Хрустальный город
Евгения Сергеевна Шилянская

Дизайнер обложки Евгения Сергеевна Шилянская

© Евгения Сергеевна Шилянская, 2025

© Евгения Сергеевна Шилянская, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-4498-6558-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Письмо

Дорогой незнакомец,

Если эта книга попала к тебе в руки – значит, где-то я совершила ошибку. Или, может, наоборот – наконец сделала что-то правильное. Ты же знаешь, как это бывает: мы называем «шедевром» то, что должно было стать криком, но превратилось в эхо. Прочти эти строки не как предисловие. Прочти их как признание.

Мой идеал – это нож, отточенный так, чтобы резать сам воздух; слово, вырванное из горла вместе с кровью; мелодия, которая не звучит – впивается. Ты чувствуешь? Вот так и я – не умею творить иначе. Мне говорят: «Успокойся, найди золотую середину». А я смеюсь. Хищник не станет травоядным, даже если притворится им ради твоего удобства.

Великие? Их биографии пестрят провалами. Наверное, ты слышал о Ван Гоге, который отрезал себе ухо, чтобы заглушить тишину? Или о Цветаевой, что топила одиночество в чернилах, пока не ушла на дно? Они не святые – они сломавшиеся мосты. По их изломам я прокладываю свой путь. Да, и мне нужна толпа. Но не для аплодисментов – чтобы услышать, как мои трещины звучат в чужих душах. Без этого эха я задохнусь, как ты – без воздуха.

Ты думаешь, я горжусь своей «ненормальностью»? Это не доблесть. Это цена. Я не выбирала быть ножом – просто не умею быть ложкой. Моя религия – вечный бой с холстом, который смеётся надо мной; со строкой, что рвётся, как нитка; с тишиной, что звенит громче любого набата. А мой кошмар? Проснуться однажды сытой. Умиротворённой. Такой… как ты.

Да, ты. Тот, кто сейчас сидит в уютном кресле с чашкой кофе, где пенка аккуратно касается краёв. Тот, кто придёт в галерею, посмотрит на мои «сгустки боли» на стенах и скажет: «Интересно». Потом поцелует жену, проверит почту, уснёт под мерцание телевизора. Но если ты задержался на этом письме – значит, где-то в тебе есть разлом. Тот самый, в который я бросаю зёрна безумия.

Не бойся. Это не заразно. Или заразно – но уже поздно. Ты ведь уже открыл эту книгу? Тогда помни: каждая её страница – осколок зеркала, в котором я пыталась разглядеть себя. А теперь в нём видишь себя ты.

Уже решил, что я просто сумасшедшая? Тогда ответь: разве нормальный человек стал бы читать это до конца?

С уважением,

Катарсис

P.S. Если ты ищешь меня – не ищи. Эта книга – всё, что от меня осталось. Или, может, единственное, что было реальным.

Глава 1

Дождь висит в воздухе, цепляется за пыль на фонарях. Их свет, жёлтый и прерывистый, скользит по стенам. Дома построены из маленьких хрустальных кубиков разных цветов. Они звенят при ветре, как хрустальные люстры. В их отражениях мелькают силуэты: то женщина с венком из шипов на голове, то старик, прижимающий к груди огромные часы.

Воздух холодный. Каждый вдох обжигает горло. Я иду, эхо шагов смешивается с шепотом за моей спиной: «Смотри, она ещё не знает… Новенькая…».

Первый, кто врезается в поле зрения, – парень у фонаря. Он курит, зажав сигарету в зубах. На голове у него шевелится белая масса. Присматриваюсь – вижу: это опарыши. Они копошатся в чём-то липком, падают ему на плечи, застревают в складках куртки. Он не смахивает их, лишь выпускает дым через ноздри, будто его голова тлеет изнутри.

– Красиво? – хрипло спрашивает он, заметив мой взгляд.

Опарыш упал с его ресницы прямо на губу. Он слизнул его и усмехнулся. Я отвернулась так резко, что шея хрустнула, закрыла рот рукой, пока язык горько сводило от желчи, поднявшейся изнутри.

Город бурлит. Улицы – узкие щели между кристаллических домов. Толпа колышется, как живое существо. Женщина с колючками вместо волос торгует осколками зеркал: – Увези чужую боль! Всего 5 минут за слезу! В три раза дешевле просмотра телешоу!

Рядом торговец предлагает амулеты и подвески: – Вот – восторг от первого полёта. Тут – дрожь влюблённости.

У фонтана девушка в платье из воздушных перьев. Она кружится, а за ней тянется шлейф блёсток, которые не падают на землю, а замирают в воздухе, как звёзды. – Танцуй! – кричит она. – Здесь можно всё!

У перекрёстка – драка. Девушка в платье из лепестков бьёт женщину с короной из колючей проволоки. Бабочки с её плеч впиваются в кожу соперницы. – Верни мои надежды! – рычит женщина. – Сама отдала! – смеётся девушка.

«Они все здесь сумасшедшие. Или это я? Что это за место? Цирк уродов?»

Кто-то выскочил из переулка, едва не сбив меня с ног. Его лицо зажато в пасти огромной рыбы – чешуя блестит, как мокрая жесть, жабры хлопают, выплёвывая слова: – Жизнь – это тьма, которая воняет тухлой рыбой!

Запах ударил в нос – сладковатый, гнилостный. – Философия для тех, кто не дотянул до утра, – бросаю я.

Он фыркнул, брызнув слизью из жабр, и скрылся за углом.

Внезапно передо мной появилась девочка: розовое платье, маки в волосах, бабочки. Настоящие. Одна села мне на рукав, крылья – бархат с узором «глаз совы». – Ты потерялась? – её голос звенит, как колокольчик в пустом доме. – Нет, – солгала я. «А если да? Что если это всё сон? Безумный сон от переутомления».

– Бабушка ждёт, – она указывает на маяк, чей силуэт дрожит вдали. – Там.

Бабочки метались, будто её радость их обжигала. Надо подняться. Оттуда, с высоты, я смогу понять, где нахожусь.

Мрачные узкие улочки то сходятся в перекрёстках, то разбегаются в разные стороны. Напоминает лабиринт, созданный безумным архитектором. Красота и угрюмость этого города завораживает.

Я подхожу к маяку, почти не чувствуя ног. У дверей стоит маленькая, сухонькая старушка. Её голова увенчана клубками спутанных седых волос, в которых, словно забытые сокровища, застряли спицы для вязания. На самой макушке спят два кота – один чёрный, другой рыжий – их дыхание сливается с движениями старушки. На плечах старушки лежит старый шерстяной платок, местами истёршийся и потрёпанный временем. Её морщинистые руки движутся с замедленной грацией. Она рассеивает вокруг себя пыль, которая мягко ложится на землю, и каждая её щепотка направлена… книгам. Только сейчас я заметила, что возле ног старушки порхают книги! Обложки шевелятся, страницы тихо шелестят, вздыхают, готовые взлететь или опуститься на руку старушки.

– Ну-ка, кушайте, мои хорошие! – причитает она, обращаясь к книгам, словно к детям, которых хочет утешить. – Совсем зачахли без интереса!

Книги тихонько шуршат, будто шепчут друг другу: «Жить полной жизнью можно лишь ценой собственного „я“ (1)», – тихо говорит одна из книг. «Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи (2)», – вторит другая. «Будьте осторожны со своими желаниями – они имеют свойство сбываться (3)», – добавляет третья.

Старушка, похоже, не замечает ничего странного. Её глубокие, мудрые глаза устремлены куда-то вдаль. Может, она знает, что происходит и где мы находимся? – Где я? Что это за место? – спрашиваю я, а голос звучит будто не мой.

– Голубушка моя… Эх, эх… При моём прибытии всё иначе было. Тогда новичков встречали. Дух захватывало! Время-то какое было! Пойдём-ка, милая, наверх. Всё тебе расскажу, всё покажу…

Прежде чем я успела опомниться, старушка уже вела меня вверх по лестнице. Она идёт впереди, останавливаясь через каждые несколько ступеней – не для отдыха, а словно прислушиваясь к чему-то.

Комната наверху сияет тысячами бликов – занавески из битого хрусталя переливаются на свету. В углу стоит потёртое кресло-качалка, рядом – старый комод с паутинкой царапин на зеркале.

– Так-с, познакомимся поближе, – проскрипела старушка, подходя к зеркалу. – Гляди сюда, девочка. Что видишь?

Я вздрогнула – отражение улыбнулось мне, хотя я точно не улыбалась. Зеркало показало камни на моей голове – тяжёлые, как невыплаканные слёзы. – Это твоя ноша, – сказала старушка. – Боль, которую ты носила в себе, пока была живой.

– Это просто сон, – шепчу. Картинки детства мелькают перед глазами: музыкальная школа, первая любовь, фреска в храме… Последнее, что помню – падение с высоты.

– Катарсис, – произносит старуха. – Неважно, как раньше звали тебя там. Здесь ты – Катарсис. Тебя всегда так звали, просто ты этого не знала. Ты очищала боль искусством – теперь это твоя суть.

– Но… почему? Как?

– Умерла, голубушка. Умерла. Только нет ни рая, ни ада. Все приносят с собой своё небо или свою преисподнюю в себе. А мы… мы – город чувств. За морем – Железный город мыслей. Есть разные города, и все мы – часть мозга высшего организма. Те, кого ты видела: Разочарование, Паника… Они тоже когда-то были людьми.

Она внезапно замолкает, глядя в окно, где чернело море. – Научись жить заново, – продолжает она уже мягче. – Подключайся к живым. Почувствуй их радость, их боль… Иначе ты просто растаешь.

Старушка подвела меня к медвежьей шкуре: – Садись. Закрой глаза. Дыши. Помни: где-то есть человек, который нуждается именно в тебе сейчас.

Я опустилась на тёплый мех, чувствуя, как сердце начинает успокаиваться. Мир вокруг тает, как воск на солнце.

Когда я открываю глаза, передо мной, в самом воздухе, возникает нечто необъяснимое: тонкая мерцающая нить, которая соединяет меня с кем-то невидимым. – Нить… – произношу я шёпотом, чтобы не нарушить эту хрупкую гармонию. – Она здесь. Она светится.

– Держись за неё, – доносится голос, словно из глубины этого странного света.

Я протягиваю руку, и в момент прикосновения по телу пробегает волна тепла, мягкого, как солнечный луч в летнее утро. Всё меняется: воздух становится плотнее, а пространство озаряется ярким сиянием. И передо мной раскрывается рукотворное чудо – колоссальная статуя.

Статуя святого – символ стремления к вечности, к тому, что выше нас самих. Она словно парит в воздухе, устремляясь к небу. Основание статуи теряется в тумане, а её распростёртые руки словно обнимают весь город.

Я стою перед ним, в груди сплетается трепет и умиротворение. Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Мы так малы перед лицом вечности, и в этой малости есть своя красота – как в капле росы, что отражает целое небо.

– Вернись! Ты должна вовремя уметь возвращаться! Слишком большая порция эмоций может свести с ума человека или даже убить! – голос бабушки Ностальгии звучит резко, вырывая меня обратно.

Я отвела взгляд – статуя исчезала, подобно сну, который стирается из памяти с первым пробуждённым вздохом. В голове звучит предупреждение: «Знай меру!». Тепло, наполнявшее меня, начинает уходить, оставляя после себя лёгкую дрожь.

– Посмотри на себя, как похорошела! – бабушка Ностальгия смотрит на меня с одобрением.

– Да… – отвечаю я, всё ещё находясь под впечатлением. – Кто эти люди, к которым мы подключаемся?

– Просто люди. Человек ежеминутно переживает целый спектр эмоций. Одни разрушают его, другие возвышают. Но я хочу тебе сказать, что у нас тут нет плохих или хороших. Страх и гнев – это не монстры. Это мясники, которые рубят слабых и оттачивают клинки душ сильным. Понимаешь? Иными словами, те, кого они не сломали, становятся сильнее. И знаешь, в них чувства возвышения более яркие.

Я киваю, стараясь осмыслить её слова. Мой разум переполнен, я словно пытаюсь удержать в руках воду. Этот город, эти люди, эта нить – всё это часть чего-то большего, чего-то, что я пока не могу полностью осознать.

– Теперь ты знаешь, как подключаться. Но помни, – бабушка Ностальгия поднимает палец, – ты должна научиться балансировать между этим миром и тем, что внутри тебя.

– Поняла, – говорю я. – Но что дальше?

– Это ты должна решить сама, – она улыбается, по-матерински ласково. – Каждый твой выбор будет иметь последствия. Ты – часть этого мира, и твои действия влияют на него.

Я смотрю на светящуюся нить, которая всё ещё пульсирует передо мной. Она кажется такой хрупкой, но в то же время бесконечно сильной. – Я хочу узнать больше.

Глава 2

Тёмное полотно морской глади слегка колышется. Небо, затянутое облаками, скрывает звёзды, но горизонт уже светлеет. Скоро рассвет. В этой странной полутьме, между небом и водой, парят книги. Их страницы шелестят, как крылья, а обложки мелькают, то тёмные, то светлые. Они выкрикивают обрывки фраз, но их голоса теряются в шуме волн.

На том берегу, в дымке, виднеется город. Его очертания смутны, но я различаю высокие башни, трубы, из которых валит дым, и огни, мерцающие, как звёзды. Между берегами тянется подвесной мост, вдоль него вспыхивают редкие фонари, рассеивая мягкий свет.

Я стою на берегу, чувствуя, как ветер треплет мою одежду. Вопрос, возникающий в моём сознании, повторяется снова и снова: я – часть чего-то огромного и бесконечного? Или бесконечность – это часть меня? Раньше такие мысли казались мне далёкими, но сейчас всё вокруг так необычно, что привычные размышления кажутся чужими.

Одна из книг, с обложкой, напоминающей старую кожу, приблизилась. Её голос шептал: «Знание – это мост, но не каждый решится перейти его. Какую цену ты готова заплатить за истину?» Её слова отзываются во мне эхом. Я смотрю на переход. Он кажется таким хрупким, почти призрачным.

Слова книги будто невидимые потоки тянут меня вперёд. Я вдыхаю солёный воздух и направляюсь к мосту. Ветер усиливается, обдавая холодом.

В Железном городе есть что-то важное, я чувствую это! Я замираю, подойдя к мосту. Делаю первый шаг и чувствую, как доски под ногами скрипят, мост колеблется под моим весом. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже книгам. Ещё один шаг. И ещё. На середине моста я замечаю фигуру. Это человек в длинном плаще и с тростью в руке. Он стоит спиной ко мне, но, когда я приближаюсь, оборачивается. Я чувствую, что он улыбается, хотя его лица мне не видно.

– Ты тоже ищешь ответы? – спрашивает он. Его губы не шевелятся, а голос доносится откуда-то из-за облаков.

Я не успеваю ответить. Волны вдруг становятся выше, а книги вокруг замолкают.

– Ты уже сделала свой выбор? – голос звучит раскатистым громом, – теперь беги, пока не поздно!

Мост сильно дрожит, и я чувствую, как деревянные доски под ногами начинают трескаться. Ветер рваными порывами налетает на меня и хлещет солёными брызгами волн. Сжав зубы, я рвусь вперёд. Слышно, как позади ломается мост. Не оборачиваться! Свет маяка мечется, как безумный: то вспыхивает ярко, то угасает. Каждая вспышка проявляет ужас: море, взбешённое и пенящееся, рвётся к небу, стремясь поглотить всё вокруг.

Когда свет гаснет, всё погружается в кромешную тьму, и слышен лишь дикий рёв воды, смешанный с жалобным скрипом деревянных балок.

Новая вспышка света разрезает ночь. Берег совсем близко! Невольно я оборачиваюсь назад: разрушение совсем рядом. Доски разлетаются в щепки, металлические тросы рвутся, как нитки, мост накренился… Брызги воды летят во все стороны. Всё погружается во мрак.

С последним отчаянным прыжком я приземляюсь на твёрдую землю, и в тот же миг мост за моей спиной с грохотом рушится в море. Вода взметнулась вверх фонтаном, захлестнув обломки дерева и металла. Последние остатки моста исчезают под волнами, оставляя после себя лишь бурлящую поверхность воды.

Вдруг город исчез, растаял. Вместо него – пустота, бескрайняя и безмолвная. Позади слышится угрожающий рокот воды: огромная волна, готовая обрушиться с ужасающей мощью прямо за моей спиной. Паника сжимает горло, и вот я уже падаю в бездну. Темнота…

Я просыпаюсь резко, будто меня выбрасывает на берег штормовым валом. Грудь жадно хватает воздух, пальцы впиваются в песок. «Это был сон? Но как это возможно?» Я касаюсь ладонью воды. Ледяная. Реальная. «Я ведь умерла. Разве после смерти бывают сны? Или это просто ещё один слой реальности?»

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить всё, что произошло. Мост, книги, человек в плаще… Его слова: «Ты сделала свой выбор». Что это значит? Какой выбор?

Медленно поднимаюсь, чувствуя прохладный песок под ногами. Вокруг – тишина, нарушаемая лишь переливом прибоя. Я смотрю на мост. Он всё ещё там, всё такой же хрупкий и ненадёжный. Что всё это может значить?

Знакомый голос за спиной вырывает меня из раздумий: – Никогда не понимала, как можно оставаться несчастной на берегу моря! – это Радость. Она подбегает ко мне вприпрыжку. – Задумчивой можно, а несчастной – нет. Такой простор! Море – это свобода, к которой можно прикоснуться.

Радость садится рядом, подставив лицо ветру, а затем неожиданно обнимает меня. – Я так рада тебя видеть! – Потом она отступает на шаг, смотрит на меня и вдруг легонько касается своего лица. – Знаешь, многие считают, что я совсем не красавица… Все из-за этих проклятых веснушек! А бабушка Ностальгия уверяет, что они милые, как весенние цветы в её юности.

– Мне нравятся твои веснушки, – говорю я, улыбаясь. – Они похожи на поцелуи солнца.

– Правда? Никогда не думала об этом! Как здорово! – Радость начинает прыгать вокруг меня, её энергия заразительна.

Пока она танцует, мой взгляд случайно зацепляется за что-то в море. Там, метрах в пятидесяти от берега, дрейфует небольшой плот. Он покачивается на волнах, словно потерянный лист, принесённый течением. На нём, распростёршись, лежит парень. Он не похож на здешних: каштановые волосы, белая рубашка, тени татуировок на руках – всё выдаёт в нём чужака.

– Кто это? – спрашиваю я, не отрывая взгляда.

– Не знаю, но давай посмотрим! – Радость бросается в воду.

– Подожди! – кричу я, но она уже плывёт к плоту.

Без раздумий я следую за ней. Мы вцепляемся в мокрые верёвки – я тяну, а Радость, стиснув зубы, толкает плот сзади. Ноги скользят по мокрому песку: шаг вперёд, полшага назад. Через несколько минут мы выволакиваем плот на мель. Парень лежит неподвижно, я невольно приглядываюсь. Лицо – вытянутое, слегка асимметричное: правая бровь чуть приподнята, а губы сжаты так, будто он вот-вот скривится или усмехнётся. Мокрые каштановые пряди с рыжим отливом прилипают ко лбу, а вода с них стекает за воротник рубашки, оставляя мокрые пятна на ткани. Ресницы – длинные, неестественно длинные, – дёргаются, словно он ворочается в каком-то тревожном сне. Я затаиваю дыхание: вдруг проснётся? В нём чувствуется что-то опасное, чужое. Даже сейчас, когда он то ли спит, то ли в отключке, кажется напряжённым: мышцы лица подрагивают, пальцы слегка сжимаются. Как будто внутри у него тикают часы, а снаружи – мрамор.

Но больше всего поражают его руки. Они покрыты татуировками: тонкие линии, цифры, символы, которые я не могу разобрать. Они напоминают математические формулы. Символы переплетаются, как паутина, от запястий до локтей, а может, и дальше – под рубашкой… Похоже на какой-то шифр. Рука сама тянется, и я провожу пальцем по одной из линий, едва касаясь кожи. Она тёплая, с лёгкой прохладой.

Он вдруг пошевелился, и я вздрагиваю. Рука, которая только что лежала безвольно, слегка дрогнула, и у меня внутри всё сжимается. Его лицо кажется таким… знакомым, будто я видела его в давно забытом сне. Может, это просто игра света, или моя усталость, или что-то ещё?

…Вдруг гулкий удар по голове отключает свет. Темнота… Боль пронзает виски, словно кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Я открываю глаза и тут же зажмуриваюсь. Слишком ярко. Слишком больно. Пытаюсь сесть, но мир вокруг кружится, и я едва не падаю обратно. Что-то нежное и шёлковое касается моих плеч, рук. Я дотрагиваюсь до головы. Волосы? Мои камни исчезли, и вместо них – длинные светлые локоны. Я провожу пальцами по ним, не веря своим ощущениям. Камни были частью меня. Они защищали, скрывали, давали ощущение твёрдости. Теперь я чувствую себя… голой.

– Очнулась! – раздаётся звонкий голос. Радость подпрыгивает передо мной. – Как ты себя чувствуешь?

– Голова болит, – шепчу я, сжимая виски. – Что произошло?

– Я разбила твои камни, – улыбается она, словно это было самое обычное дело. – Они мне не нравились. Ты теперь выглядишь намного лучше!

Я хочу что-то ответить, но в этот момент подходит спасённый нами парень. В его взгляде читается едва скрываемое раздражение.

Он стоит передо мной, капли воды с рубашки падают на песок, а взгляд – серо-зелёный, как штормовое море – режет меня в ответ. – Я не просил, чтобы меня спасали, – бросает он.

– «Не просил, чтобы тебя спасали»?! – вырывается у меня, и болью отдаётся в висках. – Тогда может, стоило утонуть по-тихому, а не маячить тут, как дохлая медуза?

Он резко выпрямляется. – И где ты только раньше была с такой изумительной идеей?

Радость дёргает меня за рукав, но я отмахиваюсь. Парень нахмурился, его пальцы непроизвольно сжимаются – татуировки на руках будто бы шевелятся.

– А как тебя вообще зовут-то? – встревает Радость, вылезая из-за моей спины. – Я – Радость. А это Катарсис. У неё бывает, не обижайся…

Он на секунду замирает, будто имя «Катарсис» бьёт его по лицу. Губы дрогнули в кривой усмешке. – Вектор.

– Вектор… – Радость нахмурила лоб. – Как стрелка?

– Как направление. Ты либо движешься со мной, либо против меня.

Я фыркаю. Пафосный тип. – И в каком же направлении ты сейчас? В сторону дна?

Уголки его губ дрогнули – не улыбка, а оскал. – В сторону от всех.

Я скрещиваю руки, нарочито медленно обводя его взглядом. Его глаза тусклы, слова коротки и осторожны, а плечи ссутулились. В его поведении чувствуется скрытая усталость и напряжение. – Тебя выгнали? – спрашиваю я, не скрывая догадки.

Он напрягается и замирает. – Да.

Радость ахает, всплеснув руками: – Почему?

– Может, ты что-то натворил? – перебиваю я, не дав ему вдохнуть.

Он резко поворачивается, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. – Если бы знал – не болтался бы тут как… – он запнулся, ища сравнение, но я перехватываю:

– Как дохлая медуза?

– Как ошибка в уравнении, – поправляет он холодно. – Проснулся – увидел патруль. Без объяснений, без суда – пытались расщепить. Но я сбежал.

Я прищуриваюсь, не врёт ли? Но в его голосе только усталое безразличие. – Может, ты опасен? – провожу пальцем по воздуху вдоль его рук с татуировками. – Вдруг взорвёшься, как перегретый реактор?

Вектор внезапно шагает ко мне, наклоняясь так близко, что я чувствую запах соли на его коже: – Если бы взрывался от глупых вопросов – ты бы уже летела в стратосферу.

Радость снова вклинивается: – Хватит! Бабушка Ностальгия всё знает, она поможет. Пойдем к ней!

– Ностальгия? – Вектор фыркает, отступая. – Звучит как болезнь.

– Бабушка Ностальгия может помочь! Она помнит даже те времена, когда города были едины. Или ты предпочитаешь вечно прятаться?

Он замирает, глаза бегают по горизонту, будто ищут путь к отступлению. Потом произносит тихо: – Бесполезно.

– А если нет? – Радость хватает его за рукав. – Ты же не хочешь быть вечно чужим для всех?

– Хочу тишины, – он пытается высвободиться, но она вцепляется мёртвой хваткой.

– Тогда заткнись и иди с нами, – сказала я и направилась к маяку.

Вектор издаёт хриплый звук, похожий на смешок: – Катарсис… Это имя тебе дали за талант выносить мозг?

– Нет, за умение очищать мир от нытиков, – огрызаюсь я, но уголок рта сам собой дёргается вверх.

– Вперёд, – Радость хватает нас за руки. – Но сначала… – она тычет меня в бок, – извинись.

– За что?!

– Ты назвала его дохлой медузой. Это было грубо.

Вектор фыркает. – Ладно, – кривлюсь я. – Прости за то, что вытащила тебя на сушу, медуза.

Он вздыхает, поднимает глаза к небу. – Прощаю, – процеживает сквозь зубы. – Спасительница.

Мы идём вдоль обрыва, не глядя друг на друга. Радость семенит впереди, напевая что-то о радугах и солнечных днях. Её голос звенит, как колокольчик, но веселье кажется мне сейчас чем-то очень далёким. Вектор идёт чуть позади. Я чувствую его взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь.

– Ты вообще знаешь, куда ведёшь? – наконец нарушает молчание Вектор.

– Не ной, – огрызаюсь я. – Тебе дали шанс.

– Шанс стать вашим козлом отпущения? – он чуть усмехается, не пряча издёвку.

Радость оборачивается: – Бабушка всё объяснит! Вы оба…

– Не лезь! – рявкаем мы хором.

Она надувается и замолкает. Мы идём молча, пока тропа не начинает сужаться, заставляя меня идти впритык к Вектору. – Почему тебя вообще выгнали? Неужто за дурной характер? – спрашиваю я, стараясь звучать как можно более безразлично.

Он резко замирает. Татуировки на его руках вспыхивают синим – формулы смешиваются с волнообразными линиями. – Потому что я ошибка, – прорычал он. – Не мысль, не чувство. Просто баг в системе.

Я отшатываюсь, но не даю ему заметить моё замешательство: – Понамешано в тебе всего понемногу, прям дворняга.

Вектор явно собирается метнуть в мою сторону очередную колкость, но не успевает. Из-за домов мелькают тени патруля Хрустального города. – Бежим! – толкаю Вектора в спину.

Он спотыкается, но не огрызается. Мы рванули к маяку без оглядки. У дверей стоит бабушка Ностальгия – вокруг неё кружатся книги, словно взволнованные птицы. Она опирается на косяк, пальцы слегка дрожат, но глаза горят тревогой и решимостью. Ностальгия переводит взгляд на нас и тихо произносит: – Книги уже все рассказали. Внутрь, быстро! – бросает она через плечо, нервно озираясь по сторонам.

Дверь захлопывается с глухим стуком. – Быстрее! – бабушка толкает нас в спину, но сама задерживается, вцепившись в поручень.

Мы рвёмся вверх, ступени леденеют под босыми ногами. Радость прыгает через две ступеньки, я волоку Вектора за рукав, а бабушка пыхтит сзади.

Старушка вваливается последней, прислонившись к косяку. Грудь ходит ходуном, седые пряди облепили лицо, голос стальной: – Слушайте внимательно! То, что вы затеяли, – это игра с огнём. Жители разных городов не могут общаться без последствий. Один из вас поглотит другого, и в конце концов… – она замолчала, переводя дух. – Один из вас исчезнет. Навсегда. Вектор, твоё появление здесь уже вызывает волнения. Тебе нужно вернуться, пока не поздно.

Радость, которая до этого момента прыгала вокруг нас и напевала что-то весёлое, вдруг замирает. Её глаза расширяются, а голос становится тихим и неуверенным: – Но… Вектор не может вернуться. Он не совсем из Железного города. Он… он другой. Его не примут там.

Бабушка Ностальгия молча ведёт Вектора к зеркалу. Оно мутное, словно покрытое лёгкой дымкой, и отражает лишь помехи. – Я же говорила… – начинает бабушка, но её слова обрываются. В зеркале вдруг мелькают обрывки – кадры из жизни Вектора: его одиночество, бегство, борьба с самим собой.

Вектор стоит неподвижно, и я вижу, как внутри него что-то рвётся, но он сдерживается.

Бабушка сжимает губы и тихо произносит: – Невероятно… Ты – наполовину мысль, наполовину… внутренний конфликт. Ты – сочетание разума и эмоции, которые не могут найти покоя. Как такое возможно?

Смотрю на Вектора и понимаю: он – живое противоречие, балансирующее между двумя мирами, и именно это делает его таким особенным. – Значит, он может остаться, – выпаливаю я, перебивая бабушкин шёпот. – Мы все здесь. Никто не исчез!

Ностальгия напоминает мне сейчас мою бабушку, когда та отчитывала меня за провинности. – Дитя, – её голос дрожит, но не от мягкости. – Ты не понимаешь, чего нам это стоило тогда…

Я сжимаю кулаки. Даже здесь, в этом странном мире, могут размахивать правилами, как дубиной. Вектор прислоняется к стене, будто всё это его не касается. Ну конечно, ему всё равно! Ни капли благодарности! Но тут уже дело не в нём. Если есть он, значит, есть и другие. И никто не вправе изгонять их за то, в чём они не виноваты! Это просто… несправедливо. – Вот именно – тогда! – топаю я ногой, и Радость вздрагивает, переставая прыгать вокруг Вектора. – Ты говоришь о прошлом, а он – вот он! Здесь и сейчас! И он не вписывается в твои рамки, вот и всё. Может, рамки кривые?

Вектор хмыкает. Я оборачиваюсь – он смотрит в окно, на туман, что растекается под мостом. – Оставь, Катарсис, – бросает он через плечо. – Я могу остаться под мостом? Тишина. Никто не орёт про «баланс» и «опасность».

Радость подскакивает к нему, хватая за рукав: – Но под мостом в одиночестве очень сложно радоваться! Одиночество ещё никого не сделало счастливее…

Он дёргается, но не вырывается. – Быть вдали от всех, не обязательно быть одиноким, – проворчал он.

Бабушка Ностальгия смотрит на Вектора с мягкой решимостью: – Ты можешь остаться под мостом. Я сообщу патрулю, чтобы они не трогали тебя. Но жить придётся отдельно, избегая контакта с эмоциями. Решение принято. Вектор уходит. Сейчас.

Что-то щёлкает у меня в груди. Я шагаю вперёд, перекрывая ей путь. – Нет. – Голос не дрожит, хотя внутри всё горит. – Боишься прошлого? Так создай будущее!

– Они исчезали, Катарсис. На моих глазах. – шипит она.

– Я уже ухожу, – перебивает он, направляясь к двери. – Надоели драмы.

Просто так я это всё равно не оставляю! Я хватаю его за руку. – Я с тобой.

– Чего? – он оборачивается.

– Буду навещать. Принесу спальник, книги…

– Мне не нужна благотворительность.

– Не благотворительность. Доказательство. – Тычу пальцем в сторону бабушки. – Что ты не ошибка. Что самое опасное в тебе – это твой ужасный характер.

Радость прыгает к нам, сияя: – Я тоже! Я принесу фонарики и гирлянды!

Вектор закатывает глаза и уходит. – Катарсис… – начинает бабушка, но я уже выскальзываю на улицу.

Он идёт по краю дороги, тень от моста уже накрывает его. – Эй, дворняга! – кричу я.

Он оборачивается. И впервые за всё время я вижу в его глазах не безразличие, а крошечную искру. Его губы приподнимаются в тихой, почти застенчивой улыбке: – Ты ещё пожалеешь, – говорит он.

– Знаю, – ухмыляюсь я. – Но это будет эпично.

Туман смыкается под мостом, мы спускаемся вниз – туда, где правила просто буквы на промокшей бумаге.

Глава 3

Сколько дней я здесь? Месяц? Год? Время – как море: то спокойное, то бурное, то уносящее всё на своём пути, то возвращающее обрывки воспоминаний на берег. И сейчас, глядя на горизонт, я понимаю, что время – это не цифры, не дни, не годы. Это – ритм. Ритм волн, ложащихся на песок, ритм моего сердцебиения, ритм мыслей, которые крутятся в голове.

Волны, едва тронутые дыханием ветра, катятся к берегу. В этом покое растворяются границы: море и небо, песок и душа – всё становится единым полотном. Солнце медленно погружается в море. Я стою на краю обрыва, в руках – листок из блокнота Вектора. Тот самый, где он написал «формула общения с Катарсис»:

На странице: Формула № ХХХ: Если К = Катарсис, то К → хаос (вероятность 99,9%) НО… при С ≈ 1,8 м (расстояние), t = 23:41 (время), проявляется аномалия: хаос → гармония (?) Требуется подтверждение.

Между нами диалог на разных уровнях. Он опирается на расчёты и порядок, я же следую за сердцем и импульсом. Мы точно два противоборствующих течения, которые вдруг нашли общее русло. Я как-то спросила:

– Почему именно 1,8 метра?

Он смущённо кашлянул:

– Ну, это средний радиус личного пространства. Знаешь, есть такая теория…

Я рассмеялась:

Ты измерил расстояние, на котором перестаю тебя раздражать?

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой:

Скорее, на котором ты становишься не просто милым раздражителем, но и тем, что заставляет меня замечать детали, которые раньше ускользали.

С тех пор наши разговоры стали привычкой, которая постепенно меняла нас обоих.

Как-то раз он сидел, уткнувшись в свои записи, когда я вырвала блокнот из его рук: – Ты правда веришь, что эти каракули объяснят всё? – Нет. Но они дают опору, – ответил он, избегая моего взгляда. – А ты? Ты веришь, что боль можно превратить в искусство? – Я верю, что иначе она убьёт меня. – Не согласен. Твоя боль – это топливо, – он резко встал, и наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. – Ты сжигаешь себя, чтобы другие согрелись.

Тишина. Только часы на стене цокали, отсчитывая секунды до взрыва. – Бабушка Ностальгия говорит, один из нас исчезнет, – выдохнула я. Он отшатнулся, будто обжёгся: – И ты… – Нет! – перебила я. – Я в это не верю! – Хочешь сломать их правила?

Я рассмеялась. Такого Вектора я ещё не видела – с горящими глазами. – Ты научишь меня понимать твои формулы. Начнём завтра.

– А ты научишь меня, – он сделал паузу, будто признавая поражение, – понимать чувства.

Растворяемся друг в друге? Или… создаём новую реальность?

Я смотрю на формулу Вектора – «хаос → гармония» – и понимаю, что первый шаг мы сделали тогда, под мостом. В чём-то казалось бы незначительном: в уборке.

Пещерка тогда напоминала склад забытого хлама: ржавые цепи, обрывки канатов, сырость, въевшаяся в каменные стены. Он сидел среди этой свалки, склонившись над блокнотом. Наверняка опять пытался заключить мир в цифры и формулы, чудак.

Мы с Радостью переглянулись и без слов поняли, что оставлять пещеру в таком виде никак нельзя. – Дворняга, нам очень пригодится твоя помощь! Есть идеи, как можно быстрее и с минимальными энергозатратами разобрать весь этот хлам?

Вектору явно понравилось, что я обратилась к его рациональности за советом: – Если распределить нагрузку на большее количество исполнителей, то получится быстрее и проще. – Отлично! Мы готовы помочь тебе с уборкой. Начнём?

Вектор понял, что я схитрила, ухмыльнулся и ответил: – Это очень мило с твоей стороны.

Среди развалин нашлись вещи, которые нам очень пригодились: старый ковёр, деревянные ящики, стол. Немного фантазии – и хлам превратился в уютную обстановку пещерки.

Я остановилась у входа, оглядываясь. В углу, на грубо сколоченных поддонах, лежал матрас, заваленный одеялами. Они были мягкими, чуть поношенными, но тёплыми. Подушки, брошенные поверх, манили прилечь и забыть обо всём.

В центре пещеры стоял стол – тёмный, массивный, с глубокими царапинами. На нём горел медный светильник, его бока слегка позеленели от времени, но внутри теплился мягкий свет, разливающийся по всей пещере. Он отражался в каменных стенах, делая их живыми, а тени от гирлянд танцевали на потолке.

У стены высился стеллаж из ящиков. В одном лежали книги с потрёпанными корешками, в другом – инструменты, а в третьем – какие-то странные штуковины Вектора. Над стеллажом висели рыбацкие сети, украшенные ракушками. Они позвякивали при каждом движении, словно пещера тихо напевала.

Гирлянды мы развесили как получилось – провода путались, лампочки висели неровно, но их свет был таким тёплым, что хотелось сидеть здесь часами. У стола стояли табуретки – шины, обтянутые тканью и набитые чем-то мягким. У входа лежал ковёр. Его узор был почти стёрт, но если приглядеться, можно было разглядеть волны.

Теперь я спрашиваю себя: не была ли эта победа ошибкой?

И всё же… Когда его пальцы случайно коснулись моих, отодвигая ящик, я заметила: он дёрнулся, будто ток пробежал по нашим рукам.

Смотрю я, как волны смывают мои следы на берегу, и вдруг чувствую, как смех поднимается из глубины – короткий, нервный. Вспомнился день, когда его механический кот носился по лаборатории, опрокидывая всё на своём пути. Он смеялся тогда искренне, по-настоящему.

Тот день я запомнила по запаху – сладковатому, словно жжёная карамель, но с едким оттенком гари. Я приоткрыла дверь пещеры и ахнула: комната была окутана дымом, сквозь который пробивались рыжие отсветы ламп. Вектор, с лицом, вымазанным сажей и маслом, возился над своим творением – котом из латуни и стали. Его уши-локаторы вращались, улавливая малейший шорох. На левом ухе, похожем на пиратскую серьгу, мигал маячок – алый огонёк, пульсирующий в такт жужжанию шестерёнок внутри. Тело кота покрывали чешуйчатые пластины, отполированные до блеска, а глаза – два дымчатых кристалла.

– Устроил тут вулкан? – я закашлялась, махая рукой перед лицом. – Задачи, – отозвался кот. Его голос имел странную двойственность: металлическое шипение смешивалось с мягким мурлыканьем, как будто в механизм встроили граммофонную запись настоящего кота. – Мурр-первое: игнорировать все ваши команды. Мьяв-второе: спать на чертежах. Ш-ш-третье…

В окно влетела стеклянная стрекоза с крыльями, разноцветными как церковный витраж. Каждый взмах оставлял в воздухе радужный шлейф. Локаторы кота резко повернулись к цели, а маячок замигал быстрее. – Объект… требует ликвидации, – процедил кот, его усы-пружины задрожали, а «пасть» из зубчатых пластин распахнулась, выпуская пар.

Стрекоза метнулась к потолку, и комната превратилась в поле боя. Кот прыгнул на стеллаж, опрокинув банку с гайками. Те покатились по полу, словно испуганные жуки. Стрекоза спикировала к столу, на чертёж Вектора. Кот рванул вперёд, хвостом зацепил паяльник – тот плюхнулся в ведро, выбросив облако пара. Вектор закричал: – Стой! Там формулы!..

Но жестяной охотник уже летел через стол, когтями рассекая бумагу. Лапы скользили и разъезжались в разные стороны. В попытке удержаться он вцепился в занавеску, и та рухнула, накрыв его, как саван. Из-под ткани торчал лишь хвост, дёргавшийся в такт ругательствам, произносимым на чистом кошачьем.

Стрекоза нагло села ему на нос. Маячок вспыхнул, локаторы завертелись, как пропеллеры, и кот, вырвавшись, шлёпнулся в корзину с проводами. Они опутали его, а стрекоза, кружась, выписала в воздухе круг почёта и вылетела обратно в окно.

Я, прислонившись к дверному косяку, зажала ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Но Вектор… Вектор стоял, сжимая отвёртку, как древко знамени. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Сперва это был лишь хриплый выдох, потом – сдавленный звук, словно лопнула пружина, и наконец – смех. Неудержимый, раскатистый смех! – Он… – Вектор ткнул пальцем в кота, который выгрызал себя из проводов. – Он как торнадо в часовом механизме! – Зато оживляет интерьер, – парировала я. – Как насчёт имени, придумал?

Кот выбрался из проводов, выпрямился, неспешно прошествовал к остаткам чертежей и растянулся на них. Вектор вытер лицо, оставив сажистую полосу на лбу: – Штормик. Потому что одна его шалость – и в комнате начинается ураган.

Кот фыркнул, выпустив струйку дыма, маячок вспыхнул ярче: – Одобря-я-я-емо. Вызов принят!

Смех Вектора тогда был почти неуловимым проблеском. Он вырвался наружу, и на мгновение его лицо стало другим: не строгим и сосредоточенным, а живым, настоящим. Это был смех, который не вписывался в его формулы, не подчинялся логике. И, может быть, именно поэтому он стал искрой – той самой, от которой позже разгорелось что-то большее.

А это произошло в тот день, когда Радость ворвалась с патефоном. Она несла его, как трофей, и кричала что-то про «комнату забытых мелодий» у бабушки Ностальгии. Вектор крутил механизм с таким видом, словно разбирал бомбу, а я смеялась над этим нелепым чудачеством. Он нахмурился, осматривая устройство. Его пальцы скользнули по рычажкам, потом он дёрнул за что-то – резко, как будто проверял, не заклинит ли. Патефон фыркнул, зашипел, и Вектор отпрянул, словно ожидал, что из него выскочит что-то опасное. Но потом, сжав губы, он снова взялся за ручку, на этот раз медленнее, аккуратнее. Пластинка закрутилась, игла опустилась, и он замер, прислушиваясь к каждому щелчку, каждому шороху. Скрипка взвыла в ритме танго. Страстный ритм, которому сложно не подчиниться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.