# Шарада мертвеца. Книга вторая

Натали Варгас

Незадолго до свадьбы маркиз де Конн отправляется в деловую поездку в Петербург, где оказывается вовлечен в новую цепь трагических событий и вынужден распутывать чудовищные преступления, нити которых тянуться не только в былые времена, но и в другие миры. Однако самое странное – посылка из прошлого. Её отправитель – смертный враг маркиза и отец его невесты. Карты, скелет, кукла… «Шарада мертвеца».

© Натали Варгас, 2020


ISBN 978-5-4498-6157-3 (т. 2)

ISBN 978-5-4498-6156-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Натали Варгас

Серия: Пока демоны спят


Книга вторая

Шарада мертвеца


## Вместо предисловия

1811 год, сентябрь, Урал

– Фролка, етить твою мать, Калдырь[1] Семеныч! – злился бригадир. – Ты глаза откупорь, а не бутылку!

Два дюжих бергала[2] налегли на упор. Машина фыркнула, заскрипела, поддалась.

– Дык сугрева для, – Фрол Семенович зажмурился, опрокинул кружечку с «сугревом», встряхнулся. – Пуш-шай!

Дробильная машина между тем затрещала всеми своими бесчисленными роликами, валиками, шатунами и колесами. Заклокотали тяги с храповиками. Механизмы загудели, машину заколотило.

– Чертяка! – слышал Фрол Семенович через горло высокой штольни. – Шевлись ты там, шо ли!

Старик крякнул беззубым ртом, почесался, поставил неизменную кружку-подружку на валун в углу и взялся за лопату. Земля задребезжала от хода циклопических колес. Фрол глянул вверх, в просвет шахты, откуда едва протискивался свет. Воткнул лопату в гору руды и вдруг… послышалось ли? Что-то прошмыгнуло позади него, шепнуло, хихикнуло. Он остановился, выпрямился, оглянулся. Бригадир наверху что-то крикнул, свистнул.

«Можеть, почудилось? – старик потер ладони, сплюнул и вновь подхватил лопату. – День только начинаетси, а уж чудится всякое неладное…»

Наверху закричали, но Фрол Семенович не понимал слов, звуки в его камере гудели, разбегались и растворялись в шуме механизмов над головой. Но вот он совершенно отчетливо услышал тонкий резкий треск. Что-то упало позади. Ах, нечисть! То была кружечка! Точно некто бродил вокруг! Фрол Семенович никак такое пережить не мог, он отбросил лопату и шагнул в угол, к заветному хранилищу всех своих ценностей: картузика[3] с хлебцами и кружечки с сугревом. Вот она, глиняная, и упала, и разбилась. Причитая, Фрол нагнулся к ней, как вдруг грохот ударной волной отбросил его к стене. Барабан с цепями сорвался в штольню, обвалился, сыпля остатками вала и колеса. Вдребезги разлетались опоры, балки и крепления. Пыль и гром повергли бедного Фрола в такой ужас, что он, сжавшись комочком, не смел и посмотреть на изрядную сумятицу в своем темном обиталище. Минут через пять, наконец, все вроде улеглось.

– Живой?! – раздалось сверху. – Отвешай, етить твою, захремендыш зачичивелый[4]!

Фрол Семенович пришел в себя, приподнялся на локтях…

– Тута я! Шо было-то?

– Шо было, то прошло! – голоса наверху повеселели. – А ты, как вылезешь, свечку поставь ангелу своему хранителю…

Старик сидел в оседающей пыли, пялясь на обломки колес и перекладин колоссальной машины. А ведь все это на его шею могло бы грохнуться! Если бы не кружечка. Если бы она, страдалица, не упала и не разбилась. Или нечто подтолкнуло ее? Фрол даже странность в руинах машины заметил… Присмотрелся.

– Тьфу! – наконец прыснул он и перекрестился. – Гляньте-ка!

– Обратно лезь! – послышалось в ответ. – На сегодня усе!

– Не-а, вы гляньте! – не унимался старик. – Да тута никак захоронение какое, аха!

Он вглядывался в руины дробильной машины, в то, что было вскрыто за ее деревянной перегородкой от падения барабана. На него безлико таращился череп. Вокруг валялись выпавшие кости, остатки женского тряпья, растрепанные волосы…

– Да тя по макушке никак тяпнуло? – рявкнул бригадир. – Щас же вылезай, а то я те тамотка захронение и устрою!

## Часть 1. Сглаз


### Глава 1. Вы верите в порчу?

> 1811 год, конец октября, пансион Камышева

Незапланированная аудиенция с бурмистром князя Камышева маркизом де Конном не сулила ничего хорошего сельскому врачу Петру Георгиевичу Тилькову, особенно после его недельного отсутствия. Причем вызвали его сразу, как только он вернулся к себе, в свой дом, стоящий на отшибе пансиона для обедневших дворян. Значит, врача поджидали и собирались потребовать объяснений.

– Надеюсь, вам известно, что значит осенний сезон в перенаселенном месте, расположенном посреди леса? – буркнул маркиз, не глядя на посетителя.

Тильков помялся, прищурился. Кабинет де Конна казался мрачным без светильников, но тот, похоже, привык к темноте.

– Знаю-с, ваше сиятельство, – промямлил он.

Маркиз поднял тяжелый взгляд на растерянное лицо врача.

– Тогда разрешите мне вам доложить, милостивый сударь, – начал он, – что в ваше отсутствие я принял роды, вправил два вывихнутых плеча, вылечил пять простуд, два поноса, дюжину сопливых носов и сотню головных болей. Одновременно с этими великими делами я занимался еще и тем, чем мне приписано здесь заниматься, а именно: деревнями и хозяйством пансиона с общим количеством населения в пять тысяч душ, закупкой и заготовкой материалов для починки и строительства, финансами, дорогами, питанием и сотней прочих мелочей, с которыми даже младенец справится!

Сарказм бурмистра лился через край его терпения. Тильков сжался в ожидании приговора.

– Ну, так куда же вы исчезли? – услышал он ровный голос маркиза.

Врач глотнул воздуха. Его выразительное лицо, несмотря на крупные до бесформенности черты, изобразило то искреннее смущение, которое, как это ни странно, смягчало сердце де Конна.

– Я, знаете ли, в Петербурге был, – затараторил он, – друга навещал, вернее сказать, подругу… Но вы не подумайте, что я нечто нескромное имею в виду…

– Более недели? – поднял брови маркиз.

– Да-с, ам, дите ее приболело, тряска, знаете ли, два годка от роду, а такие приступы, будто бесы вселяются…

– Бросьте, доктор! Бесы… Объясните!

Тильков побледнел.

– Ребеночек, девочка, когда кричит, вдруг перестает дышать, синеет и обмякает. И так с минутку… будто мертвенькая… и вдруг сильно сотрясается и при сем ужасном приступе оживает.

Маркиз погладил свой крупный подбородок и попросил гостя присесть. Это говорило о перемене настроения бурмистра в лучшую сторону.

– Как часто происходят подобные приступы? – спросил он потеплевшим голосом. Интерес опытного медика начал преобладать над бумажной суетой управляющего.

Тильков почесал густую щетину на короткой шее.

– Вот это я и пытался выяснить, ваше сиятельство, но у меня было мало времени. В целом, пока я с нею был, я мог наблюдать такие приступы дважды в день, а то и больше… мать просто сама готова умереть от утомления. Я объездил всех провизоров города, начиная с аптекарского квартала, но ничего узнать не смог. Одни говорят о падучей, другие – о патологии сердца…

Тут Тильков остановился. Он знал жесты собеседника, и поднятая рука бурмистра говорила ему о том, что тот услышал достаточно.

– А кем эта «подруга» вам приходится? – спросил де Конн.

– Ах, прямо говоря, никем… знакомая, – Тильков нервно побарабанил пальцами по подлокотнику массивного кресла, но молчание маркиза указывало на необходимость уточнения в ответе. – Когда я учился на медика, то жил в Петербурге один. Я снимал комнату в доме родителей бедняжки. Они помогали мне, как собственному сыну, и я, будучи человеком премного признательным и благодарным, теперь не упускаю из вида их дочь.

– У нее есть имя?

– Ах, простите! – Тильков поерзал в излишне глубоком кресле. Совершенно очевидно, маркиз проникся сочувствием к предмету волнений врача. – Конуева, Евгения Яковлевна. Мда-с, фамилия по мужу у ней, по Стасу Прокопичу Конуеву. Она уж четвертый год как замужем, и ребеночек у ней пока единственный из выживших.

– Из выживших, вы сказали?

– Да-с, до девочки, Поленьки, было у ней двое неудачных, так сказать…

– Ах, вот почему вы так беспокоитесь, Петр Георгиевич, – уразумел маркиз и окинул гостя участливым взглядом.

Наступила тишина. Де Конн что-то обдумывал. Тильков ждал, нервно тряся коленями, постоянно покашливая, перебирая пальцами многочисленные мелочи на своем шатлене[5]. Маркиз не выдержал напряжения собеседника.

– У вас что-то еще на уме?

Тот ойкнул и опустил глаза.

– Как только вы появились в пансионе, ваше сиятельство, все страхи в нем улетучились и жизнь стала спокойней. Не знаю, как это с вами связано, но все чувствуют от вас некую защиту…

– О чем вы, сударь?

– О сглазе… – брякнул Тильков и вдруг резко спросил. – Вы верите в порчу?

Вместо ответа де Конн фыркнул и широко улыбнулся.

– Объяснитесь, милейший.

– Видите ли, – охотно затараторил врач, – Евгения Яковлевна вышла замуж за вдовца, то бишь есть у Стаса Прокопича два сына, девяти и десяти лет, и дочь девятнадцати. Вот в ней-то и загвоздка у моей Евгении. Девушка эта обручалась трижды. Двое женихов умерли до свадьбы… третий исчез.

– Ах, вот как!

– Да-с, а характер у ней и твердый, знаете ли, и несколько вызывающий, развязный, я бы так сказал… Вот мне кажется, что падчерица сглазила Евгению Яковлевну, дурным знаком, так сказать, окрестила, несчастия свои на нее перевела…

– Вы серьезно?!

– Не верите, значит?

Де Конн не ответил на вопрос, но, вздохнув, тряхнул головой и тихо произнес:

– Ваша преданность тем, кто помогал вам в тяжелые времена, достойна понимания, – он стукнул пальцами по столу. – Давайте сделаем так, уважаемый. Я зайду к Конуевым сам… У меня есть неотложные дела в Петербурге, ну да я найду время на вашу подругу, – Тильков радостно привстал, но маркиз жестом остановил его. – А вы останетесь здесь за домашними и воспитанниками смотреть. Согласны?

– Хм, согласен, ваше сиятельство… только одно замечание-с…

– Слушаю.

– Ежели вы зайдете к ним в качестве моего дорожайшего знакомого, так сказать, равного моему сословию, господин Конуев будет более благожелателен…

Маркиз поправил шелковый платок, глянул на руки с драгоценными перстнями на каждом пальце и понимающие кивнул.

– Я оденусь попроще и представлюсь простым приезжим врачом под выдуманным именем…

– Изумительно, ваше сиятельство! – Тильков аж хлопнул в ладоши.

– Хм… Где они живут?

– Живут они в конце Аглинской линии[6], за Флотскими казармами, вход с Галерной, ворота синие[7]. Скажите, что от меня, и будете удостоены самым теплым приемом, – несмотря на холодное спокойствие бурмистра, выразительно грубое лицо Тилькова расплылось в умильной улыбке. – У господина Конуева имеется очень интересное собрание огнестрельного оружия!

Последнее он добавил в усладу бурмистру, поскольку тот был знатоком военного дела. Уж кто-кто, а врач знал, что скрывалось за каменным безразличием маркиза де Конна!

### Глава 2. Женское чутье

– Церковное оглашение уже идет, а как брачный обыск[8] причтом завершиться, так и на венчание знатных гостей зазывать начнем, – бухтела Камышиха, жадно следя за лакеем Тимошкой. Ее раздражала медлительность, с которой тот укладывал четвертинку свиной тушки на ее тарелку. Но она была в хорошем настроении и даже лично пригласила графиню Алену, молодую невесту маркиза де Конна, отобедать у себя, в парадной гостиной. – Исповедь с причастием я на воскресение установлю. Венчание до Рождественского поста проведем, – наполненная тарелка, наконец, водрузилась перед пышной необъятностью Камышихи, и она сочно причмокнула. – Требу по чину[9] в храме Богородицы закажу. Баня перед свадьбой… я те крестницу для присмотру посажу и не дай бог, милочка, печальное лицо увижу!

Вся тирада Камышихи адресовалась молодой гостье, означая пылкое рвение мачехи устроить счастье Алены в самых лучших традициях. Но ту это совершенно не волновало. Пусть купчиха сама волнуется. «Печальное лицо»? Молодая графиня была вовсе не печальна. Она пребывала в глубокой задумчивости. Вчера утром от жениха ей принесли кружевной пеньюар, довольно открытый и, по словам мадам Бэттфилд, совершенно неприличный для невесты: в нем отсутствовала юбка. Более того, маркизом была приложена записочка с просьбой принять его в тот же день, вечером, в этом самом «неприличном» одеянии. Алена тогда весь день промучилась, ища что-нибудь неброское, но достаточно широкое, чтобы прикрыть совершенно голые ноги. Не надевать же старые чулки! Из подружек никого в Доме не было, а старушки-родственницы всю душу ей истрепали ворчанием о «непотребном виде». За пять минут до прихода маркиза она таки извернулась, нашла шелковое покрывало, улеглась на софу и как бы невзначай покрыла им себя до пояса. Выход ей показался вполне логичным: как же на софе – и без покрывала? Но вошедший маркиз де Конн даже не заметил ее стараний. Все его внимание было поглощено этим глупым пеньюаром. Он встал перед софой на колени, прочел некий итальянский стих эпохи трубадуров, выпевающий труд тонкоруких прядильщиц, и принялся гладить каждый завиток на кружевах невесты, а потом целовать каждый листочек в нижней части пеньюара и розочки, что еле прикрывали ее грудь… будто самой графини не существовало. Впрочем, такое пренебрежение к ее особе не очень-то и обидело Алену.


– Вы только гляньте на это дивное шитье, – шептал маркиз, мягко проводя пальцами по шелковистым стебелькам, – нравится ли вам, Алена?

– Ох, не знаю, сударь мой… – вторила девушка, слегка отпихивая жениха, отчего настойчивость последнего лишь возрастала.

– А вот это… на шмеля похожее… под пупком… нет, это пчелка… сейчас выясним… – касание горячих губ де Конна вырвали легкий стон из уст девушки.

– Но мне розочки все же больше по душе… – произнесла она с томностью, доселе ей самой неведомой. При этих словах маркиз поднял голову и глянул Алене в глаза. Девушка чуть покраснела. – Наверное, это слишком?

– Вовсе нет, – де Конн вдруг сгреб ее с софы, подхватил на руки и направился в спальню.

– Туда зачем же?! – только и пролепетала Алена.

– Там легче заниматься поиском пестиков…

– Пестиков… в розочках?!

– Да, в розочках…


– Балом опосля церкви я займусь… – в густой туман воспоминаний молодой графини прорвался приглушенный баритон Камышихи, – а там косу распустим, и визитная неделя, готовьтесь к наплыву родственников…

– Да, сударыня, – Алена со вздохом отвела мечтательный взгляд.

– Авдотья Прохоровна расскажет вам все, шо невесте положено знать о первой ночи с мужем… И перестаньте пуговицы на поясе теребить, оторвете! – скелет свиной тушки отъехал в сторону. – Мы тута о сурьезных делах говорим… об исполнении супружеского долга! Эт вам не в треске вилкой ковыряться!

Камышиха хмурилась: такой невнимательности от Алены она еще не встречала. Ох, как бы маркиз тоже не расстроился столь странным состоянием невесты!

– Да, сударыня, – только и ответила погруженная в себя девушка.


Во время очень долгой процедуры последовательного изучения кружевного шитья пеньюар незаметно съехал с груди Алены, а де Конн превратился в зеленоглазого черного кота, урчащего по-французски все известные ему названия карамельных конфет и сдобных булочек. По крайней мере, так он представлялся Алене, слегка сжимающий ее девственные округлости и колдующий над ними с помощью языка. Она совершенно разомлела, пальчиками выкручивала уголки подушки при каждом движении его губ, не забывая, однако, напоминать настырному жениху, что до свадьбы подобная близость очень даже неприлична. Впрочем, то же самое она напоминала ему и вчера, и позавчера, но он не давал ей говорить, лаская губы поцелуями. Тихое ворчание Алены и легкие стоны вкупе с отпихиванием только распаляли страсть маркиза. Он положил ладонь на бедро невесты, погладил и глянул ей в глаза. Они были закрыты, но ноги все еще скрывались под шелковым покрывалом. Вздохнул, убрал руку. Не стоит так спешить.

– Завтра еду в Петербург и обязательно куплю вам кружевные чулочки с крупным узорчиком, – вдруг серьезно произнес он.

– В Петербург?! – Алена распахнула глаза и, опомнившись, натянула покрывало до самого подбородка.

– Да, Аленушка, дела, – де Конн хрустнул сжавшимися пальцами.

Новость потревожила Алену. Там, в Петербурге, в его доме на Фонтанке, жила Мариам. Наложница шестнадцати лет. Гречанка или итальянка. Впрочем, в среде светской знати невольница у каждого уважающего себя холостяка имеется, или девка крепостная, или актриска на содержании, ведь ныне все пытались походить на любвеобильного монарха. Впрочем, и женщины аристократического общества не уступали в моде, которую диктовала его венценосная супруга. Но это Алену не успокаивало.

– Надолго едете? – прохладно поинтересовалась она.

– На неделю, не больше, – промычал тот, прижимая губы к ее животу.

Алена помолчала. Она впервые почувствовала то, что в романах называлось ревностью. Раньше она даже не могла поверить, что столь неподобающее дворянке чувство способно достать и до нее, да еще вцепиться ей глубоко в потроха и душить до слез, выкручивая сердце до скрипа в зубах!..

– Вам не нравится моя прическа? – прервал ход девичьих мыслей де Конн.

Она и не заметила, как пальцы ее…

– Ах, простите, сударь!

Тот выпрямился, пригладил руками растрепанные волосы, улыбнулся…

– Ох, и ежик же вы…


– Да вы вся дрожите, милочка! – Камышиха громко звякнула ложкой по чашке с киселем. С секунду ее цепкие глаза тщательно изучали сводницу и вдруг неожиданно потеплели. – Ох, не бойтесь, деточка! Маркиз де Конн, как мне показалась, человек очень даже чувствительный и будет с вами чрезвычайно деликатен в вашу первую ночь! Боли, может, и не избежать, но, думаю, он вовсе не груб и не бестолков в столь интимных делах…

Алена подняла на Камышиху глаза. В них действительно ютились волнение с тревогой… но не о первой ночи. Она чувствовала, что между нею и женихом встанет другая женщина.

### Глава 3. Забытое

К шести часам вечера экипаж маркиза де Конна, преодолев несколько десятков миль по раскисшей дороге, отметился на Ближней Рогатке Лиговского канала[10], выехал на набережную Фонтанки и наконец покатился по долгожданной городской брусчатке в сторону Невского проспекта.

Умирающий свет холодного солнца, слякоть, сырость и сквозной ветер… Петербург! Город-оборотень, вечно перевоплощающаяся субстанция, порожденная жизнедеятельным скоплением живых существ вкупе с липкой хандрой и хронической простудой. Этот город, словно запоздавшее пробуждение, прибавлял каждому погостившему в нем то устойчиво болезненное ощущение, будто наяву продолжаешь слышать ворчание гранитных берегов об изнурительных дождях и надоевшей плесени…

Но Фонтанка у Невского! Эта часть города была самой фешенебельной и благоустроенной, всегда обновляющейся и вечно роскошной. Новые дворцы и дома сановников, без устали снующие экипажи, запряженные великолепными рысаками, чопорные модные ателье и ресторации, в каналах пестрят расписные гондолы и легкие дамские зонтики…

В правление императора Александра Павловича Петербург сильно изменился. И к лучшему, и к худшему. В первом случае – город расцвел, застроился, закипел, как деловой центр Европы, в одеждах чувствовалась свобода, в бытии – респектабельность, в нравах – непринужденность. Во втором – желание всех сословий походить исключительно на высший свет. Все, от каретников до сапожников, рядились и вели себя, подражая «приближенным их величеству», но как-то резко, до дурости неказисто и развязно непристойно. Одетые во все прозрачное дамы на морозных улицах капризно возражали замечаниям родителей в старомодных кафтанах, а молодые люди, нарумяненные и суетливые щеголи, одаривали рискующих серьезно простудиться дам комплиментами.

«Похоже, придется напрочь переехать в город, – прикинул маркиз, – спрос на хороших врачей скоро будет не в меру велик».

Маркиз де Конн хоть и не жил в городе, но частенько останавливался проездами в собственной усадьбе. Вот и сейчас он собирался устроиться в невской столице всего на неделю. По дороге задержался в нескольких модных домах. Маркиз не любил приезжать с голыми руками к своей наложнице, Мариам. Сумочки, веера и муфточки были выбором сегодняшнего вечера. За Невским, проехав мимо недавно отстроенных имперских конюшен, его экипаж остановился у двухэтажного дома, скрывающегося за низкой оградой.

Усадьба маркиза де Конна была многолюдна, преимущественно благодаря дворне, которой руководил дворецкий Климентий. Маркиз вежливо называл его по имени и отчеству – Климентий Ярославич, и неспроста. Хозяин редко бывал в собственном доме, и вся нагрузка по хозяйственной части дома целиком и полностью наваливалась на него. Помимо работников конюшен, бань и мастерских, прилагались три лакея, экономка с челядью, два буфетчика, повар с кондитершей, несколько горничных, не считая прачек, швей и поломоек. У всех были семьи и дети, а в хозяйственных пристройках двора жила еще и большая семья садовника – старого обрусевшего англичанина. Дом являл собой живой многоголосый улей, что, по мнению маркиза, должно было радовать юную Мариам, поскольку она ни на минуту не оставалась одна.

Впрочем, в личные покои наложницы были вхожи только ее телохранитель, Кабеза, и Пелагея, крепостная смышленая девочка, которую маркиз заполучил совсем недавно в качестве фрейлины и подружки Мариам.

– Господин, вы совсем устали! – пролепетала наложница навстречу де Конну. – Прошу вас, останьтесь у меня, я помогу вам отдохнуть!

Маркиз не спорил, приказал Пелагее уложить свои подарки у трещавшего веселым огнем камина, нежно поцеловал Мариам в лоб и послушно снял камзол с жилетом.

– Прошу тебя, поиграй для меня что-нибудь…

– Хотите я станцую или спою?

– Нет, только лютня… Я так соскучился по твоим струнам.

За будуаром, в спальне, под еле освещенными драпировками балдахина, возвышалось довольно необычное ложе. Круглое, диаметром метра в три, с высокой изогнутой спинкой по всему краю, обитое мягкой тафтой на турецкий манер и с небольшой «входной» дверцей. По трем ступенькам маркиз залез на ложе, улегся посередине круга, сложил руки за головой и… в наслаждении закрыл глаза. Здесь ему ничего не угрожало и никто не беспокоил. Мариам с лютней села у ног хозяина по-турецки. Опершись о пологую спинку, она чуть покрутилась, устраиваясь и, тронув тонкими пальцами струны старинного инструмента, ласково улыбнулась. Господин был в ее полной власти. По покоям полились мелодии Дю Мон Тристе, турдьона, гальярды и легких фантазий на тему средневековых легенд. По стенам спальни заструился аромат ладана и гальбана. Тепло Мариам убаюкивало. Полуосвещенные, слегка колышущиеся занавеси заволакивали успокоением, запах дурманил, и маркиз погрузился в легкий, приятный сон. Окружающие предметы, выхватываемые трепетным светом свечей, начали расплываться, медленно вытекая из сжатого вокруг пространства. Но вдруг что-то зашумело за дверями. Де Конн прислушался. По-видимому, слуги, зная о присутствии в доме хозяина, решили бдеть в приемной со своими просьбами и ходатайствами. Он глубоко вздохнул. Надо бы научиться не отвлекаться на посторонние звуки. Посмотрел на вьющийся дым ладана, прикрыл глаза. Его тело становилось легче. Тяжелые складки балдахина покрылись тонким узором забытья, и могло почудиться, что даже воздух в блаженстве замирал от сладости струнной музыки.

Но вот дверь дернулась… кто-то пытался ворваться в комнату. Де Конн распахнул глаза и насторожился. Не стук, но настойчивые толчки и царапанье с той стороны заставили его встать. Мариам с ним не было, вещи обратились в бесцветные лохмотья, спальня погрузилась в мертвую тишь. Де Конн, не веря в происходящее, отчаянно смотрел на движения бронзовой ручки дубовой двери. Та дернулась несколько раз, царапание в дверь повторилось. Еще мгновение, и раздался стук, тихий, но твердый. Все вдруг исчезло, кануло в безмолвную тьму. Все, кроме дверей. Там кто-то ждал. Кто-то стоял снаружи, в коридоре… Никто в доме не опускался до столь зловещей наглости, как стучать в покои наложницы во время отдыха хозяина! Занятый этими досадными мыслями, де Конн оказался в коридоре. Там было безлюдно, пусто и тихо. Теперь он рассердился. Все это выглядело дурачеством кого-то из молодых слуг. «Шутники! Выясню кто, проучу». Маркиз недовольно потер шею и вернулся к своей двери… Как так получилось, что, выходя, он захлопнул ее? Привычно дернул ручку вниз, но дверь словно вмерзла в неподатливый кирпич стены. Она была – вот странность! – заперта изнутри. Быть такого не может! Мариам никогда не запиралась… Надо успокоиться и плавно нажать на ручку. Может, что-нибудь застряло в старой конструкции, выскочило. Дверь, как замурованная, даже не дрогнула. Он перевел дыхание. Нечто угрожающее выглядывало из всех углов, вперилось в него колючими глазами. Он хотел было вдарить по двери и вышибить упрямые доски, но, образумившись, взял себя в руки, вновь попытался совладать с тяжелым изогнутым куском бронзы. Безуспешно. Присел и глянул в замочную скважину. Словно тысячи насекомых с тонкими, колючими лапками разом пустились карабкаться по его спине к затылку! Там, за дверями, в спальне, горели свечи, играла на лютне Мариам, а над круглым ложем, в плавном свете, лежал он, маркиз де Конн.

«Я сплю?!»

Он отскочил от двери, ущипнул руку, но даже и не почувствовал касания. Чем больше он пытался разбудить себя, тем больше, казалось, он впадал в безумный, невыносимый сон.

«Да что же это происходит? – де Конн остановился. – А если бы даже и сон…»

Подобные сны он видел только в детстве. Отец называл их «выход из тела» и предупреждал: «Это очень опасные сны, Авад, ты можешь не вернуться…» Де Конн никогда не решался путешествовать в подобных снах и блюл своего двойника до тех пор, пока не просыпался.

– Та́йта[11]! – крикнул он.

Зов впитался стенами, будто вода губкой.

– Тихо, ты разбудишь его! – шепот сотен голосов начал наполнять пространство.

– Кого? – тоже шепотом спросил де Конн.

– Его, того, кто спит…

Очевидная невнятность ответа возмутила маркиза, но, не желая быть неучтивым, он промолчал и впервые решился сделать шаг. Первый осознанный шаг в первом осознанном «выходе». Мягкое касание о стеклянный пол. В коридоре нет света, но окружающее источало бледно-синеватый свет.

«Кто спит?»

Еще шаг…

– Здесь кто-нибудь есть?.. – произнес де Конн на полголоса сильнее.

– Тихо… тихо… не буди его…

«Кого не будить? Себя самого?» – при этих мыслях он начал удаляться от дверей спальни, чтобы не вернуться в собственное тело, не найдя ответа.

– Авад!

Это был голос отца! Де Конн уже открыл было рот, чтобы отозваться, но окружающее, словно имея собственные уши и рты, вкрадчиво-испуганно напутствовало:

– Не слушай его!.. Не буди его!..

Надо было уйти от них, от этих приросших к его ушам стен и мебели. Он миновал коридор, прошел в свой кабинет, а оттуда – в библиотеку. Почему его тянуло в зал с книжными полками?

Библиотека оказалась пустой и мрачной, голые кирпичные стены одиноко стремились ввысь, пропадая в ночном небе.

– Он здесь… тихо… – твердили навязчивые вещи за дверями.

Вдруг все качнулось: пол, стены. Маркиз застыл. Привыкший к землетрясениям на побережье Тихого океана, он определился, где лучше находиться при более сильных толчках. Но земля стихла. Замер в ожидании и де Конн. Минута, другая. Он напряг тело и слух. Где-то со стороны кабинета доносились хлюпающие звуки и тихий напев. Молитвы? Дверь тихо приоткрылась, но пролет вел не в кабинет, а вниз, в подземелье. Ступеньки иные, стертые, покрытые пылью. Маркиз потянул носом. Запах множества старых сальных свечей. Подземелье казалось знакомым, но он мог поклясться, что никогда здесь не был. Это не его дом! Везде: на подоконниках, выступах, столах, стульях – болезненно слабым огнем мерцали масляные плошки. Нестерпимо воняло паленым мясом… Посередине (узкий стол, над ним – высокая тень) – человек в полуистлевшей монашеской робе. Знакомый ларец со снадобьями на стульчаке. Отцовский. Маркиз приблизился к столу. Кто-то лежал на нем. Изуродованное тело девушки. Незнакомец в балахоне, напевая молитву, зашивал на ней глубокую рану, тянувшуюся от бедра к ребрам. Со стола на потрескавшийся каменный пол капала цедившаяся кровь.

– Та́йта? – позвал де Конн.

Тень не шелохнулась. Маркиз сделал шаг вперед. Нет, фигура не так высока. Отец был коренаст, с плечами шириной в косую сажень, но выше своего сына. Де Конн присмотрелся к несчастной на столе. Она была нага, с распоротым животом, покрытая кровавыми подтеками, белая до синевы. Девушка не двигалась, а лишь таращила глаза на своего «лекаря». Тот, закончив с еще одним швом, принялся вдевать очередную нить в крюкообразную иглу.

– Что вы делаете? – спросил де Конн незнакомца. Он привык к кровавым сценам, но эта девушка казалась ему знакомой.

Незнакомец вздрогнул и поднял голову.

– Разве ты не знаешь? – раздался над столом мягкий голос, и зеленоватые огни блеснули из-под капюшона. – Принимаю твои роды!

Волосы зашевелились на голове де Конна. На него пустыми бесстрастными глазами смотрело его собственное Я, но невероятно состарившееся, иссушенное, пораженное язвами проказы. Де Конн в смущении отступил, его взор опустился на распростертое тело.

– Матушка?!

Он осекся. Несчастная повернула лицо к маркизу. То была уже не его мать! То была Изабелла де Сварро, его жена, убитая двадцать лет назад!

– С днем рождения, милый, – произнесла она голосом столь мягким и бархатным, что от боли воспоминания о ней у де Конна перехватило в горле…

Вдруг невидимая сила толкнула его к стене и потянула сквозь твердь кладки. Ребра сдавило, маркиз с усилием втянул воздух. Не страх, но ошеломляющая тоска заполнила его чувство со стремительностью цунами. Он хватался за острые углы и скрипел зубами, но лишь тогда, когда невероятная масса каменного мешка должна была сокрушить его тело, в ушах де Конна раздался крик отца.

– Проснись!!!

Де Конн передернулся и широко раскрыл глаза. Перед ним возникло испуганное личико Мариам.

– Вы кричали, господин, – пролепетала она.

Маркиз осмотрелся. Сердце бешено колотилось и болело, на глаза сами по себе наворачивались слезы. Он не отмечал своего дня рождения со времени смерти Изабеллы и детей. Двадцать лет назад банда галерников напала на его замок, когда он уехал на охоту. Погибли все: жена, двое детей, старые верные слуги и их семьи. Де Конн поклялся разделаться с каждым участником той драмы. Он лично нашел и расправился как с напавшими, так и с их семействами, детьми, внуками и прямыми наследниками. Кровная месть требовала уничтожения врагов вплоть до седьмого колена… если таковые еще оставались. Но маркизу так и не удалось выйти на след организаторов резни. Единственной зацепкой в том, кто мог быть главой разбоя, были те, кто жил и работал с убийцей его семьи – с графом Димитровым, увы, почившим от тяжелой болезни шесть лет назад. Решив, что охотиться более не на кого, маркиз де Конн избрал дочь графа Алену в качестве жены… Причина столь неожиданной мягкости скрывалась в пророчестве, данном ему самими Духами судьбы. Они предсказали де Конну любовь к дочери врага, и, как бы он ни увертывался от их влияния, они таки взяли верх. Маркиз влюбился в Алену до того, как узнал, кем она ему приходилась… Не был ли сон с Изабеллой напоминанием о необходимости выполнить клятву о мести? Или он звучал предупреждением о грядущих неприятностях из-за неуместной любви маркиза к дочери ее убийцы?

– Долго ли я спал? – спросил он, нахмурившись.

– Чуть более двадцати минут, господин.

Де Конн отер лицо руками и тяжело вздохнул. Он легко умел переключаться с деловых споров на романтичный диалог, но сны врезались в его память ярче реальности и запекались в ней, как рубцы от раскаленного металла. Он ненавидел сновидения! Они всегда несли некий тайный смысл, были полны отчаяния и борьбы, словно он не спал, а переходил в иную, параллельную жизнь своего воспаленного разума… Изабелла! Она пришла к нему перед самой женитьбой… впрочем… приближался праздник мертвых[12].

– Мне пора работать, – буркнул де Конн. – Жду тебя к ужину через час!

Его путь лежал в кабинет – туда, где уже ожидали хозяина брадобрей Доминик, личный секретарь Охос с расписанием на неделю, докладами и прочими неотложными делами.

### Глава 4. Дела прошлые и нынешние

– Дага и шпага против трех шпаг. Что за абсурд! – рявкнул маркиз де Конн, отбросив письмо в сторону. – Неужели они так высокомерны, что считают достаточным выставить против меня всего трех соперников?!

Охос с пониманием усмехнулся. Ответный вызов семьи Бенетто на требование де Конна выдать ему Сильвию Рейес казался смешным.

– Если бы они серьезно взялись защищать от вашего гнева эту девицу, то прислали бы роту профессиональных баратерос[13]! – вставил секретарь, насмешливо изгибая тонкие брови.

– Нет, они просто пытаются унизить меня, – фыркнул маркиз. – Ладно, впишите combat à outrance[14] в календарь на среду… Что еще?

Вместо ответа Охос странно покосился на гайдуков хозяина.

– Хм, позвольте заметить, – произнес он, – что наемные убийцы наверняка уже в городе, знают, где ваш дом…

– …и попытаются нанести мне удар до официальной дуэли! – догадался де Конн. – Очень верное наблюдение, уважаемый!

Присутствующие в кабинете гайдуки тревожно переглянулись. Шарапа оскалился, Барыга с Кабезой ухватились за кинжалы. Маркиз усмехнулся.

– Придется ходить оглядываясь, господа, – он дал знак рукой о том, что беспокоиться не о чем. – Итак, о делах, Охос.

– Из мебельной мастерской Тура пришло уведомление о том, что спроектированный вами спальный гарнитур не совсем соответствует стилю…

– Любезный! – перебил его маркиз. – Я заказывал не «спальный гарнитур», а мебель для спальни, посему передайте молодому мастеру, что меня интересует не стиль, а форма кресел и софы, удобная мне в «будуарных делах»… Записали? Дальше.

– Семейные дела. Сводный брат вашего сиятельства, барон Кадигерн, напоминает, что его маленькому Даниилу в феврале исполняется семь лет…

– Купите ему белого пони.

– Ваша сестра, Виктория, просит помощи в помолвке ее сына, Гарвия…

– Ах! – маркиз поморщился и, сняв со стены одну из любимых немецких шпаг без крестовины, кивнул Шарапе. – Герцоги д'Аггия владеют большими землями на побережье Андалузии, но территория почти опустела от десятилетий разбоя пиратов… Ладно, я возьмусь за них… Пусть готовит сына к свадьбе. Дальше.

Охос отложил семейные дела и выудил бумаги с текущими докладами. Шарапа между тем пригласил в кабинет двух слуг: дворецкого и молодого человека по имени Харитон. Последний из вошедших с недавнего времени являлся приказчиком его сиятельства по закупкам материалов на ремонт дорог имения. Сутулый и нескладный, он напомнил де Конну итальянца-евнуха из замка своего отца: весь вид его кричал о мягкотелости, чему предательски способствовали безвольный подбородок, покатые плечи и вдавленная грудь. Еще юношей де Конн основательно подпортил жизнь бедному скопцу.

– Мессе́р Авад! – надрывно тянул тот, едва увидев молодого маркиза. – Хозяин возвратится из города через ча-а-ас! Немедля вылезайте из воды-ы!

Но вечно проказливый мальчишка не слышал завываний с берега. То ли из-за тихого голоса евнуха, то ли из-за веселого визга купавшихся с ним наложниц отца…

Войдя, Харитон смиренно застыл. Его простоватое, но далеко не глупое лицо выражало непритворное сожаление и даже некое страдание, подобное тому, которое испытывает мелкий вор, подбрасывая в бегах от полиции часть украденного спящей в телеге бабе. Маркиз состроил на лице угрожающую мину и снова кивнул Шарапе. Тот выдал молодому человеку сюртук, расшитый различными пуговицами в семь неровных рядов.

– Во вторник – встреча с господином Коза… хм, Козодавлевым[15]… – продолжал Охос. То, что хозяин собирался проделать со странным сюртуком приказчика, ему очень не нравилось. Это было одно из всем известных «внушений» маркиза. Он никогда не ругал и не бил своих слуг за ошибки, но в первую их провинность делал это самое «внушение», которого вполне хватало. Формы хозяйских взбучек были разными. Бедному приказчику достались пуговицы.

– Ага! Мне надо обсудить несколько идей относительно улучшения жизни и образования крестьян в нашем имении, – де Конн неприветливо ухмыльнулся и, пробуя сталь шпаги на гибкость, медленно изогнул ее клинок. – К тому же Осип Петрович побывал на стольких должностях, что неплохо бы спросить его совета по многим иным вопросам! Дальше.

– В среду, в полдень: Государственная комиссия о погашении долгов покойного графа Димитрова.

– Да, есть надежда вернуть кое-что из того, что уже попало в государственную казну…

– В полтретьего того же дня назначена аудиенция у господина Оппермана об оборонительном положении острога Койра. В четверг – Дворянский банк…

Между тем Харитон готовился к «внушению». Он раскраснелся, растопырился и так напрягся всем телом, что жилы его вот-вот готовы были взорваться от напиравшей крови. Сама процедура, включающая выданный сюртук, называлась «Снятие медалей» и заключалась в том, что маркиз острием шпаги срывал на нем все пуговицы. Те нашивались намеренно туго и неравномерно, в зависимости от степени гнева хозяина.

– В пятницу утром ваше сиятельство ждут в Межевой экспедиции Третьего департамента Сената относительно апелляции о ревизии земель князя Камышева в Херсонской губернии. В полдень – Заемный банк…

Охос сделал паузу. Маркиз вытянул руку со шпагой, и ее жало вмиг сорвало пуговицу с сюртука приказчика. По кабинету раздался щелкающий стук отскакивающей от твердых поверхностей металлической крохотульки. Вторая, третья… десятая… Они слетали настолько молниеносно, что Охос, сбившись со счета, отер вспотевший лоб и бессильно ткнулся в свой список.

– Генеральша Кутузова, Екатерина Ильинишна, приглашает к следующей неделе на семейное празднество по случаю пожалования ее супругу графского титула.

– Явлюсь! – рыкнул маркиз, не отрываясь от напряженного занятия. Скорость движений смертоносного оружия нарастала, риск порезать тело наказуемого повышался.

– Мамзель Жорж приглашает в Эрмитажный театр на рождественский спектакль…

– Приду… Пошлите ей пятьсот рублей на три билета, – тон хозяина становился жестким, отчего дыхание Харитона останавливалось. – Что еще?

Охос отложил расписание и виновато глянул на побелевшего приказчика.

– О закупке досок для строительства колесопроводов[16]…

– Ага! – де Конн, к этому времени закончив со всеми пуговицами сюртука, высматривал в одежде молодого человека что-нибудь подходящее для острия его шпаги. – Просветите-ка меня, Харитон Кабронович, чем отличается стоимость досок, купленных оптом и в розницу без учета таможенных сборов… и какая разница между новыми досками и теми, что сняты со старых стругов[17]?

– Проворовался, ваше сиятельство! – выпалил тот, кося широко раскрытыми глазами на блуждающее вокруг его носа острие смертоносного оружия. Домашние слуги уже посоветовали ему сразу признаться и покаяться: это всегда умеряло ярость хозяина даже при самых тяжелых погрешениях.

– Это мне уже известно, – лаконично произнес маркиз под свист пуговиц, слетавших с отворотов рукавов. Сюртук печально повис на сгорбленных плечах наказуемого. – Мне бы узнать, откуда вся эта ваша милая компания взялась и как ее найти, а уж после того, как я с них шкуру сдеру, послушаю и ваши завывания о бедных родителях, несчастном детстве и прочих причинах, натолкнувших вас на сей возмутительный проступок.

Вдруг стальной кончик его шпаги нашел иную цель – штаны бедного Харитона. Тот заволновался. Он носил французские штаны с лацбантом. Всего четыре пуговицы удерживали широкий кусок ткани, прикрывавший его виды на будущую семью. Присутствующие напряглись. Отскочила первая, за ней вторая… Харитон обмяк и затряс подбородком.

– Кто вам харчи оплачивает? – бесстрастным тоном спросил де Конн.

– Вы, ваша честь.

– Жену вашу когда я обещал из Ярославля в Петербург выписать?

– Опосля Рождества…

– Сколько часов вы работали приказчиком в мануфактурной лавке?

– Поболее пятнадцати, ваша честь.

– А у меня?

– Десять…

– Отпускные, выходные и наградные у вас там были?

– Никак нет…

– А сейчас?

Вдруг Харитон хлюпнул носом. Целенаправленные вопросы хозяина раскрывали ему истинную картину его величайшей ошибки и безвозвратной потери. Де Конн отдал шпагу Шарапе, с пониманием покачал головой.

– На сегодня я с вами закончил, – произнес он без всякого оттенка злобы или сочувствия. – Идите, подумайте, составьте мне список всех тех сподручных проныр, кои помогали вам в сем маленьком мошенничестве, а там я подумаю, что делать дальше… и не хитрите, иначе я возьмусь за вынимание гвоздей.

– Гвоздей? – просипел Харитон. Он уже пятился спиной к двери, ухватив края отваливающегося лацбанта.

– Да, сударь, – маркиз брезгливо отвернулся. – Тех, кои будут вбиты в стол через ваш язык.

За дверями приемной раздался неравномерный топот тяжелых каблуков. В немыслимом галопе приказчик несся по лестнице, перескакивая через ступеньки, спотыкаясь и падая, судорожно хватаясь за перила, извиняясь перед встречными, плача и выкрикивая: «Не извольте сумлеваться!» Услышав грохот, ознаменовавший захлопнувшуюся дверь в парадной, де Конн с легкостью актера сменил гневное выражение лица на умиротворенное.

– Климентий Ярославич, – обернулся он к дворецкому, – готов ли ужин?

– Да, ваша честь.

– Пригласите к столу Мариам, я буду через пять минут… Охос, еще что-нибудь… срочное?

– Завтра, к семи утра, вас ждет господин Краюшкин для осмотра дома, в коем проживал покойный граф Димитров.

– Кто этот Краюшкин?

– Клерк графа, его стряпчий и душеприказчик, – Охос привстал на носочках, скрипнув новыми туфлями. – Как мне сообщили в городском ведомстве, умерший оставил ему наказ: двери в дом заколотить, даже если тот перейдет в казенное имущество.

– Это как же это понимать?

Охос сжал губы в трубочку и сконфуженно хлопнул глазами.

– Ам… Дом собираются сносить, ваше сиятельство… но в него никого не впускают… кроме тех, кто был указан графом в завещании…

Неужели граф Димитров указал имя Авада де Конна перед смертью?! Маркиз ничего не сказал, но едва заметно кивнул. На сегодняшний день его интерес к дому, в котором жил убийца семьи, вызывался лишь единственной причиной. Нет, не желанием сделать подарок невесте, выкупив дом ее отца из государственной казны. Он хотел только одного – покопаться в прошлом графа и по возможности выудить имена его подручных. Потому-то дело было секретное, и он не стал вдаваться в подробности столь странного завещания.

– Завтра утром, после посещения дома Димитрова, я должен навестить одну купеческую семью, по просьбе нашего врача Тилькова, – произнес маркиз. – Мне понадобится одежда попроще… скажем, сельского… нет, лучше голландского врача.

### Глава 5. Приворот

Пансион Камышева

– Растущая Луна покровительствует гаданию!

Низкий, скрипящий голос цыганки по имени Шилаба и горький дым от ее трубки грубо вытеснили очаровательную безмятежность из будуара графини Алены. Она пригласила гадалку не просто из любопытства, но от нараставшей тревоги о женихе, пусть неясного и возможно беспочвенного, но все же беспокойства… Как ни говори, она плохо знала маркиза де Конна. Влюбилась за какие-нибудь две недели, но ни о прошлом его, ни о настоящем так толком и не ведала. А цыганка, здешняя котельщица, славилась и тем, что могла не только о людях по руке да картам рассказать, но и милого приворожить, обратно вернуть.

Шилаба долго готовилась к гаданию. Она вывела треугольник на полу расплавленным воском свечи, мелом начертила непонятные знаки по трем его граням, углем обвела все эти узоры в круг, перетасовывала карты и, раскидывая их по сторонам фигуры, поморщила крючковатый нос. Многочисленные браслеты на ее руках резали воздух тонким лихорадочным перезвоном, одежда пахла костром, а глаза мерцали, как задорные ночные огоньки.

– Как зовут его? – вполголоса спросила она.

– Маркиз Мендэз Авад aль Бенех аль Шакла Акен де Конн, – негромко отчеканила Алена.

Она сидела на полу напротив и завороженно следила за руками старой гадальщицы. Та вдруг скривилась, бросила три карты в центр треугольника и вздернула верхнюю губу над горящей трубкой.

– С друзьями надежен, с врагами лют, безупречный покровитель, зверь в бою, дьявол в мести… – выпалила она. – Сколько ему лет?

– Не знаю, но он намного старше меня, – смутилась девушка.

– Избранный твой бабье естество хорошо знает и в амурных делах ненасытен, – прорычала она, – оно и лучше, что старше…

Алена ничего не поняла, но ради приличия кивнула. Та непристойно выругалась, разраженно бросила по краям треугольника еще по паре карт, произнося имя суженого то полушепотом, то нараспев.

Вдруг над головой, где-то под потолком, пронесся не то скрип, не то топот, будто сидели они не в будуаре второго этажа Алениных покоев, а в камбузе, под нижней палубой торгового судна. Девушка боязливо осмотрелась, прислушалась. И точно, над сводом нечто неспокойно задребезжало, словно натянутый канат терся о железную балку… Вдруг Шилаба ткнула жилистым пальцем в изображение женщины с жезлом.

– Дело серьезное, простушка вы моя, отобьет у тебя его девка… пригожая, красивая, молодка…

– Темненькая? – сразу догадалась о наложнице Алена.

– Нет, светлая.

– Кто же это? Не будет он с уличными девками водиться!

– То девка не галиматейная… из приличной семьи… – цыганка продолжала водить пальцем по картам и по тому, как зубы ее сжимали трубку, Алена чувствовала приближающуюся беду. – Подожди-ка, родимая, что это?! – смуглое лицо старухи приняло выражение озадаченности. – Давно ли вы суженого знаете?

– С две недели… – ответила Алена, но тут же вспомнила: – Впервые я встретила его так давно, что и не помню… в семьсот девяносто девятом…

– Он вам жизнь спас… – кивнула цыганка, но тут же тряхнула головой. – Ничего не понимаю… Он враг вашему дому!

Алена совершенно запуталась в ворчании старухи. «Надо было Молчаловну пригласить, – вспомнила она о старой прядильщице маркиза. – Она из чуди и темными закоулками в таких делах не бродит».

– Да, у нас было… хм… несогласие, – тактично начала графиня, уже думая, как бы побыстрее закончить гадание, – но Авад Шаклович оказался человеком благосклонным… что я премного ценю и берегу в мыслях и чаяниях своих.

Странный гул над крышей усиливался, приобретая оттенки звучания треснутого дерева и медленно рвущегося холста. Алена бросила взгляд в окно. Нет, шторма вроде как не наблюдается. Старуха, не замечая шума, резко выпалила.

– Кровавый след тянется к вашему порогу!.. Он охотится за вашей семьей!..

Голос ее почти сливался и резонировал с разбегающимися по комнате звуками, и девушке даже показалось, что именно речь Шилабы вызывала это странное дрожание стен.

– Помилуйте, ему охотиться не за кем… – возразила Алена, пытаясь высмотреть в потолке и стенах причину скрежета. – И какая еще кровь?..

Ответа не последовало. Шилаба вдруг резко выпрямилась. В то же мгновение раздался треск, будто гнилые доски разом переломились и посыпались вниз, стуча по стенам и отскакивая друг от друга. Это произошло прямо над их головами. Алена подняла глаза и к ужасу своему увидела пробоину в потолке. Но испугало не это, а то, что люстра с бронзовым основанием в виде остроконечного копья оторвалась от потолка и полетела вниз, прямо в голову Шилабы. Девушка открыла было рот, чтобы предупредить гостью об опасности, но, встретив пораженный взгляд цыганки, сама словно замерзла. Лицо гадалки побелело, боль застыла в ее глазах, и девушке показалось, что сама смерть набросила на несчастную смердящую гниением сеть: цыганка покрылась тонкими темно-синими венами. Еще мгновение, и бронзовый наконечник с невероятной для своей массы силой размозжил ей голову. В лицо ошеломленной девушки брызнул фонтан до неестественности ярко-красной крови…

Крик ужаса поднял на ноги весь пансион князя Камышева. Даже врач Тильков проснулся в своем отдельно стоящем домике от пронесшегося эхом вопля… К счастью, Алене не пришлось увидеть ужасные увечья своей гадалки. В будуар ворвалась старушка с шерстяным покрывалом в руках. То была Фешу[18], вепсянка по прозвищу Молчаловна. Остроносая, большеглазая, круглоголовая, она напоминала сову, влетевшую посреди ночи в объятый злыми духами дом. Несмотря на преклонный возраст и маленький рост, Фешу проворно подскочила к остолбеневшей Алене, расторопно бросила по четырем сторонам по горсти соли, ловко накинула на девушку покрывало и крепко ее обняла. Та только и слышала шепот старушки, прорывающийся сквозь неистовый грохот ломающихся балок крыши. Сами слова ею не понимались, так как Фешу смешивала русский язык со своим, вепским.

– …А окияни мереле ом черной остров, на черном острови ом белой камень… – твердо напевала она, сжимая крепкие объятия вокруг Алены.

Но вот стены дрогнули и посыпались, словно их раздробило железным тараном. Неожиданно налетел смерч, жестоко разметал куски разбитых и порванных вещей по гадальному треугольнику, завершая жестокий акт ночной трагедии…


Получасом позже в приемной будуара графини Алены копошилось немыслимое количество взбудораженных слуг и взволнованных родственников несчастной. До свадьбы оставалось менее двух недель, а вести о состоянии невесты маркиза де Конна заставляли беспокоиться даже самых безразличных жителей Дома. Сказали, что сам князь Камышев попросил лакеев перенести его в покои внучки, чтобы лично увидеть ее.

Из будуара вышел Тильков. Он был бледен и расстроен. За ним три приказчика молча вынесли тело цыганки Шилабы.

– Что там произошло? – надрывно спросила Петра Георгиевича мисс Бэттфилд.

– Инсульт, – кратко ответил тот, дернув плечами. – Крепкая, здоровая женщина… Даже на простуду не жаловалась… С детства здесь жила, ничем не болела!

– А что леди Алена?

На этот вопрос Тильков ответил не сразу. Он вынул из жилета пенсне и медленно протер линзы, ища вразумительное объяснение состоянию подопечной.

– У графини сны уже наяву случаются… Ее светлости привиделся обвалившийся потолок, и будто люстра, упавшая с него, разбила бедной Шилабе голову.

Наставница перекрестилась.

– Вам бы в город съездить, к его сиятельству, – заговорщицким шепотом посоветовала она. – Не ровен час, нашу графиню выдадут за сумасшедшую…

Тот с пониманием кивнул и обвел подозрительным взглядом набежавшую толпу. В ней зарождался нездоровый дух предрассудков и уже знакомой ему паники…

– Господа, прошу вас ра-зой-тись! – жестко приказал Тильков, нацепив на свой раздвоенно-вздернутый крупный нос сияющее пенсне. Он очень любил сей предмет, но не из близорукости, а из желания облагородить свое лицо. Это получалось с трудом, хотя злобно вибрирующий блеск круглых стекляшек произвел желанное в данной ситуации воздействие. Собравшиеся бросились врассыпную.

– Я немедленно отправлюсь в город к его светлости, – в воцарившейся тишине произнес Тильков. – Хотя, странное дело, эта чухонка, Фешу, рассказала, что видела ту же картину… обвалившийся потолок…

Врач не успел закончить мысль, поскольку в приемную ввалились князевы лакеи – взопревшие от непосильной ноши Тимошка и Макарка. Они впихнули в арку дверей широкий паланкин с восседающим в нем Аркадием Камышевым. Старый князь даже не сидел. Он неподвижно расползся по всей площади переносного устройства, плавно переливаясь всей не вместившейся массой за пределы кресла. Только вздрагивающая на колпаке кисточка и трясущийся подбородок выплескивали из его бесформенного тела едва заметные искры жизни. Мисс Бэттфилд поспешила к подопечной с новостью о прибытии дедушки. Тильков вежливо поинтересовался у князя здоровьем. Безответно. Камышев молчал, раздувал ноздри и, беспомощно водя бесцветными глазами, судорожно сжимал массивные подлокотники кресла. Только хорошо знающий хозяина Тимошка видел в нем очень сильно взволнованного человека.

– Аркадий Дмитриевич!

Слабый голос появившейся в приемной бледной и напуганной Алены неожиданно изменил облик ее гостя. Князь выпрямился, подтянулся, его глаза приобрели цвет и фокус. Все, кроме молодой графини, остолбенели так, словно перед ними вскочил на ножки и весело хрюкнул плотно нафаршированный и хорошо прожаренный поросенок. Девушка присела на корточки перед паланкином князя и поцеловала его руку.

– Скажите им, что я не сошла с ума! – почти плача, пролепетала Алена. – Вы же все знаете!

Камышев не шевелился. Тильков и мисс Бэттфилд в один голос завороженно спросили:

– Что он знает?

Графиня требовательно потрясла руку дедушки. Тот встрепенулся, перевел взгляд на внучку.

– Петр Петрович, – еле слышно прошептал он, – все началось с него, – сказав это, Камышев тоскливо посмотрел на врача и протянул к нему дрожащую руку. Все напряженно ждали, но старик судорожно мотнул головой и, обмякая в кресле, только и произнес: – Вы… избегайте Петра Петровича…

### Глава 6. Шарада мертвеца

> Петербург

Понедельник, утро. Дым от сжигаемых куч из листьев и навоза сгущал утренний полумрак, приглушал голоса ругающихся дворников, мучил ранних пташек хандрой и щекотал разносчиков ознобом.

Дом графа Димитрова занимал срединный участок на Итальянской улице. Он представлял из себя обычный особняк, как в Петербурге говорили, «полтораэтажку образцового покроя». Полицмейстерская канцелярия города не дозволяла строить дома без согласования, а посему за недостатком или дороговизной частных архитекторов будущим домовладельцам предоставлялись заранее готовые чертежи зданий[19]. Единые размеры и цвет, дворы с фигурными воротами, незамысловатые фасады с трехоконным ризалитом и невысоким мезонином.

Несмотря на центральное положение в городе, «итальянцам» приходилось лишь вздыхать, поскольку парадные окна их домов выходили на унылый пустырь[20], а позади их дворов ютились тихие огороды и сады тех особняков, кои смотрели на бурлящий жизнью Невский проспект.

– Дом вполне приличный, но пустует шестой год… сами понимаете-с, – констатировал Краюшкин, плешеватый молодой человек, покрытый веселыми веснушками поверх печальных следов оспы. – Прошу, проходите.

Маркиз де Конн тяжело вздохнул, поиграл тяжелой тростью, будто взвешивая ее перед решительным ударом, воинственно выдвинул вперед нижнюю челюсть и шагнул через порог заброшенного дома.

Когда-то изысканный, а ныне посеревший паркет, местами обвалившаяся лепнина стен и потолков, треснувшие высокие окна, просторные комнаты, наполненные затхлым запахом плесени. Мог ли он представить себе, что будет стоять там, где шесть лет назад в муках тяжелой болезни скончался палач его семьи? В чем была миссия графа Димитрова? Неужели не более чем разбой? Что могли рассказать маркизу сколотые мраморные ступеньки, покрытые копотью вместо флока[21] стены, обшарпанные двери и некогда расписной плафон потолка, ныне гниющий от протекающей дождевой воды? Время с настырностью червя точило логово графа Димитрова, словно могилу.

– Дому более пятидесяти лет! – между тем продолжал Краюшкин. Он простуженно сопел, пытался придерживать дыхание, чтобы не шуметь носом, отчего его речь казалась сдавленной и бормочущей. – Венедикт Стефанович Димитров был последним хозяином дома. Купил его лет двадцать назад… Жил расточительно, но взаперти. Гостей не принимал, хотя сам любил необузданно погулять…

– Вам известно, откуда он родом?

– Из шляхты, из Данцига[22], а посему, будучи католиком, в сем квартале и проживал…

– У него есть родственники?

Краюшкин вдруг растерянно вытянул лицо, крякнул, притопнул ногой и глянул в потолок, словно из его головы вылетела очень важная мысль и никак не желала возвращаться обратно.

– Я бы знал, если бы он хоть что-нибудь кому-нибудь завещал… – пробормотал он, – но состояние светлейшего оказалось в полном упадке… нет-с, ваше сиятельство, не могу знать.

Ответ не удивил маркиза. Он сам потратил достаточно времени в поисках «родословной» графа Димитрова, пустив в ход все свои придворные связи. Но увы.

– Благодарю вас, вы можете идти, – почтительно ответствовал де Конн. – Я с Шарапой здесь ненадолго задержусь.

– Покорнейше благодарю, но по завещанию графа я должен следовать за каждым, кто войдет в этот дом.

– Ах, вот как! – маркиз поморщился. Он надеялся найти хоть что-нибудь, что указывало бы на деятельность Димитрова, однако вид интерьеров не радовал, а неотступный надсмотр чиновника особых надежд на удачу не вселял. – Но в доме ничего не осталось от предшествующего хозяина.

Краюшкин смущенно пожал плечами и засеменил перед гостями дома. По низким ступенькам они поднялись в залу с чрезвычайно высоким потолком и окнами. Как и полагалось в домах анфиладного типа, все комнаты выходили именно на эту ярко освещенную площадку. Де Конн покрутился на месте, осмотрелся и вдруг ткнул тростью в сторону зеркала, украшавшего один из порталов лепного фриза.

– Знакомая работа! – заявил он. – Шарапа, взгляните.

Гайдук, несмотря на огромный рост, бесшумно приблизился к стене.

– Мануфактуры Камышева, – шипяще процедил он, кивнув на княжескую монограмму в бронзовой раме. – Основанные лет пятнадцать назад…

– А постройка середины прошлого века! – взмахнул тростью маркиз.

Оба многозначительно переглянулись. Де Конн довольно подмигнул. У чиновника вытянулось лицо.

– Зеркала здесь вставлялись Димитровым вместо существующих филенок, – пояснил маркиз, коснувшись набалдашником трости рамы торца. – Очевидно, за какой-то надобностью… Покажите мне, где в этом доме располагались кабинет и библиотека.

Ничего не понимая, Краюшкин сбивчиво защелкал модными высокими каблуками по коридору за гостиной, а оттуда по глухой лестнице на второй этаж левого крыла. После минуты стремительной ходьбы они замерли посередине комнаты, которую, судя по угловому камину, справедливо можно было назвать кабинетом. Де Конн прогулялся по покоям, открывая все двери, проходя по пролетам, заглядывая в отхожие и ванные комнаты, спальню и гардеробную. Пыль взбудораженно поднялась над полом. Местами прогнивший паркет скрипел, как намокшие колеса, а стены, потерявшие краски от вечной сырости, навевали на посетителей странное ощущение того, что и они, являясь неотъемлемой частью дома, тоже вот-вот должны развалиться.

– Вы, я вижу, много плавали, – разбавил напряженное ожидание Краюшкин. Крыша протекала, и он дважды переместился по кабинету, отирая платком плечи. – Шаг у вас очень прочный такой, особый, и уши ваши… видно, что проколоты были-с… – маркиз де Конн усмехнулся, но ничего не сказал, хотя наблюдение чиновника подивило его. Тот продолжал: – Покойный граф носил серебряную серьгу с алмазом в левом ухе, правда, не как у вас, над раковиной, а в мочке, обычненько… Вот мне и вспомнилось.

– Он говорил вам, что она обозначала?

– Да-с, упоминал-с, – молодой человек обрадовался всплывшему интересу гостя. – Мол, экватор он пересек юнгой на каком-то фрегате…

Как могло показаться Краюшкину, гость не искал что-то в пустых покоях покойного графа, но измерял площади комнат, учитывая толщину стен и проходов, и, дойдя до конца анфилады, размер библиотеки.

– Какой формы была серьга?

– Маленькая… женская такая…

– Не пересекал он экватор… – фыркнул маркиз. – Серьги у морских волков круглые, чашеобразные и достаточно большие, чтобы воск на оба уха туда впихнуть можно было… Воск в сражениях затычками служит, – де Конн, наконец, пришел к какому-то выводу относительно своих измерений. Он остановился и тряхнул головой.

– Линия комнат ведет в глубину дома, – произнес он и вдруг постучал тростью о стену библиотеки, – а там, судя по общей высоте здания, должна быть нижняя зала… свод которой продолжается вдоль всей длины этой комнаты, – с этими словами от открыл окно и, выглянув на улицу, выкрикнул: – А вот и нет!

– Нет?

– Между окнами залы и библиотеки расположено ложное окно… За стеной – еще одно тайное помещение, вход в который я пока не нашел, – де Конн поднял руку, призывая к вниманию. Его взгляд прощупывал каждую деталь белых лепных изразцов на весьма большой, упирающейся в потолок полукруглой печи. Она была не отдельно стоящей, а вросшей в массив стены более чем наполовину.

– Это межстенная печь, – пояснил Краюшкин, заметив некое недоумение в поведении гостя. – То бишь она как бы круглая, но прорезается в три помещения… своими округлостями…

– Да, любезный, мне известно устройство угловых печей, но откуда она отапливается?

– Наверное, снизу… дом-то старый.

Маркиз недоверчиво качнул головой и жестко отрезал.

– А печь новая!

На что намекал де Конн, Краюшкин понял через несколько минут – после того, как тот, осмотрев весь периметр печи в комнатах, ткнул носком ботинка в еле заметный уступ в ее основании. Средняя часть трубы вдруг дернулась, полукруглый щиток бесшумно откинулся, и глазам посетителей открылось похожее на вертикальный туннель пространство с дверями в сторону «тайного помещения». Но на этом представление не закончилось. Маркиз не торопясь осмотрел пол внутри печи и с довольным смешком выудил скрывающийся в кирпичной кладке металлический ключ. Одно движение, и из-под пола открылась железная винтовая лестница, ведущая вниз.

– Тайный выход из кабинета ведет на задний двор… – маркиз ткнул тростью в противоположную дверь. – Теперь вы понимаете, почему я обратил внимание на зеркала в гостиной?

– Граф основательно перестроил весь дом.

– Верно! Прошу за мной…

Торжество длилось недолго, поскольку они попали даже не в комнату, а в маленькую каморку со стулом в центре. Она представляла из себя обложенный кирпичом каменный мешок не более четырех шагов в длину и трех в ширину. На одной ее стороне чернело узкое, впаянное в стену окно. Но выходило оно не на ту же сторону, что и остальные окна, а вовнутрь дома. Единственно подававший надежду стул указывал на то, что некто, должно быть, сидел здесь довольно долго: вокруг были раскиданы огрызки бумаги, раздавленные кусочки угля, хлебного мякиша и смолы.

– Темная? – предположил Краюшкин, безуспешно вглядываясь в окно. – Без ручек и рам… похоже на зеркало… Экая странная пытка…

Де Конн не отвечал. Он разминал пальцами подобранные крошки, прокручивая челюстью так, будто что-то медленно пережевывал.

– Здесь кто-то работал ивовым углем, – наконец сказал он и обратился к гайдуку: – Шарапа, выйдите и закройте плотно обе двери.

В сжатом пространстве глаза еще не успели привыкнуть к мраку, как блики света протиснулись через узкую полосу стекла. Де Конн и Краюшкин всмотрелись. Окно вело в небольшую гостиную…

– Это диванная за кабинетом графа, – уточнил чиновник.

– Забавно, – раздался смешок маркиза, – такие милые штучки обычно делают в стенах гостевых спален.

После нескольких минут в полнейшей темноте ворвавшийся в проем дверей свет показался ярким до отвращения. Краюшкин зажмурился и сморщился, де Конн отвернулся. Его взгляд упал на стул. Он застыл, вперившись в его поверхность. Перед его глазами красовался странный символ, вырезанный прямо в сидении стула.

– Вроде как ромб с поперечной линией и нечто вроде угловатой волны под ним, – пробубнил Краюшкин. – Как омега… кириллическая…

Маркиза не удовлетворило объяснение чиновника. Он поднял стул, повертел перед глазами, хмыкнул. Вдруг Краюшкин торжественно выпрямился и громко произнес:

– Ваше сиятельство, не обессудьте-с, но я лишь выполняю завещание графа, пожелавшего оставить его на данный случай.

– Какой случай?

– Граф Димитров особо выделил его-с, – чиновник, казалось, собирался с силами. Он виновато кашлянул в кулак и снова глянул в потолок, предварительно притопнув. – Воля графа состояла в том, что ежели в дом завещателя войдет, хм, человек, кожей темный, и, хм, найдет… да-с… обнаружит вот эту самую потайную комнату, то я обязан буду указать ему место, где хоронятся особые вещи…

– Так он ждал моего прихода?

– Вы разве не были знакомы?

– Нам не довелось друг другом полюбоваться, – как-то зло ответил маркиз. – Что за вещи?

В ответ Краюшкин попросил гостей проследовать за ним, в вестибюль, где, подойдя к закоптелому камину, нажал на край его полки. Топочная камера бесшумно повернулась, открывая скрытую за ней часть. Там, в довольно чистом и просторном тайнике, скрывался кожаный мешок. Шарапа одним рывком выдернул его и бросил в ноги хозяина. Грязный, похожий на истерзанный солдатский ранец, он вызвал необъяснимое волнение в маркизе. Нет, не страх, но волну воспоминаний, исходящих не из его прошлого, а чужого… Некоторое время все смотрели на хранилище «особых вещей». Чиновник снова кашлянул и притопнул ногой. Взгляды гостей устремились на него. Тот поддернул реденькими бровями, выудив из кармана сюртука конверт.

– Это тоже для вас, ваше сиятельство!

Маркиз молча принял послание, содрал печать и глянул в раскрытое письмо. Наступило то неосознанное безмолвие, в трепетной затаенности которого что-нибудь обязательно должно было прожужжать. Муха или пчела. Или по-особенному скрипнуть дверь в дальнем пролете. Или голубь забиться в стекло. Паук сорваться с потолка, на худой конец. Но ничего не прерывало затянутой паузы, и по зале разнеслось натужное сопение господина Краюшкина. Де Конн поднял на него прицельный взгляд.

– Вы читали эту записку? – спросил он. Тот отрицательно мотнул головой. – Тогда взгляните, любезный.

Обезображенное рубцами лицо чиновника покрылось еще и испариной, как только он бросил свой любознательный взгляд на содержание письма. Совершенно очевидно, Краюшкин не знал, как сдержать изумление, ибо его круглая голова с редкой растительностью над ушами плавно качнулась на короткой шее и принялась покачиваться из стороны в сторону без всякой на то необходимости. Пальцы, обтянутые замшевыми перчатками, дважды выронили бумажку, на белом глянце которой красовалось всего два слова: Nomen Nescio.

– «Без имени»… – выдавил он из себя.

– «Некто», – маркиз подправил улыбкой свою мрачную мину, отчего лицо его приняло выражение голодного хищника. – Вы уверены, что именно это передал мне граф Димитров?

– По-по-позвольте! Письмо было написано и скреплено печатью с его собственного перстня… Я сам был тому свидетелем… ва-ва-ваше сиятельство… Это то самое письмо!

Чиновник начинал краснеть со скоростью краба, брошенного в кипящую воду. Вдруг лицо де Конна расплылось в теплой благожелательности.

– Не расстраиваетесь, – мягко произнес он, хитро ухмыльнувшись. – Скажите лучше, это правда, что, в отличие от каналов Фонтанки и Мойки, Екатерининский был не чем иным, как маленькой речушкой, не подававшей никаких признаков серьезной водной артерии?

– А?! – Краюшкин недоуменно крякнул. Указательный палец его правой руки неосознанно подлетел вверх. – Совершенно верно! Здесь, да-с, именно на сем месте стояло болото, из которого она зарождалась, но настолько незаметно, что исток ее изначально даже не указывался на картах…

– А почему дом сносят?

Резкая перемена темы сконфузила Краюшкина.

– Старый, вышел из моды… – уверенно бросил он. – Ныне, соответственно образцовым проектам Комитета городских строений, в градостроительстве стали допускаться более индивидуальные формы и стили… но фундамент оставят под новый дом, да-с, фундамент отличнейший!

– Пики-чики! – маркиз прищурился. Он всегда сбивал людей иными вопросами, видя, как нараставшее волнение собеседников душило в них любые потуги мыслительного процесса. – Где вы такие замечательные башмаки заказывали?

– У Желтухиных! – молодой человек порозовел от удовольствия, так как обувь – единственное, что не донашивалось им от старшего брата. – Они во Франции сему делу обучались…

– Так я и думал! Носок прекрасно обтянут и каблук хорошо сшит. У вас замечательный вкус! Ну что ж, любезный, можно считать вашу миссию в качестве душеприказчика завершенной…


Оказавшись под крышей экипажа, де Конн устало вздохнул. Он не решался открыть подарок мертвеца. Мешок мрачно покоился у его ног. Маркиз откинулся на подушки, рассеянно уставившись на кожаную обивку стен.

«Серьга в ухе… Цыгане, казаки или поветрие французской революции? Но санкюлоты носили кольца, а не алмазы. Ребячество вора? Возможно, но будет ли вор так кичиться своим сословием перед высшим светом?»

Он медленно потер подбородок, постукивая тростью по носку вытянутой ноги. Краюшкину вспоминалась женская серьга… черт возьми… вряд ли! Хотя… бытовала такая традиция в Петербурге, но в очень короткий период времени. В правление Павла. Да-да! Когда маркиз учился в Медицинской академии, он гулял с одной баронессой. Та подарила ему свои серьги на удачу. Он уже расстался с корсарскими, но вставлять женские де Конн не решился, чем весьма ее обидел… Ох, и наблюдателен же этот Краюшкин, высмотрел!.. Возможно, у Димитрова была любовница настолько близкая, что подарила ему свою серьгу? Вот это могло быть удачной зацепкой!


По возращении на Фонтанку де Конн позвал Охоса.

– Разыщите списки всех, кто когда-либо работал в столичном доме графа Димитрова, – кратко приказал он.

– Как насчет Лаврентия? – резонно предложил секретарь. – Он служил управляющим при его доме…

– Но сейчас он является лакеем моей невесты, и мне бы очень не хотелось навеять ей легкие подозрения относительно того, чем я в действительности интересуюсь.

– Так точно, хозяин.

– Ясное дело, она в любом случае узнает истинную историю… Но не сейчас! – тут же поправился маркиз. Он расхаживал по кабинету и говорил излишне холодно, посматривая на истерзанный мешок Димитрова. Тот валялся неприкаянным в углу, тихо и злобно покосившись, выпячивая когда-то замшевый с бисерной вышивкой, а ныне полуистлевший серый бок. – Узнайте особо, был ли при графе художник… крепостной, свободный или иностранец, но человек, умеющий делать быстрые зарисовки с натуры, причем почти в полной темноте. Углем, ретушью.

– Первым делом, хозяин.

– Возможно, инициалы художника Ф. З. Он, сидя на стуле, вырезал их точильным ножом промеж своих ног. Только художники имеют привычку заключать свои инициалы в некие символы или хитрый рисунок.

– Понял.

– Можете идти.

Как только бодрые шаги секретаря растворились за пределами приемной, де Конн остановился у стола, выдвинул вперед челюсть и глянул на Шарапу.

– Ну что ж, уважаемый, приступим…

Гайдук молча подхватил мешок, сорвал узел, тряхнул истасканную вещицу, как нашкодившего щенка, и вышвырнул все ее содержимое на пол. «Подарков» было немного, всего три: костяная фигурка скелета в ладонь высотой, наручная кукла и колода старых карт. Скелет, в свою очередь, имел шарнирные суставы и очень напоминал марионетку. Кукла представляла собой перчатку красного света с головой криво улыбающегося шута.

– Петрушка, – узнал ее маркиз.

Все вещи были сильно потрепанными, от них пахло дымом и чесноком.

– Символическое послание, – безразлично произнес маркиз. – Скелет – смерть, кукла – слепое подчинение, карты – игра…

– Напоминание о скоротечности жизни, неведении и случайности, – позволил себе предположить Шарапа.

– Число три, – поморщился маркиз. – Предположим, что наш мертвый граф решил связать послание через вещи с символами, кои я смогу прочитать.

Де Конн уселся в кресло и положил перчаточную куклу на стол. Только она олицетворяла «живое» из всего набора. Колода карт легла слева, скелет – справа. Шарапа прищурился.

– Космический механизм причин и последствий?

Де Конн натянул балаганного пересмешника[23] на правую руку и пробарабанил пальцами левой руки по дубовому подлокотнику.

– Карты, уважаемый, символизируют выбор судьбы, их перетасовывает некто иной, но игру ведет сам игрок. Кукла – тоже символ игры, но подчиняющийся чужой воле… – де Конн глянул на деревянное лицо раскрашенного молодца, и тот, несмотря на потешную усмешку, жалостливо передернулся на руке своего нового хозяина. Он явно не нравился маркизу. – Скелет с подвижными суставами – тоже кукла, но не внушающая веселья, тем более что на ней нет ни нитей, ни палочек – ничего, что позволяет ею управлять… Идеи?

– Рождение, жизнь, смерть.

– Допустим. Но кого?

Шарапа развел широкие плечи, попеременно наклонил голову в стороны, хрустнув шейными позвонками.

– Если взять «жизнь» исходя из фигуры Петрушки, ненаказуемо едкого обманщика… Карты… Смерть шулера?

Несмотря на смелость предположения, хозяин кивнул головой куклы на своем указательном пальце.

– Скорее всего, карточного предсказателя или гадалки, – уточнил он. – Гляньте в мешок. Мы ничего не пропустили?

Шарапа поднял рюкзак и сунул в его пыльную утробу руку. В пальцах зашуршала тонкая бумага. Пять листов. Что это? Описание следующих друг за другом сцен.

– «Петрушка на ярмарке», – прочитал заглавие маркиз и, пробегая глазами строки, принялся бормотать выдержки из текста: – Покупая лошадь, Петрушка просит цыгана помочь ему оценить ее… ссорится и убивает его, ударив палкой по голове… пытается вскочить на коня, но тот его сбросил… зовут врача, но тот не видит в Петрушке болезни… «Зачем такой врач, который болезнь определить не может?» – кричит Петрушка и насмерть бьет того по голове… – де Конн оторвался от строк. – Очень мило… Ярмарочные представления просто кишат народной мудростью! Так, следующая сцена – «Петрушка и невеста»… Ых… – молча дочитав первый лист текста, де Конн глянул на голову пересмешника. – А вы, наизлейший, приличным пройдохой будете! – произнес де Конн и глянул на Шарапу. – Черт возьми, что значит вся эта шарада?!

Красная перчатка слетела с руки. Деревянная голова Петрушки, ударившись о мраморный пол, раскололась надвое: в одной половине остались шутовской колпак с широко раскрытыми глазами, а во второй – искривленный в уродливой усмешке рот.

### Глава 7. Конуевы

После восьми утра де Конн готовился к выходу, приняв бюргерский облик европейского врача. Шарапа, соблюдая все правила осторожности, арендовал для выезда карету у старого приятеля хозяина, тайного советника Хвостовского, жившего на берегу Крюкова канала.

Вид Аглинской линии, набережной, живущей людской суетой и снующими барками, матронами в сарафанах, высматривающих себе женихов среди ярких мундиров, присвистывающих торговцев киселем и калачами, всегда нравился маркизу де Конну. Еще учась в Медицинской академии, он сбегал сюда с Васильевского острова по плашкоутному мосту[24], приглашал юных дам в аустерии и проводил с ними теплые вечера под стенами лодочных спусков…

Так, плывя в приятных воспоминаниях, маркиз де Конн оказался перед воротами низенького двухэтажного дома во дворе Галерной. Стук в замершие ворота разбудил снегирей, и его эхо протрезвонило звонкими отголосками птиц в пустой улице. Минута ожидания. Оглянулся. Странное правило строить дома не выше ширины дороги и красить все в один цвет[25] создавало странный эффект звенящего простора и тихой дремы одновременно.

«Как в обувной коробке, – подумал маркиз и вдарил тростью по дубовым дверям еще раз. С обратной стороны раздался сонный голос и шаркающие шаги. Он глянул на часы: девять утра. – Спящее царство».

– По какомуся делу? – в смотровое окошко ворот выглянула лисья мордашка маленькой старушки с неприкрытой, но тщательно причесанной головой.

– Ван дер Ди́кон, врач, – представился маркиз, усиливая акцент на голландский манер, – по личной просьбе господина Тилькова явился взглянуть на больное дитя.

Радостный вздох, суетливый шепот, поворот ключа, бряцанье засова.

– Всегда рады! – принялась раскланиваться маленькая горничная. – Проходите ше, ветер-то какой!

Маркиз приподнял высокую голландскую шляпу и слегка поклонился: вежливость по отношению к слугам открывает двери к тайнам, о которых даже хозяева не знают.

– Благодарю вас, сударыня. Господин Конуев дома?

– Как ше, как ше! – довольно ответила старушка, закрывая за гостем дверь на один замок, две щеколды и тяжелый дубовый засов. – Скоро чай собираются попивать… проходите ше!

Путь лежал через длинный узкий двор в сторону набережной. Весть о госте уже подняла дом на ноги, и белая гостиная наполнилась в ожидании раньше обычного. «Дикона» представили владельцам дома.

Стас Прокопич, хозяин, купец первой гильдии, на вид лет пятидесяти, человек крепкий и суровый. Одет по старинке: в батистовую рубашку и атласную жилетку. Волосы коротко острижены, по пробору выровнены и квасом примазаны. Рыжая голова его с близко поставленными круглыми глазами на широком бородатом лице с первого взгляда напоминала золотую пуговицу офицерского мундира, но сам он не сиял, был молчалив и даже как-то недоброжелателен: смотрел на гостя подозрительно, то ли с чувством превосходства, то ли отвращения. Хозяйка дома была полной противоположностью Стасу Прокопичу и сразу заслужила расположение маркиза. Лет двадцати пяти, приятно полненькая, с мелкими, аккуратными чертами лица, в веснушках и с крупной родинкой над левой бровью. Словоохотливая и любознательная, Евгения Яковлевна уже задала маркизу с десяток вопросов о господине Тилькове еще до того, как их как следует друг другу представили.

– Петр Георгиевич очень занят, – сухо отвечал де Конн, – таков сезон нынче в пансионе. Простудный.

– Конечно, голубчик, – хозяйка разливала чай и поглядывала на гостя с интересом и надеждой, – дружок мой совсем пропал из-за пансионных дел, братьям его ко мне за новостями обращаться приходится…

– Он вас частенько навещает?

– Да, из-за Поленьки, девочки нашей, – с этими словами Евгения Яковлевна покосилась на мужа, – второй годик как мучаемся.

– Знаю и надеюсь помочь вам всеми силами, – маркиз натянул выражение благодушия на свое каменное лицо. – У вас еще кто-нибудь в доме проживает, кроме слуг?

Хозяйка вдруг сжала губы. Уселась к столу, хлебнула чаю и молча принялась намазывать топленое масло на свежую булочку. Стас Прокопич шевельнулся, поморщился и нехотя прогудел из-под густых рыжих усов:

– Дочь моя здеся обитает, Татьяна, фря тутомная[26]. Она редко к нам выходит, в левом флигеле живет.

– Ах, вот как, – де Конн глянул на хозяйку. – Она вам помогает по хозяйству?

– Да какое… – пробурчала та. – Возраст вон, замуж выходить пора… и никак не идет… все в окно смотрит да женихов ждет.

Она вновь сделала паузу, бросив долгий взгляд на мужа. Тот уставился в окно, на туманную Неву. Молчание, треск огня в камине, постукивание блюдец.

– Я не то что к самой Татьяне придираюсь, – снова начала бурчать Евгения Яковлевна, – но место тутося плохое, темные воды. В прошлом году двое потопли прямо напротив, в Неве. А Муравьевы вон, соседи наши… что первый ихний казнен был по скверности природной, то и последний вон на похоронах простыть умудрился да помер. Вдова уж который год как дом продать пытается… с двумя сынками мучается… А по другую сторону тоже несчастье одно живет…

– Вы, Евгения Яковлевна, соседей в покое оставьте, – чинно перебил ее Стас Прокопич, – в каждой семье несчастья случаются.

– Вот и я о чем, – хозяйка нахмурилась. – Бросать дом надо! Нехорошо здеся. Соседи дурные.

– Дурно́вы… – вновь возразил хозяин. – Повторил те кока раз, журба[27] весноватая, Дурно́вы они…

– Могу ли я на девочку вашу взглянуть? – спросил маркиз, понимая, что между супругами вот-вот разгорится спор.

– С нянькой она, за завтраком, – Евгения Яковлевна передернула плечами. – А вы кушайте, голубчик, не стесняйтесь… проголодались небось… – она дала знак дворовой девке в кафтане обслужить гостя. – А почему бы вам у нас не поселиться? Вы проездом никак?

– Верно, проездом.

– Так, живя у нас, вы за Поленькой без промедлений наблюдать сможете! На пару дней, не более… ублаготворите!

Наступила неясная пауза. Хозяйка, позволяя гостю обдумать предложение, суетливо пододвинула ему плошку со сметаной для пирожков с луком и грибами. Глаза маркиза удивленно блуждали по столу. Казалось бы, случайность, но предложение Евгении Яковлевны весьма удачно складывалось с необходимостью де Конна «сменить амплуа». Действительно, пребывая в доме купца в качестве голландского врача, он вполне мог разделаться с любыми врагами, оставаясь невидимкой. Заметив согласный кивок, хозяйка тут же глянула на мужа. Тот отвел взгляд. Нечто происходило между ними, нечто неуловимо враждебное и в то же время глубоко семейное, тайное…

– Я покои господина Тилькова распоряжусь разогреть в правом флигеле, – хозяйка улыбнулась. – Там тихо. Петр Георгиевич очень любит те покои… Очень к работе, говорит, располагает…

– Так вы приезжий? – вдруг оживился Стас Прокопич. – Из голландских? – маркиз согласно кивнул. Хозяин окинул его прицельным взглядом. – Дворянин?

– Верно.

Опять гадливое выражение на лице.

– Привычка у вас интересная, мил человек, – вдруг тихо, даже шипяще, промолвил он, – пальцы потирать так, будто на них кольца нанизаны…

– Какие кольца, сударь мой? – вступилась хозяйка. – Врач он, сказали же! Человек достойный, грамотный, а не балбес какой, что на оброки крепостных только и живет… лентяй да бестолочь… Дворяне всякие бывают, и не все чужим трудом живут!

Маркиз благодарно склонил голову. Теперь он понял, отчего Тильков так на простоту во внешнем виде намекал.

### Глава 8. Татьяна

К полудню Шарапа помог маркизу перевезти все необходимые вещи: пару чемоданов да один саквояж с медикаментами – и в уже разогретых гостевых покоях на первом этаже правого крыла купеческого дома де Конн принялся располагаться. Вещей было немного, но маркиз любил дотошный порядок, а посему, будучи без слуг, собирался потратить весь остаток дня на свое обустройство.

Вдруг легкие шажки в пролете между комнатами насторожили его. «Женщина, легкая, в узком платье…» – определил де Конн на слух и, выпрямившись, обратил лицо к двери.

– Входите! – ответил он на деликатный, словно ход механизма карманных часов, стук.

В арке дверей возникла тонкая фигура гостьи. Молодая, миловидная особа, судя по осанке и движениям, из хозяек, взглянула на маркиза, смутилась, отвернулась в сторону, устремив взгляд в окно.

– Простите, я думала, это Петр Георгиевич вернулся, – тихо произнесла она.

Де Конн понятливо склонил голову: «Какая популярность у нашего врача!»

Девушка была хорошенькой. Высокая, стройная, полногубая шатенка, гибкая и подвижная в теле, словно на шарнирах.

– Вас Татьяной Стасовной зовут? – спросил маркиз. Гостья согласно кивнула, взметнула красивые изогнутые брови, опустила глаза, но уверенно подала руку. Это восхитило его. – Дикон. Можете звать меня именно так… Господин Тильков рассказывал мне о вас…

– Ах, да, он частенько останавливается у нас из-за Поленьки, – только и сказала она, собираясь уходить.

Маркиз прищурился. На губах его возникла еле уловимая улыбка. Вся фигура гостя застыла на мгновение, он погрузился в созерцание. Татьяна несколько смутилась и деловито осмотрелась для придания себе серьезного вида. Никто никогда так не изучал ее: гость смотрел на девушку рассеянно, и в то же время она ощущала, как ее тело полностью охвачено некой живой сферой, столь плотной, что она не могла шевельнуться. Но это продолжалось лишь несколько мгновений, и черные глаза маркиза прояснились. Татьяна встретила его взгляд и вновь глянула в окно. Что-то необычное было в ее поведении, а именно манера держать голову вполоборота, и, если требовалось развернуться в анфас, она опускала глаза. Глаза? Де Конн подошел поближе и протянул руку к ее маленькому, с легкой ямкой упрямства подбородку. Она не отвела лицо. Почему она не отвернулась, почему не отступила и не ушла, как того хотела? Что-то властное было в этом госте, непреодолимо притягательное – в том, чего он желал. Он слегка развернул к себе ее лицо.

– Прошу вас, сударыня, взгляните на меня, – произнес он.

Даже в голосе какое-то неоспоримо твердое требование к послушанию. Секунду сомневаясь, Татьяна наконец нашла в себе силы поднять глаза. Густые ресницы, раскрывшись, впустили яркий осенний луч в глубину очей, и они осветились разными цветами. Правый – голубым, а левый – темно-кофейным. Но неожиданно для девушки маркиз улыбнулся.

– Глаза тигра, – сказал он.

– Какие глаза?

Де Конн опустил руку движением, ласкающим воздух. Излишне галантно для простого врача!

– Там, где родилась мая матушка, глаза, подобные вашим, называют «глаза тигра».

– Это плохо или хорошо?

Вместо ответа маркиз жестом пригласил девушку присесть. Та устроилась на козетке и с интересом уставилась на необычного гостя. Он был не то что красив, но очень привлекателен: лет, может, около сорока, смуглый, широкий в плечах и узкий в талии, изящный в движениях, сильный и обходительный одновременно. В нем присутствовал шарм и обаяние человека чрезвычайно строгого и в то же время великодушного. А его лик? Казалось, колдуя над лицом этого мужчины, природа потешалась над женщинами! Оно было широким и острым, упрямым и безмятежным. Длинные, густые, непослушные волосы, с усилием собранные на затылке, отливали вороной синевой и чуть спадали вьющимися прядями на широкий лоб. Прямой до совершенства нос утверждал изысканность и жесткость. Под изогнутыми бровями затаились глаза магической непроницаемости. Слегка выдвинутая нижняя челюсть с сильным подбородком создавала впечатление укороченности верхней губы и вместе с тем придавала его чертам некую дерзость и неприступность.

– В старые времена считалось, – между тем начал маркиз, открыв один из своих чемоданов, – что люди с глазами разного цвета могут пройти через вражеские ряды, не получив ни одного ранения. К сожалению, такие поверия породили и неприятную сторону… ими пользовались воры и убийцы, а посему за ними укрепилась темная репутация, – с этими словами он выудил круглый, идеально отшлифованный камень необычайного золотистого цвета и протянул его Татьяне. – Это «Глаз тигра», сударыня. Обратите внимание на необычно яркие вкрапления минералов иных цветов. Его магия – в защите от сглаза и в соединении разума со спокойствием.

Девушка приняла камень и завороженно уставилась на великолепный образец природной силы и красоты.

– Я никогда не видела подобного! – произнесла она и печально сдвинула брови. – Моя мачеха считает, что я колдунья и навожу порчу на нее и на Поленьку.

– Из-за печальной участи ваших женихов и ранних смертей ее отпрысков? – вместо ответа девушка кивнула, восхищенно крутя сияющий камень перед глазами. – Такое отношение вполне понятно. Надо же кого-то обвинять в несчастьях… Хотите, я подарю вам этот камень?

– Вы серьезно?!

– Да, он ваш… – де Конн улыбнулся. – Но взамен на мой дар вы расскажете о себе.

Несмотря на непритязательность просьбы, Татьяна вздрогнула.

– Что мне рассказывать? – она бросила взгляд в окно и нахмурилась. – Раньше мы под Вышгородом жили, подле Рязани. У отца там дело есть – стекольный и кирпичный заводики. Он с Феофилом Анатоличем Тутовкиным их построил. Тот был из сибирских купцов первой гильдии, и они весьма неплохо ладили, да так, что через год после моего рождения меня с его сыном сосватали.

– В малолетстве?

– Знаю, нынче странным кажется, но в глубинке все по-старому. Ему, Гавриле-жениху, два годика тогда исполнилось. Так они и семьями объединялись и загодя оговорили все наши планы. Казалось, все выверено, но, когда мне двенадцать лет исполнилось, случилось несчастье. Матушка наша, Дарья Кузьминишна, ушла из дому, оставив папеньку, меня и двух маленьких сыновей…

– Ушла?! Возможно ли такое?

– Мы с матушкой близки не были… Я мало что помню, – смутилась Татьяна. – Отец – человек строгий, неласковый, сами вроде заметили. За двор не выходи, в гости – только в праздники, церковные посты соблюдай, даже если нездоровится, воспитательные субботы…

– Какие субботы?

Таня рассмеялась. Горько и печально.

– Тоже старый семейный обычай. Папенька жену розгами сек по субботам, ровно как и детей со слугами – тех, что постарше, конечно… Ну, я-то маленькая для порки была, меня только мочеными прутиками хлестали…

– А сейчас?

– Сейчас в городе… не принято.

– Понимаю, продолжайте.

– Матушка воспитывалась в Петербурге, хоть и сиротой была, но городской, строгостей деревенских не любила. В один день, когда папенька на торги в Москву уехал, собрала вещи и ушла… Говорят, с каким-то проезжим французом сбежала… Папенька так огорчился, что даже из первопрестольной не вернулся. Мы от него долго ничего не слышали. Он только деньги присылал да указы по хозяйству… Видно, искал ее. Четыре года спустя прислал нам письмецо: мол, в Петербурге дом нашел, к себе ждет. Вот я с братьями и переехала, а как переехала, так и узнала, что женился он на Евгении Яковлевне.

С этими словами девушка насупилась. Маркиз в задумчивости погладил подбородок.

– Евгения Яковлевна, как мне показалась, женщина добрая, – промолвил он.

– Так оно и есть, – улыбнулась девушка. – Как мы переехали, так папенька сказал, что нашел он матушку, но, к несчастью, поздно. Она умерла от тифа в нищете. Сказал, что французик тот ее бросил, обратно в свою семью матушку не приняли, а возвращаться к папеньке она не желала. Сожителя какого-то нашла, но смертельно заболела…

Маркиз с пониманием кивнул. Татьяна помолчала, любуясь «Глазом тигра». Она все еще держала голову вполоборота, но, встречая взгляд собеседника, уже глаз не опускала.

– Папенька сильно изменился с тех пор, – облизав губы, продолжала она. – Стал совсем неразговорчив, из покоев своих только к столу выходит, а если уезжает, то надолго. Хотя верность ее семье он сохранил.

– В каком смысле?

– Зимой восьмого года к нам Тамара приезжала, дочь маминого брата. Он замуж ее выдать взялся и даже приданого ей собрал…

– Очень благородно с его стороны.

Татьяна поджала губы. Что-то раздражало ее.

– Братьев моих папенька устроил в семилетнюю гимназию в Вильно, и я их совсем не вижу. Почти через год после нашего переезда, в начале марта, приехал Гаврила Тутовкин.

– Жених?

– Да, нареченный. Отец его, Феофил Анатолич, к тому времени умер, с облучка экипажа упал и неудачно. Папенька принял Гаврилу тепло, без споров выслушал, выдать меня замуж согласился. Вскоре, после говенья, объявили о дне венчания, и начались мои сборы сундуков.

– Сборы чего?

– К жениху домой переехать требовалось, ну а в сундуках приданое я свое собирать начала.

– Ах, вот оно что! – улыбнулся собственной неосведомленности де Конн. – Прошу вас, продолжайте.

– Папенька до того дня с Гаврилой долго о делах говорили, много вспоминали и даже поссорились в один вечер.

– О чем?

– Не знаю, но думаю, о том, что жених мой, как мне послышалось, требовал заводик стекольный ему отдать, – Татьяна замолкла. Де Конн следил за ее трепетным дыханием и тонкими пальцами, теребящими кожаный шнур амулета. – На вечер перед венчанием папенька гостей со всей округи собрал… – продолжала она, но вдруг ее речь прервал крик. Женский дикий вопль разорвал теплый воздух флигеля, словно свистящая картечь. Маркиз рванул из своей гостиной во двор. В мгновение промчался к входу в главное здание, по лестнице влетел на второй этаж дома, в белую гостиную. Остановился, прислушался. Снова крик. За дверями слева. Маркиз стремительно пронесся через буфет, столовую и оказался в маленькой комнате между спальней и кабинетом.

Хозяйка дома, бледная от волнения, стояла над постелькой ребенка и трясла руками. Она судорожно сжала кулак, из которого выглядывал черный как уголь предмет, фигурка человека со вдетым в дужку шелковым шнуром.

– Порча! – кричала побледневшая хозяйка. – Черный камень! Уж я от тебя такой подлости никак не ожидала!

Гневные слова ее относились к няне малышки, Лукерье. Та стояла и, разводя руками, оторопело озиралась на набивающихся в комнату малютки людей. Еще немного, и бедную женщину поволокли бы во двор, бить кнутами, если бы не отчаянный плач ребенка. Двухлетнее дитя, не понимая происходящего, громко зарыдало от напора той волны ярости, кою извергала Евгения Яковлевна. Де Конн вступил в центр комнаты, встав между хозяйкой и няней.

– Прошу вас, успокойтесь и дайте мне взглянуть на камень, – твердо произнес он.

Та положила в руку маркиза то, чем трясла, но успокаиваться не желала. Шум между тем нарастал: плач ребенка, визг хозяйки, бормотание няни, вопросы слуг и всеобщее возмущение. Все сливалось в единый вой. Человеку новому могло показаться, что в доме обучались атакующей технике неприятельских укреплений в домашних условиях.

Сам маркиз никого не слушал. Он подошел к окну и осмотрел «порчу» на свет. Сердитые складки прорезали его лоб. И вдруг в этом жутком визге исчез самый главный голос: колоратурное сопрано, что рвалось из кроватки малютки. Девочка замолкла, и весь воинственный хор неожиданно заглох, словно бешено шипящую сковороду накрыли чугунной крышкой… Ребенок воззрился на притихшую толпу и… хрюкнул. Присутствующие оторопели, Евгения Яковлевна в ужасе уставилась на де Конна.

– Начинается! – дрожащим полушепотом произнесла она и в безропотном страхе закрыла ладонями рот.

– Пошли все вон, – глухо приказал маркиз. – Девочку не трогать. Откройте окна.

Тем временем Поленька, как и описывал Тильков, потеряла сознание и, приняв сине-бордовый оттенок, совершенно обмякла. Де Конн сел на стул напротив, вынув из жилета часы. В полном молчании няня отдернула шторы, распахнула тяжелые рамы и замерла. Евгения Яковлевна, сопя и плача в платок, устроилась в уголке. Остальные удалились без толкучки и шума. Время словно остановилось. Маркиз, наконец, оторвал глаза от циферблата, встал, подошел к кроватке и неожиданно резко дунул на ребенка. Та задвигалась, издала скрипучий звук, дернула ручками, потянулась.

– Что вы сделали?! – воскликнула Евгения Яковлевна.

Она подскочила к маркизу и вцепилась в рукав его сюртука, словно в ходячую панацею на базаре, которую надо было срочно купить, поскольку товар был штучным, а количество желавших приобрести это чудо прибавлялось в геометрической прогрессии.

Де Конн еле высвободился.

– Я разбудил ее, – учтиво ответил он. – Ничего магического, поверьте мне, сударыня, в том нет… Ребенок просто пребывал в обмороке.

– Но почему так долго и так часто? – начала было плакать женщина, но под суровым взглядом маркиза замолкла.

– Попробуйте производить как можно меньше шума, слез и скандалов в ее комнатке, – глухо произнес тот и направился к выходу. – Я буду у себя…

### Глава 9. Азабачи

Вернувшись в гостиную своих покоев, де Конн вынул из кармана черный камень и снова принялся разглядывать его у окна. Это была грубо вырезанная фигурка человека со сложенными на спине крыльями, сильно потертая, потрескавшаяся от времени и долгого ношения.

– Опять падучая? – спросила Татьяна. Она вошла за де Конном в оставленную им открытой дверь.

– Это не эпилепсия, – ответил маркиз, не оборачиваясь, – так что в лицо ей никто не плюнет…

– Плюнет… в лицо?!

Восклицание вывело де Конна из задумчивости, он встряхнулся.

– В древности плевок в лицо был своего рода священнодействием, – пояснил он, обернувшись к девушке. – Считалось, что именно так можно предотвратить переход болезни от несчастных, в том числе эпилептиков, на тело здоровых людей. Поверьте, этот омерзительный способ был самым гуманным, ибо в христианские времена больных просто сжигали…

Татьяна широко открыла свои тигриные глаза и глубоко вздохнула.

– Что это? – спросила она.

– Пока не могу сказать. Я собираюсь понаблюдать за ней пару-тройку дней… Надеюсь, ничего серьезного.

Девушка улыбнулась:

– Я о «порче» спрашивала, господин Дикон… В болезнях я ничего не смыслю.

Тот помолчал с минуту, прокрутил нижней челюстью так, будто забыл что-то пережевать, и вернул взгляд к причине всех волнений.

– Камень этот древний, и найти его можно лишь в нескольких местах планеты.

– Насколько древний?

Маркиз, как показалось Татьяне, смутился.

– Он образовался в те времена, когда человек только зарождался в божьих планах, а на земле жили драконы, – при сих словах девушка весело рассмеялась. Де Конн фыркнул: – Вы не верите в драконов?

Вопрос гостя прозвучал так же весело, как и смех Татьяны.

– Я слышала, что в прошлом году где-то в Англии девочка нашла огромные кости! Возможно, драконьи, – девушка широко расставила руки, демонстрируя размеры диковинки. – Продолжайте же! Как вы интересно рассказываете…

В ответ он сжал «порчу» в кулаке. Подождал. Прислушался. Щелкнул языком.

– Первые, кто принесли веру в магическую силу этого камня в Европу, были арабы. Именно они открыли миру его имя. Азабачи.

– Неужто у порчи есть имя? – дыхание Татьяны, казалось, остановилось. – Куриный бог[28] какой?

– Это не порча, а оберег для больных детей. Еще издревле люди верили в силу камней и в то, что в их древних недрах таится космическая энергия. Проще говоря, ду́хи. Я же могу объяснить сие явление несколько иначе. Скажем вы, сударыня, затрачиваете некую энергию на ходьбу или чтение? – он дождался согласного кивка девушки и щелкнул пальцами. – Но ваша энергия истощается, она непостоянна. Однако существуют энергии, исходящие из неразрушаемых тел, они первозданны и постоянны.

– Вы так говорите, будто ваши эти энергии – тоже некие живые существа.

– Мертвых тел не бывает, – качнул головой маркиз. – Камни как самые неподатливые разрушению материалы привлекают постоянные энергии. Они обитают в камнях, населяют их и оживляют. Как удобное кресло, вещь, мертвая по сути, но столь необходимая человеку, что всегда будет им согрета… Этот камень не обладает никаким дурным действием, но даже наоборот, он привлекает положительную энергию… Узнать бы, кто его в комнатку ребенка подложил.

Девушка пожала плечами.

– Я туда не захожу, а прислуги в доме не так уж и много.

Маркиз отложил черный камень.

– Подобные вещи на каждом углу не валяются, а посему он появился здесь именно по случаю болезни ребенка. Кто-то намеренно принес сюда Азабачи. Кто-то, кто знает о его свойствах, иностранец или русский путешественник. Тот, кто хорошо знаком с обитателями дома и, совершенно очевидно, заботится о ребенке. Более того, кто-то, кто может войти в спаленку девочки и подложить сей предмет, не попавшись на глаза няне.

– Туда можно пройти через столовую и кабинет, избежав внутренних покоев Евгении Яковлевны, – включилась Татьяна, – а няня, Лукерья, отлучается несколько раз в день, за едой. Она сама на кухню ходит через двор… Я ее вижу из своего будуара.

– В какие часы?

– Утречком, в восемь, потом в одиннадцать, к обеду к двум…

– Остановимся на одиннадцати, – поднял руку маркиз, – ведь нашли-то камень после завтрака. Кто убирает по дому?

– Тошка, сын камердинера Ипатия. Он полы моет и у стола с Сонькой прислуживает. Пыль да посуда за Валькой.

– Крепостные? – девушка утвердительно кивнула, маркиз хмыкнул. – А есть среди слуг вольноотпущенники, свободные или иностранцы?

– Конечно, – Татьяна улыбнулась и с особым ударением на последнем слове добавила: – Немцы и обрусевший францу-у-уз.

– Кто такие?

– Мартин и Анна Шнайдеры, бездетная пожилая пара.

– Чем они занимаются?

– Их папенька к себе пристроил, когда здесь поселился. Анна гувернанткой у купцов Белугиных служила, очень начитана, опрятна, сейчас бельем ведает. Мартин за серебром следит, чистильщик.

– А француз?

– Пьер ди Брю. Конюх. Тихий старичок. Папенька его «бирюлькой» называет. Мне кажется, он специально его нанял, дабы над ним издеваться…

– Из-за бегства первой жены с французом?

– Да, злобу срывает. Бить любит кнутом, как дворового, ежели тот коня в упряже перепутает. А если старик в кучерах работает, то ждать его во дворах подолгу оставляет. Господин ди Брю порой часами мерзнет на козлах… Папенька же на теплую одежду и грошика ему не выдает.

– Печально. А в кабинет или столовую они допускаются?

– Да. Анна белье везде меняет, но с нею Сонька ходит. Ди Брю каждое утро один разносит дрова и воду по комнатам.

– Ясно. А ливрейной прислуги здесь нет?

– «Оформителей дверей», вы имеете в виду? – усмехнулась Татьяна и на согласный кивок собеседника ответила: – Папенька таковых не держит, только Ипатия вон пригоже одевает. Говорит, что ежели много их заведет, то от пьянства и воровства все хозяйство в убогий вид придет.

– Что, так уже в Вышгороде было?

Татьяна несколько замялась. Она отчего-то нервничала.

– Как я уже вам сказала, папенька сильно изменился после того, как маменька бросила нас, – только и услышал в ответ де Конн.

Он сочувственно вздохнул. Татьяна махнула рукой.

– Зачем вам искать того, кто желает Поленьке добра?

Вопрос прозвучал неслучайно: он требовал личного мнения, и Татьяна вцепилась испытывающим взглядом в лицо собеседника. О человеке многое можно сказать, когда ему надо высказать потребованную к ответу мысль, открыть собственное воззрение, цепь своих, субъективных, умозаключений.

– Хм, есть три способа отвечать на вопросы, – отозвался де Конн, – сказать необходимое, просто уклониться или наговорить лишнего…

– Плутарх! – рассмеялась Татьяна. – Ну и каков ваш ответ, сударь?

– Люблю вскрывать нарывы и гнойники. Я же врач.

Татьяна приподняла выразительные брови, но дальнейших объяснений не последовало. Лучше уйти.

– Ну, раз так, доброго вам вечера, господин Дикон.

– До завтра, сударыня.

Татьяна направилась к двери, де Конн остался стоять у стола. Значит, смотрел на ее спину. Она обернулась… его взгляд подскочил вверх. Да, он осматривал ее. Они оба улыбнулись, и, поклонившись, де Конн еще раз пожелал девушке спокойной ночи. Когда дверь за гостьей закрылась, он остался стоять посреди комнаты, не шевелясь и даже не отрывая от двери взгляда, как будто боялся нарушить то, что осталось после визита Татьяны. Аромат, шуршание юбки, голос, еще звенящий под низко висевшей люстрой, цепкий, яркий взгляд. О, как она околдовала его! Маркиз тряхнул головой, усмехнулся, дернул ворот сюртука. Ему следовало поспешить в столовую к обеду.

### Глава 10. Коллекция

Обед у купца первой гильдии Стаса Прокопича Конуева имел свой вкус и размах. Стерляжья и щучья уха. Для начала. Утка с ананасом, фаршированный осетр и сладкие пироги под завязку. Водка, чай и кофе с коньяком. Последнее выставили на стол исключительно для гостя, и де Конн оценил внимание хозяина.

– Слышал я от господина Тилькова, что вы держите в кабинете изрядную коллекцию огнестрельного оружия, – начал маркиз, откинувшись на спинку удобного стула после глотка божественно горького напитка. – Для защиты или охоты?

Стас Прокопич, сытый и довольный, лениво глянул на закрытую дверь библиотеки.

– Что ж я, вытник[29] какой – со шпажонками валандаться? – буркнул он. – Пистоль и без картечи на вид страшит. Ежели кто в дом проберется, тать иль бродяга, я тамотка фузиль[30] свой выужу да в морду ему ткну. Всякого гундельника успокоит, как гузно бешену кошку. Сами попробуйте, мил человек.

Маркиз слегка растянул губы.

– И какие же из «фюзилей» у вас etre en faveur[31]? – иронично спросил он в ответ на неказистую привычку хозяина смешивать народный говор с аристократической речью.

Вместо ответа Стас хмыкнул. Его глаза насмешливо сверкнули. Он встал и надменно поднял голову.

– Сами гляньте, убедитеся, – процедил он, – кабинет я запертым не держу.

С этими словами он приглашающе мотнул головой и направился к массивным, из красного дерева с бронзовыми ручками дверям. Де Конн последовал за ним. Библиотека была похожа на галерею с книжными стеллажами. Ни столов, ни ламп. Ею никто не пользовался. Оттуда прошли в кабинет, и вид изменился. Здесь присутствовало все, что составляло облик любителя охоты, войны и просто драки. Самое почетное место выделялось собранию стрелкового оружия.

– А вот это что?! – с ходу воскликнул де Конн, указывая на черный, с тонкой гравировкой обрез.

– Кавалеристский штуцер, – прищурился Стас. – Но калибр малый…

– Клеймо Тулы, – де Конн снял со стены оружие и покрутил в руках. – Как новенький, а пули, вы только гляньте! Платина с серебром. Не похоже, чтобы его часто использовали… Хотя совсем недавно… – заметил он. – Оружие редкое, дорогое…

– Подарочный… – ответил Стас, как-то неприглядно покривив ртом. – Вы вот на эту баварскую ручную мортирку лучше гляньте. Не ствол, а котел! Картечью башку в прах дробит! – хозяин явно гордился этой заморской штучкой.

– Изумительно… – пробубнил де Конн, принюхиваясь к стволу мортирки. – Ламповое масло! Вы не используете для чистки жир с воском?

Конуев, как могло показаться, остолбенел на мгновение, неспокойно потер правое плечо, будто у него заныла старая рана.

– Нет, масло тока… дешево и сердито…

– Тогда советую попробовать с добавкой графита… – щелкнул пальцами маркиз, откладывая оружие. – Могу подсказать хорошую мастерскую.

Конуев ничего не ответил. Де Конн сделал несколько шагов, осматривая коллекцию. Любопытство и советы гостя говорили Стасу о профессиональности оного. Странный врач…

– А это никак фузея столетней давности?!

– Эт мне от отца досталась, – довольно причмокнул Стас. Он прищурил сверкнувшие удовольствием глаза и подошел поближе. – Калибр невелик, но точен.

– Смотрите-ка, французский кавалеристский карабин образца семьсот девяносто пятого года! Где вы приобрели такое чудо?

– Один аглицкий матросик за рубль до петухов отдал, – как-то угрюмо усмехнулся хозяин, – сказал, карточный долг в обед покрыть надобно, забрать собирался к полудню, да не пришел.

– Он много потерял… Цевье с роговой накладкой, а шейка приклада украшена резной сеткой с позолотой. Знать, ваш матросик очень надеялся в тот вечер выиграть…

– Знать, надеялся, – буркнул на это Стас, – но трофейное оружие не у каждого в ценности бываеть, мил человек, особо когда к нему лядунка[32] не приложена. Разницу-то в калибре не покрыть, новые пули делать надо, а пареньку в паутину влезать не хотелось.

– Понимаю, милейший, – маркиз наконец обратил внимание на посеревшее лицо хозяина. Да, пожалуй, его осведомленность в оружии была подозрительна. Де Конн поспешил исправиться: – Слышал я о вашей семейной драме, уважаемый, – начал он, – очень сожалею о вашей первой жене и, разделяя мужскую солидарность, всем сердцем с вами!

– Женушка моя уж очень избалована была, в порке нуждалась, – отвел взгляд Стас Прокопич, – жаль ее, конечно, но то, что нищей померла, на то справедливость божья.

Де Конн не понимал купца. Перед его глазами возник образ Алены. Как он, соблюдая некие традиции, поднимет руку на столь сладкое создание, как его девочка? Хотя характер у невестушки требует некоторых корректировок… но не кнутом же!

Так за разговором они вернулись к обеденному столу с остывшим кофе и потеплевшей водкой. Их встретил ласковый голос Евгении.

– А вина не желаете?

Вино уже ожидало на столе. Württemberg, прочитал де Конн на бутылке, Lemberger.

– Какой год? – по привычке знатока спросил он.

– Брешить не буду, – снизошел до ответа купец, – нам это вино знакомые купцы из Ульма привезли года три назад, сказали, что купили по дешевке. Только потом я узнал, что оно не в лучший год было изготовлено. Вот лбы язевые, а сам я не дока в винах!.. Не пью эту бурдель…

– Кислое, – догадался де Конн. Тот не ответил, но кривился так, словно проглотил фунт горчицы. – Кто же вас просветил о зависимости качества вина от года изготовления, коли вы, милейший, не любитель вин? – прищурился маркиз.

– Один из почивших женихов Татьяны, этот… Линдорф, – насупился Стас Прокопич. – Помню, когда впервой угостил его, так он аш весь вперекосяк пошел. Вылейте эту дрянь, сказал… Ему, видите, бургундских или мадейровых вин подавай, полусладких, да еще и подогретых, ерахты барахты, ферт уросливый[33]…

Незлобивое ворчание хозяина не раздражало де Конна, напоминая ему семью собственного отца: спорящих между собой родственников и сварливую мачеху с вороньей стаей заботливых тетушек…

### Глава 11. Прогулка

Вернувшись в гостевые покои, маркиз де Конн все же чувствовал себя так, будто его бросили в железную клеть и вот-вот должны поднять створку в проход, ведущий к логову зверя. Что-то нависало над ним, что-то опасное и тревожное. Интуиция настырно твердила о том, что в доме неспокойно. Он даже припомнил слова Евгении о плохом месте… Ну, да лучше пройтись! Де Конн прихватил тяжелую трость и тихим ходом взял курс к Адмиралтейству. Вот и Крюков канал[34]. Здесь всегда оживленно на спусках к воде. Водовозы, лодочники, караулы, разносчики и сгребающие лошадиный навоз дворники. На самой набережной гуляющих почти никого, кроме не знающих ни холода, ни жары воркующих парочек. Де Конн перешел Галерный мост и остановился в размышлениях, куда идти дальше. Краем глаза выхватил из немногих пешеходов темную фигуру. Она отделилась от стены и застыла в ожидании. Справа – казармы и трактиры, слева – набережная Невы и ледяной ветер. Маркиз шагнул вперед и замедлил шаг. Фигура позади, прячась в тени и пригибаясь, не отставала.

«Похоже, господа наемные убийцы все-таки вынюхали меня, – подумалось маркизу. – Что ж, милостивый государь, посмотрим, с чьей ты грядки…»

Каперское прошлое никогда не покидало де Конна. Как дворянин он всегда был спокоен и учтив, но, когда чувствовал угрозу, становился опасен для тех, кто покушался на него хоть в самой малейшей степени. Он знал все трюки баратерос и был готов к краткому и смертельному поединку… Однако следовало бы проверить, точно ли согнутая тень следовала именно за ним. Впереди трактир Фразера. Туда и шагнул де Конн. Если слежка за ним действительно шла, то наемнику придется подождать его. Пусть померзнет!

Удар колокольчика над дверями трактира сразу привлек внимание всегда услужливых официантов.

– Куда желаете? – высокий ухоженный человек моментально возник перед посетителем.

– Куда-нибудь в уголок.

Английский трактир, наполненный иностранцами с торговых кораблей и золотой петербургской молодежью, был просторен и светел, чему премного служили огромные зеркала, украшавшие все стены заведения. Канделябры, картины на стенах, подсвечники и сальветы на столах. Пряный воздух, знакомая суета… Маркиза удивило меню трактира, а именно выбор сладких вин. Оно было приятно разнообразным и невероятно дорогим.

– У вас есть «Бланди Солера» семьсот девяносто пятого года?

– Если вас интересует мадейра, то у нас есть «Террантез» семьсот восьмидесятого! – выплеснул сияющий официант. – Желаете продегустировать?

– Ха, извольте! – ответил де Конн и по корсарской привычке шлепнул о стол золотым дублоном, чтобы ни у кого не возникало сомнений в его платежеспособности.

Между тем стол начал заполняться закуской соответственно платежу и вину: терпкий сыр, наперченная ветчина, устрицы и копченая рыба. Однако, взглянув на принесенную бутылку, маркиз произнес:

– Покажите мне пробку, – а после ее осмотра, добавил: – Мне надо переговорить с буфетчиком, а еще лучше с управляющим этим заведением.

Официант хотел было объяснить посетителю, что время нынче вечернее и управляющий, господин Лекок, пребывает в занятости. На это маркиз тихо, но жестко отрезал:

– Если вы не желаете поцеловать двери своего трактира завтра утром, советую вам найти способ вытянуть своего хозяина из занятости этим же вечером.

Через пять минут де Конн стоял перед дубовым столом в кабинете Лекока.

– Это полный абсурд! – вытирал тот взмокшую шею. – Откуда вы взяли, что вино не что иное, как подделка? – маркиз вздохнул, понимая, что сейчас творилось в голове бедного управляющего. В полном смятении он не мог остановиться, разговаривая, скорее, сам с собой, нежели с посетителем. – Мы как бутылку открыли, так тут же ее и закрываем той же пробкой, добавляя воск с печатью, чтобы никто на такую ценность не посягнул. Сама бутылка промаркирована, как указано в перечне вин…

Де Конн развел руками.

– Уважаемый, пробка слишком длинна, и бутылка не принадлежит означенному сорту вина, несмотря на то что маркирована[35] трафаретом с подлинника, хотя и это можно подделать.

– Может, вино было профильтровано, а бутылки и пробки заменены… Бывает же такое при повреждениях.

– Да, бывает, – согласился маркиз. – Скажите-ка мне лучше, как часто посетители отравляются у вас?

Вопрос обескуражил Лекока. Он безвольно открыл рот, издал сдавленный звук, покраснел и тяжко выдохнул.

– Отравлений у нас никогда не было, кроме одного случая с двумя посетителями летом девятого года и трагической смертью на следующий день…

– Могу ли я взглянуть на бутылку из партии тех, что были выпиты теми несчастными?

Управляющий пожал плечами, буркнул: «То, от чего умер господин Линдорф, у нас более не имеется, но относительно тех двоих извольте», – и удалился.

Линдорф? Это имя де Конн уже слышал. Минуты две спустя на столе стоял ящик с тремя оставшимися бутылками «Мальвасия Солера» восемьсот первого года. Де Конн покрутил одну из них в руках, откупорил, принюхался, бросил требовательный взгляд на управляющего. Тот послушно достал бокал из буфета, протер белым полотенцем и поставил на стол. Маркиз после всех ритуалов смакования вина расстроено произнес.

– Это тоже подделка, но… сорт винограда верный… ничего не понимаю… хотя… – он походил по кабинету с бокалом в руке… – Ах, ну конечно… плохой год… вполне возможно…

Лекок ничего не понимал в поведении посетителя, разве только то, что все его бессмысленное бормотание, возможно, вело к разгадке тех злополучных отравлений, после которых их трактир чуть не разорился.

– Вот что, милейший, – наконец вышел из задумчивости де Конн, – предоставьте мне список тех, кто продал вам сие «оригинальное» вино, и я сохраню эту неприятность с подделками в тайне.

– На это уйдет пара дней, у меня нет сведений при себе…

– Пришлите мне результаты запроса в дом Конуева, на Аглинской линии… Всего хорошего.

На этом маркиз покинул трактир, так и не притронувшись к еде, но оставив золотой дублон на круглом лакированном столике.


Несмотря на прошедший час, темная фигура ждала маркиза шагах в двадцати, и, как только де Конн побрел в сторону дома, ее согбенная тень снова пришла в движение. Сомнений нет, за ним следили! Он свернул вправо, в Замятин переулок, и тут же прижался к углу в ожидании отставшего преследователя. Если кому-либо в голову приходила мысль напасть на маркиза де Конна, злодеям оставалось раскаиваться об этой оплошности до конца жизни.

С полминуты шаги торопливо приближались. Незнакомец шаркал и сильно пыхтел. «Старик», – понял маркиз, но тактики решил не менять. Как только шум шагов достиг угла, за которым стоял де Конн, рука его выстрелила вперед и пальцы, точно щупальца осьминога, обхватили горло преследователя. Еще секунда, и выхваченная из мрака «дичь» повисла перед ним, словно тушка индейки над поварской плитой. Подержав трепыхающееся тело пленника в воздухе пару мгновений, маркиз прижал его к стене, отпустив шею. Из-под войлочной шляпы на де Конна вылупились круглые светло-серые глаза старика лет семидесяти. Он дурно пах, был растрепан, плохо одет и беззуб.

– Ты стар, – процедил маркиз сквозь сжатые зубы, свирепо сверкнув глазами, – так что я тебе только руки переломаю.

С этими словами для острастки де Конн крутанул тяжелой тростью перед носом незнакомца.

– Ой, любезный! – тот неожиданно требовательно повысил голос. – Я хоть и тихоня, но орать-то умею!

Маркиз оторопел. Совершенно определенно перед ним был не вор и не разбойник. Он ослабил руку, которой удерживал старика, но к стене прижимать продолжал. В свое время, он прошел прекрасную науку о том, как обманчивы бывают самые невинные на вид люди.

– Кто ты такой? – сухо спросил де Конн.

– Фрол я, Семеныч, с Уралу, но нынча на отгулах… то бишь это… машина в шахте хряпнулась, вот я по городам батрачу…

– Крепостной?

– Был, барин, а нынча вольноотпущенник.

– Зачем ты шел за мной, Фрол Семеныч с Уралу?

Смягчившийся тон барина позволил старику перевести дыхание, и он попытался улыбнуться, обнажив голые десны.

– Я шо, я работу искал… и это… нашел. В доме вашем, аха. Я вам поболее скажу: знак мне был. Идусь я и – бац! – облачко у ворот вашенских вижу, аха, сюда, мол, иди… А быструха ваша зубатиться начала, вот старый я, мол, не гожусь… Понимаете ли, менпризировать[36] меня взялась…

– Старушка? Митькеевна?

– Она самая… злыдня косолапая…

С минуту де Конн соображал, в чем дело. Очевидно, старика прогнали, когда тот работу просил, но, увидав неспешно выходящего из ворот дома человека с тростью, старик рискнул приклеиться с просьбой рассмотреть его запрос о работе, приняв маркиза за хозяина дома… Он открыл было рот, чтобы продолжить допрос Фролки, но в ту же минуту, в момент напряженного осмысления, взор де Конна выхватил фигуру женщины, стоящую у угла в конце переулка. Она выглядела рассеянной, но ухоженной, хорошо одетой и приветливой. Взгляды их встретились. Де Конн глотнул воздуха.

– Это была женщина тридцати пяти лет, – резко произнес он, окончательно отпустив старика.

– Женчина? – переспросил старик.

Недоразумение на его лице вызвало волну раздражения в чувствах де Конна. Он не любил подобных моментов.

– Да. Ты же задаешься вопросом, кто спас тебя в тот день.

– Какой день? – хлопнул глазами Фрол. Барин начинал пугать его.

– В день, когда обрушилась машина в штольне, – поморщился де Конн. Он уже отвернулся, собираясь уйти. – Не говори, что не помнишь, старик. Некто опрокинул твою кружку, а ты потянулся за ней… это и спасло тебе жизнь…

Фрол перекрестился и, проклиная старость и пыхтя, рванул за барином.

– Вы ушто не серчайте, любезный! Забыл я, знаете ли, когда говорил вам о том моем везении. Но откудава вам о женчине известно? Иль я о ней тож упоминул?

Маркиз остановился, повернулся к старику. Его взгляд опять скользнул над головой Фрола и устремился туда, где стояла незнакомка. Теперь та была не одна. К ней подошла старуха, босоногая, простоволосая, с посохом. Еще мгновение, и видение растворилось. Де Конн вздохнул.

– Тебе следует вернуться на Урал, – сказал он, – ибо спасение твое произошло лишь затем, чтобы ты выполнил волю той женщины… Она погибла в шахте и желает, чтобы ты передал от нее весточку… Не передашь, она к тебе на всю жизнь призраком прилипнет.

Старик ничего не понял в словах барина, но, как только тот направился обратно к дому, вновь поскакал за ним.

– Не извольте беспокоиться! – выкрикнул он. – Я к Ксении нашей схожу, на Смоленское кладбище, и о защите попрошу… Аха!

– Какой еще Ксении? – фыркнул маркиз.

– Нашей… петербушской… блаженной. Она одна у нас… было так, что спасла девицу от брака с каторжником. Тот убил офицера и выдавал себя за него… Аха… Вот, а та с того света перстом на преступника указала, аха!

– Ты же не петербуржский.

– Ну щас-та да, – то, что барин продолжал задавать вопросы, было хорошим знаком, уж Фрол Семеныч знал господ, – а родился я здеся… у помещиков Ваниловых… Они меня в рекруты отдали, а там такая катавасия, барин! Ух… В иной раз расскажу! А в шахте, да… Несколько зубов той черепушки, шо нашел я… ну, женчины… золотыми оказались, вот я и выкупил себя… Аха… Свободный, как сокол…

– Понятно, – сухо отрезал маркиз и прибавил шагу.

Люди порой имели странную привычку приклеиваться к нему, словно банные листы в самом не положенном месте.

– Ну, так берете меня на работу? – кряхтел позади Фрол.

– Какую работу?

– Трубы чистить…

Маркиз остановился перед синими воротами дома Конуевых.

– Ты обращаешься не к той особе, – ответил он, но, глянув на одежду старика, спросил: – Где живешь? – Фрол растерянно потоптался. – На улице? – Старик заикнулся было о родственниках. Маркиз ударил набалдашником трости по воротам. – Я попрошу ди Брю определить тебе теплое место, одежду и еду в хозяйской прачечной, а завтра узнаю у хозяйки, что с тобой можно поделать.

На благодарности де Конн только и фыркнул: «Придумал же какую-то блаженную!» – тряхнул головой на ворчание Митькеевны, указал старику туда, где дымила прачечная, и направился в домик старого француза.

### Глава 12. Ночь и Тень

Осенний дождь в Петербурге – это неподвижная серая стена. Дождь нависал над городом. Вода, казалось, не лилась пронзительно холодными струями, а уныло трещала над крышами, мерно барабанила по трубам, кропотливо выколачивая остатки веселья из заиндевевших стен. Горе тому, кого в столь ненастный час ждет спокойствие и безразличие этой клокочущей сырости среди призрачных огней и чужих голосов ночного города…

Две лампы по сторонам старого зеркала с венчиком, заливавшие светом маленький будуар Татьяны, вдруг замерцали, выплескивая языки умирающего света. Девушка опустила книжку и устало вздохнула. Масло заканчивалось. Его выдавали жильцам дома в ограниченном количестве. Особенно не повезло Татьяне: отец запрещал ей излишне много читать. Стас Прокопич считал, что образование женщине лишь во вред…

– Придется одолжить.

Единственное место, где можно было «одолжить» свечи и ламповое масло, было ныне занято голландским врачом Диконом. Раньше Тильков, проживая в тех покоях, снабжал себя первосортным горючим и всегда делился с менее удачливой соседкой. Татьяна знала, что в кабинетном бюро должны были храниться запасы этого добра, но комната всегда запиралось ключницей. Однако в связи с прибытием Дикона можно было проникнуть в тайник!

Татьяна отложила книгу, встала напротив зеркала, всмотрелась. Она собиралась отправиться в правое крыло, тихо войти в кабинет Дикона и… Вот относительно «и» еще не решила. Подумала, поморщилась. Набросила тяжелый турецкий халат. Все же некрасиво хоть и в своем доме, но врываться без приглашения в занятые гостевые покои. Сначала ей придется объяснить, зачем она к нему пришла. Сказать, что за свечами? Вдруг он ударится в расспросы? «Ваши ли свечи?», «Разрешил ли Петр Георгиевич?» – тогда она мило улыбнется и пожмет плечиками. «Петр Георгиевич всегда делится со мной своим богатством», – ответит она… Ах, прыснуть духов забыла! Она заметила, как этот Дикон втягивал аромат трепещущими ноздрями… Самец…

– Все мужчины – животные! Их легко уговорить одной лишь улыбкой… – прошептала она и, подхватив сальную плошку, тихонько выскочила в коридор.

Правый и левый флигеля отделялись узким, когда-то цветущим, а ныне заваленным ненужным скарбом двором. Замки́ нигде не запирались, и через пару минут Татьяна уже стояла у дверей гостевых покоев приезжего врача. Хорошо смазанные петли не скрипели. Вошла. Гостиная и приемная комнаты пусты. Она приподняла светильник. Аккуратно расставленные вещи, шляпа на столе, тускло мерцающий свет дежурной лампы. Справа от приемной – дверь в спальню, слева – в кабинет. Одиннадцать вечера. Неужто он уже спит? Может, лучше выйти и постучать, чтобы тот проснулся? Постояла, подумала. Неясная тишина настораживала, словно в комнате был кто-то еще, кто-то спрятался и следил за ней… Татьяна обернулась, решив выйти и постучать в дверь из коридора. Все равно же вокруг никто не живет. Сделала было шаг, и вдруг между ней и входными дверями встала тень. Свет погас, и в лунном свете девушка увидела огромное существо с острыми скулами, широкой челюстью и полным отсутствием носа, вместо которого, как у некой адской хищной рыбы, торчали многочисленные клинообразные зубы. Нельзя сказать, что лицо видения было похоже на морду животного или рыбы, но и к человеческому его тем более нельзя было отнести. Алмазы в удлиненных мясистых ушах, сильные надбровные дуги под высоким лбом с выступающими, как кора древнего дерева, венами. Чрезмерно мускулистая шея и плечи. По всей линии свода головы чудовища росли короткие рога. Она могла разглядеть шесть пар выдающихся, словно у мифического дракона, отростков. Но больше всего околдовывали и пугали девушку его глаза, огромные, глубоко сидевшие под нависшим лбом, цвета насыщенно зеленого, столь бездонные, что зрачки его, казалось, начинались где-то с затылка. Смотря в них, Татьяна испытывала чувство такое, точно проваливалась, словно впадала в некое сонное состояние, от которого кружило голову, все тело ее ощущало полет, затягиваясь вглубь целой вселенной, в которую она смотрела.

То был демон, немыслимый дракон, самый ужасный из всех чудовищ, которых бедная девушка и представить себе не могла. Через пару секунд полного оцепенения она то ли чтобы сбросить наваждение, то ли от подошедшего к тому времени испуга втянула всей грудью воздух и… закричала. Но вопль тут же был пресечен. Кто-то схватил ее сзади за плечи и развернул на сто восемьдесят градусов. Жест оказался столь неожиданным, что она выпустила из рук горящую плошку. Еще немного и в комнате вспыхнул бы пожар, но, к счастью, рядом с ней стоял маркиз де Конн. Он схватил плошку на лету, получив пару ожогов на руке.

– За какой такой надобностью вам надо было прийти сюда? – спокойно спросил он, несмотря на острую боль.

Татьяна на вопрос не ответила, но вцепилась в его ночную сорочку а-ля маноло[37] и сжала ткань до хруста в воротнике.

– Призрак! – еле выдавила она, указывая в сторону чернеющего контура, туда, где блекло светилось зеркало. – Там… оно там…

– Минутку, – только и ответил маркиз. Он был безмятежен до неестественности.

Повернув колесо фитиля дежурной лампы, де Конн поднял ее над головой, осветив углы. Кроме девушки и него самого, в гостиной никого не было. Но это Татьяну не успокаивало, и она еще сильнее ухватилась за тонкий шелк его одежды. Швы рукавов жалостливо затрещали.

– Но «оно» там было! – испуганно лепетала гостья. – Страшилище! Привидение! Кошмар…

– Я понял, сударыня, призрак. Но вы-то что здесь делаете?!

Вопрос с ударением на «вы» привел ее в чувство. Она отпустила сорочку маркиза.

– Я… я за свечками пришла, – промямлила она. – Господин Тильков их в большом запасе здесь в бюро держит, а мне папенька не выдает. Говорит, я много читаю, будто гувернанткой работать собираюсь.

Де Конн бросил на гостью испытывающий взгляд. Сказанное ею было истинной правдой.

– Вы понимаете, что это можно назвать кражей имущества? – возразил он, но все же подошел к бюро и вытянул из него нижний ящик, в котором лежали свечи. – Ну да я завтра куплю недостающие. Что вы читаете?

– «Любовь после смерти»…

– Кальдерона? Вы читаете вольные переводы[38]?

– О нет, сударь. Я читаю с французского…

Маркиз застыл на секунду от изумления. Татьяна продолжала удивлять его.

– Сколько вам свечей?

– Пять.

Де Конн вынул пять штук и обернулся.

– Это все? – спросил он.

Она помолчала. Как все странно выходило. Гость ждал, держа свечки в руке так, как будто вовсе и не собирался их отдавать. Его взгляд менялся, становился пристально скользящим, поглощающим, словно он поедал ее глазами.

– Не следует столь хорошеньким девушкам заходить в покои незнакомых мужчин в ночной час, сударыня, – мягко, но как-то сдавленно произнес де Конн.

– Разве я не в собственном доме нахожусь? – возразила она как можно строже и протянула руку за свечами. Конечно, он сердился… еще и отцу расскажет. – Но, возможно, вы правы… Мне следовало быть более рассудительной…

– Не обижайтесь, – услышала она. – Я признателен вам за доверие…

Де Конн взял ладонь Татьяны и ласково поцеловал пальчики. Она оторопела. С одной стороны, следовало бы извиниться за свой неурочный визит, обожженную руку и порванную сорочку гостя. С другой – следовало бы обидеться на его намеки относительно предпочтения барышни к ночным посещениям. Татьяна разрывалась в потоке противоречивых мыслей, обвиняя себя во всех последствиях своего похода. Она расстраивалась, сопела и искала выхода, но весьма неумело, отчего еще более смущалась.

– Вам должно быть очень больно? – наконец выдавила она. – Простите…

Татьяна плотнее стянула отвороты халата, так и не притронувшись к свечам. Но и с места не сдвинулась. Ей не хотелось уходить, поскольку сейчас Дикон выглядел по-колдовски притягательным в эту, как назло, беспросветно хмурую ночь.

– Присядьте, прошу вас… – вдруг улыбнулся тот, – давайте поговорим… Мне кажется, вы думаете, что я вас обвиняю… но это не так… Я даже не обижаюсь, все заживет, – он отошел к шкафу, достал из буфета коньяк и принялся разливать его в пару круглых бокалов. – Давайте начнем все сначала… Я не хочу, чтобы наши отношения омрачились взаимным непониманием, и в обмен на вашу благосклонность я готов найти причину всех ваших бед с женихами.

Дождавшись согласного кивка гостьи, маркиз вручил собеседнице бокал, как только она устроилась на козетке. Подождал, пока девушка сделает первый пробный глоток, убедившись в том, что та умела пить божественный напиток. Присел на козетку рядом вполоборота как близкий друг и внимательный слушатель.

– Давайте-ка для начала вы расскажете мне о женихах поподробней. Начнем с первого.

С минуту Татьяна обдумывала слова маркиза.

– Первого я не любила, но честь семьи… сами понимаете, – девушка помолчала, потерла пальцем край козетки и взглянула на маркиза. – Как вы уже знаете, он появился у нас на набережной, когда мне было семнадцать, в марте восемьсот девятого…

– А у вас, я так понимаю, уже был… дружок?

Татьяна поначалу вспыхнула возмущенным румянцем, но тут же улыбнулась.

– Был. Леонид Саликов, констапель с Флотской слободы. Я с ним, прямо скажем, нос в нос столкнулась в хлебопекарне, здесь, у провиантских магазинов. В женихи он не подходил, молодым офицерам жениться не положено, но ухажером был весьма настойчивым. В праздничные дни всегда на Невский меня зазывал, весь при парадном мундире, с новыми эполетами…

– Понимаю, сударыня… Так что же Гаврила?

– Приехал он к нам без уведомления, но папенька, хоть счастлив и не был, впустил его в дом и на требование выдать меня замуж согласился.

– Почему он не был счастлив?

– Он надеялся меня здесь за вельможное лицо выдать или за военного.

– Ах, вот как. Купец до мозга костей… Продолжайте.

– Много времени он у нас в доме не проводил. Все по городу ходил, возвращался поздно. Как мне показалось, я его совершенно не интересовала.

– Так он с вами… там, под Вышгородом… не дружил? Не общался?

– По старинке жениху не следовало видеть невесту аж до самой свадьбы.

От такого ответа маркиз вдруг рассмеялся. Как-то не по-доброму звучал его смех, и он, овладев собой, печально промолвил:

– В мою женитьбу отец венчал меня с девушкой, которую я увидел только после свадьбы, сняв с нее брачную фату у постели…

– Ох… Каково, а?

– М-да, весело… Прошу вас, продолжайте.

Татьяна глотнула коньяку и глянула на собеседника. Схожесть в судьбе их сближала.

– Гаврила, что и говорить, был человеком с деловой хваткой. Каждый раз под конец дня приезжал с кипой бумаг, писал, подсчитывал, работал, но все как-то обособленно держался. Пару раз в его покои приезжал чиновник, судя по мундиру, фельдъегерь.

– Вы прекрасно в формах разбираетесь!

– В военном городе живем, сударь, – Татьяна порозовела и отставила свой бокал.

– А где были покои Гаврилы?

– Над вашими. Приемная, гостиная, кабинет и спальня.

– А бумаги его остались?

– После гибели Гаврилы все его вещи отправили к нему домой, а бумаги папенька велел в сундук сложить и во дворе оставить, в дровяном складе.

– Так, так. Могу ли на них взглянуть?

– Извольте, только вряд ли там что осталось из нужного. Папенька в них долго возился, а ди Брю рассказывал, что ему все утро камин чистить пришлось… столько бумаги сжег.

– Ди Брю видел кипы сожженных бумаг? Ах, вот оно что. А по какому именно поводу ваш отец с ним поссорился?

– Точно сказать не могу, но мне думается, что из-за заводиков, стекольного и кирпичного. Гаврила говорил, что на ремонт стен батенька его собственными средствами обходился, что папенька мой не помогал, а только свою часть дохода забирал, – при этих словах Татьяна сделала паузу. Она что-то обдумывала или вспоминала. – Да, Гаврила требовал заводик в полное владение ему отдать или перекупить хотел. Еще говорил, мол, раз семьей с его дочерью обзаводиться собирается, то бишь со мной, то для папеньки будет честью такой подарок нам сделать.

– Так, а к какому рангу, то есть к купеческой гильдии, относился Гаврила?

– Ко второй.

– Так, так. А отец его был в первой?

– Разве это имеет отношение к его смерти?

Де Конн хмыкнул, отставил свой бокал, встал и прошелся по гостиной.

– Возможно, нет, но… Объединение или подъем капитала могли выдвинуть Гаврилу к первой гильдии, которая открывает путь к кяхтинской торговле[39], ведь отец Гаврилы был из Сибири, а значит, семья его пути в Китай знала. Как вы думаете?

– Ох, сложно это все для меня, – Татьяна поджала под себя ноги и сложила ладони на коленях. – Кто его знает.

Маркиз взмахнул рукой и развернулся на пятках.

– Приехал он в девятом году, так?

– Двадцать седьмого мая, – не упуская хода мыслей собеседника, уточнила девушка.

– Отец его к тому времени умер. Так?

– Ну.

– Вами он, собственно, не интересуется, но требует вашу руку и… заводик. Верно?

– Ну.

– Теперь все эти факты можно связать с указом, вышедшим в начале девятого года об изменении круга людей, входивших в общий капитал каждого купца в отдельности, от которого, собственно, и зависела принадлежность к той или иной гильдии. Он был значительно уменьшен. Так, доходы братьев и родственников купцов вышли из общего капитала, став раздельными, после чего, я допускаю такую мысль, Гаврила оказался неспособен внести гильдейский сбор[40] только из своих собственных средств и выпал из первой гильдии.

– Ну? – ничего не понимая, буркнула Татьяна. – Вы, что торговлей занимаетесь?

– Нет, – без смущения соврал маркиз, – но как врач я частенько служил на торговых судах… Проще говоря, после девятого года наш Гаврила был отброшен во вторую гильдию и потерял возможность вести дела в Сибири со всеми ожидаемыми прибылями. Ну, а с раздельным пользованием заводов Гаврила рисковал и вовсе попасть в мещане, ибо гильдейские сборы повышаются, а доходы его падают.

– Так он на себя одеяло тянул?! – наконец догадалась Татьяна. – Вы думаете, папенька мой как-то с его смертию связан?

Маркиз с ответом не спешил. Он прошелся по гостиной, потирая подбородок.

– Я не могу этого утверждать, но настоящая причина его внезапного приезда нам теперь ясна, и она никаким боком к чести семьи не относилась. Им руководил меркантильный интерес… Расскажите, что же случилось в ночь смерти Гаврилы?

Татьяна глянула в окно. Светало, и она почувствовала усталость. Зевнула, но на предложение маркиза перенести разговор на следующий вечер отказалась.

– Папенька тогда много гостей собрал из деловых знакомых, – начала она. – Все собрались к вечеру, чтобы, переночевав, утром всем поездом двинуться к церкви.

– К какой?

– К Никольской, что промеж Крюковым и Екатерининским каналами стоит.

– Да, знаком. Продолжайте.

– Гаврилы, как всегда, дома не было, но к вечеру он быть обещал.

– К какому часу?

– К какому часу обещал? К десяти.

– Вы уверены?

– Да. Он мне записку через мою сенную девку передал, Саву.

– Он общался с вами записками?

Татьяна утвердительно кивнула. Глаза ее сами собой закрывались.

– Когда же десять минуло, папенька сказал, что, видно, женишок мой пьет где-нибудь. Притащится, мол, к утру. Гости тогда шутили, что по пути на венчание опохмелять его будут, а по приезде в церковь в Крюковом канале освежат.

– Весело.

– Да уж. Но он так и не объявился, а наутро нам доложили, что тело его на спуске Крюкова канала нашли. Сказали, несчастного экипаж сбил. Удар сильный был в грудь… от оглобли, наверное.

Маркиз скрестил руки на груди.

– Забавно, – произнес он и на непроизвольно возмущенный взгляд рассказчицы пояснил: – По Аглинской линии и каналам в такое время суток экипажи редко проносятся, темно… навернуться можно. К тому же эта часть города считается прогулочной, горожане предпочитают оставлять свои эскорты на Исаакиевской площади и далее идти по набережной пешком.

Объяснение встревожило молодую особу, она перешла на шепот.

– Так гибель Гаврилы была… была…

Маркиз широко улыбнулся.

– Давайте-ка не будем ничего предполагать. Расскажите мне о втором молодце.

### Глава 13. Сказ о втором женихе

– Второго звали Анатолий Петрович Линдорф, – начала Татьяна.

– Ах да, Линдорф! – это имя сразу всплыло памяти де Конна. Кислое вино Конуева и отравление в трактире Фразера: – Продолжайте.

– Через пару дней после похорон моего первого суженого я заприметила молодого человека, – вздохнула Татьяна. – Он прогуливался по Галерной. Гвардеец! Золотые эполеты, петлицы из желтой тесьмы, красная выпушка… Прогуливается, значит, день, второй… на наш двор поглядывает. Чевой-то он, думаю… Митькеевной, старой горничной нашей, записочку ему послала.

– С просьбой очистить улицу?

– С просьбой представиться… Он тут же, как записочку прочитал, шляпу снял и к нам во двор…

– Вы пригласили его к себе?

– В гостиную, к чаю… – Татьяна раскрыла слипающиеся глаза и, придав взгляду укоризны, дала собеседнику понять, что все же придерживается определенных правил. Де Конн понятливо склонил голову. Она продолжала: – Анатолий был из офицеров, из измайловских. Признался, что увидел меня на похоронах Тутовкина и с тех пор мой образ из головы выбросить не мог… А через две недели, когда батенька вернулся, переговорил и с ним… Венчание мы на яблочный Спас[41] наметили, – Татьяна вздохнула, припоминая события двухлетней давности. – Но второго июля он приехал и сказал, что переводят его роту куда-то в Брянск и венчание придется перенести…

– Это невозможно, – вдруг перебил маркиз.

– Как же невозможно?

– А так, – желваки гостя напряглись. – В русской армии для венчания необходимо испросить разрешения от начальства, и если оно получено, то назначенная к симу важному событию дата не меняется, а венчающийся получает отсрочку от службы даже при дислокации… если нет серьезных военных действий, конечно. Так что врал ваш жених!

– Ох, и откуда вы все это знаете? – в голосе девушки прорезалась горечь.

– Я врач, сударыня, не армейский, конечно, но кое-что из правил мне знакомо, ибо лечил я семьи многих дворян на военной службе. Прошу вас, продолжайте.

Татьяна нахмурилась.

– В тот день он был взволнован, сказал, что должен переговорить с моим папенькой.

– Он собирался принести свои извинения не вам, а отцу?

– Не знаю, сударь, но он обычно приглашал меня в аглицкий трактир в конце Галерной, к Фразеру, для разговору. Но в тот день я отказалась, и мы так и не поговорили…

– Почему вы отказались?

– Там давеча пара отравилась, и я в трактир ходить побоялась.

– Да, я слышал об этом… Что было дальше?

– Анатолий прошел в белую гостиную и после переданной через Ипатия просьбы об аудиенции скрылся в кабинете папеньки до полудня, – Татьяна зевнула. – Потом он с нами откушал, в полпервого. Папенька даже ублаготворил его разогретым вином.

– Кислым?

– Нет, почему же? Анатолий Петрович сладкое любил… Да… Потом сказал, что вернется к трем.

– Он говорил вам, куда ушел?

– Да, сказал, что у него была встреча. Я ждала его до вечера, но так и не дождалась. Потом новость пришла… помер он… у Фразера.

Маркиз сочувственно выдержал паузу.

– Ступайте-ка спать, сударыня, – произнес он. – Вам надо отдохнуть.

– А как же рассказ о Памфилии?

– О вашем третьем женихе? – пытаясь не обидеть девушку, маркиз состроил серьезную мину. – Он же живой, не так ли?

– Но ведь второй день, как исчез…

– Как его полное имя?

– Памфилий Петрович Бельяшов.

– Хорошо. Приготовьте его описание, адрес, место учебы или работы… Ну, все, что знаете о нем к утру, и я после завтрака лично заеду в местную управу по его душу. Договорились?

Та помялась, но согласилась, приняла его руку, встала. Ох, и чудный же человек – этот проезжий врач! Она боязливо шагнула мимо зеркала, косясь на его отражаемый мир.

– Анатолий будто смерть свою чувствовал, – вдруг тихо сказала она.

– Отчего вы так думаете?

– Перед тем как идти к папеньке, он сказал мне, что тем утром подолгу у зеркала застоялся и как бы невзначай глянул в край его… туда, где под зеркалом на консоли свеча горела…

– Так.

– Засмотрелся так, говорил, и вдруг видит в нем не себя, а тень… – с этими словами Татьяна даже сжалась и отвела от зеркала испуганный взгляд. – Глаза, говорит, поднял и вместо себя увидел человека, смотрящего прямо на него.

– Незнакомого?

– Не просто незнакомого, но странного, сударь. Человек этот кожей темен был, а глаза его… словно из хрусталя зеленого… в него вцепились, будто недоброе предвещали…

Де Конн промолчал. Как только шажки ночной гостьи затихли в предрассветных сумерках, де Конн устало побрел к зеркалу. Глянул на порванную в некоторых местах сорочку. Раздосадованно покачал головой. Такие в Петербурге долго придется искать.

– Женщины, – буркнул он.

В зеркале зашевелилась черная тень. В полумраке отражения она явственно выступила перед глазами маркиза. Чудовище с шестью парами рогов. Демон Абдшу.

– Какая попка! – прогудел он, скаля белые клыки. – Надо было попридержать ее…

– Молчи, не мучай… – утомленно отрезал маркиз. Он прошел в спальню, шлепнулся на кровать и сладко потянулся. – Да уж, красотка. В иной ситуации до утра бы такую не отпускал… – с этими словами он покосился на зеркало. – Почему ты здесь, со мной?

– Почему бы и нет?! – от гудящего голоса демона затряслись окна.

– Тише! – приказал маркиз. – Твоя миссия со мной окончена. Ты свободен вернуться в сферу своего обитания…

– Нет, не окончена! – прошипел Абдшу. – Или вы забыли, что я управляю судьбами проклятых вами врагов до тех пор, пока все они не понесут наказание?

– Я их всех простил.

– Я сомневаюсь.

– С какой стати?!

– Вы простили только тех, кого знаете, хозяин, а простить заочно вы не можете… Таков закон мести. Я же знаю всех.

– Что ты имеешь в виду?

Абдшу весело фыркнул.

– А то, что скоро мои планы изменят ваши собственные, хозяин!

Маркиз промолчал. В эту минуту его больше занимал иной вопрос: где-то он слышал эту фамилию – Бельяшов. Ну да ладно, уже рассветало, и его ждал Шарапа на Исаакиевской площади для встречи с художником покойного Димитрова.

### Глава 14. Художник

На одной из дальних линий Васильевского острова неистово скрипел масляный фонарь под напором ветра, свирепо штурмующего Санкт-Петербург со стороны залива. Огонь был тусклым, но казался живым в мертвом окружении покосившихся деревянных домов. Призрачный предутренний мрак, тяготивший над огоньком, причудливо играл со светом и тенями на раскисшей дороге. Пьяные окрики мужиков, возвращающихся домой из близлежащих распивочных, редкий стук пролетки, спор разносчика о медном пятаке с хозяином лавки за углом. Ночь, промерзлая и унылая, отступала перед приходом утренней суеты. На Петропавловке мерно пробило шесть.

Федька Золотов, крепостной художник, отпущенный хозяином бог помнит когда на заработки в невскую столицу, устроился в пустовавшей будке сторожа. Он ежился и ворочался, подпихивая ноги под себя, подзатягивая старый грязный зипун, чтобы согреться. Бездомным он стал совсем недавно. По неуплате за три месяца его выгнали из угла чердачной комнаты. Не было денег даже на посошок, и, если кто-то проходил мимо, он обязательно вытягивал руку и неистово хрипел:

– Копеечку больному живапис-с-су!..

Неизвестно отчего, но прохожие пугались и шли прочь. Самого же Золотова это ничуть не смущало, и он, закрыв глаза, прислушивался к стукам, шагам и голосам.

Но вдруг, уже в дреме, ему показалось, будто экипаж приближался со стороны Биржи. Четырехконный! То был не извозчичий, а частный экипаж!

– Копеечку больному живапис-с-су! – посильнее выдавил из себя Федька. Он даже подался вперед, чтобы вытянутая рука была лучше видна в мерцающем свете затхлой улицы. И – вот чудо! – экипаж остановился. Свет от каретного фонаря ослепил его. Кто-то соскочил с ко́зел, открыл дверь пассажиру. Еще минута, и художник оказался выхваченным из своей будки с силою такой невероятной, что он аж зажмурился, сжался и сипло закрякал.

– Нет у меня ничего! Пустите Христа ради!

– Шарапа, поставьте его на место, – мягкий голос со странным акцентом происходил из недр экипажа.

Его опустили на землю. Художник прищурился, присмотрелся. Незнакомец, от рождения загорелый, с мерцающими зелеными глазами, смотрел на него твердо и безмятежно.

– Кто вы? – с ужасом пролепетал Золотов, вытягивая руки. – Прошу вас, оставьте меня!

– Мне нужны несколько ваших работ и кое-что еще, – властно произнес маркиз, – а потом я награжу вас.

Художник поежился. Слово «награжу» преломляло в нем страх.

– А чем именно его высокоблагородие меня одарит?

– Чем хотите, – ответил тот. – Хотите – деньгами. Одеждой. Могу оплатить вашу квартиру вперед на год… Но это зависит от того, насколько вы будете мне полезны, главным образом, относительно тайной комнаты на Итальянской, где вы рисовали портреты гостей вашего бывшего хозяина.

– Такие рисунки делали при следственных комитетах во время допросов, – глотнул Золотов, – а граф служил в Тайной канцелярии, вот и имел тягу…

– Когда вы попали туда?

– Опосля академии… в девяносто втором…

– Пики-чики! Где рисунки?

– В моей бывшей комнате, барин, но хозяйка без оплаты долга за комнату ничего не отдаст…

– Я оплачу. Согласны работать со мной?

Голодными глазами Золотов уставился на позолоченный герб маркизовой кареты и боднул потрепанной головой.


Через четверть часа де Конн и Золотов стояли в тесной клетушке под мезонином старого деревянного дома на Малом проспекте. Бывшее жилище художника не могло вместить даже кровать, так как строилось в качестве кладовки, а посему печальный скарб его состоял из сенной лежанки, лампы и складного мольберта, заодно служившего папкой всех его холстов, бумаг и красок с кистями. Хозяйка дома, некая Щукина, вдова отставного обер-аудитора Томского мушкетного полка, обладала статью и характером вольтижера[42]. Даже титул и учтивость его сиятельства не впечатлили готовую к началу любой словесной перебранке застрельщицу.

– И за издержки будьте любезны! – прорычала она, пересчитав выданные ей де Конном целковые. – Я три месяца его шмотье держала, кто мне эти услуги оплатит?

– Мне нужны только его работы, – спокойно ответил маркиз, – остальное можете продать.

С этими словами он галантно поклонился, подхватил мольберт и, не дав вдове опомниться, покинул сжатое пространство.

– Лампу жалко… – кряхтел за спиной де Конна Золотов, – очень полезный был предметик…

– Бросьте! – отрезал тот. – Вы ею никогда не пользовались… фитиль обгоревший, а ножниц для него у вас нет. Небось нашли на помойке… Думаю, вы привыкли работать в темноте и притащили лампу только затем, чтобы хозяйка не заподозрила в вас лунатика.

Художник чуть не поперхнулся: «Вот наблюдательный черт!..»

Он стих, поджал плечи и безропотно уселся на указанное ему место в экипаже. Когда карета тронулась в сторону Исаакиевского моста, де Конн несколько потеплел.

– До конца года я предоставлю вам покои в собственном доме, с двумя комнатами и спальней, – начал он, – приведете себя в порядок, обживетесь, подлечитесь. Исходя из затрат графа на ваше обучение в Академии художеств, вы должны обладать немалым дарованием… Думаю подыскать вам сносную работу. Если мне придется по вкусу ваш талант, дам вольную.

Золотов промолчал. Не от нежелания говорить. Он впервые в жизни сидел в четырехоконном экипаже с медвежьими шкурами и подогретыми сидениями! Он смущался от собственного вида, не знал куда деть руки и, поглядывая на мольберт, растерянно потирал ладони, разминая тонкие узловатые пальцы.

– Я вижу, вас били по рукам, – вдруг произнес маркиз. – За что?

– Хых, – Золотов растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки, – неувязочка вышла-с… непонимание… ослушался я по цене. Думал, мне пять рублей за портретик хотели оплатить, а оказалось медный полтинник.

Художник добродушно рассмеялся. Маркиз ухмыльнулся. Ему начинал нравиться этот не по годам покрытый сединой и морщинами человек.


Набитый холстами и бумагой мольберт неудачливого художника недолго покоился без внимания. Как только Золотова привезли на Фонтанку, де Конн разложил холсты на полу своей приемной. Ванна, цирюльник, завтрак, и художник, уже приодетый и приглаженный, сгорбленно возвышался над своими работами. Рисунки угольной ретушью, слегка подправленные пером: мужчины, попивающие чай, женщины с собачками, пара старушек в импозантных платьях конца восемнадцатого века.

# Примечания

1

уральск. алкоголик (здесь и далее – прим. автора)

2

уральск. горнорабочий

3

устар. бумажный пакет для хранения сыпучих веществ

4

уральск. толстяк исхудавший

5

Цепочка с подвешенными к ней наборчиками (несессерами) в маленьких футлярчиках

6

Совр. Английская набережная

7

Нумерации домов в современном смысле в Петербурге еще не существовало

8

В России указанных времен о свадьбе публично объявляли, чтобы найти тех, кто «имеет указать причины супротив». Подобные традиции до сих пор существуют в некоторых странах

9

Частное богослужение по венчанию при повторном браке

10

Пограничная застава города. Ныне пересечение Московского и Лиговского проспектов

11

кечуа отец

12

Halloween, кельтский праздник мертвых (31 октября), Día de los Muertos в Южной Америке (1—2 ноября), древнерусский аналог – Дмитриевская суббота (1—2 ноября по старому стилю)

13

В Испании – уличные поединщики, наемные убийцы

14

фр. беспощадный бой

15

Козодавлев, Осип Петрович – сенатор, министр внутренних дел и член Российской академии

16

До появления асфальтовых дорог грунтовые мостили досками в местах для колес, чтобы не углублять колею в болотистых местах

17

плоскодонное судно

18

Вепский вариант имени Феодора

19

Только к середине XIX века в градостроительстве Петербурга начали поощрять разнообразие архитектуры и цветовых гамм. В указанную эпоху Петербург был «типовым»

20

Совр. площадь Искусств

21

Обои-картины на основе льна, покрытого ворсом

22

Совр. Гданьск, город в Польше

23

В указанные времена Петрушка имел менее облагороженный образ. Только в конце XIX века его жестокие и порой безнравственные выходки стали приближаться к более «цивильному» поведению, и он начал приобретать известное нам кредо доброго шутника и народного героя

24

Исаакиевский наплавной мост. Ныне не существует

25

В описываемые времена дома строились без мансард и были по большей части двухэтажными

26

устар. местная барышня, в смысле «вся из себя»

27

устар. ворчунья

28

Или Собачий, Скотий бог – в народных поверьях камень с отверстием, оберег от кикимор и злых духов

29

устар. сиб. бездельник

30

фр. fusil – ружье

31

фр. благосклонность, быть в фаворе

32

Патронная сумка (коробка) с боевыми припасами. Оружие тех времен сильно различалось по калибру, поэтому к каждому оружию прилагалась собственная форма для отливания пуль

33

устар. урал. капризный, высокомерный человек

34

Часть совр. площади Труда

35

В XVIII веке бутылки с острова Мадейра маркировались белой краской через трафарет и никакой другой информации, кроме названия и года розлива, на себе не несли

36

искаж. фр. презирать

37

Manolo, или majo, – мода Мадрида в пику французской, подчеркивала понятия «красавчик», «эстет». Наиболее выражена в живописи Гойя

38

В указанное время русскоязычные произведения Кальдерона существовали только в любительских переводах, в том числе Екатерины Второй

39

Торговля с Китаем

40

Сбор в государственную казну привязывался к проценту от величины объявляемого капитала купца той или иной гильдии

41

Праздник Преображения Господня

42

фр. легкая стрелковая пехота, набиравшаяся из людей маленького роста