, по большинству, нестандартная, разношерстная, абсолютно идеологически невыдержанная. Причем, совершенно нельзя сказать, что это была золотая молодежь. Вообще о возрасте речь не шла. Возраст как-то оставался за перевалом крымских гор. Здесь люди пребывали в безвозрастном состоянии безыдейного вневременного разгильдяйства. И те, кто этого не понимал и пытался вести жизнь обычного советского отдыхающего (все по распорядку: утро с зарядки, день – пляж с теплым липким лимонадом, вечером – танцы с массовиком-затейником и тихое пьянство с обычными курортными романами) быстро сходили с дистанции и запирались в свои элитные дома отдыха, или перебирались в цивилизованную Ялту.

Ну, а кто-то (как я, бывшего до этого правоверным советским дембелем из окраинного московского района) пропитывались особым духом это приморского поселка и становились нормальным разгильдяем.

Но дух духом, а были здесь и патриархи отдыха, которые создавали и сохраняли эту уникальную атмосферу.

Начнем с ранних утренних часов.

Ровно в восемь часов в «будильнике» у столика почти каждый день можно было увидеть представительного высокого мужчину средних лет, с красивой густой бородой. Так и казалось, что он во фраке, а не в выцветшей футболке с легкомысленным рисунком и основательно мятых брюках. Ощущения не обманывали. Этого человека все знали, под именем Федя-опера. Точное прозвище. И на самом деле, он был певцом. С середины осени до апреля он выступал в провинциальных музыкальных театрах, копил деньги, с тем, чтобы с наступлением тепла, бросить все и приехать в Гурзуф. Никто не знал, есть ли у него дом, семья, да и вообще, как его зовут в миру. Мало, кто видел его на пляже. С утра он, начиная с «будильника» постепенно переходил от кабачка, к уличной забегаловке, от забегаловки к кафе. И заканчивался день в ресторане. Денег у него много не отнимало. Пожалуй, только утром, когда он был один на один со стаканом портвейна. А потом его зазывала то одна компания, то другая. Федю невозможно было увидеть трезвым – так рано никто не вставал. Но и пьяным он не бывал никогда. Его уважали и любили все. И было за что. Временами, к ночи, он начинал исполнять арии. И его голос безо всяких микрофонов и усилителей накрывал электрические потуги мастных лабухов. Он заставлял их замолчал, уважительно уступая красивому баритону, которому аккомпанировал шум волн ночного моря…

А потом снова наступало утро. И утро начиналось с «будильника».

Собственно, что такое «будильник». Уникальность этого заведения сейчас в эпоху ночных ресторанов и круглосуточных магазинов оценить невозможно. Тогда же, во времена строительства передового… и развитого…, когда всем торговым точкам и точкам общепита было строго предписано, что продавать и с какого часа, а большое начальство было твердо уверено, что люди на юг приезжают только за тем, чтобы поправлять здоровье в щадящем режиме, под строгим наблюдением (разумеется, врачей), перемешивая умеренное принятие в умеренных количествах солнечных ванн, с неторопливыми прогулками по набережной под мохнатыми южными пальмами, это заведение («будильник») было почти явлением диссидентским курортного разлива. Это было единственно кафешка, которое всегда, несмотря на любые запреты, начинало торговать портвейном в розлив с 8 часов утра. И здесь собирались либо те, кто с утра пораньше хотел поправить здоровье или, те, кто в эту ночь так и не добрался до постели.

Часто сюда тайком пробирались многозвездные отдыхающие военного санатория, которые использовали все свое знание тактики ведение скрытых операций, чтобы вырваться из-под заботливого внимания медсестер фельдфебельского разлива и крепких объятий дородных жен.

Впрочем, полковники и генералы славной Советской армии не были здесь достопримечательностью. Котировались здесь иные подразделения.

Все орденоносцы почтительно расступались, когда в «будильник» вступал ШЕСТОЙ АМЕРИКАНСКИЙ ФЛОТ…

Почему «шестой», объяснить никто внятно не мог. То ли действительно в то время именно этот флот бороздил воды Средиземного моря, мечтая оккупировать курортный поселок, то ли просто цифра понравилась. Но то, что американский – сомнений не возникало.

В Гурзуфе, естественно, публики упакованной по последнему слову было предостаточно. Чего ж ждать, если на набережной собирались сливки московской улицы Горького и питерского Невского с добавлением других «бродвеев» советских городов. Но эта четверка парней резко выделялась даже на общем пижонском фоне. Бритые затылки (и это в эпоху повальной моды на длинные волосы) Майки цвета хаки, широченные шорты до колен, которые потом назовут бермудами, но не раскрашенные в немыслимые цвета с обезьянами и пышногрудыми девицами на присутственных местах, а того же цвета, что и майки. На груди у каждого болталась цепочка с жетонами из блестящей нержавейки. Конечно же – каменное выражение лица и широченные плечи. Даже по-русски они говорили, словно выбрасывали камешки, как крутые морские пехотинцы заморского разлива из фильмов на закрытых просмотрах до эпохи видео. О том, кто они такие и откуда появились, ходили легенды. Всех не перечислишь. Диапазон – от внештатных сотрудников охраны американского посольства, до вполне штатных и действующих наших нелегалов в солидной стране империалистического лагеря, которым раз в год разрешают отдохнуть в родных условиях, но, чтобы не потерять квалификацию они не должны и здесь выходить из заданного образа.

И только через много лет, когда я снова попал в Гурзуф, узнал от последних из могикан той эпохи, которые сохранили верность местам отдыха молодости, кто же на самом деле были те ребята.

Все оказалось много проще, но романтичнее.

Конечно, никакого отношения ни к посольству США, ни к советским спецслужбам они не имели. А были они обычными московскими ребятами. Занятия – самые обычные – таксист, студент, а двое служили мелкими клерками в совучреждениях.

Но объединяло их одно. Весь год они копили деньги, искали на «комках» суперфирменные вещи, набирали отгулы на работе (те, кто работал). Когда наступало лето – приезжали сюда, в Гурзуф, чтобы прожить месяц так, как им виделась настоящая жизнь.

Конец нашего «шестого американского» был печален. Одного из них, кажется таксиста, через несколько лет после этого лета по пути на отдых в поезде пытались ограбить. А когда он стал сопротивляться – вытащили в грязный тамбур и зарезали. Еще один, по слухам, долго умирал в обычной советской больнице от какого-то хронического заболевания. Остальные просто растворились во времени.

Впрочем, для моей истории – это печальное будущее. А настоящее прошлое было ярким, утренним и пахло свежей зеленью южных деревьев, прохладным морем, воспоминаниями о ночных приключениях и хмельным ароматом «будильника»

Но для исторической достоверности надо сказать честно: для подавляющего большинства обитателей Гурзуфа режим работы «будильника» был не слишком актуален. К тому времени, когда просыпалась основная масса диких и окультуренно-санаторных отдыхающих, работали уже почти все точки общепита – от ресторана на «пятачке» в центре Гурзуфа, до бочек на набережной, где в розлив торговали замечательным крымским сухим вином.

Впрочем, днем самым популярным местом была пивная-автомат. Все знали, что пиво там разбавлено. Не было единства только в том – чем? Оптимисты утверждали, что морской водой. У пессимистов были более мрачные предположения («Вам не кажется, что это пиво один раз уже пили, хотя бы частично?»). Но все эти предположения не останавливало ни тех, ни других.

Именно в этой пивной автопоилке можно было лучше, чем где бы то ни было, определить кто новичок, а кто уже стал почти аборигеном. Новички, зайдя в душный павильон, сразу начинали метаться в поисках кружек.

Ха! Какие кружки? Советская власть вам кружки в пивных обещала? Нет. Счастье на всей планете для трудящихся масс – это, пожалуйста! А вот с пивными кружками – уж извините!

И трудящиеся массы обходились баночками, банками, и емкостями, которым определение в русском языке пока не найдено из-за крайней редкости появления стеклянной тары такого объема в реальной жизни. Причем, объем тары был прямо пропорционален сроку пребывания на отдыхе. Чем дольше отдыхал, тем яснее понимал, что лучше сразу запастись, чем надеяться на многократное повторение походов к живительному источнику. В конце концов, в пивных никто не отменял главного правила развитого социализма: «самое необходимое в данный момент обязательно закончится именно перед твоим носом».

Пусть в больших емкостях на пляже пиво нагревалось. Кому не нравится – так никто не заставляет. Всегда найдутся приятные люди, с кем можно поделиться в тяжелый момент живительными каплями святого напитка.

Но не единым питьем разбавленного пива жив отдыхающий человек. Именно эта стекляшка была и местом встреч старых знакомых и «родильным домом» курортных компаний. Естественно, если хребтом таких компаний были мужчины.

Бывали, правда, и исключения. Здесь мы встретили двух центровых проституток от гостиницы «Интурист» (ту что сейчас заменил помпезный, но низкорослый «Националь»). Они, естественно, пили пиво. А рядом стояла стайка прозрачных юношей в ярких рубашках.

– Вы что, своих лучших клиентов притащили на отдых? – удивился Илья, который и был знаком с ними. Не подумайте ничего такого… – по встречам на московских тусовках.

– Идиоты, – незлобно огрызнулась блондинка с высокой грудью. – Это же «голубые». Мы снимаем вместе домик. Для них мы, как сестры. А на пляже никакие кабели, вроде вас, не донимают. Идеальный отдых…

И допив свое пиво из изящных баночек из-под меда (правила сохранения тары девочки знали хорошо), они со своими «подружками» отправились на закрытый пляж санатория Министерства обороны. Уж у них-то с пропусками туда было все нормально.

Собственно, у этой пивной и сформировалась наша компания.

Хотя, надо понять, что в Гурзуфе тогда не было четкого деления на своих и чужих. Как правило, туда приезжали маленькими группками, а то и по одному. Лишь потом либо встречались со старыми знакомыми, либо просто знакомились.

Хотя никто не был привязан друг к другу до конца отдыха. Люди медленно перетекали от компании к компании и, в конечном итоге, все кто отдыхал в этом приморском поселке, становились одной большой компанией.

И все же свои более или менее устойчивые привязанности были. Появились они и у нас. Я был тут ни при чем. Мои друзья, Илья и Лена, с которыми я и приехал, были вхожи в этот богемный круг. А я так, друг друзей. Но и этого вполне хватило, чтобы быстро войти в заветный круг.

Уже на второй день пребывания в Гурзуфе у пивной мы и встретились со «своими». Двое из них отдыхали здесь уже недели полторы, и растворение в местных условиях было полным. Загар, казалось, въелся в их кожу сантиметра на два. Мирские проблемы закончились вместе с окончанием чтения газет и просмотра новостей по телевизору. Живейшую реакцию вызывали не новости с Ближнего Востока или Гондураса, и уж точно не последние статистические данные о ходе уборочных работ в колхозах и совхозах Нечерноземья, а воспоминания о вчерашнем вечере, появление новых стройных ножек или симпатичной женской мордашки из числа вновь прибывших, и, естественно, закачки свежего пива, которое было менее разбавлено меньше, чем предыдущее.

Один был невысокий плотный и похожий на Шурика Томина, детектива из популярного сериала «Следствие ведут знатоки». Второй тоже напоминал киношного Шурика, студента из «Операции Ы». Только повыше, постарше и с темными волосами. Как я потом узнал, он действительно имел непосредственное отношение к высшему образованию. Был преподавателем какого-то экзотического предмета в одном престижном техническом вузе. А попутно-умеренно занимался фарцовкой. Продавал модные западные тряпки. Тряпки, надо отдать должное, были хорошего качества, даже с точки зрения сегодняшнего изобилия.

«Шурики» устроились в пансионате «Геолог». Это черти где – не только за пределами Гурзуфа, но и здравого смысла … Идти в горы минут двадцать пять – тридцать. Поэтому наши Шурики либо появлялись раньше всех, либо доползали только к обеду.

Остальные тоже относились к «организованным» отдыхающим. Они жили в «корове» – доме отдыха Союза художников имени Коровина.

Как это обычно бывало в те времена, в этом доме отдыха самих художников было абсолютное меньшинство. В основном их родственники и ценители изобразительного искусства, имеющие доступ к распределению престижных путевок.

Но у нас были люди из меньшинства. Действительно художники. Молодой голубоглазый красавец со светлыми волосами – Сережа, или Серж. Второе имя – для внутреннего пользования. Он был сыном известного художника, и сам тогда учился на живописца. Мы считали, что только тень папаши поможет сыну добиться успехов на ниве художественно-чиновничий деятельности. Но ошиблись. Со временем из этого юного любителя анекдотов, хорошего вина и девушек, вырос талантливый живописец, который, в конце концов, сделал себе имя самостоятельно и затмил известность отца. Кто бы в те летние дни мог подумать?

Еще к нам присоединилась экспансивная дама, лет тридцати с небольшим. Ее звали Алина. Она была не то, чтобы художницей, но из мира художников. Работал художественным критиком в солидном, но малотиражном журнале для избранных. И все у нее было хорошо и правильно: фигура стройная, ноги от зубов, личико правильное. Но вот чего-то неуловимого, что соединяет в женщине все замечательные компоненты воедино и делает ее поистине красивой, обаяния что ли, не хватало. А может, это у меня еще остатки юношеского экстремизма книжного мальчика остались?

Во всяком случае, хотя лично я на нее никак не запал, вниманием других мужчин она пользовалось достаточным. Впрочем, всеобщее внимание ей нужно было только для того, чтобы поддерживать высокий женский тонус (оглядываются мужики – значит все нормально). Личная жизнь у Алины к нашему приезду уже была обустроена. Ее роман развивался вполне успешно. И выбор – достойный.

Это был крепкий седовласый скульптор с многочисленными званиями за огромные монументальные комплексы в память больших революционных деятелей. Он представился Костей. Но меня все время тянуло узнать его отчество и назвать его не так запанибрата. Во-первых, называть народного художника СССР Костиком, у меня язык поворачивался с трудом. Во-вторых, Костику уже было за пятьдесят, а его дочка была всего года на три младше меня. И надо признаться, что до конца отдыха я старался называть его не по имени, а неопределенно с помощью местоимений. Хотя для этого потом появились совсем иные причины. Но об этом позднее…

Были и другие люди. Но они приходили, уходили, снова приходили. Но те, о ком я рассказал, как-то сохранили ядро нашей компании с начала, в продолжении и в завершении нашего отдыха.

Глава 5

Этот крест у меня с детства. Как не пытайся уберечься, где-то на третий день отпуска у моря, либо сгоришь, либо простудишься. А хуже – и то и другое вместе. Унылое состояние…

И уже море не радует. И теплый солоноватый воздух раздражает. Еда не в радость. Ходить лень, а уж в горку к дому подниматься – просто пытка. Женские тела и пламенные взгляды перестают занимать прежнее внимание.

Остается одно – впасть в растительное состояние.

Что к вечеру третьего дня и сделал. Правда на сей раз простуда лишь слегка была обозначена совсем легким насморком. А вот спина подгорела чувствительно.

Илья и Ленка, моя супружеская пара, отправились на вечерний променад с развлечениями, предварительно обтерев мои покрасневшие плечи и лопатки домашней сметаной (Илья сбегал на рынок, а Лена обмазывала). А я, как только они ушли, улегся на свою рублевую раскладушку. Почему-то в голове крутилась дурацкая детская считалка в моей интерпретации: «На златом крыльце лежали…»

Но лежал я на старом, совсем не «златом» крыльце, один и дальше одной строчки считалки дело не пошло.

Мыслей – никаких. И это состояние мне понемногу начинало нравиться. А раздражение и недомогание, наоборот, отступать.

Я валялся, смотря на кончики высоких кипарисов, которые погружались в быстро свалившуюся темноту. Верхний ветер качал их острые вершины. И там, где они касались темноты, вспыхивали звезды, как маленькие дырки в темно-темно синем полотне ночи.

Начали приходить философские мысли о вечном, о стремлении к гармонии бытия, о разумности устройства природы, без суеты и сиюминутности.

И в тот момент, когда я подошел к размышлениям о никчемности суеты самоутверждения через пустые хлопоты для удовлетворения собственной похоти и необходимости изменения взгляда на женщин и отношений к ним, появилась … женщина.

Женщину звали Галя. И появляться она в это время не должна была. Поэтому я в первое мгновение подумал, что уже сплю. А она почему-то появилась во сне.

– Привет, – сказал сон. – Ты чего валяешься? Заболел.

– Нет. Отдыхаю, – чуть соврал я, и все мои созерцательно-философские построения тут же рассыпались. Галя была не сном, а самой натуральной реальностью, с которой вполне можно поболтать.

То, что она появилась на пороге, само по себе удивительным не было. В доме, где мы сняли койки, как я уже рассказывал, была еще одна комната. В ней еще задолго до нашего приезда жили три девчонки-подружки. Внешности средней, воспитания – стандартного. Приехали они из Киева. Наши отношения с ними можно было определить, как соседско-шапочные. Да и другими, пожалуй, быть не могли. Во-первых, они с утра, проснувшись и умывшись, тут же куда-то улетали и проявлялись к ночи, сразу ложась спать. Во-вторых, уж слишком разные круги общения. Может, будь они чуть посимпатичнее, кто-то из них вполне мог бы привлечь и особое внимание, что быстро разрушило «сословно-круговые» предрассудки. Но не случилось. Надо, правда заметить, что та самая Галя, которая рассыпала мои возвышенные раздумья, была самой привлекательной из этой троицы.

Она, действительно, была вполне ничего. Мягкое квадратненькое с закругленными углами личико. Ну, чуть-чуть не хватало до красоты изящества. Крепкие вполне стройные ноги средней длины. Хотя не хватало мягкости и гармоничности линий. Вполне стройная, крепенькая такая фигурка. И все выпуклости выдавались там, где надо. И впадинки были на месте. Ну и здесь чего-то не хватало. Хотя чего, убей объяснить не смогу. Но дело не в этом. Была она вполне кондиционной нормальной серенькой мышкой в расцвете зрелой молодости. И если внимательно присмотреться, то вполне все чуть-чуть исчезают, и ты можешь увидеть то, что не видно другим. Уж во всяком случае, утешение последней надежды: «Зато у нее душа хорошая» – не про нее. Кроме надежды, там и с телом все более-менее нормально.

Чем дольше мы болтали о пустяках, а темнота наступала все быстрее, тем больше я сам это понимал. Когда между прочим она взяла меня за руку, я ясно почувствовал, что она девчонка очень даже ничего и представляет интерес не только как вечерняя собеседница. Очень наглядно почувствовал. Осмысленные философские размышления были окончательно поглощены подсознательными стремлениями плоти.

Гала, ох уж эти женщины, тоже почувствовала изменение моих настроений. И похожие чувства внутри самой себя.

По инерции мы еще произносили какие-то серьезные пустяки, но мои пальцы ласкали её руку. И она отвечала нежными прикосновениями к моей коже.

…Слова и их значение уже не имели никакого смысла. Самым важным стали наши прикосновения…

…Словно в том месте, где мы соприкасались друг с другом, появлялась особая зона восприятия мира, жившая по своим особым законам, вне контроля нашего рационального сознания….

…С каждой миллисекундой ласки эти зоны разрастались по всему телу каждого из нас…

…Мы обменивались этим возбуждением, переплетая наши ощущения в сладостные жгуты…

… И эти жгуты, светящиеся удивительным, видимым только нам, золотистым светом страсти сплетали нас…

… Наконец, когда ни одной клеточки наших тел не осталось вне поля возбуждения, а тела были спеленованны самыми сладостными путами, прервавшись на полуслове, я притянул её к себе. И она уже давно и с возраставшим нетерпением ожидавшая это, глубоко вздохнув, сама с жадностью нашла мои губы.

Впрочем, нет. Не было всего этого. То есть ощущения взаимного проникновения, слияния такого тоже еще не было. А вот поцелуй был.

А когда он случился, я сразу же вспомнил зачем, собственно, приехал на юг. Уж во всяком случае, не для философских размышлений в одиночестве на исходе дня. Желание обладать женщиной мгновенно проснулось, постепенно подавив все болезненно-болевые ощущения солнечного ожога.

…Её волосы щекотали мне лицо.

Легкое платье не мешало чувствовать её тело. А тело было сильным и упругим. Кожа бархатно-шершавая, словно в темноте прикосновениями можно было ощущать её темный загар.

Моя рука оказалась на её колене и, лаская, потянулась дальше, дальше к кромке короткого платья. И ощутив эту хотя и призрачную, но границу на какое-то мгновенье остановилась в нерешительности. На этой границе, конечно, не было полосатых столбов и суровых пограничников с собаками. Но при неправильном её пересечении вполне можно было схлопотать по физиономии. А главное, все испортить и не получить того, что уже считал полученным.

Галя помогла сама. Её рука скользнула под легкое одеяло и без особых раздумий преодолела полоску моих модных (своими же руками украшенных) трусов и нежно пальцы обняли уже возбужденный член. О, какими нежными оказались эти прикосновения. Она тихо водила вдоль возбужденной плоти и мне показалось, что это мое мужское достоинство стало увеличиваться, как вширь, так и в длину, в геометрической прогрессии.

После этого, о каких редутах можно было думать. Через мгновенье мои пальцы уже ласкали повлажневший бутон моей без пяти секунд любовницы.

– Неудобно…

Я ничего не слышал. Просто набор звуков. Или стонов, если угодно.

– Неудобно!

Это уже требовательное восклицание даже до меня в таком состоянии дошло.

«Мои пришли» – сразу сообразил я. И такая досада меня охватила.

Но во дворе было тихо. Я приподнял голову (а Галя, разумеется, уже отстранилась). Внизу во дворе никого не было.

– Неудобно, – еще раз повторила Галя. И пояснила: – На твоей хлипкой раскладушке неудобно… это…

Разумеется, неудобно. Здесь один-то целиком не помещаешься, о другом и говорить не приходится.

Между тем её рука, в отличие от моей, никуда убрана не была. Нежные девичьи пальчики все продолжали сладко ласкать то, что ласкали и раньше. И отталкивать её мне не хотелось. Но и встать я не мог. Инициатива полностью, в прямом и переносном смысле была в её руках.

– Пойдем, – решительно сказала она. Как мне показалось, с неохотной убрала свою теплую ладошку из-под одеяла.

Она решительно поднялась, поправив короткое платье. Раскладушка облегченно скрипнула. Тут же вскочил и я. Облегающие трикотажные трусы не скрывали моего возбуждения. Да и скрыть было сложно. Последняя деталь моего туалета не была по размеру рассчитана на интимную жизнь своего хозяина. Так что в возбужденном состоянии та часть тела, которую эта полоска ткани и должна была прикрывать от чужого взгляда, просто не умещалась. Мой член стал похож на этакого шалунишку, который вылез из-под покрывала и с любопытством осматривается, а что там снаружи происходит. И – на сколько все происходящее касается его.

Касалось впрямую.

Мы вошли в комнатку, где жили девчонки. Обстановка была спартанской. Стол у стены, где было окно. У остальных – три кровати. Несколько стульев – и все.

Впрочем, ни моего подсматривающего шалуна, ни меня не интересовал дизайн помещения. Нас всецело волновало совсем другое.

Галя подошла к одиноко стоящему стулу у своей постели и сразу же сбросила легкое платье. В темноте её загорелое тело сливались с мраком. Только белая полоска кружевных трусиков сияла, как пятно фонарика или отблеск наших жадных взглядов.

Сиял он совсем не долго. Галя, не слишком раздумывая, сняла и их.

А я то что? Я сразу последовал её примеру.

Три шага, которые разделяли нас, сжались в темноте. И я не шел, и она не двигалась. Но мы оказались в объятиях друг друга.

Правда, когда она попыталась обнять меня за плечи пришлось опустить её руки на места, не тронутые солнцем… Ну, те, что под плавками… Но это пустяки…

Может, может, у неё была не идеальная фигура. Но я хотел её. Может и форма груди – не для «Плейбоя». Но прикосновение этих упругих полушарий сбивали мое дыхание.

Хотя если честно, то я вновь не столько её хотел, сколько хотел удовлетворить свою страсть.

Она потянула меня к своей кровати. Мы, не разжимая объятий и не переставая целоваться, подошли к ветерану курортного отдыха с шариками когда-то бывшими блестящими. Конечно, не ложе Мари-Антуанеты, но и не моя инвалидная раскладушка. Мы легли боком друг к другу.

Я жадно ласкал её плотно сбитое тело. Но мне это было не нужно. Я хотел одно – войти в неё и почувствовать свое нарастающее возбуждение. Ласки были нужны ей. Что ж…

Я опустился чуть ниже и начал ласкать языком её плотные соски. Галя нервно сжала мои волосы.

«Пора» – подумал я. Аккуратно и нежно (не хватало еще свалиться в такой ответственный момент) я повернул её на спину, а сам лег сверху.

Одна нога у неё была согнута и она ей ласкала меня. Вторая была вытянута и оказалась между моих ног. Ощущение было приятным, но вот войти в неё было очень сложным делом при такой позиции. Я продолжал поласкать её, двигаясь всем телом.

И вновь попытался отодвинуть её вытянутую ногу. Но Галя не понимала.

Это становилось интересным. А может, со мной играют? Проверяют на опытность? Что ж, мы тоже люди начитанные. «Как закалялась сталь» в школе листал. Знаю, как преодолевать сложности.

Я чуть отклонился в сторону согнутой ноги. Вот теперь, хотя и с трудом, но цель будет достигнута. Я приготовился сделать последнее движение в предварительном танце платонических ласк, как услышал слово, которое никак слышать не ожидал:

– Нет.

У меня галлюцинации. Или с улицы донеслось. Я снова собрался, как пружина. Но слово снова было произнесено, с более твердой интонацией.

– Нет!

«Ха!», – подумал я. – «Вот это номер!»

Конечно, можно было чуть применить силу, настоять там. Но, во-первых, это совсем другой жанр. Во-вторых, мне стало безумно интересно, а почему, собственно, нет. Тело-то её говорит – «Да!». Еще как говорит! И ей не семнадцать лет, чтобы боятся самого присутствия мужчины в постели.

Для приличия я замер на ней. Выдержал паузу. Чуть успокоился. Вспомнил пару матерных оборотов и они очень хорошо подходили к этой ситуации. Потом подумал, что философские размышления были не так плохи и приносили больше удовольствия. Сейчас, после такого возбуждения, не кончившегося ничем, очевидно, скоро возникнет ломящая боль внизу живота.

Гала мое молчание и мгновенно наступивший столбняк объяснила по-своему. Хотя, возможно, ей просто стало тяжело – я ведь так и остался лежать на ней. Но в любом случае, она решила быстрее оправдаться.

– Я очень виновата. Прости меня. Но… не могу. Никак не могу.

Здесь я чуть ожил и сполз на правый бок. Но, учитывая момент, лег в позу строго судьи (хотя не представляю, в какой позе мог лежать настоящий судья в моем положении).

– Ты здесь не при чем, – поспешно продолжала она. – Это моя проблема… Ты мне очень нравишься. Ты мне сразу понравился. Как только приехал. Я сегодня специально с девчонками не пошла, заметив, что ты остался дома…

Не дано нам понять женской логики. Да при таком раскладе она еще не дойдя до меня, должна была свое платье в клочья разодрать. Но уж никак в самый пик страсти щелкать по носу.

– …Ты мне нравишься. Но я не могу разрешить тебе сделать того, что ты хочешь, – она запнулась, потом поправилась. – Чего мы хотим.

И замолчала. Я уже не гадал. При таком раскладе это было бесполезно. Мужские мозги в таком режиме мышления начинают дымиться и плавиться. Пусть уж сама продолжает.

И она продолжила:

– Но я не могу. Через две недели у меня свадьба.

Интересный поворот. Надеюсь, что она не скажет, что, увидев меня, она передумала и теперь как честный мужчина я должен жениться на ней. Нет, я, безусловно, честный мужчина. Но не до такой же степени! С другой стороны, лично мне её будущее замужество ну никак в этой ситуации не мешает. Поэтому я ничего лучшего не нашел как выдавить из себя:

– Поздравляю.

– Не издевайся, – раздраженно ответила она

– Ей-Богу, не издеваюсь, – ответ мой был абсолютно честен. – Я действительно рад за тебя. Через две недели у тебя начнется новый этап в жизни. Но только не пойму, почему сейчас здесь и со мной ты не можешь оставить это событие будущему. Что до меня – одно другому не мешает. По большому счету, ты даже и не согрешишь.

– Ты прав, конечно, прав. Но… – она явно не находила слов. – Я обещала, слово дала.

– Ну, каких только слов мы не даем, – я, кажется, начинаю её соблазнять словами. Тоже не безынтересно. А может и не все потеряно? – Об этом все равно никто не узнает. Думаю, подругам та своей победой похваляться не будешь.

– Да не в том дело, – она было чуть раздражена из-за того, что я не понимал.

Но вот чего я не понимал? Для меня все было предельно ясно. Спроси и я объясню, что надо делать. Даже покажу. Давно готов!

– Ну, как ты не понимаешь, – втолковывала она. – Я пообещала быть верной и принадлежать ему. И это легко проверить.

– ???

– Я еще девушка! – выпалила она

Без комментариев.

Еще секунду назад я и подумать об этом не мог. Для девственницы в белых воздушных одеяниях, мужиков она умеет заводить с пол-оборота. При чем здесь не только природное.

– Подожди, – задумчиво спросил я, забыв о правилах приличия, – а сколько ж тебе лет?

Понятно, что про такт я даже и не вспоминал…

– Двадцать четыре!

– И сколько ж ты свое слово держишь?

– Мы знакомы пять лет, – дипломатично ответила она.

Ничего парень. За пять лет не попытаться перейти ту самую сладкую черту. Тем более, что девушка готова сделать это уж года три, как минимум.

Но Бог ему судья. А у меня сегодня явный облом. Я уважаю принципы. Добиваться своего от девушки любой ценой – не в моем стиле. И у женщин должна быть свобода выбора.

Я лег на спину и откинулся на подушку. Надо успокоиться.

Но вот именно это сделать сложно. Потому что теперь Галя легла на бок и прижалась ко мне всем телом. Её рука начала ласкать меня. Сначала медленно и осторожно, едва касаясь моей кожи. Потом со все большей жадностью. Наконец она снова обхватила своими пальчиками мой вновь возбудившийся член. Её рука стала двигаться вверх – вниз.

– Ты полагаешь, что в твоем исполнении и онанизм вершина счастья? – спросил я.

Она ответила не сразу. Сначала сладко прижалась ко мне, поцеловала грудь и глубоко вздохнула.

– Прости меня, – томно проворковала она. Нодыхание у неё было прерывистым…Она возбудилась не на шутку.. – Я не хочу, чтобы ты обижался… Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо… Я сделаю, чтобы тебе со мной было хорошо!

Она потянулась ко мне, поцеловала в ухо и скользнула вниз.

Надо сказать, что в те времена железного занавеса мы, конечно, не были столь информированы, как нынешние молодые о приемах и способах любви. И все же даже скудных знаний мне хватило догадаться, что последует дальше. Это меня не слишком удивило, хотя опыта такой любви у меня, считай, и не было. Больше удивило сочетание её действий и того, что минуту назад она мне так проникновенно говорила.

Её губы ласкали низ моего живота. Нежные пальчики «бегали» по воспарявшему от морального нокдауна члену. Постепенно амплитуда её поцелуев сокращалась, неизбежно приближаясь к заветной точке. Можно сказать – вершине.

А вершина уже с нетерпением ждала покорения. И вот наступил момент, когда облако любви накрыло мой заждавшийся член.

Признаюсь, честно, что к своим младым годам я уже знал на практике такой способ любви. Но до этого момент это был лишь элемент ласк. О том, что этим способом можно заменить традиционную близость – и думу не думал!

Я и сейчас полагал, что девушку поласкав минуту другую и тем самым искупив свою вину отпустит меня и моего «оруженосца» на произвол судьбы.

Ошибся. И как ошибся!

Галя сначала осторожно прикоснулась губами, словно боясь обжечься о мою раскалившуюся докрасна плоть. Она легкими прикосновениями опробовала мой член от верха до основаниями (не буду хвалиться – путь был не совсем коротким. Хотя, почему был…?) И так же нежными поцелуями проделала этот чудный путь обратно. Когда губы вполне освоились, она тем же способом стала приучать свой милый язычок.

К его возвращению на мою «вершину», я уже завелся. И завелся здорово. Пальцы одной руки запутались в её короткой стрижке. Другая рука непроизвольно откинулась наверх и пальцы начали откручивать когда-то гладкие, а сейчас шершавые, словно с проросшими почками, шарики.

А Гала, уже познакомившись с предметом вожделения, и убедившись, что его жар никакой опасности не представляет, а совсем наоборот, на секунду замерев, опустила голову, впуская меня в свой рот…

Но это была не жертва. Ей доставляло удовольствие ощущать моё желание губами, которые мягко обволакивали мой член, язычком, беспрерывно облизывавшим плоть, словно пытавшимся впитать все энергию, которая так и распирала меня. Пальчики её нежно ласкали меня. Она с каждым движением все больше возбуждалась сама и заводила меня. Движения становились все быстрее. Член проникал все глубже. Наконец она уже таким способом коснулась его основания. На мгновенье я даже испугался за неё, не представляя, как это все мое богатство могло поместиться у неё и к чему это может привести.

Но мои опасения были совершенно напрасны.

У меня в руке были уже почти все шарики от кровати. Сдерживаться я уже не мог. Но как быть в этом случае? Резко отстраниться и кончить в пустоту? Это может обидеть. Спросить? Самое время. И как она ответит?

Природа сама прервала все сомнения.

Галя даже и не пыталась отстраниться, когда из меня толчками выбрасывалась вся истомившаяся энергия. И даже когда все закончилось, её губки подержали мою постепенно успокаивающуюся плоть, а язычок Гали еще несколько раз прикоснулся к самым чувственным моим точечкам, словно благодаря за доставленное удовольствие.

И тебе, Гала, спасибо. Хотя можно поспорить, о том, как бы порадовался её жених, узнав, какими способами будущая жена соблюдает ему верность. Но с другой стороны – каждый кузнец своих рогов. За высокие принципы и суровые правила в современной жизни, каждый платит свою цену.

Я собирался еще поваляться в этой сладкой постели, но со двора донесся шум. Подружки Гали так рано не возвращались, тем более, вместе они никогда не приходили – каждая освобождалась в свое время. Это пришли мои приятели.

Все бы ничего, но из одежды у меня с собой всего ничего. А объяснять вразумительно, почему я выхожу из девичьей светелки, одетый, как новорожденный, согласитесь сложно. Но и оставаться глупо. В конце концов – соседки придут. Надо брать огонь на себя. Я вскочил. Надел свою единственную часть туалета и на возгласе Ильи:

– Где Олег, он вроде оставался здесь? – я вышел из комнаты.

– Да здесь я! – пришлось мне произнести, как можно спокойней и безразличней. Ну, подумаешь, в чем в гости к девушке может прийти благородный дон.

Благо, возбуждение уже спало. Ничего больше из-под трусов свое любопытство не проявляло!

Однако, и без этого мои приятели застыли. Не ждали, что называется. Причем, пришли не только Илья с Леной, но и «Шурик-большой» с дочкой того скульптора. Роман у них что ли?

– Ты чего там делал? – спросил Илья.

Молодец! Мужику за тридцать, в журналах столичных печатается, а умнее вопроса не придумал. Ленка его жена даже рот раскрыла. То ли что бы мне помочь, то ли от удивления от «деликатностьи» своего мужа.

Мы тоже не лыком шиты.

– У Галки кровать сломалась, – как подтверждение своих слов, протянул ладонь с теми злосчастными шариками, которые я так и не выпустил из руки. – Надо было помочь.

Илья был ошарашен. Он произнес звук, составляющий нечто среднее между А – Ы и У.

Слава Богу, не спросил, а почему я почти голый бросился помогать решить проблемы соседки.

Ленка челюсть закрыла и натужно закивала головой. Ну да, разумеется. Дескать, а как еще можно чинить девичью кровать в полной темноте.

«Шурик» задрал голову вверх, словно пытался глазом вооруженным его очками рассмотреть Море спокойствия на маленькой Луне во второй фазе. Всем своим он говорил:

– За то, что я не спрашиваю, как под хрупкой девушкой сломалась чугунная кровать, которая успешно пережила Крымскую войну середины прошлого века, и зачем во время ремонта откручивать шишечки, а не привинчивать их, – с тебя как минимум литр пива завтра с утра.

Ультиматум. Но ничего не поделаешь.

И только отпрыск народного скульптора, кажется, ничего не поняла. И с нетерпением поглядывала в сторону набережной.

– …Мы за деньгами, – словно оправдываясь, зачастила Ленка, – В ресторан собираемся. А деньги вот забыли. Ты как, с нами?

– Да нет, – ответил я, подчеркивая свою усталость от недомогания о котором еще пару минут забыл напрочь, – Что-то неважно себя чувствую. Надо отлежаться

– Когда перегреешься себя насиловать ни в коем случае нельзя. – Это «Шурик» нарушил молчание и по его заботливости я понял, что если я не хочу услышать сегодняшнюю историю гуляющей в виде анекдота по всему Гурзуфу, литром не обойдешься.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я. – Я тебе очень благодарен за участие. Твой должник.

«Шурик» все понял и его молчание, вроде, было гарантировано.

Ребята быстро забрали кошелек из своей комнаты и ушли. А я почти сразу заснул. Можете не верить, но я, действительно, себя не слишком хорошо чувствовал.

Последующие три дня вопрос провождения вечеров для меня был решен. Сначала, чтобы не вызывать вопрос и не поить всю ораву пивом я выходил с ребятами на вечернюю прогулку по злачным местам. Потом под благовидным предлогом выскальзывал из их поля зрения и возвращался домой. К тому времени Галя избавлялась от своих приятельниц. У нас была куча времени. Мы занимались «девственным» сексом, получая вполне плотское наслаждение.

Галя оказалось очень изобретательной девушкой в своих «невинных» забавах. Привет жениху я не забывал посылать постоянно.

Мы успевали и поговорить. Галя оказалось чемпионкой города по стендовой стрельбе. Дипломницей престижного киевского вуза. Чем дальше, тем она становилась разговорчивей и откровенней. И не известно, что бы ей пришло в голову, оставайся она дольше. Но через три дня они возвращались домой.

Автобус отходил в половине второго. Я обещал проводить.

Но опоздал…

Глава 6

…Ну конечно, не опоздал. Просто не пошел.

Галочка меня реанимировала. Душа пришла в уравновешенное состояние. Но проводы – слезы, лишние – долгие. В последний вечер когда она особо тщательно берегла верность нашему жениху, я заметил и в глазах и в тоне моей спасительности нотки сомнения и подготовки, какого-то радикального решения. Догадаться о том, что это может быть за решение не трудно.

И меня это не устраивало. Легкий флирт не должен быть задавлен тяжеловесным романом. А другого, с Галочкой быть не могло. Почему – не объясню. Верхним чутьем такие вещи чувствуешь.

Кроме того, на исходе первой недели отдыха помимо личных, возникли и другие проблемы. Не такие возвышенные, но не менее важные.

Просто жизнь заставила вспомнить расхожую истину, что любовью сыт не будешь. У желудка и кошелька – прямое сообщение. А последний, как выяснилось, стремительно опустел.

Катастрофы в этом не было. Обратные билеты мы купили еще в Москве. За свое «златое крыльцо» я заплатил вперед за все дни отдыха. Оставалось одно – очень хотелось кушать. Правда, на завтрак мы тоже с самого начала скинулись сразу. Поэтому Леночка, с утречка на плитке готовила нам очень даже съедобные вещи из синеньких (баклажан), или макароны, приправленные привезенными с собой консервами (не забываете, что тогда это был очень большой дефицит), или жареную картошечку с луком. Одним словом – утренний пир. Илья, как человек практичный, следил за казной и выделял финансовые лимиты. Моей же обязанностью было бегать на рынок. Выбор не случайный. Рынок был не то что далеко, но к нему надо было подниматься круто по узким улочкам вверх. Армейскую тренировку я не потерял и порхал горным отдыхающим козликом. На третий день я приглянулся парочке раздобревших селянок средних лет и типичному южному старику с большим и рыхлым носом цвета праздничного кумача. Так что овощи, картошку и зелень я покупал почти в полцены.

С ужином, тоже проблемы были небольшие. Вечером, прежде чем куда-то отправится все, кто составлял вечернюю компанию, собирались у нас в дворике. Огромный чайник уже кипел, вознося мощную струю пара, чуть ли не к вершине старого кипариса, под котором и была наша импровизированная кухня. Я брался за заварку чая. Это был мой вклад в вечерний «перекус». Остальные свой вклад вносили продуктами.

И все бы ничего. Но у нас не было холодильника. Так что все приготовленное съедалось в тот же момент. Хранить и запасаться было невозможно.

Поэтому вопрос обеда вставал остро. Кто-то мог посоветовать по последним модам вообще отказаться от обеда. Но, когда тебе лишь немногим за двадцать и организм функционирует с надежностью высокоточных электронных часов известной фирмы, о чистоте внутренностей задумываешься мало. И по чести сказать, сейчас добровольно отказываться от постоянного принятия внутрь всяких вкусностей выше моих сил. Лучше постоянные физические нагрузки различных видов.

Путь голодания в моих размышлениях был так же чужд и нелеп, как и добровольное воздержание по этическим мотивам. Причем, когда деньги почти кончились, я понял, что есть – это не меньшее, а временами и большее удовольствие, чем заниматься любовью.

Можно было бы наодалживать денег. Ребята скинулись бы – вопросов нет. Но на отдыхе залезать в долги – это в последнюю очередь.

Как советовали умные книги – быстренько где-нибудь подработать – вовсе нелепость. Надо было приезжать на отдых на юг, чтобы здесь ворочать мешки.

В общем, ответа не было. И разменяв последнюю пятерку, я решил не слишком унывать – кривая вынесет.

Не поверите – действительно вынесла. В тот же вечер.

Когда Галочка уехала, я уже мог не удирать от компании. А сама компания «вдруг» поняла, что вместо шатания по шумной набережной есть возможность посидеть под старыми кипарисами и просто пообщаться.

Из двух старых потемневших от соленого воздуха тумбочек и нескольких досок сделали шикарный стол. Женщины чем-то это накрыли. Чай вскипел быстро. С сушками в те времена проблем не было. Так что обстановка стала очень уютной. Не хватало только стержня вечера.

Самые интересные байки уже были рассказаны. Анекдоты шли вяло. На умные темы не было сил в расслабляюще-жаркой вате южного вечера.

Водка, припрятанная в наших запасах энтузиазма не вызвала. А вот пара больших бутылок сухого вина обстановку оживили. Принесли их «Шурики», чуть припоздавшие к застолью. То ли из-за того, что они торопились к нам, то ли просто из-за хорошего настроения они встряхнули всех нас. Но даже их энергии хватило не надолго.

И вот когда волна оживления, которую они всколыхнули своим появление, пошла на убыль, а скука снова нависла над столом, у Шурика-маленького возникла хоть и банальная, но, в данных условиях, светлая идея.

– А не сыграть ли нам в карты? – задумчиво произнес он.

Сразу его слова восторгов не вызвали. Поиграть в карты – предложение почти абстрактное. Как известно карточных игр много и на все вкусы.

Нам же играть, например, в «дурочка» было не интересно, да и народу много. А во что-то сильно интелектуально-арифметическое, типа преферанса, – лениво в этот расслабляюще теплый вечер.

– Есть замечательная идея, – продолжал Шурик-маленький, и его уверенный тон убеждал, что у него есть универсальный рецепт от скуки. – Давайте перекинемся в «ап энд даун».

Что такое «Ап энд даун» за столом почти никто не знал. И тогда Шурик начал объяснять, что с одной стороны эта игра достаточно простая, что бы её быстро освоили все, с другой – присутствует налет интеллектуальности, приличествующей столь высокой компании.

Еще он рассказал, что эта игра появилась совсем недавно. И придумали её американские солдаты, воевавшие во Вьетнаме. В перерывах боев с мировым коммунизмом джи ай, в силу своих интеллектуальных способностей, максимально упростили покер и скрашивали этим новообразованием фронтовую скуку.

Правила, действительно просты до писка. Сначала раздается по одной карте, потом по две. И так далее до максимума. И заказывать надо максимальное количество взяток, которые можешь снять с кона. Возьмешь – поднимешься. Нет – списывают. И еще несколько не сложных особенностей. Подробности описывать не буду. Это, все же, не самоучитель карточных игр. А кто интересуется, есть целая масса «энциклопедий».

Всем это понравилось. Все решили, что попробовать стоит. И все поняли, что Шурик-маленький – самый большой специалист в новой игре. Точнее, почти все.

А почти – потому что сидел за столом человек, который понял, что Шурик лишь слегка знал секреты этой, на первый взгляд, простенькой коммерческой игры.

И этим одним человек был я.

«Ап энд даун…» Составители карточных энциклопедий знали только о каких-то американских солдатах, которые дулись в эту славную игру в душных и вонючих джунглях юго-восточной Азии. Но не положено им было знать, что с не меньшем азартом брали и сдавали взятки славные сержанты гвардейского дивизиона ракетных войск стратегического назначения Советской Армии. Не знали и знать не могли. Потому что наша часть входила в элиту этих и так особых войск, и была сверхсекретной.

Не могли проникнуть на неё агенты спецслужб стран – потенциальных противников. Все дороги, дорожки и тропинки были под маскировочными сетями, чтобы любопытный взгляд объективов вражьих спутников не проник в наши секретные секреты.

А вот вражья игра не только просочилась, но и по хозяйски укоренилась в сердцах сержантского и младшего офицерского состава (в основном из числа двухгодичников, тех, кто пришел после института отрабатывать лейтенантские погоны, полученные на военных кафедрах).

По вечерам, когда все наши отцы-командиры отправлялись в теплые уютные гнездышки в военном городке, а холостые офицеры – в менее уютные, но все равно согревающие душу комнаты общежитий, хозяевами казарм становились мы, унтер-офицеры, или проще сержанты. «Старики» у нас были не в особой силе. Во первых, самые авторитетные рядовыми не оставались, а становились сержантами. Тех, у кого в голове сквозняк гулял, не слишком уважали вне зависимости от срока службы. Так что сержантские лычки автоматически становились пропуском в элитный клуб казарменной аристократии. А потом, все же части наши считались элитными и отбор в них шел достаточно строгий.

Меня среди прочих особо одаренных, но не откосивших от призыва сразу из военкомата направили во всесоюзную «учебку», откуда я свеже испеченным сержантом (если уж совсем точно – младшим, но кто на это обращает внимание) попал в боевую часть. Звание и поддержка московского землячества быстро ввели меня в круг избранных.

И в этом кругу я прошел суровую школу азартных игр. Как-то поздним часом конца ноября мы сидели после отбоя в канцелярии второй батареи и откровенно маялись от безделья. С другой стороны, спать так рано было не по чину.

И тут кто-то и подбросил эту мину замедленного действия. Мина была очень действенной и взрывалась она почти каждый свободный от боевых будней вечер, вплоть до конца службы. Подозреваю и после моего увольнения орлы все так же с азартом после отбоя резались в «Ап энд Даун».

В первый вечер мы так и не раскусили все прелести этого сладкого яда. Так, что-то новенькое. И только через день, когда кто-то предположил, что взрослым солидным мужчинам в девятнадцать – двадцать лет несерьезно играть так просто на интерес. Все солидные мужчины согласились. Тем более одному из нас неделю назад исполнился двадцать один год.

Но встал вопрос, а на что играть? На деньги? Хотя все мы получали далеко не солдатский паек, я например был на прапорской должности и моя зарплата была больше двадцати рублей (при средней в стране у молодых специалистов – 100–110 рублей!), на деньги мы посчитали играть не серьезным. По копеечке уж слишком мелко. Больше – не потянем.

Я бы и сейчас хотел увидеть того кому пришла в голову эта страшная мысль – копеечки заменить приседаниями. То есть тот кто побеждает – тот побеждает. А остальные приседают по разнице очков. Потом была разработана сложная система взаимозачетов.

Все это было весело. Пока не претворилось в жизнь. Для меня. Так вышло, что меня взаимозачеты не коснулись вовсе. Я не выиграл ни разу. До того вечера к картам я относился легко. И мне было лень считать, запоминать, продумывать варианты. Тот случай научил меня раз и на всегда: карточная игра – это серьезно. В общей сложности я в ту ноябрьскую ночь проиграл 1200 (прописью – одна тысяча двести приседаний). Но не это страшно.

Страшно, что на следующий день, мы при большом стечение сержантского состава части отдавали карточные «долги». Но остальные задолжали самое большее пятьдесят – шестьдесят приседаний. Главным гвоздем вечера был, понятно, я. Мне, правда милостиво разрешили после каждой сотни делать перерыв. Но на рассрочку эти карточные садисты категорически не согласились. Как это все происходило – рассказывать не буду. Кто хочет – может попробовать. Ну хотя бы половину. А я следующую неделю ходил, как на костылях.

Зато после этого играть я стал осторожно и расчетливо. И уже через месяц проигрывал крайне редко.

После такой школы, отличить хорошего игрока от того, кто только прикидывается им было не сложно.

Так оно и оказалось. И хотя я порой позволял чуть-чуть проигрывать, иначе распугаешь публику, в первый вечер я выиграл почти пять рублей. А это уже обед!

Я понял, что на ближайшие несколько дней я о средствах на еду могу не беспокоится. И все же это не могло быть надежной базой всего последующего отдыха. Игра в любой момент могла надоесть и я оставался без средств к нормальному питанию.

Нужен был еще один источник и составная часть безбедного существования на отдыхе.

Глава 7

…И я его нашел.

Кто сказал: любовью сыт не будешь? Тот пусть и голодает. Я же решил именно любовью и питаться.

То есть с помощью любви. Ну если не любви, то симпатии.

Проблема разрешалась без больших затруднений. Во время курортного сезона хилая система гурзуфского общепита укреплялась практикантками из Харькова, Киева и других мест Украины, где были соответствующие техникумы и училища.

Самих же точек питания было не так много, очереди в них в обедненное время – сумасшедшие. Так что, девчонок, которые днем общепитовски кормили нас, а вечером смертельно скучали и чуть с завистью смотрели на толпы бездельников-отдыхающих, можно было рассмотреть со всех сторон, как в переносном, так и в прямом смысле этого выражения.

Но о девчонках потом. Сначала надо рассказать о гурзуфских очередях.

Очереди в столовках и пельменных – статья особая. Матерые, штатные работники забегаловок пользовались наплывом отдыхающих по полной программе. Порции не докладывали до заявленных объемов, а окончательные расчеты включали в себя очень солидные чаевые, которые, разумеется, клиенту не объявлялись. Бороться с этим официальными путями было не возможно. Попробуй повозмущаться, застопорив хвост из полусотни голодных курортников.

Но безнаказанным такое издевательство над собой оставлять тоже было нельзя. И месть оказалась простой, эффективной и полезной для желудка. Очередь обычно двигалась медленно, прилавок с трубками, на которые ставились подносы, был длинным. Стоило положить к своей порции лишнюю котлетку, или пару дополнительных тефтелей, или еще чего по вкусу – и ты уже отомщен. Далее – по вкусу: кто-то в медленнотекущей очереди, не слишком афишируя, съедал добавку, а некоторые мастера камуфляжа мастерски маскировали довесок в гарнире.

Так и установилось: нас обвешивали и обсчитывали, а мы – объедали. Какой был конечный баланс нам было не известно, но судя по молчаливому соглашению сторон – все были довольны.

Девчонки-практикантки были вне этой игры. Аборигены местного общепита делиться с этими соплячками совершенно не собирались. А те закрывали глаза на наши невинно-сытные шалости.

Другое дело, когда им кто-то нравился. Тогда в его тарелку клали кусочек побольше и поаппетитней, гарнирчику побольше, зелень свежая появлялась. Такой знак – умный заметит.

Вот и я стал замечать, что в верхней столовой, куда мы заходили достаточно часто, моя порция заметно отличалась от приятельских. Вычислить, от кого шли «приветы» в котлетах, было не очень сложно.

А что, вполне кондиционно. Стройная живая девчонка. Лет восемнадцати. Немного застенчива, но любопытна. В мешковатом белом халате подробностей фигуры не определишь, но научная реконструкция позволила сделать однозначный вывод – пойдет.

И уже на третий день после отъезда Галы – как раз это была смена моей «кормилицы» – мы сговорились встретиться вечером.

Все складывалось замечательно. Заканчивала она свою работу в половине десятого. Туда-сюда – в десять мы встречаемся в баре на горе у «Коровы». Час – до закрытия бара – вполне достаточно для ухаживания по полной программе, провинциальные девушки любят все эти ритуальные танцы.

А там – будем действовать как подсказывает нам природа. Жаль, конечно, что я забыл, как её зовут. Но это не главное и вполне поправимо.

Так как ранний вечер оказался не занятым личной жизнью, я попадал на званный вечер, куда был приглашен накануне… Народный художник решил отметить день рождения своей дочери. Той самой, что была с Шуриком-большим и я даже подумал, что у них роман. Хотя это, как выяснилось, совершенно не соответствовало действительности. Шурик потом признался, что он-то может и не против, но уж больно опасается неадекватной реакции Великого папы. Так вот, папочка решил отметить день рождения своей дочурки с размахом и заказал несколько столиков в верхнем ресторане. Начало – в семь.

График выдерживался идеально! И вопрос с ужином решался на этот вечер.

Единственное, что настораживало перед встречей с девочкой из пельменной (черт возьми, как же её зовут?), это различие взглядов на отношения между противоположными полами.

Если Москва уже вступила в пору прагматичного отношения к сексу, то провинция во многом жила еще в конце пятидесятых. О сексуальной революции они знали по остропублицистическим статьям в комсомольской прессе и полит-информационным лекциям. О «Кама-сутре» не слышали ничего, а «Плейбой» был вершиной порнографии. Нам-то все это было известно. Что называется, если не видели, то друзья рассказали.

Не надо забывать, что это было то благословенное время, когда контрацептивов появлялось все больше, венерические заболевания, как нам говорили (а мы охотно верили) были побеждены почти совершенно. Кто заболевал, был почти преступником, так как все связи проверялись до седьмого колена, а тебя ставили на спец учет с сообщением на место работы. Правда, по жизни все лечилось просто и эффективно у знакомых врачей за хорошую цену, но без лишних бумаг официальным лицам.

Так что беспокоится не стоило. Да, тогда о СПИДе не было известно вовсе, по причине его отсутствия (во всяком случае, ученые его еще не открыли).

Впрочем, если девушка (никак не вспомню как же её зовут?) захочет, чтоб за ней подольше ухаживали, ну больше, чем час, полтора, пойду на встречу. В данном случае, меня больше сексуального удовлетворения, интересовало удовлетворение гастрономическое.

Согласен, цинично. Но пусть моралисты голодают и влезают в долги. Меня же оправдывало, что все будет без обмана. В наших будущих отношениях я не собирался использовать не слишком честные приемы в виде пылких признаний, слов безумной любви и обещаний златых гор, с обручальным кольцом в придачу. Вот это грех. А так, каждый получал, то что хотел получить.

Истина проста: нет любви – даешь котлеты!

Всех этих рассуждений мне хватило, чтоб душа и совесть, воспитанная на классической литературе, была совершенно спокойна.

После 17.30 я надел самое приличное из моего скудного южного гардероба – все-таки сначала на день рождения иду – надушился модным и дефицитным одеколоном «Саша», и отправился к «корове» Еще не зная, что там случиться…

Глава 8

…А случилось совершенно неожиданное – я стал мужчиной. И произошло это сразу после того, как разрезали арбуз.

Но сначала, откуда взялся арбуз.

Я, Илья и Лена, встретившись на набережной, пришли в «Корову» почти в шесть. А, как полагалось в те времена, полноценный ресторан, то есть с живыми музыкантами, начинал работу с семи.

Поэтому, мы и собрались в номере у Алины. Хозяйка – тот самый художественный критик из элитарного журнала, у которой был роман с народным художником (Великим папой). Высокая, стройная и в то же время статная брюнетка. Всем своим видом показывающая, что уж она то знает, как дергать бога за бороду.

«Бог» её, правда, судя по условиям проживания здесь, в доме отдыха, так, средней руки. А условия: комнатка – пенал. Высокохудожественный окрас стен: верх – ядовито-голубой, низ – отравляюще-синий. Правда, есть удобства. Те самые. Нормальный человек повернуться в них может с трудом, и все же – удобства! Да и чего уж там ворчать, номер-то все же одноместный. А это дорогого стоит.

Только когда в этот пенал набивается куча людей, а куча – это семь человек, то создается впечатление, что ты в московском автобусе в утренний час пик. Что ж в тесноте, но не в обиде.

А теперь, почему арбуз сыграл такое значение в моем сексуальном просвещении.

Совпало. Случайность. Могли быть сливы, или виноград. А может персики. Но случился арбуз.

Просто мудрые Шурики, которые появились тоже раньше, принесли с собой разогревочную бутылку сухого вина и огромный спелый арбуз на закуску.

Вино было разлито по всем емкостям, в которые можно разлить. От изящных рюмочек до банки из-под майонеза. Удивительно, но хватило всем. И сделав, первую пару глотков, мы «взрезали кавуна». Я взял аппетитный кусок с темно-красной сочной и сахаристой сердцевиной. Счистил в блюдечко черные семечки и уже поднес ко рту, чтобы надкусить.

Но именно в это мгновенье…

– Привет! Уже начали, и меня не дождались!

…в это мгновенье раздалось у меня за спиной. Я сидел, чуть отвернувшись от двери, и кто это сказал, видеть не мог. Хотя догадаться было не сложно: конечно именинница. Из тех, кто должен был пойти в ресторан не было только её и её отца.

Все шумно приветствовали виновницу торжества. И я ради приличия развернулся…

Как объяснить, что произошло в то мгновенье, когда я посмотрел на неё, что бы с одной стороны не впасть в банальность, но с другой, объяснить, в том числе и самому себе, что же я ощутил?

Мгновенья неповторимы. И порой вмещают в себя столько граней мира, что потом возвращаясь и возвращаясь к тому мимолетному, как вспышка, мгновению, открываешь новые и новые пласты событий и душевных переживаний.

…Я взглянул на неё. Но если все поздоровались с миленькой девчонкой, ростом выше среднего, чуть пухленькой, с лицом, овальным, почти круглым и мягкими, с темными большими глазами и модной тогда прической каре (под Мерей Матье), то я:

застыл

замер

остолбенел …

Просто я увидел совсем не то, что вся наша компания.

…На ней была зеленая легкая блуза и широкая, спадающая широкими складками юбка более темного изумрудного цвета. Но мне показалось, что и эта одежда и она сама окружена какой-то аурой. Это был не свет, а ощущение. Да, да, я впервые увидел не только женщину – её лицо, глаза, фигуру, одежду. Я увидел то, что увидеть глазами невозможно – ощущение, ореол женщины. И этот ореол почти мгновенно разросся и окружил меня.

А, окружив, сразу же проник внутрь и отключил сознание полностью. То есть от хомо сапиенс остался только хомо. Но это не было влечение самца к самке. Нет, ощущение было совсем иными, определение подобрать к этому сложно. Нет его ни в одном языке. Восторг, удивление, восхищение, страх от возможности проснуться от мгновенного любовно летаргического сна и вновь восторг, но уже не только от её присутствия, но и жизнью, которая дарит такое мгновенье – если кто-то найдет определение всей этой гамме чувств – обещаю премию. Я до сих пор не нашел.

Да Бог с ними – с определениями.

– …буз, – донеслось до моего парализованного мозга.

– Что? – переспросил я, совершенно не понимая, при чем тут автобус

– Арбуз сейчас тебе на колени свалится, – Шурик-маленький был заботливо саркастичным. О моих брюках он позаботился, как же!

Я пришел в себя, поспешно откусил хрустящую мякоть и попытался сделать вид, что ничего не случилось. Остальные точно так же усиленно делали вид, что ничего не заметили. Слишком усиленно, что бы это было правдой.

И только Оксана была естественна. Она, кажется, единственная, кто ничего не заметил и не понял.

– А кто мне даст арбуз? – кокетливо обиженно спросили она. – Имениннице сегодня положено самое лучшее, не так ли?

Все мужчины начали двигаться, но так бестолково, словно каждый хотел, чтобы другой его опередил. Шурик-большой никак не мог найти нож, лежавший под его рукой. «Маленький» рассматривал взрезанный арбуз с видом человека, который никак не мог понять, что вкуснее – мякоть, кожура или семечки. Илья «не мог» дотянуться. В общем, все показывали, что они пропускают кого-то, уступая почетную долю поухаживать за виновницей торжества.

Да, удары по голове, да еще через сердце, к хорошему не приводят. Идиот! Это же они меня пропускают.

Держа в левой руке свой кусок арбуза (а куда я его дену, стол-то далеко?), правой я схватил нож и буквально двумя движениями вырезал сочную хрустяще-сахаристую сердцевину, подцепил ее на широкое лезвие и повернулся к имениннице.

– Лихо! – успел удивленно уважительно заметить кто-то из Шуриков.

– Спасибо! – спокойно, словно не замечая всей этой суеты, сказала виновница переполоха и … взяла из моей левой руки мой надкусанный кусок арбуза.

– Пожалуйста, – пролепетал я. И через мгновенье в комнате раздался не смех, а то, что в народе называют ржанием, которое у некоторых особо невоздержанных временами переходило в стоны. Не смеялись двое. Именинница, не замечая всеобщего веселья, спокойно ела арбуз. И еще одного кретина с сердцевиной арбуза на лезвии ножа.

Но я не обиделся. В любое другое время я бы уже обложил и саму ситуацию и её виновника. Или виновницу. А сейчас ничего, ни капли обиды. Я просто не знал, что делать дальше.

– А ты, что, не любишь арбуз? – заинтересованным или даже участливым тоном спросила именинница, упорно не замечая всеобщего веселья.

Да пропади пропадом этот арбуз! Не о нем я думал.

Честно признаться, я с момента, как увидел её, вовсе ни о чем не думал. Я как мне казалось (и это так и было на самом деле) уставился на неё и не мог оторваться. Словно боялся, что, потеряв из вида эту девушку, утрачу возникшее внутри меня удивительное, до селе ни на что не похожее ощущение младенческого удивления, мужской силы, наивного восторга и древней мудрости влечения к Женщине. И с каждой секундой эти взаимоисключающие друг друга чувства тесно переплетались внутри меня и заполняли все сознание.

Одним словом, влип.

– Готов поделиться, – попытался выпутаться я. И участливые Шурики тут же пришли мне на помощь.

А еще помог мне, сам того не зная, её отец и Алина, его подруга. Сначала вошла она, и мгновенно оценив ситуацию, постаралась переключить внимание от моего любовного столбняка на вещи более мирные.

– Все готовы, или вы решили день рождения справлять здесь, в походных условиях? – решительно и громко спросила она, беря инициативу на себя.

– Без глупостей, – прогрохотал сзади густой бас Великого папы, который своими широченными плечами скульптора-монументалиста заполнил весь дверной проем. – Столики уже не только заказаны, но и накрыты. Водка стынет!

Глядя на его мощную фигуру и руки, что твои корабельные канаты, не хотелось не то что делать, а даже думать о глупостях.

…И что бы водка не остыла, все отправились в ресторан. Я старался держаться чуть в стороне, но сбоку, чтобы она была все время в поле моего зрения. То есть, пялиться я на неё не пялился, но смотрел не отрываясь.

Оторваться было невозможно. Она была… Она была… Как описать какой, она была? Точнее, как я её стал видеть. Я впервые почувствовал, что такое быть естественной для женщины. Естественной, как ветер с моря, который прижимал тонкую ткань юбки к её стройным и сильным ногам. Естественной в каждом движении, как изгибе упругих веток акаций, мимо которых мы шли. Естественной в звуке её голоса, который был неразделим от всего живого и прекрасного, что окружало нас.

Я, еще не осознавая этого, почувствовал первые импульсы совершенно незнакомого для себя влечения к женщине. Это не было возвышенно-платоническим влечением, которое так любили описывать поэты-романтики типа Надсона в начале прошлого века. Но это и не было физиологически-сексуальной страстью – хочу эту женщину и никаких возражений, когда все мышление резко перетекает из головы в … сами знаете куда.

Я сам не понял, что это за желания. Как будто в твои руки попал стакан с кристально чистой водой, в которой путаются и переливаются лучи солнца. И пить хочется, но страшно разрушить природную красоту. И еще не знаешь, как насладиться и видом и вкусом. А потому просто воспринимаешь то, что дано свыше.

Но все это я сейчас могу по полочкам разложить. А тогда я шел и с каждым шагом терял кусочки своей головы. Старой головы. Новой пока не наблюдалось.

Это необраз. Так оно было. Заметили это и все наши.

Они ненавязчиво, словно само собой так получилось, посадили меня за стол, как раз напротив именинницы. Смотри, дескать, до полной слепоты. Ни у кого, в том числе и у Великого папы никаких вопросов и подозрений не возникнет. Такое место, так вышло…

Так и вышло. Я, конечно, отвлекался «на выпить и закусить». Но ни на секунду не выпускал её из поля зрения. А она была словно в невидимой броне, на которой мой пристальный взгляд не мог зацепиться. И плавно обтекая, скользил куда-то вдаль к густым высоким кипарисам. Эту броню пробить было невозможно. Она была весела, общительна, весела, ко всем доброжелательна. Ко мне в равной степени со всеми. Правда, я, как это для меня ни странно, почти все время молчал. Не знал, что говорить.

На четвертой рюмке водке я успокоился. И даже стал размышлять более менее, логично. Ну, не могу я объяснить, а чего мне, в конце концов, надо. А раз так – щенячий восторг можно испытывать и на расстоянии. Наслаждаемся же мы видом сочного наливного яблока на высокой ветке, не стремясь достать во что бы то ни стало и сразу его съесть. Есть и другие яблоки, пониже.

Не суждено, так не суждено.

Я вспомнил о девочке с раздачи и украдкой посмотрел на часы. Оставался час с небольшим до оговоренной встречи.

…Есть и другие яблоки, пожиже, но тоже голод утоляют… И вдруг, в момент, когда я изучал часы, предаваясь философским размышлениям о суетности высоких чувств, у меня возникло ощущение, что на меня внимательно смотрят. Быстро подняв глаза, я поймал её взгляд. Но не прежний, скользящий, а внимательно изучающий.

Это меня рассмешило. Наверное, заметила, что я перестал её сверлить взглядом, и решила узнать, в чем дело. Не терпит бунта среди своей команды воздыхателей. Мне почему-то казалось, что эта «команда» достаточно многочисленна. Или её возмутило, что с этого праздника кто-то хочет уйти. Во всяком случае, интересом к своей персоне, тем интересом, который был у меня к ней, это внимание я объяснить и не пытался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сеть фирменных розничных магазинов в СССР, реализовывавших пищевые продукты и потребительские товары за иностранную валюту (иностранцам) либо за сертификаты, позднее – чеки Внешпосылторга и Внешторгбанка

Вернуться

2

Ротапринт – небольшая упрощённая офсетная печатная машина, служащая для размножения в относительно небольших тиражах книг, бюллетеней, служебной документации

Вернуться