# За Северным ветром

Екатерина Мекачима

Представьте себе мир, где могущественные чародеи – волхвы, где в лесу обитают крылатые вилы. Тут Боги возвели монументальные города, которые украшают резные терема, и в древней тайге прячутся мавки. Здесь магия Слова может свести с ума, а водяной – оказаться другом.

На просторах этого мира разворачивается история самого Кощея Бессмертного, имя которого столько веков приводит жителей Сваргореи в ужас. История о молодых годах будущего Владыки, о том времени, когда Кощей был человеком. Это сказ о событиях, благодаря которым он заключил свою душу в Иглу и стал тем, кем его запомнил этот мир.

© Мекачима Е., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

## Пролог

Он видел сны.

Он чувствовал пронзающий душу ветер бесконечной печали.

Он видел мёртвую страну, что простиралась далеко на Севере. Там, где воды океана сковало ледяное дыхание Неяви, а земля была сокрыта вечным льдом, он видел себя скованным цепями. Его тело истлело, и сухая кожа обтянула торчащие кости.

Он видел, как Чёрные Птицы, по велению Мора, извлекли из его иссохшего тела Иглу и оплели Её скорлупой своих Слов. Он видел, как посланницы Мора опустились вместе с Иглой в царствие Неяви.

Он видел, как его Смерть забрал Мор.

И он знал, что ему уготована одинокая вечность.

Вечность спустя ледяной холод сковал его душу. Но Кощей услышал песнь. Песнь, что лишь немногим слышнее тишины, но совсем настоящая. Внимая музыке, Кощей закрыл запавшие глаза. Он увидел Чёрный океан и Чёрное Древо. Корни Древа оплели сундук, который хранил его Смерть. Подле Древа стоял грозный муж, сотканный из первозданной тьмы, и смотрел на него. От Его взора замирало даже мёртвое сердце. Мор. Бог Неяви своими безглазыми очами взирал на него.

– Твой час настанет, Бессмертный. – Рокот голоса Мора содрогнул Явь.

## Вступление. Вестник Богов

Великая Тайга простиралась от Ледяного Моря до крайних Гор Рифея. Исполинские дерева, что помнили времена Богов, что сами – духи, неприступным монолитом хранили древнюю страну. Высокие сосны внимали музыке ветра Стрибога. Тихо пели птицы. И бор шептал на ухо сестрам-лунам, пока сизый туман тайком гулял по непроглядному лесу.

В такой лунный час долгой северной ночи седые волхвы, внимающие Богам и природе, созывают Собор Пращуров. И когда огонь возгорится ярко, золотые искры вознесутся к небу, волхвы могут слышать голос посланника Богов – Семаргла. Если же грядут великие события, то вестник Богов сам явится волхвам в обличье крылатого пса.

Всполохи огня плясали на рунах высоких деревянных капиев[1], устремивших свои вершины в бездонное звёздное небо. Глухо и утробно бил барабан. Седые старцы, облачённые в белые одежды, сидели вокруг костра. Ветхий старик расположился чуть дальше всех, подле капия Перуна. Белоснежные волосы волхва украшал медный обруч, а борода служителя Богов струилась до земли.

Волхв видел, как искры огня взлетают ввысь, устремляясь к звёздам, что покоятся на кроне Древа Мира, Краколиста. И каждая искра подобна чуду, и в каждой – целый мир, что возгорится, вверх летя, и гаснет в темноте. И грустно старцу было и радостно в душе. Волхв знал судьбу мира, она открылась ему давным-давно. С тех самых пор старец не закрывал очей на Соборах Пращуров, не хотел внимать Богам.

– Не печалься, Белозар. – Крылатый пёс улёгся у волхва в ногах. – Видения твои для дней, которые грядут ещё не скоро.

– Семаргл, – волхв перевёл взгляд на посланника Богов, – неужто сам Сварог послал тебя или Богиня Макошь?

Пёс улыбнулся:

– Я тебе явился сам. Они же, – он кивнул в сторону волхвов, – слушают Её. Мать-Земля сегодня шепчет.

– Что же ты сказать пришёл?

– Скоро тебе в златое одеваться[2], – Семаргл перебрался ближе к Белозару. – Но ты и сам ведаешь об этом.

Волхв кивнул. Он уже давно ждал своей свадьбы с вечностью, ждал Птиц, что унесут его на Юг, в Ирий. Унесут к ней.

– Но перед тем как услышать Песнь, – говорил пёс, – тебе нужно поведать волхвам о грядущем. Знание твоё должно остаться в мире.

– Ох, Богов посланник, – сипло засмеялся старик, – не вижу смысла говорить о том, что изменить нельзя.

– Неуж голова твоя совсем поседела? – нахмурился Семаргл. – Твоё видение – лишь сказ, один из множества возможных. Богиня Макошь не начинала прясть ту нить, что видишь ты.

– Но ведь спрядёт, – прошептал Белозар, – и даже Перун не сможет разрубить ту пряжу, что создаст Бессмертного Владыку.

Семаргл устало покачал косматой головой.

– Коли скажешь им своё виденье, Белозар, то Макошь и твоё Слово в мироздание вплетет. Коли не скажешь – и его не будет.

Белозар вздохнул и вновь взглянул на звёзды.

– Вот скажи, Богов посланник, – говорил старый волхв, обращаясь, скорее, к небу, – коли тебе ведомо то, что ведомо и мне, коли даже Богам ведомо сие… Почему же силы, миром правящие, не изменят то, что лишь им возможно изменить? Почему же Макошь спрядёт ту пряжу?

– А вот как думаешь ты, старче, – Семаргл тоже устремил свой взор в ночное небо, – коли не было бы зла, кто б добро добром же называл?

– Пустое молвишь, – махнул рукой волхв, – пустое…

– Если так ты мыслишь – твоё право, Белозар. Но скажи, как Богиня Макошь может нить Судьбы не ткать, души рождённых в неё не вплетать? Она лишь силу вам даёт, в Судьбе, вплетая, а куда направить дар её, в плохое или в благое, – решать уж вам. И даже если грустно всё решится – Богиня исколет пальцы и заплачет, но вышьет ваш узор.

Семаргл замолчал, и Белозар не молвил. Затихли барабаны. Лишь низкое баритонное пение волхвов слышалось в тишине.

И чудилось Белозару в огне и звёздах, будто вновь он стал молодым, а с ним – его кудесница, прекрасная Сияна. И Солнцеград, великий город-остров, где вместе жили, терялся в поднебесье. Но видение померкло так же быстро, как и улетела в края златые[3] его любимая голубка. Тогда дремучий лес и стал спасением, где юный волхв слушал голоса природы и мудрость предков. Давно это случилось, и даже облик невесты украло беспощадное время. Но показалось вдруг, будто в огне явился её благодатный лик, по которому столько лет тосковало сердце… И не было тех лет печали. Волхв знал: ему пора.

– Скоро прилетят Птицы, – вновь заговорил Семаргл, потягиваясь, – и будут петь. Так что же ты решил, кудесник?

– Скажи, Богов посланник, – Белозар посмотрел в ясные глаза Семаргла, – коли я расскажу о видении своём волхвам, смутятся ли их сердца? Не станет ли мой рассказ причиной тому, что произойдёт?

– О, кудесник Белозар, на то и у меня ответа нет, – посланник Богов опустил взгляд. – Не только Боги Светом правят, но и вы, как дети их.

Белозар вздохнул и закрыл глаза. Пение волхвов разливалось по миру, ведя за собой в неведомую даль, туда, где тишина рождалась…

– Белозар, – прошептали совсем рядом.

Старец открыл глаза. Перед ним, на ступенях подле капия, сидел юный Велижан. Он обеспокоенно смотрел на древнего служителя Богов. Песни волхвов смолкли. Старцы обратили взоры на Белозара.

– Ты ушёл от нас, – сказал Велижан с тревогой. – Уже который Собор ты внемлешь Богам один.

Белозар вздохнул: он чувствовал студёный ветер от взмахов крыльев Птиц. Печальную радость омрачал лишь ответ перед Богами. Как же быть? Какую весть поведать миру?

Белозар ничего не сказал молодому волхву; он медленно поднялся, опираясь на посох, и подковылял к сердцу капища. Старый волхв поднял ритуальную чашу, что стояла недалеко от костра, крепко обхватил рукой посох, который давно сделался выше его самого, закрыл глаза и зашептал. Волхвы благоговейно замерли.

Вторя словам Белозара, искрящийся туман окружил старца. Дым клубился, будто живой, кудрявился, следуя велению Слова, и медленно, водой, стекал в чашу, что дрожала в старческой руке. Когда чаша наполнилась серебряной водой, Белозар замолк. Туман рассеялся, и волхвам почудилось, будто перед ними не вековой старец, а молодой прекрасный юноша с дымящейся чашей в руках. Волосы его были цвета спелой пшеницы, а ясные глаза – пронзительно-голубые, как чистое весеннее небо. Но видение померкло, и перед служителями Богов вновь предстал их древний учитель.

– В этой чаше то, что поведали мне Боги, – говорил Белозар хрипло. Его скрипучий голос громко звучал в лесной тишине. – Я не знаю, надобно ли это знание вам передавать. – Он помолчал, задумавшись. – Я так и не решил, – волхв вздохнул. – Как быть со знанием – думать вам, живым. Ко мне летят уж Птицы. Кто хочет – может испить из сосуда, кто хочет – может огонь из него затушить, когда меня не станет. Но коли испить решится кто, пусть помнит: то, что в сосуде помещено – может быть, а может и не быть совершено.

Белозар замолк и не говорил уж более. Зарницами озарилось на Юге небо, сияющая зелёная пелена укрыла звёзды. Всполохи света играли и переливались, то ярче вдруг светились, то волной бежали, то гасли, чтобы вновь озарить небосклон таинственным огнём.

– Вестники Ирия совсем близко, – прошептал один из волхвов.

И видели волхвы, как ещё ярче засияло небо, заиграл цветами бархат ночи и заплакали звёзды. Две капли Света опустились подле меркнущего костра, рядом с Белозаром. Звёздный свет коснулся земли, и перед волхвами предстали птицы необычайной красоты. Голова и грудь – как у прекрасных дев, оперение одной сверкало золотом, другая же была облачена в серебро. Птицы мягко обняли Белозара, уложили бережно на землю. И полилась песня, и мелодия звуков золотых ворожбой укрывала усопшего. Стоявшие поодаль волхвы медленно, чуть дыша, опустились на ступени капища. Песнь завораживала, уводила за горизонт, в страну, где счастье правит…

Когда первый луч солнца пробудил лес от ночного сна, в древнем капище царила тишина. Огонь потух давным-давно. И лишь полная воды чаша стояла в центре святилища.


Через бескрайнюю тайгу пролегала дорога из Южного Предела к Ледяному Морю, в великий Солнцеград. Путь был долгим и сложным.

Торговый караван с южных земель много дней шёл по дороге, ведущей через дремучий лес, когда лошади остановились недалеко от святого места. Один из пилигримов, стражник в доспехах, в поисках места для лагеря забрёл в древнее капище. Он почтил Богов, помолился Матери-Земле. Когда святое место покинуть собрался, увидел деревянную чашу, которая стояла подле кострища. Сосуд украшали руны, значения которых воин не знал. Он поднял чашу, и легкий туман стёк с серебристой глади воды. Почудилось путнику, будто бездонная пропасть сокрыта в глубине сосуда, и глядит на него Нечто из толщи воды. Испугался человек, но взора отвести не мог. Как заворожённый смотрел на воду, долго смотрел, пока не одолела его жажда великая. Спасение лишь во тьме сосуда воин видел. Испил воин воды студёной, и небывалое видение предстало перед ним. Будто мир огнём охвачен. Бушует зверь – трёхглавый морской змей. Солнцеград разрушен… А на троне – человек, кто свою душу заключил во тьму.

## Часть Первая

Великая Тайга простиралась от Ледяного Моря до крайних Гор Рифея. Исполинские дерева, что помнили времена Богов, что сами – духи, неприступным монолитом хранили древнюю страну. Высокие сосны внимали музыке ветра Стрибога. Тихо пели птицы. И бор шептал на ухо сёстрам-лунам, пока сизый туман тайком гулял по непроглядному лесу.


### Глава 1. Слово

Он держал путь через тайгу. Опасное путешествие. Мало кто решался сворачивать с дороги и отправляться в самую чащу. Древние могучие леса, ровесники Богов, бережно хранили свои тайны. Лишь привеска из белого дерева, выструганная и заговорённая любимой, отгоняла мавок и других обитателей чащоб. Путник слышал их шёпоты, видел светящиеся зелёные глаза, чувствовал страх, насылаемый русалками. Но никто из лесных духов не отважился приблизиться к человеку, которого хранил берёзовый оберег. Ночами, когда становилось совсем худо и звуки леса сводили с ума, оберег светился мягким светом и дарил тепло.

Много дней спустя лес сделался совсем тёмным, непроглядным и сырым. Вековые хвои плотно сомкнули над головой колючие ветви. Сизый туман стелился по земле. Лес замер. Не слышно ни пения птиц, ни зверей, ни даже шёпота духов. Путник остановился и посмотрел на оберег: подвес светился, будто ночью – выжженный на дереве солнечный щит горел огнём. Цель близка. Неприятное предчувствие окружило холодом. Хотелось повернуть назад. Но путешественник лишь вздохнул, помолился Сварогу и продолжил путь.

От каждого хрустящего шага замирало сердце. Ветви настолько плотно сплелись, что царапали лицо и одежду. Бурелом стал почти непроходимым. Паутина, белая, клейкая, цеплялась, застилала лицо, опутывала руки. Пахло плесенью и гнилью в сумеречном лесу: солнечный свет не мог пробиться сквозь дремучие заросли. Отчаянье уже завладело путником, когда лес вдруг расступился и открыл взору небольшую поляну. Странник замер, прислушиваясь. Тишина. Звенящая. Тёмное место. Ещё более зловещее, чем непроходимый лес. Неведомая сила затаилась у поверхности чёрного, заросшего тиной озера, которое, будто огромное блюдце, лежало в самом сердце перелесья. Серебристый туман окутывал старый покосившийся терем, стоявший на деревянных кольях в центре водоёма. Назад пути нет. Путник знал, что тот, кто доберётся живым до сердца тайги, без позволения хозяина уже не вернётся домой.

С молитвой Сварогу странник вышел из леса. Солнце почти село, и небо светилось тёплым золотом. Свет Даждьбога-Хорса вселял надежду.

Человек медленно пошёл к терему. С каждым шагом воздух становился холоднее, движения давались труднее, будто во сне. Морок. Нельзя поддаваться страху, что предательски звал повернуть назад. Вернуться уже нельзя. Но идти вперёд становилось всё сложнее: сварогину[4] казалось, что каждое его движение, каждый шаг отнимает много сил. Будто тело сделалось железным, стало неповоротливым и тяжёлым. Путник сбросил с плеч поклажу.

С трудом переставляя ноги, спотыкаясь, сын Сварога добрался до зеркальной поверхности воды. Только сейчас он заметил, что не оставлял следов: ни одна травинка не шелохнулась под поступью его ног. Тёплый свет оберега померк. Отец Сварог… Нельзя так страстно желать то, что не предначертано Богами. Теперь же собственная обида своей же погибелью и станет…

Обессилев, путник упал на колени. Мысли сделались тяжелее тела. Вот, значит, какой будет смерть его: сгинет без вести брат царя Солнцеграда в чёрном болоте. Так и надо. Поделом. Не достоин он править Сваргореей, не достоин и ходить по земле. Сварогин перевёл взгляд на зеркальную гладь воды. Из озера смотрел на него уставший человек. Глаза ввалились; длинные, некогда чёрные, будто смоль, волосы были белее снега. В ужасе глядел мужчина на своё отражение, не мог отвести взгляд от безглазой смерти. Это морок. Это – не его лик. Это всё проклятое место. Закрыть глаза не выходило: жуткий, чужой образ будто звал. Не в силах более противиться зову, странник коснулся воды. Холодная мокрая рука обхватила запястье.

– Зачем пришёл? – прошептало озеро, ещё сильнее сжав илистые пальцы.

Странник не мог вымолвить и слова.

– Боишься, – шептала вода и тянула к себе. – Маленький человек. Не достоин ты ответ держать перед хозяйкой моей.

«Даже проклятое озеро считает меня маленьким человеком! – думал сварогин. – А я – князь, брат самого царя. Старший брат!» Обида и злость на весь белый свет отгоняли страх.

– Я не за смертью пришёл, – переведя дух, ответил путник. – Я дары принёс.

Озеро рассмеялось, подёрнулось рябью, отчего лик его расплылся, будто маслянистое пятно.

– А это уже не тебе решать, сын Сварога, – хихикала вода, сжав запястье гостя мёртвым хватом. Озеро вспенилось, зашипело и резким движением сорвало оберег с воротника пленника. – Как ты смел с этой гадостью к хозяйке моей явиться? Не верю я тебе, маленький человек.

Озеро потянуло ещё сильнее. Князь упирался изо всех сил, но не выдержал и упал лицом в воду. Шею тут же обхватили мокрые когтистые руки. Чем больше отбивался человек, тем сильнее тянула его Топь.

Вода ворвалась в лёгкие острой, невыносимой болью. Свет померк. И сквозь тьму князь увидел родной Солнцеград, его могучие белые стены. Видел своего брата, Драгомира, царя Сваргореи. Красавицу царицу, белокурую Пересвету. И вновь обида сковала умирающее сердце. Его, Драгослава, должно быть счастье. Трон ему принадлежит по праву, как брату старшему. Но отец, покойный Градимир, решил, что младший сын достойнее и умнее. Старый царь, нарушив традиции народа, трон Драгомиру передал. С тех пор много лет прошло, но каждый год всё большей горечью отзывался в душе царевича Драгослава. Младший брат боялся старшего и отдалил Драгослава от престольного двора, назначив князем дальнего Борея. Серый, невзрачный городок. Князь видел свой безрадостный удел. Видел любимую Горицу, лесную волхву, жену свою. Лишь в ней одной была его отрада. В её зелёных, будто лес, глазах, её тёплых руках и длинных сказках, что рассказывала ему ночами. Драгослав слышал её голос и сейчас. Тихая песня Горицы лилась сквозь тьму, отгоняя страхи и печали.

Вдруг неведомая сила подхватила тело, и растаял мягкий сон. Драгослав открыл глаза: он лежал на траве. Впереди – зеркальное озеро, а в воде – изба. Только не на кольях стоял старый терем, а на ногах. На жилистых, покрытых волдырями и тиной. Белёсая, чешуйчатая кожа свисала лохмотьями. Странные, будто ветви, кручёные жгуты соединяли ноги. Сама изба была из чёрного, как смоль, дерева, и маленькое оконце зловещим багрянцем горело. Царевич испугался, вскочил. И вспомнил всё: зачем в тайгу отправился, к кому пришёл. И ужаснулся тому, что натворил. Но было поздно: стоная и скрипя, терем шагнул к нему. Драгослав попятился назад, но стебли травы, будто змеи, обвили его ноги. Князь старался нащупать оберег, который дала ему Горица, но на воротнике висел оборванный шнурок. Треклятое озеро! Драгослав обхватил руками голову: зачем, зачем он решился на такое!

Изба, зловонно вздохнув, остановилась почти у самого берега и повернулась крыльцом. Со скрипом отворилась дверь, и на порог вышла дева неземной красоты. Высокая, тоненькая, будто тростинка, облачённая в зелёный шёлковый сарафан. Перехваченные медным обручем русые, с золотыми прядями, волосы струились почти до самой земли. Голубые, как бездонное небо, глаза. Красавица улыбалась.

– Тебе не нужно меня бояться. – Её голос был чист и мягок. – Я знаю, зачем ты пришёл ко мне. Я всё о тебе знаю, Драгослав. И я очень, очень давно жду тебя.

– Кто ты? – только и смог прошептать сварогин. Он ожидал увидеть совсем другое существо.

Дева продолжала улыбаться.

– Ты знаешь ответ. – Она чуть наклонила голову, разглядывая своего гостя. – Но я не думаю, что ты будешь рад моему настоящему облику, царевич. Заходи, – она кивнула головой в сторону двери, – будешь гостем моим.

– Ты – Чёрный Волхв? Яга? – Драгослав не спешил принимать приглашение. – Царица мавок и русалок?

– Как только меня не называют, – вздохнула красавица и облокотилась на резную балясину крыльца. – Много имён у меня, а вот истинного никто не знает. И тебе его не скажу. Ибо сильную власть дарует знание имени, данного при рождении. Вы, люди, и об этом забыли.

– Не понимаю я тебя, – нахмурился Драгослав и шагнул к терему. – Что сказать ты хочешь?

Дева грустно на него посмотрела.

– Надо было предстать перед тобою древним стариком, тогда бы внял ты мне… Зови меня Агния. – Она поманила его рукой. – Заходи, давно пора.

Драгослав медлил. Страх покинул его, и это настораживало. Слишком приветливой и прекрасной казалась та, что звала его в тёмный, заколдованный терем.

– Ты же знаешь, что не отпущу тебя, – Агния прищурилась. – И знаешь ты, что лежишь сейчас на дне моего болота. А коли вернуться хочешь – бери то, за чем пришёл.

На мгновение привиделось Драгославу, будто окружают его тёмные воды, тело оплела цепкая тина, и илистые пальцы впиваются в плоть. Князь тряхнул головой, стараясь сбросить наваждение, и огляделся. Солнце ещё не село, и его свет окрашивал золотом вершины леса. Ветра не было. Мир замер. Тишина. Неужели царевич и вправду сейчас не здесь, а на дне Чёрного озера? Неужели это сон, навеянный тёмной лесной волхвой? Драгослав посмотрел на ожидающую его деву. Агния была спокойна. Лёгкая, добрая улыбка на её устах – совсем настоящая. Она не может быть служительницей Мора.

– Служат только люди, – устало и разочарованно проговорила Агния.

Драгослав почувствовал, как под мягким взглядом Агнии ноги сами собой пошли к избе. Ступил на воду – и не промок. Но страха не было. Да и удивления тоже. Теперь всё виделось обычным. Как и полагается, под ногами скрипнуло крыльцо. И она ждёт его – как обычно.

– И совсем не страшно, верно? – Агния улыбнулась. Её голубые, как небо, глаза заглядывали в душу. – Тебе не стоит бояться того, к кому за помощью обратиться хочешь. – Яга положила руку на плечо князю.

Драгослав отшатнулся. Князь не боялся Яги, но странное, неясное чувство терзало изнутри.

– Я не понимаю… – прошептал сварогин.

– Всему своё время, – Агния взяла его за руку и повела в терем.

На стенах тёмных сырых сеней тускло светились белые грибы и плесень. Потолок терялся в темноте. Половицы стонали под ногами. Сырой коридор закончился покосившейся дверью. Агния отворила скрипучую дверь и вошла в кромешную тьму. Драгослав остановился. Ему чудилась песня, знакомая до щемящей боли в сердце. Словно предостерегая, пел женский голос дорогой душе мотив. Но князь не мог вспомнить, откуда он знает поющую. И почему душой овладела глубокая печаль? Отчаявшись, Драгослав шагнул во тьму.

Когда за князем закрылась дверь, непроглядный мрак подёрнулся серебристой дымкой. Туман обволакивал гостя; туман будто шептал: «Тише, тише, спи, спи…» Воздух переливался невесомыми узорами, походившими на блики в воде. Среди дыма рождались неясные фигуры, они танцевали, очаровывали и снова исчезали. Песнь затихла, и печаль отступила.

Сизый туман таял медленно, открывая величественные чертоги. Высокие резные колонны держали купольный свод. Дрожали свечи, что плыли по воздуху, освещая золотую роспись багряных стен. Окна были задёрнуты тяжёлым бархатом. В центре горницы бил родник, обнесённый мраморной кладкой. На ступенях подле родника сидела Агния. Она разложила на полу скатерть с фруктами и вином.

– Проходи, будь моим гостем, – волхва улыбалась. – Отведай кушаний заморских. Ты проделал долгий путь, царевич Драгослав, и заслужил отдых.

Драгослав спустился к Агнии и сел на ступни рядом с волхвой. В воздухе витал сладкий, пряный аромат. Агния налила вино и протянула князю чашу.

– Пей, не бойся, – волхва налила и себе, сделала глоток. – Видишь, я тоже пью.

Царевич отведал вина. Сладкое, пряное, оно разлилось по телу приятным умиротворением. Агния протянула Драгославу мягкий наливной персик. Сахарный фрукт таял во рту. Царевич выпил ещё вина. Стало тепло. Даже жарко. Князь скинул с себя плащ. Агния улыбнулась.

– Это хорошо, что тебе спокойно, царевич, – сказала Яга, делая глоток. – Но помнишь ли ты, зачем пришёл ко мне?

Драгослав отрицательно покачал головой:

– Я даже не помню, как попал сюда.

Агния звонко рассмеялась.

– Неужто я тебя так сильно одурманила, царевич? А ну-ка вспоминай!

Драгослав нахмурился. Голова была тяжёлая, как в тумане. Перед внутренним взором князя появлялись неясные образы, но они были различимы с трудом. Драгослав вздохнул.

Агния пристально смотрела на своего гостя, наматывая на тоненький пальчик золотой локон.

– Ну? – игриво спросила она.

Драгослав выпил вино.

– Мне кажется, что это всё сон, – сказал он, ставя пустую чашу.

– Ты прав, – согласно кивнула волхва. – Но этот сон ты видишь по моему велению, Драгослав. Когда вспомнишь, зачем пришёл ко мне, когда отгадаешь загадку, тогда и наваждение пройдёт. – Волхва откинулась, отпила вина и, задумчиво глядя на плывущие огоньки, тихо проговорила: – Как же можно забыть своё самое сильное желание?

– Зачем ты наслала на меня морок?

– Чтобы ты страх забыл, царевич. Уж больно страх мешал тебе. Но разве я могла подумать, что со страхом ты и себя забудешь?

Драгослав смотрел на красавицу, сидевшую рядом на ступенях, и глубокие, смутные сомнения наполняли душу. Он не испытывал страха, который обычно сопровождает дурной сон, не чувствовал тревоги из-за того, что забыл, как попал к волхве. И это пугало царевича больше, чем отсутствие воспоминаний. Ещё было какое-то желание, просьба, с которой он пришёл к Агнии. Ах, да. Её зовут Агния. Оказывается, он забыл и её имя. Забыл имя той, кому принёс дары.

– Дары, – прошептал Драгослав, разглядывая узор на скатерти. – Кажется, я пришёл за помощью. И принёс тебе дары.

– Дары? – удивилась Агния. – От смертного?

Князь, хмурясь, кивнул. Он был готов принести самую страшную жертву, чтобы получить то, чего больше всего желал. Перед князем предстало со всей ясностью: желание, обида, изводившая его всю жизнь. Обида на отца и на младшего брата.

– Пока я помню, – Драгослав вдруг почувствовал, как растаял дурман, ясной стала голова, и его земная жизнь предстала ярко. – Пока твой морок вновь не одолел меня, Яга, – Агния насторожилась, впиваясь в гостя взглядом. – Я пришел к тебе за силой, которая поможет мне получить то, что принадлежит по праву – трон. И я знаю, что плата за твою помощь велика, волхва. И я готов предложить тебе самый ценный дар, что есть у меня, – свою душу.

Агния сначала удивилась, а потом рассмеялась.

– На кой мне твоя душа, если она даже тебе не надобна? – проговорила волхва сквозь смех. – Какова будет плата – потом скажу, когда время придёт. Твоё Слово мне сейчас нужно: что сдержишь своё обещание и сделаешь то, что попрошу, и ровно тогда, когда попрошу.

Волхва говорила мягко, только казалось князю, будто от её слов холод пробирает до костей, словно и вправду сам он до сих пор лежит на илистом дне болота.

– Попробуй, – прошептала Агния, словно прочитав мысли князя. Она подвинулась ближе и поднесла к губам царевича наливное яблоко. Бездонные голубые глаза волхвы пленили. – Отведай фрукт и выпей ещё вина, Драгослав.

Князь не мог сопротивляться. Сочный, налитой фрукт манил, бархатный голос Агнии завораживал. Драгослав закрыл глаза и откусил. Терпкая сладость дурманила.

И в дурмане видел Драгослав, как высокие заснеженные скалы упирались вершинами в небосвод. Почти отвесную гряду соединял вырубленный в камне пандус, ступенями поднимавшийся к небесам. Природную стену украшало множество древних рун, значения которых были утрачены давным-давно. В центре монолита тускло светилась похожая на четырехлапого паука руна Рок. Символ вечного, изначального и непознаваемого. Начало и конец мира слились в этих седых скалах, хранивших память тех лет, когда Боги жили в Свету вместе со своими детьми. Тех далёких лет, когда змий Полоз еще не совершил предательства, уговорив Мора наслать лютый холод на весь белый Свет. Тех лет, когда Перун ещё не совершил своей великой победы, а ступал по одной земле вместе с пращурами. Теперь же Небесные Скалы отделяли мир смертных от царства Богов. Лишь истинно чистый душой мог взойти по каменной лестнице и предстать перед Золотыми Вратами в Светомир и Небесным Огнём Сварога.

Драгослав видел океан, который бушевал вокруг Небесных Скал Блажена, земли пращуров. Волны вздымались до небес, чуть ли не до самих Золотых Врат. Ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака. Князь чувствовал великую мощь морской стихии, сравнимую разве что со стихией небесной. Как же, наверное, бушуют волны у Краколиста, как же небесные ветра гуляют в его сияющей кроне…

Драгослав видел тьму морскую. Глубокую, древнюю. Спокойную, спящую. Лишь одинокий человек с волосами-водорослями, в которых плавали рыбы, грустно смотрел сквозь бытие. Он восседал на коралловом троне, а у его ног лежал, свернувшись, словно кошка, чешуйчатый зверь. Взгляд сидящего на троне был настолько тяжёлым, что под его взором тысячи ледяных игл пронзили душу. Полоз. Бог морской пучины много веков ждал своего часа.

Драгослав видел армаду потопленных кораблей, которые ждали пробуждения. Их мачты давно истлели, паруса съели рыбы, но их души всё ещё надеялись воскреснуть. Царевич видел морских дев, что пели песни кораблям, а у берега обращались в Топей, утаскивая в пучину вод заблудившихся странников. Голоса морских дев звенели в морском безмолвии, и Полоз, подперев голову рукой, внимал их музыке.

Драгослав видел покрытую вечным снегом землю на далеком Севере, что лежит среди бескрайних, скованных льдом, морей. Видел Мёртвый Город на овеваемых дыханием Неяви ледяных землях. Видел гигантский чёрный Колодец в центре застывшего града, ведущий через морскую пучину в мир Мора. Лететь по этому колодцу двенадцать дней и двенадцать ночей, тёмных и долгих, чтобы потом упасть за девятое небо, в царство Неяви.

Драгослав видел другие страны, тёплые и холодные, сухие и дождливые, люди которых славили иных Богов. Царевич видел весь необъятный мир, который был намного больше его родной Сваргореи. От увиденного захватывало дух.

Драгослав видел звёзды Древа Мира Краколиста. Холодные и далёкие. Крона Древа Мира цвела на ночном небе. Звёзды плыли. Жёлтые и тёплые. Их пламенные языки танцевали, бликами разливаясь по золотой росписи свода и колонн. Дрожали длинные, густые тени. Болела затёкшая от неудобного положения спина. Сил не было.

– Что это было? – с трудом проговорил князь, когда понял, что вновь оказался в тереме волхвы.

– Мир, в котором ты живёшь, Драгослав. Он бесконечно больше знакомого тебе. И он может стать твоим.

– Весь мир? – прошептал Драгослав, всё ещё глядя на огни. Впечатление от увиденного было слишком сильно. Вид восседающего на троне Бога, Колодец Мёртвого Града, Врата поразили царевича до глубины души. Никто из смертных, да и вряд ли кто из пращуров, удостаивался такого…

– Да.

Драгослав медленно сел. Князь чувствовал себя охмелевшим. То ли от вина, то ли от невозможного видения. Царевич посмотрел на волхву. Агния по-доброму, мягко глядела на него.

– Ты предлагаешь обратиться к самому Полозу? – Драгослав с ужасом догадался о смысле видения.

Волхва кивнула.

– К творению его, Змею Морскому, – уточнила Агния. – А коли власть сумеешь удержать, то и сам Полоз тебе помощником станет. Уже давно Бог морей только и занимается тем, что от скуки топит корабли. Отвернулись от него остальные Боги, не смогли простить его, одного оставили. Даже земля под водой молчит. Нарушили Боги свои же заповеди.

Долго молчал Драгослав, разглядывая узоры скатерти. Он чувствовал, как нехорошо ему стало от слов волхвы, как страх вновь овладел его сердцем. Страх перед тёмным Богом морских пучин с волосами-водорослями и детищем его, трёхглавым змеем.

– Не могу я идти против Отца-Сварога и Матери-Земли… – наконец прошептал Драгослав, стараясь не смотреть на волхву.

– Раз не можешь, тогда оставайся спать в моём болоте, – Агния поджала губы, махнула рукой, и скатерть, уставленная яствами, сама по себе свернулась и исчезла. Волхва встала со ступеней, взмахнула руками, словно птица, и из её рукавов потекла вода.

Драгослав вскочил, отбежал к ближайшей колонне, но та, расколовшись, изрыгнула на него фонтан брызг. Спотыкаясь о воду, князь вернулся к роднику. Вода прибывала с ужасающей скоростью. От страха у Драгослава перехватило дыхание. Агния смотрела на своего пленника со злостью и разочарованием, от её доброго озорства не осталось и следа. Её лик был по-прежнему красив, но красота её сделалась ужасной.

Мерно плывшие свечи закружились в диком танце. Огонь плескался и играл, отражаясь в чёрной воде. С трудом поборов сковавший ужас, князь взбежал по ступеням, но из родника хлынул ледяной поток и сбил его с ног. Драгослав с криком скатился по ступеням в пенящуюся воду. Резкая боль пронзила спину, ледяная вода сомкнулась над головой. Сквозь марево растекающегося по поверхности воды света князь видел лицо волхвы, ледяное, полное презрения. Его презирала даже лесная ведьма.

– Ты согласен исполнить то, за чем пришёл? – шёпот Яги растекался вместе с водой, заполняя собой мир.

Вода застилала всё сущее, затмевала разум. Темнота становилась всё гуще, чернильнее, глубже. Иногда сквозь неё проступали неясные видения, призраки, но, так и не оформившись, тут же исчезали.

В темноте, где-то высоко-высоко, плавал солнечный зайчик. Он переливался, расплывался, играл среди мерно колыхающихся водорослей. Кручёные, высокие, они, подобно деревьям, тянулись к солнцу, росли из груди, из живота, из рук. Среди пузырьков плавали рыбы. Драгослав смотрел на рыб и думал о том, что всё то, что ему привиделось, и прекрасная Агния, и терем, есть не что иное, как дурман, насланный Топью, хоронившей дом Чёрного Волхва. Почему царевич решил, что легендарный волхв может помочь ему? Зачем отправился в лес на свою погибель?

Но сквозь переливающиеся блики Драгослав вновь увидел лицо Агнии. Она была прекрасна, и от этой её красоты становилось ещё страшнее. Волхва, словно призрак, парила над ним, а её волосы сливались с водорослями, и в них тоже плавали рыбы. И тут страшная догадка озарила Драгослава. Агния, прекрасная дева, есть один из множества ликов Бога водных пучин, живущего в каждом ручье и озере. И сказ о Чёрном Волхве, обитающем в самом сердце тайги на болоте, есть сказ об одном из явлений Полоза.

– Дашь ли ты мне Слово своё, Драгослав? – улыбаясь, спросила Агния. – Возьмешь ли то, за чем пришёл ко мне?

«Я не знал, что обращаюсь к самому Полозу», – подумал Драгослав, и Агния рассмеялась.

– А какая разница, царевич, к лесному ли волхву обращаться или к Богу Полозу? Ты никогда не был согласен с волей Богов и своего отца. Так разве ты не предал Сварога, когда пообещал самому себе стать царём Сваргореи?

– Это отец предал меня, нарушив традиции предков.

– В мире ничего не происходит без ведома Богов.

Сомнения разрывали душу Драгослава. Умирать было страшно. Очень страшно. Вестники Ирия не прилетают к утопленникам. Утопленники отправляются к Мору. Царство вечной тьмы пугало Драгослава ещё больше, чем предательство. Неужели, думал Драгослав, я настолько малодушен, что не могу с достоинством принять кончину свою?

– Ты не малодушен, – отвечал в голове насмешливый голос волхвы, – ты обычный человек, царевич. Но можешь стать царём всего мира, если отважишься протянуть руку. Или же тебе придётся вечно блуждать во тьме.

Драгослав видел, как его рука сама потянулась к Агнии. Его рука была страшная, обезображенная, со сгнившей плотью, изъеденная рыбами, почти истлевшая. Князь видел белые кости, что торчали на запястье. Сколько же времени он провёл на дне Чёрного Озера? Драгослав зажмурился.

Маленькая ладошка Агнии была на удивление тёплой и сухой. Это было странно. Драгослав почувствовал, как другая ладонь волхвы легла ему на лоб. Князь открыл глаза. Он лежал на ступенях родника, рядом сидела Агния. На полу по-прежнему расстелена скатерть-самобранка. В свете свечей алое вино горело драгоценным рубином.

Драгослав посмотрел Агнии в глаза. Её взгляд вновь был мягок и добр.

– Обратной дороги нет? – без особой надежды спросил князь.

Агния отрицательно покачала головой.

– Даже если бы и была, разве не об этом ты мечтал всю жизнь? – спросила она мягко. – Не обманывай себя, царевич. Ты прекрасно знал, к кому обращаешься. Ты знал, что доброй война не бывает.

Драгослав с болью в сердце понимал, что волхва права. Он шёл к тёмным силам, он готов был отдать душу ради своей мести. Но всё оказалось страшнее и ужаснее, чем он мог представить. Агния, посланница Полоза, его лесная волхва, не хотела высокой платы за свою помощь. Она хотела вернуть Змиев Век.

Агния рассмеялась.

– Неужели ты думал, князь, что названная тобой плата годится для свершения твоей мести? – Яга читала его мысли. – Коли отважился меч на брата поднять, коли отважился пойти против воли Богов, будь готов заплатить самую высокую цену, царевич.

Драгослав с трудом сел. Он налил себе вина и залпом опустошил чашу. Затем ещё и ещё. Кровь стучала в висках. От осознания содеянного тошнило. Царевич налил ещё. И ещё. Драгослав пил до тех пор, пока сладостный дурман не завладел телом. Агния рассмеялась. Звонко и пронзительно, и князю показалось, будто это сам мир смеётся над ним.

– Как страшно получить то, о чём мечтал, верно? – улыбалась волхва. – Страшно исполнить свою мечту?

– Я не мечтал вернуть Век твоего Господина. Я лишь хотел перестать быть осмеиваемым всеми.

Агния покачала головой.

– За такие речи я и убить тебя могу, царевич. Не забывай о том, где твоё тело отныне лежит.

– Не можешь. – Охмелев, Драгослав набрался смелости и посмотрел в бездонные голубые глаза. Князь вдруг понял ещё одну важную вещь. – Если убьёшь меня, сама же на веки в своём тереме и останешься. Ты не только Полозу служишь, ты сама о свободе мечтаешь. За что тебя пленили Боги?

Агния смотрела на князя, и в её глазах плескался ледяной гнев. Но Драгослав был слишком пьян, чтобы испугаться. Теперь настала его очередь улыбаться.

– Ты и так слишком много знаешь для простого сварогина, – сухо проговорила Яга, вставая. Волхва подошла к князю и протянула ему руку. – Полоз ждёт тебя.

Драгослав поднялся сам, руки Агнии не взял.

– Ты говорила, что отпустишь меня, когда я возьму то, за чем пришёл, – сказал князь, продолжая смотреть волхве в глаза. – Я беру тебя, Агния, – Драгослав взял её руку. – Прикажи Топи отпустить меня, и мы вместе пойдём к Полозу.

Агния побелела, ещё больше поджала губы: прекрасное лицо Чёрной Волхвы исказила злость. Князь понял, что разгадал её загадку. Но волхва ничего не ответила князю, она согласно кивнула головой, положила обе ладони царевичу на плечи, закрыла глаза и зашептала.

Драгослав видел, как с пола к потолку потекла вода. Тысячи сверкающих капель устремились к купольному своду. Дрожащие свечи по-прежнему плыли. Вода летела сквозь них, будто их и не было. Или вообще ничего не было?

Князь не мог вымолвить и слова. Он хотел бежать, но не мог двинуться с места. Под отяжелевшими руками Агнии его тело будто приросло к полу. Полными ужаса глазами смотрел Драгослав, как вода всё прибывала и прибывала. Шёпот волхвы всё усиливался, разливался вместе с водой по воздуху. В нём плавали туманные фигуры, искрились всполохи света и отражались свечи. Вода текла снизу вверх, и она была на удивление тёплой, успокаивающей. Страх сменился умиротворением, на смену которого пришёл сон. Чем больше становилось воды, тем сильнее хотелось спать. Князь не выдержал и закрыл глаза.

Ему снились удивительные сны. Он то лежал на дне морском, то восседал на троне Солнцеграда. Он видел и пучину морскую, и тьму небесную, в которой покоится крона Краколиста. Драгослав видел дальние страны и странные, удивительные миры. Князь видел Златые Врата и Мёртвый Город. Драгослав стоял у Колодца, и его босые ноги пронзали тысячи холодных игл. Ледяной ветер Неяви, что дул из чёрной зияющей дыры, пробирал до костей. Царевич стоял там целую вечность, пока его кожа не иссохла, и не заледенели побелевшие кости, но так и не решился прыгнуть. Она стояла напротив и ледяным взором смотрела на него. Она ждала. И он протянул ей руку.

Её тёплая ладонь была спасением в царстве вечной ночи и льда. Драгослав чувствовал, как возвращается жизнь в его мёртвое тело. Ему было хорошо и спокойно.

Князь видел, как на дне Колодца, в глубине среди звёзд, спал человек. Давно спал, целую вечность. Его длинные чёрные волосы опутали водоросли, и среди них плавали рыбы. Цепкие пальцы Топи намертво сковали его тело, сделав похожим на груду камней. Вода колыхнулась, и волосы спящего на мгновение открыли его лицо. Испещрённое кораллами и ракушками, но всё ещё узнаваемое. От увиденного у Драгослава перехватило дыхание, резкая боль пронзила всё его существо.


Встреча Драгослава и Агнии


Разговор Семаргла и Белазара


Он открыл глаза. Перед ним были редкие сухие травинки, торчащие из каменистой земли. Ещё один спазм скрутил тело. Вода покидала легкие с резкой болью.

Драгослав с трудом приподнялся, опираясь на ослабшие руки. Лёгкий солоноватый ветер приятно освежал. Море, отражая золото заката, простиралось до самого горизонта. Князь несколько раз зажмуривал глаза, но окружающий мир оставался тем же.

– Ты действительно на берегу Ледяного Моря, – сказали рядом, и Драгослав обернулся. Подле него сидела маленькая зелёная ящерица. Князь посмотрел в другую сторону, но голос заговорил вновь.

– Да, это я с тобой разговариваю. – Князь снова посмотрел в сторону ящерицы. У неё были пронзительные голубые глаза. Князю даже показалось, что ящерица улыбается. – Да, да. – Ящерка кивнула головой, и у Драгослава не осталось сомнений, что с ним говорит рептилия. – Я не могу быть человеком в вашем мире. Пока не могу. Поэтому тебе придётся привыкнуть ко мне такой.

– Агния? – Драгослав не верил собственным глазам.

– Да, – кивнула ящерица, и князь вдруг понял, что слышит её голос только в голове. – Теперь мы оба на земле. Я вернула тебя, а ты забрал меня.

Драгослав сел. Голова кружилась. По правую руку простиралось море, слева каменистый берег переходил в лес. Царевич медленно осмотрел себя: одежда была сухой, недалеко лежал мешок с вещами. Князь хотел было встать, но ватное тело не слушалось. Царевич вновь посмотрел на ящерицу. Она наклонила головку набок и внимательно смотрела на князя. Драгослав отвернулся от неё. Это не похоже даже на ворожбу сильнейших волхвов. Либо он сбился с пути и сошёл с ума, либо сон, насланный волхвой, всё ещё продолжается, а сам он по-прежнему в плену у Топи.

– В том-то и дело, что ты уже давно лежишь на берегу, – сказала ящерица и подползла ближе. Князь невольно отодвинулся от неё. – Озеро осталось очень далеко в тайге.

– Не разговаривай со мной! – не выдержал Драгослав и попробовал встать. Слабое тело не подчинилось, и царевич тут же завалился обратно. В голове раздался звонкий смех.

– Ты боишься меня после всего, что видел? – спросила Агния.

– А что я видел? – переспросил князь, зажмурившись. Когда он открыл глаза, ящерица всё ещё оставалась на месте. – Я ничего не видел! Это всё сон!

В голове вновь раздался смех. Князь обхватил руками голову: теперь он был уверен, что сошёл с ума. Так его наказали Боги. Драгослав отвернулся от ящерицы и, превозмогая себя, с трудом поднялся. Его шатало, тело ломило, но он заставил себя сделать шаг. Затем ещё и ещё. Князь медленно, не оборачиваясь, ковылял прочь от того места, где сидела ящерица. Драгослав даже не поднял свои вещи. Уйти нужно было как можно быстрее и как можно дальше.

– Тебе некуда идти. – Зелёная рептилия с голубыми глазами вновь сидела перед ним. – Хватит, Драгослав. Всё, что случилось, – случилось на самом деле.

Князь закрыл глаза, зажал ладонями уши и заковылял обратно. Драгослав думал, что если он какое-то время не будет видеть своё наваждение, ящерица исчезнет сама.

– Даже если ты зароешься в песок, прыгнешь в воду, ты всё равно будешь слышать меня, Драгослав. – Голос в голове неумолимо звучал. – У нас с тобой уговор, не забывай об этом, князь.

Драгослав завыл и опустился на колени. Боги наказали его самым страшным способом – безумием.

– Ты не безумен, Драгослав. – Судя по всему, она вновь была рядом. – Открой глаза, царевич. Возьми меня на руки.

Драгослав отрицательно покачал головой, продолжая упрямо сидеть с закрытыми глазами и закрывать руками уши. Князь почувствовал, как ящерка сама забралась на него. Она залезла на плечо и холодной головкой коснулась его руки.

– Ну же. В мире и не такие чудеса бывают, Драгослав. Смотри и слушай, князь.

Князь нехотя, но послушался. Он дрожащими руками взял ящерицу и внимательно на неё посмотрел.

– Что ты со мной сделала? – еле проговорил Драгослав. Мысль о том, что он всерьёз обращается к ящерице, сводила князя с ума.

Агния наклонила остренькую головку набок. Совсем как во сне, подумал Драгослав. Неужели и вправду она?

– Тебе нужно поверить, – говорила волхва мягко. – И тогда твой разум вновь обретёт силу, а тело – окрепнет.

– Как мы оказались здесь?

– Мавки. Они служат мне. Они вытащили твоё тело из озера и отнесли к морю. Ты ведь согласился обратиться к Полозу.

Голубые, как небо, глаза ящерицы смотрели будто в душу. Глубокие, настоящие. Драгослав набрался смелости и легонько погладил ящерицу по голове. Князю показалось, что она улыбнулась. Значит, не сон. Значит, всё взаправду. И лесной терем, и волхва, и видения Полоза. И значит, связан царевич с волхвой страшной клятвой навечно. А в морской пучине ждёт его на троне Полоз.

– Ждёт, давно ждёт, – согласилась Агния и удобнее устроилась у Драгослава на ладони. – Вставай и иди, сил я тебе дам.

Драгослав чувствовал, как ясной становится голова, как вновь наливаются силой мышцы. Царевич посмотрел на море: вода была спокойна и лениво наползала на берег. Золотое вечернее солнце клонилось к закату. Интересно, этот вечер когда-нибудь закончится?

– Ты хочешь, чтобы я пошёл в море? – спросил Драгослав Агнию.

– Отнеси меня к воде.

Драгослав встал. Тело вновь слушалось его, мышцы обрели силу. Князь аккуратно посадил ящерицу у самой кромки воды и опустился рядом на колени. Царевичу было страшно думать о происходящем, ещё страшнее – о его причине. Мавки, которых он с трудом представлял, непостижимым образом перенесли его на много вёрст. У его ног сидела говорящая ящерица, которая собиралась от его имени обратиться к Полозу, чтобы тот помог Драгославу вернуть трон. Происходящее настолько не укладывалось в голове, что проще было перестать о нём думать. Если это всё же сон, то он, рано или поздно, должен закончиться. Если нет, то пусть эту пряжу расплетают Боги.

Драгослав услышал шёпот и обратил внимание на ящерицу. Агния замерла на четырёх лапках. Она стояла в мелкой воде, внимательно глядя на воду. И чудилось Драгославу, что шёпот слышит не только он, но и вся природа.

Шёпот то сильнее становился, то стихал. И ветер, вторя ему, то дул, то замирал. И среди шелеста услышал Драгослав Слово. Ветер подхватил Слово, прошептал его несколько раз и понёс над водой. Казалось Драгославу, что теперь поёт и сам ветер, и вода, и небо… Их божественные голоса сливались в чудесную мелодию, которая звенела в мире подобно хрустальным колокольчикам: «Просыпайся. Просыпайся тот, кто спит на дне. Просыпайся. Просыпайся тот, кто служит Полозу и воде. Просыпайся. Просыпайся и иди за мной. Иди за той, кто нарушил твой вечный покой. Просыпайся и живи, корабль душ. Просыпайся и служи. Просыпайся и живи, слуга Царя Морского. Просыпайся и служи. А когда восстанет Царь Морской, слуга, ты Слово за меня скажи и мёртвых Его слуг ты оживи, корабли огнём жизни одари. Пусть их паруса сияют ярче огненной зари, а тело – белее звёзд, что светят в кроне Древа Мира. Просыпайся и живи, и исполни Слово. Просыпайся и служи мне и царю своему, Драгославу…» Слова звучали во всём сущем, и даже море шептало их берегу. То громче пело всё, то тише, сливаясь со звуками мира, пока не растаяло Слово в их естестве.

### Глава 2. Царевич

Могучий город купался в лучах утреннего солнца. Волны мерно накатывались на основание монументальной стены, окружающей белокаменную столицу-остров. Крылатые хранители города, гордые соколы-Рароги, с высоты обелисков взирали на каменную пристань, что вела к парадным вратам Солнцеграда. Створы врат украшало Древо Мира, Краколист, выгравированное древними мастерами в те далёкие времена, когда Боги жили среди людей, а пращуры не уходили на остров Блажен. Крону Древа усеяли алмазы, ослепительно сияющие при свете дня, подобно звёздам на ночном небе. С наступлением темноты алмазы излучали тихий, холодный свет. Говорили, будто бы это и не камни вовсе, а настоящие звёзды из кроны Краколиста. Будто бы сам Сварог украсил ими врата в стольный город.

По обеим сторонам врат высились грандиозные башни Солнцеграда, с двускатной крышей и шпилями, увенчанными золотыми дисками с расходившимися от них лучами. Когда солнечный свет падал на диски, они так ослепительно сияли, что казалось, будто бы сам Хорс опустил свою благословенную ладонь.

Тот, кто впервые видел великолепную столицу Сваргореи, замирал, поражённый её величием и монументальностью. Сами Боги помогали древним мастерам возводить город, каскадом домов, башен и парящих пандусов поднимавшийся к своему сердцу – белокаменному терему, возведённому на высоком, словно гора, корпусе. А за царским теремом высился каменный Перун. Сквозь облака взирал Громовержец на своих подданных. Облачённый в доспехи, старший сын Сварога устремил руку с сияющим топором в небо: не посмеет ступить враг на священную землю северян, не вернётся Мор-Чернобог на землю детей Сварога. Другой рукой Перун держал щит, украшенный молниями, которые светились и ночью и днём.

Столицу окружали четыре города-острова: Берес, что располагался ближе всех к Большой Земле, Варгл, западный остров, самый северный – Дален и восточный – Рамила. Солнцеград с другими островами соединяли широкие мосты, пройти по которым могли даже массивные, с загнутыми бивнями, мохнатые ингры[5]. Мосты, возведённые на мощных арочных опорах самими Богами во времена Золотого Века, пережили даже ненастья Ледяного Века. Грандиозные морские дороги считались оберегами и гордостью стольных островов. Между Бересом и Солнцеградом был построен надводный порт Идра, самый большой и оживлённый порт Сваргореи.

Стоял тёплый червень[6], первый месяц лета, когда блуждающие льды почти не приходят с Далёкого Севера. Прекрасное время для судоходства. Множество кораблей постоянно прибывало, отбывало и отдыхало в порту. Деревянные, резные, из тёмного, медового, реже – белого дерева, созданные для путешествий между многочисленными островами северной Сваргореи. Паруса – белые с красными рунами, наоборот – реже; на носах кораблей располагали резные фигуры Перуна или Стрибога, защитников мореплавателей. Иногда – Полоза, надеясь на покровительство строптивого Бога морской стихии. Мир и покой царили в шумной, оживлённой столице. Давно прошли те тёмные времена, когда острова Севера, да и сама Большая Земля, были охвачены междоусобным раздором. Тысячу лет назад воин-волхв по имени Светлогор объединил воюющие земли, став первым царём единой Сваргореи. Столицей провозгласил свой родной город-остров, один из древнейших городов, возведённый еще в Золотом Веке, Солнцеград. С тех пор не поднимали мечей друг на друга братья-сварогины. И каждый год, в самый долгий день месяца червеня, когда солнце не заходит за горизонт, вместе с праздником ясноликого Даждьбога-Хорса отмечают люди и день Мира.

Юноша вздохнул и закрыл книгу. Он уже наизусть знал историю своего прославленного предка, и вновь читать ту же древнюю былину, только в пересказе другого летописца, ему не хотелось. Молодой человек устало посмотрел в окно: словно на ладони раскинулся Солнцеград, как и в летописи, купавшийся в лучах тёплого вечернего солнца. Вдалеке, почти на горизонте, между белокаменными башнями, теремами и домами можно было разглядеть блеск моря. Ах, как царевичу хотелось туда! Особенно сейчас, в пору лета, когда корабли безопасно путешествуют между островами. Как же хочется вырваться из душной ученической кельи. Лучше бы родиться в семье рыбака. Или погонщика ингры. Или… Любой удел виделся юноше намного привлекательнее своего собственного – удела наследника престола. С ним никто и никогда не разговаривал на равных, даже в детстве друзья играли с ним в игры почтительно. Да и друзьями ли они ему были? Царевич грустно вздохнул, посмотрел на книгу и положил фолиант на стол.

Дни, проведённые за стенами Ведомира[7], походили один на другой. Серые, безликие, скучные. Ранний подъём, молитва, скудный завтрак, упражнения в языке, упражнения в точных науках, затем лёгкий полдник, упражнения в борьбе, фехтование, затем короткий отдых, обед и упражнения в волхвовской науке для воина, Правосиле. После простого ужина – стакан воды, упражнения, заданные учителями для самостоятельной работы, молитва и сон.

Царевич учился вместе с другими детьми – сынами веденеев[8], казначеев, князей, купцов и тех, кто поступил на обучение просто по своему желанию и дарованию. Такие дети были очень способные, учились усердно. И царевича они удивляли до глубины души. Он бы с превеликой радостью поменялся бы с кем-нибудь из них местами и бежал домой. Десять лет учёбы в Ведомире, затем пять – в Ведагорe [9]. Затем служба, ещё пять лет. Затем служба, еще пять. Потом нужно будет стать помощником кого-нибудь из царских веденеев, начинать государственные дела. Жениться. На той, кого выберет для него отец. Она должна быть умной, закончить обучение в Сестринском Ведагоре [10] и происходить из богатого, знатного рода. О любви тут думать нельзя. Юноше казалось, что ему вообще думать нельзя, разве что над упражнениями в домашнем задании. Всю жизнь за него всё решали окружающие, решают сейчас и решать будут. До тех пор, пока он не займёт престол своего отца. А там – и подавно. Где это видано, чтобы царь по сердцу жил? Вся жизнь виделась безрадостной, тяжёлой и неинтересной. Царевич не раз говорил отцу о своём желании отречься от престола в пользу старшей сестры, Лады, но Драгомир был непреклонен. «Ты, Веслав, занять трон должен, – говорил владыка Солнцеграда. – Только ты, мой единственный сын, и никто другой».

Веслав завидовал Ладе, а Лада завидовала ему. Девушка видела, с какой любовью и трепетом отец отзывается о младшем ребёнке, в то время как к ней царь относится холодно. Лада знала, что любой правитель мечтает о наследнике – первенце, мальчике. Но против её воли обида закралась в девичье сердце и с годами становилась лишь сильнее. Тщетно успокаивала её мать, тщетно пытался развеселить Веслав. Царевич видел, что Лада старается быть близкой ему, но видел также и то, что неискренней была её сестринская любовь. И это печалило молодого наследника.

Погружённый в свои мысли, Веслав не заметил, как в его келью вошёл служка. Царевич вздрогнул от неожиданности, когда послушник волхвов произнёс робкое: «Гой еси, царевич Веслав!». Мальчик сказал, что наставник Искрен просит царевича прийти в Святобор[11]. Старый волхв ждёт своего ученика под священным дубом.

Священная роща находилась за восточной стеной большого терема Ведомира. Ухоженный, обнесённый каменной оградой лес с насыпными дорожками, ведущими к озеру, в центре которого, на небольшом островке, раскинулся дуб. За дубом – капище. Под дубом – скамья для размышлений. У деревянного пирса, на который выходила главная аллея Святобора, мерно покачивались пришвартованные лодочки.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду золотистой бронзой. Царевич сел в лодку и взял вёсла. Он видел белый силуэт своего учителя, ждавшего возле дуба. Искрен сидел неподвижно, будто статуя. Веслав подумал, что старый волхв очень похож на капий – такой же сухой, как древнее дерево, такой же непоколебимый и такой же спокойный. Царевич не всегда понимал своего наставника, но любил его. Речи старика, пусть и не совсем ясные, успокаивали юношу. Говорил учитель тихо, даже сипло, с какой-то перекатывающейся хрипотцой. Веслав слышал много голосов за свою жизнь. Слышал убедительные речи отцовских вещателей, проникновенные слова волхвов, заумные рассказы учителей и залихватские басни своих сверстников. Но никто не мог говорить так, как молвил его наставник. Слушать Искрена хотелось вечно: он никогда не повышал голоса, и, даже если говорил о грустном, казалось, будто старик улыбается. Но не надменной была его незримая улыбка, не глупой, а знающей. И корил он мягко, с любовью. Но эти его поучительные речи были намного сильнее настоящей брани.

Искрен улыбался. Он мягко поприветствовал своего ученика и пригласил его расположиться рядом. Учитель и ученик некоторое время молчали, глядя на озеро. Тихо шумел лес. Звонко пели птицы, радуясь тёплому летнему вечеру. У берега, поросшего камышом, отдыхали длинноногие, изящные кьор. Белых птиц с тонкими клювами часто разводили у озёр Святоборов, храмов, Ведагоров. У самого царя, в теремном дворце, жило семейство этих благородных птиц. Молчаливые, они грациозно расправляли свои огромные, подбитые чёрным кантом, крылья и гордо вышагивали. Даже рыбу ловили с достоинством, без суеты. Долго высматривает кьор свою добычу, и молниеносно, точно выхватывает серебристую рыбку.

– Они действительно прекрасны, – обратился к царевичу Искрен, и юноша вздрогнул от неожиданности. Веслав поспешно отвернулся от птиц: ему стало неловко, и он не знал почему. Словно залюбоваться птицами было неуместно перед учителем.

– Нет ничего дурного в том, что кьор привлекли твоё внимание, – говорил старый волхв. – Они очень красивы, Веслав, и нам многому можно у них поучиться.

– Поучиться у птиц? – осторожно переспросил царевич. Учитель удивил его, решив говорить о птицах. Юноша ждал рассуждений о его постоянно блуждающем внимании, о важности сосредоточения и созерцания, постигнуть которые у Веслава никак не выходило. Душа царевича рвалась вперёд, а учителя-старцы извечно осаживали этот вдохновенный порыв. Будущему монарху негоже думать о своих желаниях.

– Да, – сказал Искрен. – У птиц. Смотри, как они все вместе купаются, ловят рыбу. Кьор образуют семьи и держатся друг друга всю жизнь. Именно поэтому, а не только из-за красоты, их считают благородными. Как бы высоко кьор ни взлетали, как бы далеко ни отправлялись, они всегда возвращаются на родное озеро, в свою стаю.

– Вы хотите поговорить о моём долге наследника престола? – резко и прямо спросил Веслав.

Искрен рассмеялся.

– Ты умный юноша, – мягко проговорил старый волхв. – Но сейчас я говорю не о тебе. Я хочу поговорить с тобой о твоей семье, – Искрен внимательно посмотрел в голубые глаза царевича. – Твой покойный дедушка, великий царь Градимир, нарушил традиции и передал трон младшему сыну, отцу твоему.

– Но Великий Собор одобрил выбор деда, – растерянно ответил Веслав. О таком учитель говорил впервые. После принятия того самого решения царя Градимира, его обсуждение находилось под негласным запретом. Все покорно приняли волю царя и созванного Великого Собора, и никто не осмеливался говорить о решении монарха.

– Да, конечно, – тихо согласился наставник. – Твой отец – мудрый правитель. Но дядя твой, Драгослав, в отличие от тебя, не мечтал отречься от правления. Твой отец назначил его княжить в град Борей, на Большую Землю, – Искрен помолчал, задумавшись. – Не волхвовский у нас с тобой разговор сегодня, царевич. – Старик грустно улыбнулся, глядя в насторожённые глаза Веслава. – Никто не говорит об этом, но я нарушу устав и скажу тебе то, что, быть может, говорить и не надобно. Но у меня видение было. Семаргл ко мне являлся.

– Посланник Богов? – удивился юноша, пытливо глядя в глаза своего наставника. Серые, будто затянутое тучами северное небо, грустные, окружённые глубокими морщинами, но по-прежнему ясные. Сжалось у царевича сердце: какое же видение было у старца, раз он так опечален?

– Да, – ответил волхв. – Семаргл предупреждал меня о том, что вернётся твой дядя в столицу и принесёт с собой великую скорбь. – Волхв нахмурился, замолчал. Ему не нравился разговор с юным отроком, не хотелось зря пугать царевича. Но душа подсказывала служителю Богов – говорить надобно. Именно этот разговор и поможет Веславу в будущем. – Как бы далеко птица ни улетала, она всегда возвращается домой, – закончил Искрен тихо.

– Какой сегодня у нас странный разговор, учитель, – Веслав перевёл взгляд на озеро. – Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты всегда помнил, где твой дом, Веслав. И чтобы ты вернулся, когда придёт время возвращаться домой.

Природа купалась в неге тёплого летнего вечера. Вершины леса золотило почти севшее солнце. Высокое чистое небо отражалось в зеркале озера. Вода о чём-то тихо шептала берегу. Спокойствие и умиротворение. И на душе было удивительно легко. Слова наставника казались неверными. В этом мире просто не может произойти ничего дурного, когда Даждьбог так щедро одаривает детей своих. Да и со времён Светлогора сварогины не враждуют друг с другом. Дядя Драгослав – благородный и верный князь, всегда преданно служил Богам и Сваргорее. Он никогда не поднимет меча на своего брата, не пойдёт против воли покойного батюшки и святых отцов.

Царевич вновь взглянул на Искрена.

– Я тебя не понимаю. – Юноша покачал головой. – Что ты видел, учитель?

Волхв с грустью смотрел на своего ученика. Не все волхвы Великого Свагобора вняли его предостережению. Что же говорить о пятнадцатилетнем юноше, которого слова учителя могли ввести в заблуждение и, чего доброго, сбить с пути. Поэтому старик решился лишь часть послания мальчику поведать, чтобы слова, сейчас непонятные юноше, потом стали его силой.

Сокрушался Искрен, что и сам царь не внял его речам и не подготовил войска. Драгомир со смехом говорил, что его брат, Драгослав, Борей покинул, дабы к лесным волхвам обратиться да здравие поправить. Какая из него угроза, если он столько лет наследника родить не может?

– Я видел то, чего может ещё и не быть, – наконец ответил Искрен. – Я очень надеюсь, что так оно и будет и что Драгослав с миром на праздник Солнцеворота прибудет.

– Но отец не звал его, – рассеянно проговорил Веслав. – Драгослав не приплывёт с Большой Земли на праздник.

– Да, твой отец никогда не звал его, – словно сам себе пробормотал старик. Искрен считал это самой большой ошибкой царя. Но Драгомир не слушал ни его, ни других служителей Богов. Драгомир был достаточно тщеславен и, как показало время, недальновиден. – Буду молиться Богам, чтобы мое видение оказалось всего лишь старческим мороком, – устало вздохнул волхв и печально улыбнулся: – А теперь скажи мне, Веслав, как тебе даётся искусство Правосилы?

Царевич смутился, нахмурился. Учитель вёл себя странно и неестественно. Наставник никогда не обсуждал с Веславом мирские дела. Волхв учил Веслава пути духовному, рассказывал, как слушать Богов, проверял его в волхвовской воинской силе – Правосиле. Но сейчас… Юный царевич никогда не видел своего учителя таким опечаленным. Улыбка Искрена не светилась, да и весь старик выглядел согбенным, уставшим, удручённым. Прежде такого не случалось.

– Не печалься попусту. – Волхв будто читал мысли юноши. Искрен улыбнулся и положил свою тёплую сухую ладонь мальчику на плечо. Веслав был так похож на свою мать: те же голубые глаза и золотые волосы. Царевич смотрел на учителя, и в его ещё наивных, детских глазах читался испуг. – Всё, что случается, – продолжил Искрен, – случается по воле Богов. И если Боги допускают что-либо, значит, они хотят нас чему-то научить. И чем больше заплутали люди, тем больше хотят помочь нам Боги.

– Боги так наказывают нас?

– Нет, – волхв тихо рассмеялся. – Боги не наказывают, они учат. Но когда их дети перестают слышать, когда уходят тёмными тропами тщеславия, отходят от Матери-Земли, их уроки порой оказываются достаточно строги.

– И ты думаешь, мы стали забывать Мать-Свагору?

Искрен кротко улыбнулся.

– Пошли, – сказал он, поднимаясь. – Ты сам можешь к ней обратиться.

– Сам? – удивлённо переспросил Веслав. – Я же не волхв! Я могу молиться, но не говорить с Богами!

Искрен, продолжая улыбаться, неспешно побрёл к святилищу, которое находилось по другую сторону большого дуба. Растерянный царевич последовал за ним.

Деревянные капии, выструганные по строгим канонам, стояли на естественном возвышении острова. Капии Сварога и Свагоры были самыми величественными в святилище – Небо-Отец и Мать-Земля располагались в центре, и их окружали другие Боги. Громовержец Перун, борода которого была украшена золотом, а волосы – серебром, находился по правую сторону от Сварога, а рядом со Свагорой-Землёй – Богиня судьбы с веретеном в руках, Макошь. Небо и Земля смотрели на солнцеликого Даждьбога-Хорса, рядом с которым, с одной стороны, располагался седой Стрибог, а с другой – парный капий Ярилы и Яры. Вечно молодые Силы Возрождения и Весны стояли совсем близко друг к другу, почти обнявшись. Оба капия оплёл зелёный, цветущий даже холодною зимой вьюн. Большие розовые и белые цветы источали дивный аромат. Меж Перуном и Стрибогом – мудрый рогатый Велес со свитком в руках, а меж Богами Весны и Макошью – Богини-сёстры ночного света – Дивия и Луна, обручи которых украшали лунные камни. Позади Небесной Пары[12] – Тёмная Чета, чёрные Мор и Морана, боги Неяви, судьи душ заблудших. Рядом с ними – Светоч, Дух Ирия златой, и Род с Радой – Боги домашнего очага и покровители детей. Чуть поодаль от Богов, в низине, находился змееголовый капий Полоза, строптивого Бога морей.

# Примечания

1

Капий – название идолов богов в Сваргорее. От слов «капище», «капь».

2

Одеваться в златое – выражение, употребляемое в Сваргорее, синоним «умереть».

3

Златые края – Ирий, рай для умерших.

4

Сварогины – так сами себя называли жители Сваргореи, которые считали себя детьми бога Сварога.

5

Ингра – вымышленное северное животное, подобное мамонту.

6

Червень – июнь.

7

Ведомир – школа, среднее учебное заведение.

8

Веденей – знающий, ведающий. Член Правящей Палаты (Собора) при князе или царе.

9

Ведагор – высшее учебное заведение для юношей.

10

Сестринский Ведагор – высшее учебное заведение для девушек.

11

Святобор – священная роща, в которой располагались капища и Великобожия.

12

Небесная Пара, Небесная Чета – так называли в Сваргорее Небо-Сварога и Землю-Свагору.