Юлия Лавряшина
Пока, лосось!

Информация от издательства

© Лавряшина Ю. А., 2019

© Капнинский А. В., иллюстрации, 2019

© «Время», 2019

* * *

Часть первая

1. Волчья ягода

В моей комнате пахнет соснами – окна всегда нараспашку. Папа специально выбирал для будущего дома место, где растут только хвойные деревья: сосны, ёлки… И ещё очень хитрые деревья – лиственницы. Они прикидываются хвойными, а сами осенью сбрасывают иголочки! Я видела, как под ними в октябре появляется жёлтый-жёлтый коврик.

Хотя осенью мы в наш терем редко приезжаем… Надо же ходить в школу, а она – в городе. Я целых два года отходила.

Сейчас каникулы, и папа привёз нас с бабушкой и дедушкой к нашим любимым деревьям с иголочками! На остальные у меня аллергия, особенно на берёзы. И это очень обидно, потому что они мне нравятся. Радостные такие!

Стены нашего высоченного терема из той самой лиственницы-хитрюги. Бабушка говорит, что я живу в светёлке. По-правильному – это мансарда. Здесь мне никто не мешает, можно читать сколько захочешь. Или хоть час сидеть с куклами прямо на полу. У них золотистые локоны и розовые ручки с ямочками у локтей. Я выворачивала свои руки и осматривала локти: раньше на них тоже были ямочки. Куда делись?

От белых сетчатых занавесей тени на полу кажутся вышитыми крестиком. Рядом с окном стоит самое лучшее – этажерка с книгами, которой уже миллион лет! Папа сказал, она антикварная и очень дорогая. Я её оберегаю: если у мамы совсем не будет денег, можно будет тайком вытащить этажерку, пусть продаст и купит себе еды. Наверное, это хорошо, что ей не приходится кормить ещё и меня…

Больше всего на полках моих, детских, книжек. Они высокие, лаковые и расписные, как глиняные игрушки. А на самом верху громоздятся «взрослые» книги. Не знаю, почему их поставили ко мне? У этих книг таинственные названия: «Кентавр», «Янки при дворе короля Артура», «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»… Интересно, о чём они?

У «Кентавра» обложка чёрная, вдобавок ещё и обугленная, и страницы изъедены огнём. Она обгорела во время пожара «местного значения», как назвал его папа. Это он оставил на столе окурок. Пожар действительно был маленький, игрушечный такой, но я очень перепугалась. До сих пор в моей жизни ничего страшнее и не случалось. Это где-то далеко от нашего дома гибнут люди, разбиваются самолёты… У нас ничего такого не происходит.

Сегодня утро было таким же улыбчивым, как и всегда летом. Хотя бабушка пыталась добудиться меня строгим голосом:

– Алечка! Давно пора вставать.

Подниматься ко мне ей тяжело, она всегда зовёт меня со второго этажа. Туда-то с трудом забирается – у неё астма. Даже не поднимая ресниц, я хорошо вижу, как светится надо лбом её серебристая корона. И глаза у неё светятся – огромные, серые. Дедушка называет их роковыми, не знаю почему.

Я думала, у бабушки чёрные брови, хоть волосы и поседели, а однажды увидела, как она их рисует карандашом! Но ничего ей не сказала. У каждого должен быть свой секрет. Не такой уж он и страшный!

Моя бабушка – дама. Серёжка так и сказал:

– Я к вам не пойду. Твоя бабушка такая светская дама… Я её боюсь.

Серёжка в этом хорошо разбирается, он старше меня и уже читает Александра Дюма. Бабушка говорит, мне ещё рано в руки брать такие книги. А меня так и подмывает всё-таки взять в руки «Трёх мушкетёров» и посмотреть, что случится? С Серёжкой ничего не произошло. Только много новых слов узнал… Но разве это плохо?

Жену писателя Рогожина, дом которого стоит по соседству с нашим, Серёжка называет гризеткой. Я даже боюсь спрашивать, что значит это слово… Но он произносит его так презрительно! Сам писатель, считает Серёжка, большой жлоб. Ведь он целыми днями сидит на лужайке в кресле-качалке и никогда ничего не пишет. И ни с кем не разговаривает, как будто и не видит никого. А вот меня видит! Со мной он любит поболтать, если можно это так назвать. Он долго мычит, прежде чем выдать хоть слово. И слюни закипают у него в уголках губ. Я стараюсь не смотреть на его рот. У писателя два, а то и целых три подбородка! Серёжка уверен, что у него ещё «бабий зад». Это не совсем приличное выражение, поэтому я никогда не повторяю его при взрослых.

А вдвоём с Серёжкой мы разговариваем о разных вещах! И ещё всякие страшные истории рассказываем. Одна особенно жуткая называется «Жёлтое пятно». Вы её знаете? Она о детском лагере.

Я никогда не поеду в лагерь, так папа сказал. Это для бедных… Жалко, что я не бедная, мне очень хотелось бы побывать в лагере! Только, понятно, не в таком, как в этой истории: там в комнате девочек ночами стало появляться жёлтое пятно. И ту, которая на него взглянет, оно душило! Серёжка так страшно рассказывал, что я каждый раз прямо вся умирала. Даже ладошки мокрыми становились.

Когда я вышла после завтрака, писатель уже сидел в своей качалке. Он всегда неподвижно сидит, как будто спит. А на самом деле ему просто лень качнуться! Что за человек?! Иметь такую замечательную вещь, как это кресло, и не то что не раскачаться как следует, а даже ни разу не оттолкнуться ногой! Разве это нормально?!

Я постаралась пройти мимо него неслышно, проскользнуть по не просохшей от росы траве. Но писатель как будто караулил меня. Сразу раскрыл глаза и зашевелился.

– Алечка, – громко причмокнув, промычал он, – куда пошла, девочка?

Этот вопрос я слышу уже несколько лет. Когда я только научилась что-то отвечать, говорила ему: «Я пошла в гамазин. Куплю мяса». Бабушка задыхаться начинала каждый раз, как это слышала. Вскидывая полные, даже с виду тёплые руки, она восклицала театральным голосом: «Боже мой! Все дети мечтают о конфетах и тортах. И только наш ребёнок бредит мясом, которое ест каждый день! Люди подумают, будто мы морим тебя голодом».

Сейчас я уже большая и отвечаю Рогожину, что пошла прогуляться после завтрака. А если вижу, что гризетка подслушивает, то обязательно добавляю:

– Завтрак был очень плотным и калорийным. Бабушка меня хорошо кормит! После такой трапезы вредно сидеть, вот я и гуляю.

Слову «трапеза» меня тоже научил Серёжка.

Чувствую, писателю с каждым годом становится всё скучнее со мной разговаривать. И вообще я «израстаю», как сказала гризетка. И добавила:

– Раньше Алечка была молочно-розоватым херувимчиком с кудряшками… А сейчас и кудри распрямились, и коленки торчат.

Я сейчас как веточка: уже расцвела, но шелестеть ещё не научилась. Это не я сама про себя такое придумала, это мама сказала. Она меня редко видит, я после их развода осталась с папой и бабушкой, вот и замечает все перемены. И писатель, наверное, замечает, мы же с ним через зиму встречаемся.

Да что мне этот писатель! Мама меня не любит, понимаете?! Вообще не любит. Даже почти не вспоминает обо мне. Я ей первое время каждый день открытки посылала, только вот писать тогда не умела, и не доходили они. Я каракули рисовала и писала печатными буквами: «Мама». А почтальон, наверное, думала, что кто-то издевается, и сердилась. Представляю, как она ругалась! Серёжка так умеет.

Открытки я у бабушки брала, она своим сёстрам и братьям к праздникам отправляет. Папа ей сразу про запас купил целую тысячу, и они лежат в ящике стола. А я беру по одной. Это же ничего? А почтовый ящик прямо за домом Рогожина – на углу магазина. Мне туда разрешают одной ходить.

Я всё от мамы ответа ждала, хоть и прочесть не смогла бы. А бабушка не стала бы читать… Она маму не любит, обзывает её детдомовкой. И до сих пор ругает папу за то, что на старости лет он связался со шпаной. Мама и вправду в детдоме выросла. Наверное, поэтому она меня и не любит, ведь её же никто не любил.

Это ужас просто, когда тебя никто не любит! Меня вон сколько народу любит: и папа, и бабушка, и дедушка, и Серёжка. Он ко мне из соседнего посёлка ходит каждый день, хотя уже большой, и я боюсь, что ему со мной неинтересно. Но он говорит: интересно, даже очень. Наверное, потому, что я ему всякие книжки рассказываю. Он и сам много читал, но всё ведь невозможно прочитать, правда?

Я ему про поезд рассказывала, который называется «Голубая стрела». Ужасно люблю эту сказку! Только она немножко грустная… И про чёрную курицу тоже. Но мне как раз такие сказки и нравятся, хоть я и плачу каждый раз. И маму вспоминаю.

Вот я всё думаю: она папу не любит за то, что он ругал её часто и был слишком старым для неё, а меня за что? Я ведь всегда её слушалась, только иногда мебель корябала и ногти грызла… Но сама мама говорила, что ей плевать на их паршивый терем и всё, что в нём. Так и говорила. «Их» – это бабушки с дедушкой.

Все меня любят, а лучше б одна мама любила…

Когда она в последний раз приезжала, я показала ей стихи, которые сама сочинила. Мама прочитала и спросила:

– Что ж ты, Сашенька, такие тоскливые стихи пишешь? Может, тебя обижают здесь? Только скажи, я им устрою!

Она одна зовёт меня так, ведь моё полное имя – Александра. Для остальных я Аля, мне это больше нравится. А то кто-нибудь крикнет: «Сашка!», и все подумают, что я пацан. Правда, я тут у Гайдара прочитала про одного мальчика, Альку… Почему его, бедного, девчоночьим именем назвали? А потом вообще убили! Я так плакала, когда до этого места дошла… Больше не буду Гайдара читать… А нечего детей убивать! Если я не только стихи буду сочинять, то в моих книжках никто ни одного ребёнка не тронет. Но додумать до конца историю что-то пока не получается – мысли скачут!

А маме я не смогла объяснить, почему стихи такими получаются. Никто же меня никогда не обижал. А почему о грустном думается, я надеялась, она сама поймёт.

Потом я их Серёжке прочитала, и ему стихи понравились. Он не стал задавать глупых вопросов, всё понял и повёл меня на земляничную поляну. Здорово он знает все места заповедные! На эту поляну ещё никто из дачников не забредал, и мы налопались там до отвала.

Серёжка мне там всякие приёмчики самбо показывал: он в секции занимался, пока они в городе жили. А потом его родителям приспичило в деревню переехать, подальше от цивилизации. Серёжку со старшим братом они, понятно, с собой увезли. Теперь они в Сосновке живут. От нашего коттеджного посёлка до их деревни всего-то минут десять идти. Серёжка уже стал как настоящий деревенский: загорелый такой, смелый и всё делать умеет. Ему уже двенадцать лет исполнилось, его дразнят, наверное, что он с мелюзгой связался. А он просто влюбился в меня – и всё. Он сам так сказал, когда от змеи меня спас.

Это было в самом начале лета. Мы забрели в чащу леса, а там не земля, а сплошные корни от сосен! И все такие узловатые, кривые, как пальцы у той старушки, что нам по утрам молоко носит. У неё кожа тёмная и сеточкой покрыта, будто изрезана. И руки всегда трясутся… Кур воровала, что ли?

Так вот, пробирались мы по этим корням, чуть не завалились несколько раз и так хохотали, что сами чуть не оглохли! Серёжка нарисовал ягодами малины полосы на лице, воткнул в волосы папоротник и объявил себя индейцем. А потом меня изрисовал, дал палку и назвал старухой-индейкой. А я сказала, что индейка – это жена индюка. И тогда мы начали хохотать! Я над ним, а он – не знаю над чем.

Потом я думала: хорошо, что он тогда мне палку дал, а то где бы мы её взяли, когда змея появилась? Она совсем незаметно выползла, я бы её среди корней и не увидела. А Серёжка разглядел и побледнел весь, даже глаза загорелись. Будто два светящихся шара вместо глаз возникли… Он вырвал у меня палку и толкнул в грудь так, что я чуть не упала. Я уже почти обиделась, но тут тоже заметила змею и как заорала! А Серёжка размахнулся и палкой её по голове! Он её долго бил – боялся, что оживёт. Но она сразу сдохла, старая змея попалась. Гадюка.

Потом Серёжка взял её за хвост и принёс к нашему дому. Я поняла, зачем он это сделал: чтобы мне разрешили играть с ним. Бабушка же не любит деревенских. А тут уже никуда не денешься – он мне жизнь спас! Правда, он для себя меня спас… Ведь Серёжка сказал, что, если б я умерла из-за гадюки, он тоже умер бы.

Тогда я и поняла – он влюбился в меня. Только непонятно, почему он решил, что змея не его укусила бы?

Когда я вырвалась от писателя, то быстрее побежала к забору, которым огорожен наш посёлок. Серёжка уже ждал меня там и поглядывал одним глазом на солнце, как будто умел определять по нему время. У него есть часы, но ему хочется быть похожим на Следопыта и других героев Фенимора Купера.

Я уже читала эту книгу, хотя мама сказала, что девятилетний ребёнок должен читать только сказки. Папа заспорил с ней, и они опять поссорились. Зря они, я и сказки тоже очень даже люблю! Только это всё слишком детские книжки. А я ведь расту среди взрослых, как же мне их книги не читать? И потом «Следопыт» не очень-то взрослая книга, папе же она неинтересна!

Зато Серёжка только такие любит. Я тайком вынесла ему «Человек, который смеётся», а он вернул наутро и сказал, что это скука. А ведь Гюго тоже француз, как и его любимый Дюма! Трудно в этом разобраться…

Сегодня Серёжка почему-то надел не сандалии, а кеды и притащил с собой рюкзак.

– Ты в поход собрался, да? – спросила я, пробуя рюкзак на вес.

Он оказался лёгким, почти пустым.

– Не я, а мы, – сурово поправил Серёжка и опять, сморщившись, посмотрел на солнце. – Ты где была так долго?

– Проспала… Если б меня бабушка не разбудила, я до сих пор, наверное, дрыхла бы. Вчера ты меня умотал со своим сенокосом!

Это его ничуть не смутило:

– Я тебя закаляю. Мне нужна надёжная подруга. Правда, ты маленькая ещё…

Он вдруг посмотрел на меня таким жалеющим взглядом, будто я была какая-нибудь четырёхлетка и не осталось надежды на то, что я вырасту. Так на меня иногда папа глядел.

– Я совсем даже не маленькая. – Я почувствовала, что сейчас просто заплачу от жалости к себе. – Я только по годам младше тебя! А дети, между прочим, все по-разному развиваются.

– Ладно, вундеркинд, – он похлопал меня по спине, – не обижайся! Я придумал здоровский маршрут.

Развязав рюкзак, Серёжка показал небольшой, стакана на два, термос и пакет с чем-то съедобным. На дне лежало ещё что-то, но я не разглядела.

– А теперь ты должна раздобыть одну вещь, – затягивая рюкзак, произнёс он командирским тоном. – Мы отправляемся в горы. Ты когда-нибудь лазила по горам?

Конечно, я никогда не лазила по горам, поэтому сразу струсила. Но Серёжка попытался приободрить меня:

– Это невысокие горы, всего метров сто, не больше. И потом – мы же привяжемся!

– К чему привяжемся? – спросила я жалобно.

Такой голос раньше у меня появлялся, когда я читала вслух: «Уронили мишку на пол…» Я раньше всегда плакала, читая эти стихи. Только тогда мне было жалко мишку, а теперь себя.

– Как к чему? – удивился Серёжка. – Ты ко мне, а я к тебе.

Он сказал это так, что я сразу успокоилась.

– Только привязаться нечем, – озабоченно проговорил он, надевая рюкзак. – Ты должна достать страховку.

Я растерялась:

– Где ж я её достану? У нас дома нету…

– Вот именно что есть! – выпалил Серёжка, торжествуя. – А твои скакалки? Они же старые, закрученные. Надёжней всякой бельевой верёвки.

Я даже запрыгала на месте: как это он здорово придумал! У меня ведь скакалки были ещё бабушкины. Как она их только сохранила?! Бабушка сама говорила, что теперь таких не выпускают. Значит, они какие-то особенные! Нам в самый раз.

– Только ты смотайся одна, – вдруг предложил Серёжка и снова снял рюкзак. – Я тебя здесь подожду.

Отставив ногу, я постаралась придать лицу надменное выражение:

– Ты что, боишься?! Пожалуйста, можешь оставаться здесь. Только я не знаю, отпустят меня или нет.

Он сделал удивлённый пых губами.

– А чего тебя не отпустят? Всегда же отпускали!

– Как хочешь… Но я не обещаю.

– Алька, – Серёжка взял меня за плечо, но почему-то сразу отдёрнул руку, – ты же знаешь, что твои предки не разрешают нам дружить. Зачем дразнить их?

– Ты их плохо знаешь! – крикнула я обиженно. – Они очень добрые и всех любят.

Это я, конечно, приврала. Кто же может любить всех людей?

Серёжка скривился, как от лимона, и чуть отодвинулся. Теперь лицо его стало полосатым из-за теней, падавших от сосновых веток. Он всё кривил своё полосатое лицо и говорил каким-то неестественным, лающим голосом:

– Помнишь, когда я змею прикончил? Твоя бабушка ещё пригласила моих родаков на чай. Типа в благодарность. Всё было так вежливо, церемонно. А потом, когда мы уходили, я услышал…

– Что? – У меня прямо в животе всё похолодело.

– Твоя бабушка сказала твоему папе: «Это люди не нашего круга, не надо Алечке играть с этим Серёжей. Дурному научится». Очень тихо сказала, но я услышал.

– Неправда, – сказала я неуверенно.

У нас в семье действительно не любили «кухаркиных детей», но при чём тут Серёжка?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.