Клавдия Лукашевич
Ясное солнышко (Правдивая история)

По благословению Митрополита Симона (Новикова)

© Лукашевич К., 2008

Девочка-малютка

– Ты – мое счастье! Ты – моя жизнь! Мое ясное солнышко! – говорила мама, глядя на дочку с беспредельной, ни с чем не сравнимой любовью. Малютка-девочка стояла в кроватке, держалась за решетку и смотрела на мать большими серыми глазами, с такими длинными ресницами, что глаза ее казались огромными, черными и недетски выразительными.

Мать стояла на коленях перед кроваткой и делала крошке ручки.

– Мма…мамм…Мама… – лепетала девочка, и этот лепет казался молоденькой маме прекраснее самой гармоничной музыки. Она заставляла биться ее сердце восторженно и сладко, заставляла покрывать ручки, ножки, все тело малютки-дочери горячими бесчисленными поцелуями.

Девочка отбивалась, начинала взвизгивать, «как большая».

– Лёля, ангел мой! Солнышко мое! – в безумном восторге твердила мать, брала крошку на руки, кружилась с ней по комнате, пела, танцевала. Потом снова ставила в кровать, отходила, смотрела и не могла насмотреться на свою Лёлю.

Та складывала в улыбку свой крошечный беззубый ротик и тянула к маме полные ручки.

– Ммам… мам… Мама… – повторяла она и, очутившись в объятиях мамы, прижималась кудрявой головкой к ее груди и ловила ручонками за лицо. Целыми днями бывали они вместе и, казалось, не было счастливее их на свете – этой малютки-девочки и обожавшей ее мамы.

Почти каждый день, после полудня, в прихожей раздавался тихий звонок, и в дверях детской показывалась высокая старушка.

– Мамочка! – радостно восклицала молодая мать.

– Я сразу не подойду, Клавдюша… Я хотя и обогрелась…все-таки… Я сегодня Лёлечку во сне видела, не утерпела, зашла поцеловать ее. Ну, что она?

– Знаете, бабушка… Мы сегодня «мама» сказали. В первый раз… Теперь скоро и «баба» сажем!

– Ну, Христос с ней! Ангел-хранитель! – говорила старушка и, подойдя, горячо обнимала дочь и внучку.

– Удивительная девочка! Знаете, бабушка, спит всегда спокойно: ни крику, ни капризов; может по целому часу лежать одна в кроватке и ловить свои крошечные ножонки.

– Милая деточка! Такая прекрасная, – точно ангел Божий! Она, кажется, засыпает, Клавдюша… – бабушка с любовью крестила внучку.

– Спит, мое сокровище, – шепотом говорила мама.

– Дай, снесу в кроватку! – просила бабушка.

– Лёля, ангел мой! Солнышко мое! – в безумном восторге твердила мать, брала крошку на руки, кружилась с ней по комнате, пела, танцевала.

– Нет… Пусть немножко полежит у меня. – И они обе умолкали, в немом обожании глядя на девочку.

Так заставал их отец Лёли.

– Она сегодня «мама» сказала, – сообщала счастливая молодая мать, раскрасневшись, как зарево, от радости.

Отец крестил сонную дочку, любовался ею с гордой улыбкой, тихо целовал русую головку и относил бережно девочку в ее белоснежную кроватку.

Лёля подрастает

Девочка подрастала. Её все любили – решительно все: родные, чужие, прислуга, дети, животные.

Ласковая, кроткая, прекрасная, как ангел, – она готова была все отдать от себя и никогда никому не сказала резкого слова, никому не причинила огорчения.

– Этот ребенок не от мира сего, – говорила бабушка.

– В девочке небесная отметка, – вторила тетя Маня, сестра отца, горячо любившая маленькую Лёлю.

– Зачем, зачем она такая – особенная?! – сокрушался отец. – Как мне страшно за нее! Я бы хотел, чтобы она бегала и шалила, как другие дети, чтобы капризничала иногда, как Зиночка, или проказничала, как Лида.

– Да, она у нас совсем необыкновенная! – говорила тихо мама и обращала на свою кроткую девочку взгляд, полный горячей любви.

Лёлечке было четыре года; худенькая, высокая не по летам, с бледным нежным личиком, как будто выточенными, прекрасными чертами, серьезная, задумчивая, – она казалась девочкой лет семи.

– Дивлюсь я, барыня, на нашу Лёлюшку, – говорила няня, возвращаясь с прогулки. – Верите ли, без слез смотреть на нее невозможно: играет Лёля с детьми, такая крошечная – всем уступит, не любит ссоры – сейчас всех уговорит, успокоит, приласкает… И чужие-то дивятся на нашу барышню. Никто не верит, что ей пятый годок.

«Лёля, мое ясное солнышко! Будь такой всегда-всегда… Свети и согревай всюду, где ты появишься, – и благо тебе будет!» – думала мама с замиравшим от счастья сердцем.

Оттого ли, что милого ребенка так много и горячо любили, ее сердце было открыто для любви, участия и ласки. Даже в свои четыре года Лёля как-то забывала о себе и хотела быть полезной, насколько позволяли ее маленькие силы.

– Лёлюшка, посиди, лапушка, с Зиной! Позабавь сестрицу! – просит старушка-няня и без страха уходит на кухню, оставляя детей одних.

Маленькая нянюшка, пока ее не сменяют, гулит и забавляет свою белокурую курчавую сестренку.

– А-а-гу, Зиночек… Идет коза рогатая за малыми ребятами… Забодает, забодает… А-а-гу, Зиночек! Смотри, какой зайчик бегает. Заинька, попляши… Заинька, поскачи, у тебя ножки хороши!..

Лёля наставляет стеклянное яичко под солнечный луч, и светлый зайчик скользит по стенам, по полу, по потолку. Маленькая сестренка громко и весело смеется.

– Ай, Лёлюшка! Вот-то спасибо, милушка! Я и кофейку попила… Спасибо, что Зиночку позабавила! – говорит вернувшаяся няня.

Если мама садилась шить, Лёля сейчас же приносила ей скамеечку под ноги и сама усаживалась около. После обеда, без указаний, малютка спешила принести отцу газету и портсигар, и если в доме кто-нибудь что-либо забывал, – она всегда напоминала первая как-то вовремя.

– Лёлечка, почисти ягоды для варенья! – говорит мама и знает, что на девочку можно положиться: пока не кончит, ни одной ягодки не положит в рот.

– Мы и бабушке дадим варенья. А пенки все станем пробовать… – шепчет крошка, перебирая аккуратно ягоды.

Один раз тетя Маня увезла Лёлю к себе на целый день.

– Лёлечка, пожалуйста, ничего не ешь там, кроме бульона и котлетки: тебе нельзя! – сказала мама, одевая девочку.

И этих слов было довольно.

Взволнованная и растроганная привезла ее тетя Маня домой.

– Знаешь, Клавдия, просто удивила меня Лёля. Скушала суп, котлетку, подали сладкое, желе, – нарочно для нее делали легкое. Она не берет: «Мамуля не велела». И как мы ее ни убеждали, ни упрашивали, уверяли, что это сладкое – можно… Ни за что!.. Твердит одно: «Мамуля не велела». Даже жалко было смотреть на ребенка. Ну, и вымуштровали же вы ее, бедняжку!

Мама горячо целовала свою правдивую крошку.

Нет, отец и мать не муштровали свою девочку. Она была такою потому, что крепко любила их и доказывала это всегда-всегда… Если дитя любит, оно слушается близких и не лжет.

Лёля в своей семье

Лёле исполнилось пять лет. У нее были еще две сестренки: беленькая курчавая, голубоглазая Зина и черненькая Лида. Лёля была их любимицей и заступницей.

Случалось, что ее шаловливые сестренки нашалят, перессорятся или даже передерутся, и мама хочет которую-нибудь наказать. Виноватая бежит от мамы и с криком по всему дому разыскивает Лёлю, бросается к ней, обнимает ее, припадает на грудь головой и чувствует себя в безопасности.

Надо было видеть эту картину.

– Прости Лиду, мамуленька… Она больше не будет… Она маленькая… – умоляет Лёля, обняв сестренку и устремив на маму свои большие, выразительные глаза, а виноватая плутовка, молча, искоса выглядывает, точно чувствует, что мама бессильна перед такой трогательной защитой.

Обе девочки слушались пятилетнюю сестру беспрекословно: она была точно большая. Утром она помогала им мыться, придумывала игры, рассказывала фантастические сказки, самою сочиненные, и на крик в детской прибегала первая, чтобы разнять ссорившихся или помочь в беде.

Лёля выговаривала сестрам серьезно и внушительно:

– Очень стыдно, Зинаида, толкаться… Смотри, как она, маленькая, ушиблась… Ей больно! Никто тебя любить не будет… Мамочка услышит, рассердится…

– А зачем она… зачем схватила мою коробку… – оправдывалась беленькая Зина, говорившая скоро и шепеляво. – Зачем она мою коробку разорвала… – и малютка со слезами на глазах показывала ободок от коробки.

– Глупенькая ты еще! – улыбалась Лёлечка. – Все-таки драться и толкаться не смеешь. Могла бы сказать няне, мне или мамочке. И где это ты выучилась?! Миритесь сейчас и играйте хорошо.

Девочки целовались и наступала тишина.

Отец требовал, чтобы дети сидели за столом смирно, не разговаривали со старшими и ели аккуратно. Он очень уставал, работая целыми днями, и полнейшая тишина за обедом – была его маленькая слабость.

Перед обедом мама или еще чаще Лёлечка напоминали младшим девочкам, чтобы они сидели смирно, не разговаривали, не шалили и не беспокоили папу.

Резвым девочкам, особенно вертлявой Зинаиде, трудно было высидеть час смирно, и уже через несколько минут маме приходилось брать из ее руки то ложку, то вилку, удерживать под столом ее ноги.

Мама смеялась, а Лёля с сестрами охватывали ее за шею и начинали громко целовать.

Надо было видеть, как волновалась тогда Лёля, сидя напротив сестер: она то пожимала плечами, то делала большие строгие глаза, то качала головой – лишь бы заставить их остановить шалости. Дети, заметив ее многозначительные знаки, на время затихали.

Случалось иногда, что которая-нибудь из младших девочек вела себя за столом так дурно, что отец порывисто вставал, брал ее за руку и выпроваживал. «Ты не хочешь сидеть как следует и мешаешь другим, ну, так уходи в детскую и обедай одна!» – говорил он.

У Лёли на глазах навертывались слезы: от жалости к наказанной и от обиды, что та огорчила папу.

Лёля горячо и свято любила своих родителей, и доказывала это и словами, и ласками, и делом.

– Зинаида, ты к мамулиньке становишься спиной! – с ужасом замечала Лёлечка, как будто и в этом для нее было что-то ужасное.

Эта маленькая, кроткая, тихая девочка была точно ангелом-хранителем в доме, – всеобщей защитницей и утешительницей.

Если иногда папа с мамой начинали о чем-нибудь громко спорить, испуганная крошка бросалась к ним поочередно и умоляла:

– Мамочка, уступи папе… сделай, как он хочет… Пожалуйста, уступи, моя золотая маму-линька. Папуля, не говори так громко с мамой. Я так боюсь, когда вы спорите…

Родители умолкали, улыбались и ласкали свою детку.

Если кто-нибудь из прислуги в доме что-либо ломал или разбивал, то Лёля непременно выпрашивала виноватой снисхождение.

По вечерам Лёля любила вместе с сестрами забраться к маме на диван и слушать ее рассказы.

– Ах, как хорошо тут у нас! – говорила девочка. – Ну, вот точно в сказке: добрая мать и дети, и этот диван, и все…

Мама смеялась, а Лёля с сестрами охватывали ее за шею и начинали громко целовать.

– Ты у нас дорогая цыпа… незаменимая мамуля… бесценная и самая родная! – перебирала Лёля на своем детском языке все нежные названия.

– Знаешь, мамочка, – часто прибавляла она, – такого, как наш папуля, нет больше человека в мире.

– Полно, детка, есть много хороших людей на свете. И каждой дочке свой папа кажется лучше других.

– Нет, наш совсем особенный! Подумай, мамочка: и красавец, и все знает, и справедливый… А добрый-то какой! Все говорят, что он «редкий человек». Даже няня и Марфуша его называют «отец родной». Я тебя и своего папочку так, так люблю, – нельзя показать: больше, чем до неба! – Лёля сжимала свои худенькие ручки и с нежностью смотрела на маму.

Отъезд в Сибирь

Наша знакомая семья собиралась в далекий-далекий путь: Лёлиного папу назначили на службу в Сибирь.

С грустью пришлось расставаться с родными и близкими сердцу… с милой родиной, со всем к чему привыкли, с чем сжились… Далек был путь, неизвестна страна, куда отправлялись. Путешественников пугали суровой зимой и страшными морозами, неприветливыми людьми в Сибири.

С горькими слезами расставались Лёля и ее родители с бабушкой, с тетей Маней и со всеми друзьями.

Дорога была трудная, долгая, но везде, как ясное солнышко сквозь темные тучи, светила маленькая Лёля: она помогала маме заботиться о сестрах, думала о вещах и ободряла и согревала своей нежной лаской папу и маму.

Всюду по дороге девочка приобретала себе новых и новых друзей.

– Ты будешь нас вспоминать, милый, славный человек? Ты напишешь нам? Как бы нам хотелось знать о тебе, чудесное дитя! – говорила в Перми целая семья новых знакомых, целуя наперерыв Лёлю.

– Вот когда выучусь писать и напишу! – обещала та.

На пристанях по Волге или по сибирским рекам Лёля с бутылками, с корзиночками спешила за мамой на берег.

– Прежде всего детям молока поищем… А не то Лида будет опять капризничать… Да Зинушка ягод просила… Нет ли еще, мамочка, какой-нибудь там рыбки соленой: няня говорила, что ей так «преснятина надоела».

Только для себя никогда ничего не просила Лёля… И, если мама допрашивала, чего же ей-то самой хочется? – она застенчиво отвечала:

– Все равно… Ничего не надо… Может у тебя денег-то мало, мамулинька…

На пароходе по сибирским рекам

Тихо плыл пароход «Рейтеры» по Оби. Места кругом были невеселые: пустынные берега, жалкая растительность в виде низкорослых кустарников и редко-редко где какое-либо жилье.

Было раннее утро. На палубе парохода, то есть в третьем классе, уже проснулись: ходили, разговаривали, плакали ребята, гремели чашками и чайниками.

Наверху, на мостике, прохаживался один капитан, да рулевые были на своих местах.

Вот из рубки первого класса по лесенке послышались легкие шаги, и в отверстие на мостик выглянула курчавая детская головка.

– А-а-а!! Ясное солнышко! Рано же оно поднялось! – весело приветствовал капитан, подходя к лестнице и вытаскивая за обе руки девочку на мостик.

– Лёлюшка, не бегай к перилам… Не упади, лапушка… – послышался из рубки старческий голос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.