Исаак Ландауэр
Лядь

© Юкиш Никита Викторович, 2020

Лядь

Куш, Теренций

Лион Фейхтвангер «Лже-Нерон»

Она проснулась от острой боли в животе. Ощущения знакомые, хотя, порой, и не лишённые едва уловимой новизны. Сегодня был именно тот случай: распластанная среди опустошённых и потому даже во сне исключительно довольных тел истерзанная юность замерла, не давая боли распространиться, но при этом задышала часто, дабы не позволить ей угаснуть совсем. Потому как всякий раз она являла собой неоспоримое доказательство очередного волнующего, полного наслаждений вечера – традиционно в компании случайных, но теперь уже близких друзей, как оригинально именовались ею заглянувшие на выставку доступной красоты весьма требовательные покупатели. Приятно будоражило сознание, что этот ноющий зуд не оставит весь день, напоминая о наиболее ярких моментах ушедшей ночи. А таких оказывалось довольно. Хотя, связанные законами унылого прейскуранта, они, по логике, должны были со временем приесться, опасное насыщение не приходило, и рутина ночной службы неизменно уступала обаянию опасной интриги.

Мужчину можно воспринимать по-разному. Как дойную корову, владетельного князя, жалкого влюблённого на службе у неожиданно нахлынувших гормонов, принца или принцессу. Просто мразь; не просто мразь, но нечто с претензией на отталкивающее, зато безусловно полезное великодушие ночного горшка. Да мало ли ещё вариантов для разбушевавшегося не на шутку воображения. В природе не найтись двум идентичным песчинкам, так что и поганая фактура ян может, при наличии острого желания, породить что-нибудь стоящее.

И мужчины любили. Они и агрессию-то проявляли исключительно в заявленных ею рамках, не так уж много было случаев, когда границы эти нарушались – отчасти вследствие того, что оказывались существенно шире ограниченной фантазии пользователей. Их профессии не чуждо было насилие, но слишком умело превращалось оно в жестокую, но соблазнительную игру, когда за дело бралась профессионалка такого уровня. Богатый опыт в сочетании с богатой фантазией обеспечивали ей первенство и над самыми отъявленными, неизменно подводя фабулу повествования к требуемому развитию и, конечно, финалу. Последний, собственно, ещё не наступил, в окне только брезжило утро, предстояло вновь пройти по очереди, а лучше всех разом, пока что мирно посапывавших вполне себе породистых самцов, но законы жанра – её жанра – гарантировали заслуженный выходной всему, что ниже шеи, тем паче, что немногое оставшееся легко переплюнуло бы и средних размеров гарем.

Многие, пожалуй, слишком даже многие предлагали ей уютный комфортабельный плен под вывеской содержанки, в поверхностности своей не понимая очевидной природы страстного увлечения. Именно так, ни о какой работе не шла речь там, где каждый второй грезил владением, а каждый третий – законным браком. Парадокс, но такого рода предложения часто следовали непосредственно за общим, так сказать, актом удовольствия, и какой-нибудь наивный бесхребетный дурак обязательно шептал ей потом наедине, что бросит всё, порвёт любые контакты с приятелями – вот этими сволочами, которые только что… Кретин, лучше бы он, в самом деле, порвал ей рот. Или хотя бы попытался. Проблема состояла в том, что рано или поздно всякий грубый любовник – ещё когда ей грезилось втиснуть наслаждение в узкие рамки морали – превращался из похотливого хозяина во влюблённого идиота, чем тут же убивал всякую мотивацию продолжать до краёв заполненный сопливой нежностью роман. Она тоже умела любить и делала это охотно, предпочитая всё же упиваться надругательством сильного, нежели покладистостью добровольного слабака.

Один такой до сих пор согревал ей постель, мучаясь то угрызениями совести, то ревностью, не по годам старея и получая за весь этот кошмар редкие, по настроению, сеансы «актуализации». Он был программистом, и, дабы окончательно его растоптать, вдумчивая девушка окрестила именно этим термином смесь шаловливого подчинения, затем наигранного бунта и, под занавес, откровенного уже помыкательства тем, что и в ярчайших своих фантазиях не смело подняться до хотя бы иллюзии мужчины.

Ибо презирать она умела не хуже. Как всякая женщина, умело драпируя нелицеприятное чувство подчёркнутой нежностью, слегка чрезмерной требовательностью и железобетонной приверженностью идеалам равенства полов. Трагедия состояла в том, что она была настоящей личностью, а потому и доказательства последнего в виде неустанного самоутверждения за счёт партнёра ей совершенно не требовалось. Компромисс в подобной ситуации немыслим: он, наплевать, как его там звали, или утверждал примат вожака стаи, или отправлялся на свалку бывших воздыхателей, годами забрасывая яркую вспышку прошлого безликими поздравлениями с Новым годом, 8 Марта, днём рождения и ещё каким-нибудь Днём Парижской коммуны. Тоска по «простому женскому счастью», безусловно, в её собственном понимании, сначала заставила перебрать десяток-другой сожителей, покуда с презрительной ясностью не встал во весь рост – к несчастью, в переносном смысле – непробиваемый факт: мужчина, покуда накачанный до предела тестостероном, ещё мог худо-бедно соответствовать ей в постели, но, избавленный от переизбытка семени, превращался в мягкотелую аморфную массу без признаков манящей решительности. Эти несколько часов, а случалось, и дней, покуда градус похоти не возвращался на желанный максимум, становились нескончаемой пыткой бытом, родительской заботой, до смешного не имевшей ничего общего с нежностью, жалобами и претензиями. Лишённые эмоции вожделения, этого предвестника страсти, пустые до колокольного звона к заутренней обороты стрелок на массивных наручных часах она не готова была отдать, и начиналась операция «второй-третий».

Источающей обаяние молодой привлекательной девушке найти их не проблема, что уж говорить про буквально дышащую сексуальностью стройную насмешливую стерву, возбуждающую единственно уместное у окружающих желание: ударить, взять за волосы и отомстить. За красоту, за власть, за унижения, которые требуется проглотить, чтобы заполучить её… Таких она распознавала сразу и тут же отправляла в небытие – хуже нет возни с трусливым ребёнком, по воле случая удостоившимся чести подержать игрушку взрослых. Те, что делали вид, будто её не замечают, заслуженно отправлялись на скамейку запасных – на случай, если день окажется совсем не рыбным. Далее шли изнеженные матёрые сволочи, чересчур инфантильные, но всё-таки достаточно избалованные, чтобы брать, не размышляя об ответной милости, и, венец развития особи, чуть флегматичные бесчувственные твари, для которых женщина каким-то чудом не сделалась номером первым в списке мечтаний, стремлений и грёз. Последних уж совсем было наперечёт, но зато и вариаций любого психотипа с избытком. Оставленные мужья, стремящиеся запоздалым цинизмом наверстать упущенное, неудачные любовники, просто некрасивые или неловкие в общении, безответно влюблённые, безнадёжно больные – не цветком Венеры, естественно… Да мало ли их, жалких, раздавленных жизнью подростков, рождалось заново, торжественно обесчещивая укромности ненасытного тела, вспоминая, после многолетнего забвения, что такое на самом деле жизнь.

Ибо женщина не должна быть рутиной. В этом беда любого брака и сколько-нибудь моногамных отношений. Бесконечной сменой партнёров она достигала этого результата, с одной стороны, оставаясь притягательно редким наслаждением для мужчин и не скучая притом сама. Ей не чужды были любовь и нежность, наоборот, расцветая параллельно, в отрыве от плоти, достигали своего расцвета те давно уже позабытые качества, ради которых, надо думать, мы порой и связываем себя некими узами. Как никто прочий, она умела быть другом, именно потому, что с друзьями спала. Отбросив вечную натянутость полового вопроса, теперь можно было говорить прямо, шутить искренне и смеяться от души – не грезя её обнажённым телом в душе.

Откровенность с ней дорогого стоила, ведь, давая ответы на вопросы, в иных условиях потребовавшие бы для разрешения целой жизни, помогала им существовать. Она никогда не называла их мужчинами, подсознательно ощущая какой-то недобор. То ли воли, то ли воображения, но вакуум пустовал, разве что степенью заполненности невостребованного пространства – восемь десятых пустоты или девять, это, знаете ли, большая разница для человека понимающего, разделяющего их на троечников и закоренелых тугодумов. Имелась и своя низшая каста, составлявшая, к несчастью, большинство, – тех жутковатых псевдоромантиков, искавших повода гнуть спину даже перед шлюхой. Они юлили, извинялись и спрашивали, всё ли ей нравится, – естественно, наедине, ведь малейшая конкуренция немыслима для обагрённого страхом эго глупца. Обратная сторона такой медали – унижать, причём не в постели, где такое отчасти естественно, но за накрытым столом, компенсируя недостаток смелости на территории спальни, если подобное излишество вообще имелось в наличии. С такими приходилось брать на себя инициативу, не спрашивая, разве что опасаясь перегнуть палку, ведь новые технологии позволяли легко установить местонахождение сошедшей с эротических небес богини, и всегда имелся риск получить в довесок по уши влюблённого в её промежность очередного сморчка.

Но дело спорилось. Репутация – вещь несгибаемая, вскоре она сама назначала время свиданий, рассылая давним знакомым приглашение в календаре. Первый, или первые, откликнувшиеся получали возможность провести вечер куда интересней, чем могла обещать любая реклама, ведь обладать раскрепощённой сексуальной женщиной есть удовольствие особенное. Тут не просто физиологический акт, но нечто сродни той самой любви, разве что сильнее и искреннее. Недостижимая, ещё вчера глядевшая лишь с экрана красота. Лишённая всякой защиты, готовая на всё, разрываемая сильными руками, будто тёплый, неестественно ароматный хлеб. Картина их детства, той давно погребённой вседозволенности, что будоражила периферию сознания годами, заставляя ползти, карабкаться и унижаться во имя права, а на деле – лишь дозволения, её взять. И они брали: неумело, страшась, испытывая навязчивый трепет перед совершенством – распластанным и поруганным; доходя в эйфории до исступления, бросались друга на друга с кулаками, раззадоривая внутри забытую потребность побеждать. Не высиживать, будто курица, но рвать или хотя бы завоёвывать. Не потому что моё – а вообще без «потому что».

Впрочем, это вряд ли походило на кровавую драку. Стиснутые в пространстве одной комнаты, где и развернуться-то всем разом в тягость, они скорее боролись, катаясь по полу, как почти умерщвлённые в них дети, и, потирая ссадины, ещё долго потом смеялись над столь очевидно приятным ребячеством. Либидо оказывалось последним, что связывало их с миром, в котором хотелось бы жить. Где эмоции востребованы, осторожность смешна, а мысли о завтрашнем дне походят на рассуждения о загробной жизни – очевидно неизбежной, но фантастически далёкой и почти оттого нереальной. И не бывало между ними большей искренности, когда, искупавшись всласть во всепрощении, они завершали действо красочным примирением, щедро подставляя товарищу лучшее, что могла подарить эта феерическая женщина, будто Боймер и Кат накладывали друг другу сочные куски зажаренного под покровом ночи гуся.

Образ жизни римский гетеры, холёной и мудрой, снискал ей чрезмерную популярность, и, как это часто бывает, особенно среди тех, в чьей благосклонности нужды не имелось. Унылые разбогатевшие клерки из госкорпораций стремились заполучить столь чистый бриллиант на корпоратив, сладострастные толстосумы жаждали её участия в оргиях имени самих себя, надеясь, что пример маэстро научит хоть чему-нибудь фригидных спутниц из модельных агентств. Даже чёрные автомобили с характерной серией прознали, со временем, о её успехах в деле абсолютного ублажения. И началась охота. Ведь ничто не объединяет лучше новых бизнес-партнёров, чем совместное «испробование» столь заветного нектара. Ни одна породистая вешалка, пожираемая смесью комплексов и самолюбования, не сравнится с оголённой, будто электрический провод, притягательно опасной страстью. Великолепие форм, кошачья плавность линий, это испуганное, жаждущее немедленной агрессии лицо. Каждый из них, исторгаясь, шептал беззвучно «моя», с ревущим потоком эндорфинов получая и каплю смертоносного яда, имя которому – невозможность повелевать ею за пределами измочаленных простыней.

Ибо, отдаваясь целиком там, где это предназначено самой природой, она оставалась несгибаема во всём остальном. Её «нет» отдавало приговором революционной тройки, обжаловать который теоретически возможно, но практически затылочная область получит свою дозу свинца куда раньше, чем сможет осознать первую строчку апелляции. Чёртов контраст, пожалуй, возбуждавший ещё больше, но поделать что-то с которым оказывалось всякий раз невозможно. Здесь был не какой-то слабохарактерный вызов в ответ на готовность подчиняться в сексе, не самодурство излишне популярной девочки, но просто здравый смысл и естественное желание сохранить за собой абсолютную свободу. Насытившиеся, лишь только ощутившие первозданную власть завоеватели вдруг понимали, что рабы в этой причудливой связке именно они, а ошейник с кольцом на аристократически худой шее – лишь предмет интерьера, антураж комнаты, что следует вскоре покинуть. Потому как негласные законы помещения утверждали право оставаться там хоть бесконечно, но лишь покуда присутствующие занимались делом – разве что с незначительными перерывами. Ироничный парадокс сверх меры насытившегося прогнившими устоями мировоззрения: шестеро мужчин на службе одной женщины, твёрдо уверенных в том, что в этой щедро оплаченной великолепной семёрке выгодоприобретатели именно они. Сколь ни грустно, но даже простейшая аналогия с обратной пропорцией – впрочем, и впрямь мало где виданная, – не заставляла их задуматься, сколь как минимум противоречиво подобное распределение ролей.

Речь, таким образом, давно шла не о приоритетах, эмансипации или ещё какой поверхностной мишуре; она, быть может, первая заглянула в корень проблемы. Вовсю, полным ходом, со скоростью чуть ли не света шло тотальное вырождение мужского начала – по крайней мере, в так называемом цивилизованном обществе. Те, кому самим мирозданием назначено было брать, умели теперь только просить, да и то – заискивающе глядя в глаза. Раскошелившиеся на сеанс постельной магии, они искренне радовались, когда оплаченный инвентарь получал от процесса удовольствие, и охотно жертвовали ради последнего собственными желаниями, находя какую-то поистине мазохистскую радость в добровольном преклонении. Мимолётный комментарий шлюхи об их способностях любовника оказывался куда важнее собственного мнения. Пошлый комплимент неутомимости заставлял вкалывать не хуже голодного дятла, а порождённые неблагодарным трудом стоны наслаждения оправдывали потраченную сумму куда лучше, нежели итоговое количество излияний. Здравый смысл извратился до неузнаваемости, а жертвовать ради этой странной эволюции пришлось самой что ни на есть силой – уникальным собранием всего лучшего, чем одарила мать-природа столь бестолково разбазаривших этот священный огонь людей.

Без неё скучно стало всем, но особенно пострадала именно красота, лишённая по глупости самомнения величайшего признания – бескомпромиссной принадлежности сильному. Где вариации на тему последнего поистине бесчисленны, начиная с ответной привлекательности и заканчивая властной кистью художника, жадным пером поэта или твёрдой рукой завоевателя. Ведь победитель, разучившийся обращаться с трофеями, скоро перестанет и побеждать. «У женщины в постели не может быть иных желаний, кроме как ублажить мужчину, – с грустью думала та, чей опыт в этой сфере перевесил бы все изданные когда-либо пособия о сексе. – Но попробуй ты такого мужчину найди. Чтобы каждое его движение отзывалось сладостной теплотой подчинения, той абсолютной гармонией двух начал, где веление одного каким-то всякий раз непостижимым, магически-притягательным образом становится неодолимой потребностью другого. Разве это не счастье: выказав предпочтение лучшему, отдать ему себя на поругание». Поистине мудрый взгляд на проблематику, рождённый диктаторской риторикой либидо, однако бескомпромиссно устаревший в условиях, где мужественность ценится ниже кропотливой усидчивости, не говоря уже об умении адекватно реагировать на повседневные вызовы, перманентно глотая обиду и унижения в надежде на мастерство пищеварения. Не так давно из-за любой безделицы принято было стрелять друг в друга с одиннадцати шагов, а теперь дорожная перепалка с необременительным рукоприкладством считается верхом то ли смелости, то ли варварства – смотря по обстоятельствам, конечно.

Её личной предтечей был тамбовский вокзал, который, впрочем, менее всего походил на ворота новых эмоций, представляя собой типичный образчик дореволюционной основательности и изящного практицизма. Вытянутое в линию здание, главный вход, перед ним – круговое движение с какими-то гипсовыми останкам в центре и удаляющийся вдаль проспект. Улица Московская, насквозь прошивающая всякий уважающий себя провинциальный город, мелководная речка, по контрасту массивные дамбы – на пологой равнине не редкость приличные разливы, областная администрация и район элитных квартир приближённых коммерсантов вокруг. Более, следовало с грустью признать, ничего примечательного не имелось. Это и город-то был как бы по недоразумению, так что даже жители его поголовно носили на лице какое-то извиняющееся выражение. Мол, народ мы простой, без претензий, нам бы корову да поросям с утра давать, а тут – на тебе, понастроили хрен знает чего вокруг, картоху посадить негде.

Так ей, по крайней мере, казалось, а скорее, хотелось верить, что попала именно в оазис домостроя, с грубыми мужланами и запуганными жёнами. Безусловно, здесь будет недоставать липовой изысканности накокаиненных столичных бездельников, дорогих шмоток и настоящих, а не купленных на толкучке, мужских трусов приличной брендовой марки; но лучше уж терпеть китайский ширпотреб, чем концентрированное вырождение целой нации. Она сняла приличную по местным меркам квартиру, наняла на уборку помещения и сопутствующие услуги парочку страждущих обогащения малолеток, подключила сигнализацию к вневедомственной охране и начала осваивать контингент.

Лучший атрибут невинности – сама женщина. Бездонное скопище порочных благодетелей, страждущее признания, а не опыта. Она могла быть невинной всякий раз, когда истраченные годы страсти пыталась вложить в единственный момент близости. Искренней в своей продажности. Какая женщина не сможет такое полюбить! Для каждого из Них рождался, взрослел и торжествовал свой образ, а вместе с ним имя. Ведь сколько бы ни участвовало в действии – уже в названии она скрывала желанный импульс происходящему, мужчина всегда один. Тот, что задаёт атмосферу и лейтмотив безграничного торжества. Желания, трагедии или страсти. Ещё лучше – всего разом. Остальные – всего лишь скудно оплачиваемые статисты.

Мама была женщиной, как говорят, своеобразной. Первые микроволновки в настырности своего примитивного алгоритма издавали каждые тридцать секунд препротивнейший трёхкратный писк, возвещавший о долгожданной степени готовности пищи. В их с бабушкой маленькой двухкомнатной квартире подобный концерт мог продолжаться сутками, что говорило о характере родительницы куда более, нежели весь психоанализ разом. Глава семьи, то есть старшая женщина в доме, по случаю счастливой глухоты в эксперименте не участвовала, но юная внучка порой терпела эту какофонию до той умилительной степени, покуда эмаль на верхней кромке зубов не стиралась от скрежета. Первый же урок насилия над собой оставил в сознании отчаянную бессмысленность сопротивления как верный признак борьбы. Именно оттого, повзрослев, она закономерно предпочтёт сразу побеждать.

Отца, конечно же, не было. Не на горизонте, а как-то вообще, хотя он и появлялся регулярно, чтобы оформить пятнадцатилетней дочери очередное нотариальное разрешение на выезд в сопровождении умудрённого опытом воспитания и числом лет покровителя юных дарований. Иногда в составе группы, но чаще одной – дочурка умела прельстить талантами и тонких ценителей. Ей как-то сразу – первый опыт пришёлся на чёртову дюжину – понравились насилие и власть, и причинно-следственная связь между первым и последним. Равно как и наоборот. Безропотная в руках взрослого любовника, порой рыдавшая от боли, она владела им безраздельно, в то время как он всего лишь наслаждался моментом недолгого торжества. Единственная зависимость – первая любовь – ушла для пущего удобства вместе с первым, оставив чувственность не изгаженной примесью того едва заметного, но столь пошло-сокровенного, что и спустя два десятка лет заставляет женщину искать во всяком желанные черты.

Итого в духе классика не вышло, детство сразу как-то перескочило в половозрелую юность, спеша завещать истории трепетные в своём нелепом трагизме эпизоды. Что-то, конечно, осталось, лёгкие проблески фигуры вожатого в юношеском лагере на море, его загорелое тело в плавках не по размеру и запах водорослей под навесом лодочной станции. Изощрённый в ремесле ускоренного взросления, Паша прошёл с ней за двадцать дней смены все этапы посвящения – от девственности до анонсов кассовых порнофильмов.

По возвращении домой она легко могла дать фору ночным бабочкам с пятнадцатилетнем стажем, к тому же подходя к исследованию позывов собственного тела с детским ещё восторгом и неугасающим интересом. Так девушка повзрослела – не в строгом соответствии с уголовным кодексом, а ровно тогда, когда сказала ей об этом природа, оставшись без нажитых воздержанием комплексов и увечий. Ведь мужчина ограничен в этом возрасте лишь обстоятельствами – мало кто снизойдёт до покрытого буграми отрочества пацана, в то время как на женщине висят кандалы общественного мнения, старческой морали и недоступной сладости порока. Первый – не может, вторая – себе отказывает, закономерно получая в нагрузку чувство вины всякий раз, когда в официально взрослой уже жизни отдаётся чувству без оглядки на… Что угодно, по сути: приличия или нормы, погоду и обстоятельства, менструацию, дурной знак свыше или отсутствие кондиционера в номере. В битве с природой лучше проиграть, ведь чем очевиднее будет победа, тем злосчастней дальнейшее существование.

Уже много позже она поймёт, узнав от новых подруг, впервые разделивших ложе с супругом на излёте второго десятка, что есть для женщины безвкусный запах мужской плоти, с тошнотворно-кисловатым привкусом пота и хриплым зловонным извержением. Каково это, воспринимать акт любви не иначе как испражнение одного участника грубой возни в другого. Быть виноватой и повинной, не знать иного соития, кроме как по необходимости. Мудрая уже в юности, впитает как губка атмосферу безнадёжной закрепощённости коллег по новому волнующему ремеслу, превратив чужие слёзы в ярчайшие по силе фантазии унижения, подчинения и безраздельного господства, неизменно основанного лишь на праве силы. Станет еженощно тонуть в марафоне дозволенного насилия вседозволенности, не играть, но становиться жертвой – до тех пор и покуда образ ей интересен. И тогда, отвергнутый, но всё ещё обязательный в силу неумолимой логики рыночных отношений, становился он по-настоящему волнующим.

К семнадцати годам она сделала поразительный по силе очевидности вывод: «Роль проститутки… Роль, никак не профессия, и непременно качественной проститутки. Так вот, есть лучшее применение сексуальности молодой женщины. Здесь и очевидность мотивации: чем лучше выглядишь и за собой следишь, тем выше компенсация и, что куда более важно, антураж, кровать, количество и чистоплотность любовников. Ведь чем более мужчина богат, а следовательно, властен, тем меньше требуется ему самоутверждения, гниловатой потребности возвыситься самому, вместо того чтобы лучшим на свете орудием достойно унизить распластанную во славу его желаний красоту». Стиль изложения с головой выдавал увлечение Тургеневым – его чувственная проза слишком прямолинейна, чтобы быть рождённой вне границ борделя, и ещё – парой нетребовательных с виду классиков, сосредоточившихся на чём-то поистине достойном, вместо того чтобы копаться в грязном белье провонявшего фанатизмом студенчества. Шутки ради она угадывала по первым десяти страницам романа, каково было с интимной жизнью у очередного затвердевшего в камне истории литератора, и не ошиблась ни разу, когда речь шла о соотечественниках. С иностранными оказывалось сложнее, хотя, как правило, всё упиралось в качество перевода. Иногда, впрочем, и пары абзацев взращённого на розовых лепестках пешеходного светофора для обездвиженных хватало, чтобы пересказать дословно жизнь автора одним лишь словом: не дала.

Весело. То есть действительно это хорошо. Пройдя экстерном обряд посвящения и обзаведшись в три месяца дюжиной «постоянников», энная доля которых могла при случае защитить от неспровоцированной грубости, юная леди сделалась абсолютным лидером по части ценника, заодно приобретя священное право решать, с кем ехать, а кого перевести «на ассортимент». Коллеги-путаны названию не обижались, тут, как ни крути, имела и ещё раз имела место быть настоящая сука – в том неподдельном, искреннем и великолепном смысле слова, которое понятно лишь женщине. Талант, умение и, главное, желание получать удовольствие, попутно и естественно раздаривая его другим. Божий дар, поди с таким поспорь. К тому же, интимная жизнь на широкую ногу старит лишь ту, что отдаётся партнёру без страсти – хотя бы и единственному мужу или уважаемому любовнику. Если же симпатия взаимна, то чем её больше – хоть разом семеро по семь раз на дню, – тем пуще расцветает обаяние молодости, да так, что не страдает даже девичья упругость – аргумент в бизнесе окончательный, как полнотелая могильная плита.

Салоны и прочие наполненные терпеливым функционалом гадюшники ей не нравились. Прейскурант, дополнительные услуги, одноразовые тапочки и застиранные махровые полотенца. В пору завыть от эдакой тоски, не говоря уже про стены, к слову, одни и те же, отсутствие интриги и более-менее устоявшийся набор посетителей – слишком ленивых, чтобы поискать действительно стоящего удовольствия. В постели такие – что импотент у ладанки: святые поневоле. В силу отсутствия характера, куража или юности, но всякий раз гнусно-вежливые и обязательно трусоватые – как-никак у постоянного гостя не стащат, надо думать, бумажник, медикаментами не накачают и не проломят впопыхах голову. Уж коли идёшь за продажной симпатией, действуй по праву силы, а не штудируй Интернет, вздрагивая от шороха за углом. Девки – уменьшительно-ласкательное от слова «ассортимент» – такие заведения, наоборот, ценили, и все поголовно стремились туда попасть. Тепло, сухо, не надо никуда ездить, и никто ничего не порвёт. «Как-то чересчур отрицания для единственного предложения», – презрительно бросала в ответ поклонница на тот момент Шолохова, спеша возвратиться к сцене расстрела Петра.

Желание, эротизм угадывались ею безошибочно теперь всюду, не исключая и печатное наследие, коего только на языке Брокгауза и Эфрона лет так на пять с лихвой непрерывного досуга. «А уж кобели они все, от мала до велика», – имея в виду классиков, ставила в глазах коллег неистребимый диагноз всей мужской братии. К мнению Мало’й, так уважительно, дабы подчеркнуть юный возраст – при прочих равных первейшее достоинство шлюхи – охотно прислушивались, ибо оказалась она удачливее, мудрее, образованнее остальных. И даже физически сильнее. Поначалу случился рядовой в коллективе конфликт, и нежная пугливая нимфетка, вдруг превратившись в фурию ростом метр восемьдесят два, так отработала по почкам и сопредельным площадям зарвавшуюся старожилку, что та затем ещё трое суток боялась пить, столь адскую боль причиняло пострадавшей банальное мочеиспускание.

Она их как могла просвещала, но привитой воздержанием апатии сломить уже не могла. Рассказывала, описывала яркие сцены, добавляя красочные подробности, которых не хватило накануне. Собственно, именно это и служило мотивацией, ведь в пересказе как нигде лучше рождаются упущенные детали, но пробить брешь в исстарившейся плеве уже невозможно. Запрет проникает с ней в глубины подсознания, выбирает тёмный уютный уголок и селится там навечно. Хозяйка же бесценного артефакта до конца дней будет стесняться, краснеть, возмущаться и отрицать. Ведь «нет», сказанное женщиной, есть куда более суровый приговор ей самой, нежели адресату. «Уйди, исчезни, ты мне опротивел, не хочу и не желаю тебя больше – слова потерявшей, истратившей, да хоть разбазарившей чувства, но всё ещё способной любить – другого, другую или других. Всё остальное: компромиссы, ужимки и прыжки – лишь приговор фригидной бабе», – и девки, наслушавшись, шли пить горькую да подвывать в унисон ласкающей тоске. Рыдать об ушедшей досрочно чувственности, похороненных неизведанными восторгах и стрелках на циферблате почасовой… «Да хоть какой, – вздыхала бессильно жестокая менторша, – не всё ли равно, за деньги, за приданое, за ласку или за зависть подруг перед красивой свадьбой – в беспрестанных поисках причины вы извратили, затоптали в грязь первопричину, желание».

«Ну тебя в баню с этой филосо… как бишь её… логией, – устало реагировали уже подвыпившие послушницы. – У тебя стоит даже на мерина, легко такой рассуждать». Перед лицом столь невыразимо крестьянского простодушия любые доводы – что русский бунт, бессмысленны и беспощадны. И, как всё тот же бунт, бесполезны.

Ответ скрывался, конечно же, не в эрекции, хотя и у так называемого слабого пола сей полезный инструмент во всяком порядочном хозяйстве наличествует, а то и в нескольких видах, только что не ипостасях. Как в бизнесе есть понятие perception – восприятие клиентом результатов деятельности поставщика, составляющее половину работы последнего, а часто и вовсе играющее решающую скрипку, так и у женщины есть восприятие. «И не надо убеждать себя, что происходящее хорошо, отнюдь. Вся прелесть именно в том, чтобы всякое мгновение сомневаться, не знать, пытая себя, что это. Радость или унижение, насилие или робость, боль или наслаждение. Страсть. Только потеряв грань, можно страсть прочувствовать, но никак не избавившись, – именно следует продолжать впотьмах искать, метаться и, конечно же, страдать. Нет большего наслаждения, чем сознавать себя используемой – здесь и сейчас, в этой постели и в эту минуту. Но чтобы в следующую уже забыть. И тогда следующая может не приходить часами, днями, превращая действительность в нечто, перед которым полёты к звёздам во сне – кряхтящая радость старика, запускающего бумажный кораблик».

– Что принимала, подруга, – следовал уже закономерный в таких случаях ответ, последняя попытка презрения побороть отчаяние. – Пи… такая, в самом деле, на самую юбку мне опрокинула, как теперь на смотр выйду…

– Выйдешь в трусах, товар виднее, да и, глядишь, кто с чувством юмора заберёт.

– Какой там товар, целлюлит один, ты бы завязывала, Натаха, булки жрать в самом деле, скоро в нижней планке вставать будешь.

– При свете фар сойдёт, – реагировала неунывающая жизнелюбка Натаха, пожалуй, единственная, с кем хотелось здесь говорить. – К тому же, не на карачки же я перед ними стану поворачиваться, у нас приличное место, не привокзал какой. А планку свою зубами, но удержу.

– С зубами-то как раз поосторожнее, а то вообще вчистую спишут, – и множественный басовитый гогот – отвратительный, резкий, тоскливый и безнадёжный, как отечественный одеколон, врывался в описание донских пейзажей.

Планка – когда выкрикивают цену и претендующие на соответствующую комиссию выходят на просмотр, была здесь той же кастой, с тем разве отличием, что в долгосрочной перспективе обладала неистребимой центростремительностью. Ведь в центр падает основное освещение от машины заказчика, и потому там лучше всего скрываются изъяны возраста, лица и веса – правда, ценой наименьшего внимания, которое распространяется по флангам. Таким образом, центр – шлагбаум перед понижением в стоимости, ранге и, следовательно, уважении начальства и коллег. Которое неизбежно, разве что искусственные губы или грудь обеспечат тактическую победу, но стратегически поражение или бегство – в другое место или салон – есть закономерный финал для всех без исключения. В конце концов, со временем не совладать. Так вот, поклонница классической литературы тем и покорила местное пространство с обеих сторон показа, что выходила одна, неизменно в финале и ценой на порядок выше остальных, отделяя таким образом зёрна от плевел: ценителей и поклонников красоты от пожирателей фастфуда. Выходило, что планку она уже победила, да столь эффектно, что и за время ручаться было уже нельзя. То есть, все, конечно, понимали, что под луной ничто не вечно, но признавать, осознавать это отказывались. Теша себя смутной несбыточной надеждой – да, но глядя в будущее с вызовом. Тоже да.

Натаха осталась единственной коллегой, не эксплуатировавшей ореол трагизма. Тайная правда профессии состоит в том, что там давно не осталось и капли принуждения. Никаких отобранных паспортов, необходимости отработать столько-то недель или месяцев, сексуального рабства и прочего, чем любят разжалобить доверчивых потребителей девушки. Даже обстоятельств, принуждающих к нелестному труду, и то не осталось – в столице довольно рабочих мест от продавца до адепта свободной кассы, куда берут всех, независимо от статуса и гражданства. Или кто-то видел миграционный контроль в вотчине могущественного чечена… Но дамам не хочется признаваться – прежде всего, себе, что они предпочтут раздвигать ноги всякому, кто заплатит, лишь бы не стоять два через два за прилавком.

Потому жизнерадостная курская деваха и сделалась её единственной подругой, а заодно и парой, если требовался элемент массовости. Чаще по незнанию, ведь Малая одна могла запросто ушатать и целый взвод оголодавших в казарме солдат. «А там хоть трава не расти и хер не разгибайся», – добавляла Натаха любимую присказку, наливая компании ещё по одной. Таким образом формировалась успешная бизнес-модель: покуда одна непьющая служительница эротического культа отрабатывала гонорар, другая развлекала ожидающих попойкой. А уж банку держать единственная дочь деревенского алкоголика умела так, что диву давались и полковники спецслужб в отставке – разные бывалые вояки, начинавшие карьеру ещё в Карабахе. Был среди таких у неё один любимчик по прозвищу Вован – он так часто путался в собственных именах, что пришлось дать ему «отдельно-бордельное», как выразилась раскрасневшаяся от удовольствия собутыльница. То был первый и единственный мужчина за двенадцать лет отточенного пьянства, который мог выпить больше, оставаясь при этом на ногах. Событие в жизни уникальное, яркая вспышка на небосклоне сознательного возраста, а не какая-то там жалкая едва ли осознанная дефлорация. И Натали влюбилась без памяти, запретив тому пользовать кого-либо, кроме непосредственно её.

Избранник был рад неимоверно – он тоже впервые встретил достойного собеседника и партнёра по стакану, к тому же, в обличье привлекательной и вполне ещё свежей женщины. Пожалуй, он остался бы с ней насовсем, но имелась семья из двух подрастающих детей, увлечение живописью – у стрелков с внушительным стажем случаются и не такие озарения, да регулярные поездки в сопредельные государства на поиски предметов исключительной художественной ценности, по большей части икон. По большей части там, где в текущий исторический момент изрядно полыхало. Его кисти образы спасителя были исполнены гипнотически манящего трагизма, чего куда как непросто добиться в одном только лице. И, тем не менее, тоска в них читалась прямо-таки совершенная, абсолютная, таким взглядом и впрямь уместно проводить в небытие всё развращённое человечество разом. Он оттого и убивал, что люто ненавидел весь этот гнусный мир и тех вчера ещё людей, в одно поколение сделавшихся бессловесным невежественным комбикормом разросшегося до масштабов планеты капитала. Но убивать здесь ему пока команды не давали, а люди его склада без команды не могут, следовательно, пар выходил где укажут. Великая направляющая сила русского народа в том и состоит, что наиболее бескомпромиссным и отчаянным обязательно нужен кто-то сверху, принимающий решение и заменяющий, таким образом, совесть. «Приказ есть индульгенция посильнее папской буллы, против него и брат Петруха у тех самых ворот бессилен – отопрёт и не поморщится, старый мудак», – увещевал Натаху подвыпивший Вован, попутно обучая, как грамотно нейтрализовать при случае гостя за общим столом.

– Смотри, берёшь правой нож, – он нежно, будто ладошку младенца, обнимал пальцами деревянную ручку прибора для стейка, – всё внимание переключается на него. И в этот момент левой втыкаешь вилку в сонную артерию. – Секунду назад ещё только столовый прибор тут же летел, влекомый пьяной дланью, в направлении приятно аристократической шеи, останавливался чётко на границе кожного покрова и тут же исчезал. Лишь четыре едва заметные точки напоминали о только что произведённом эксперименте. – Вот и всё, противник обезврежен.

– Чудо ты моё в перьях, ей-богу, – Натаха ласково проводила рукой по давно небритой щеке. – Ну стану я в эти коммандосы играть! Проще под стол этот залезть и сменить лютый из лютых гнев на пять минут хорошей работы. Тут и дело в шляпе. Ты видел, чтобы ваш брат кого пришил непосредственно после, так сказать, процесса? Вот и я нет. А ежели уж совсем припрёт, тебе, сердяжный, наберу – не всё же токмо на войне пропадать.

– Умная ты баба, – осклабившись ревниво, через силу улыбнулся будущий спаситель.

– Баба другой и не может быть. Иначе это уже так, физиологическая добавка.

– Как? – оторвавшись частично от процесса, не поленилась закричать через комнату Малая.

– Не как, а к чему! К вот этому, змею Горынычу вашему, – и, перегнувшись через стол, она картинно чокнулась с объектом, чем вызвала уже искренний смех Вована. Покуда вышеозначенный столовый прибор не почесал ему за ухом. – Вот и прошляпил ты, десантник, свою горемычную шкуру.

– Какой я тебе десантник, – голос прозвучал с хрипотцой, и младшие по званию друзья в кровати напротив синхронно остановились, по опыту зная, что произойдёт в следующий момент.

– Да мне по барабану, какой ты парашютист. Давай пить или трахаться, а приёмы самбо оставь для профбесед с малолетками, кому ты мозги войной своей промываешь. Козёл плешивый, тебя убьют, я поплачу и забуду, а у них, – она указала на замерших в жизнелюбивых позах молодых людей двадцати с небольшим, логично предпочитавших сочные прелести Малой иным задушевным разговорам, – только началось всё, да и то уже с какой-то бесовщины.

– Ты женщина, – спокойно ответил Вован, – тебе нужно любить и продолжать жизнь. Но кому-то требуется и убивать, иначе ценности у того, что ты так лелеешь, не останется совсем. Никакой. Мы во всю прыть движемся к мироустройству, в котором человек перестанет гибнуть даже в ДТП, когда машиной управляет навигатор, и без войны в этом мире никак. Без терактов, неопределённости будущего, всяких там подпольных, распиханных по всему миру организаций. Иначе люди перестанут бояться. А без страха жизнь непередаваемо скучна, поверь, я знаю. И тогда они начнут сами искать этот страх, ибо нет переживания сильнее, ярче и соблазнительнее, чем просто дышать. Понимая, что дыхание твоё может в следующую секунду оборваться. За эдакое счастье погрязший в скуке предсказуемости человек отдаст всё что угодно. Детей своих не пожалеет, не то что какого-нибудь зачуханного правоохранителя, из чьих мёртвых рук он автомат заберёт. И два рожка к нему, по тридцать патронов в каждом. При некоторой удаче, это ещё дюжина трофейных автоматов. Полувзвод ищущих одного только страха бойцов – без жалости и сострадания. И куда уж там – без царя в голове. Так что мы – за ваши харчи и ваше уважение – вас же в искусственном страхе призваны держать.

– По всему видать, не набзделся ты ещё в окопах, дурында моя, – вздохнула тяжело Натаха, но тут провидение в кои-то веки сработало на ситуацию, и один из партнёров Малой заорал от удовольствия благим матом, демонстрируя окружающему миру, что пик его наслаждения подступает так же неотвратимо, как неисповедимы пути его старшего товарища. – Поучился бы лучше с молодого, с прошлого ведь ещё раза я у тебя не пользована.

– Налей давай сначала, – произнёс горе-любовник универсальную фразу, дарившую ему передышку на всяком жизненном перепутье – от сомнительной результативности коитуса до зачистки кварталов под Степанакертом.

Потому что все профессии важны. Но некоторые – важны особенно. Лично её принадлежала к числу последних столь же безусловно, сколь… да сколько угодно. Продажная женщина – что радость загробного мира: сам факт, что способен, пусть заработав посредством жёсткой многомесячной экономии, украв или убив, но получить в распоряжение красоту, является противовесом очевидной бессмыслице существования. Как без надежды на вечную жизнь, жить без неё тошно. Никогда, пожалуй, и не воспользуешься той Надеждой, но этой-то можно…

Именно в её объятиях – впрочем, не всегда буквально, но находили эти несчастные кратковременный покой и забвение. Совестились, нелепо выкладывались, частенько рыдали, кляли судьбу или, если хватало честности и смелости, себя. Рвали на груди майки, предварительно аккуратно по пуговицам расстегнув рубашку, лупили кулаками в стену, пытливо заглядывали внутрь ствола заряженного ПМа, стараясь разглядеть пулю в патроннике. Пока, наконец, движимые нормальным природным инстинктом, а не самоутверждением или желанием угодить официальной спутнице, не вгоняли в неё яростно уже другой ствол, оставляя в испачканных простынях… Как знать, многие жизни и покалеченные во имя застарелых комплексов судьбы, тоску, безудержное пьянство, нервный смех на бракоразводном процессе, синяки на теле собственных детей, ужас от сопричастности, терзания совести, чувство потерянности и ненужности, запрятанное глубоко в подвале опостылевшего дома, аккурат под жирно намыленной петлёй из добротного импортного каната.

Не зря мудрая крестьянка Натаха в шутку именовала происходящее обрядом очищения. Чувство юмора у неё было от земли, основательное и выдержанное – как крепкая домашняя настойка или хорошее вино. Таким не похмеляются за завтраком и случайным знакомым не наливают. Им причащаются.

– Ну что, подруга, в силах ещё попрыгать на моих старческих чреслах? – он не допил бутылку, что с ним вряд ли случилось бы и в пантеоне обнажённых греческих богинь.

– Говно вопрос, полковник.

Мужчина если настоящий, то во всём: от воспитания, через повадки в койке и до физиологии включительно. Чаще, однако, случается, что мужчина пахнет как моча обездоленного старика, так увесисто безнадёжно его существование. Впрочем, и без таких тоже никак, ибо порой является отчаянное желание дарить и одаривать, жертвуя красоту на поругание вялому рефлексивному естеству бесхарактерного ничтожества. Чем не подвиг – в своём роде, конечно. Они очень ранимые, эти многие, но притом и очень терпеливые, раз жизнь приучила их гнуть спину по велению алкаемого кнута. Им посредственная с виду роль в радость, ведь в прозябании скрыт извечный соблазн стабильности. Трудно быть до конца уверенным в неизбежности богатства и силы, зато нищету уж точно никто не отнимет, на слабость редко кто посягнет.

Денег, по большей части, у них не бывает. Впрочем, оно и не требуется, ведь тем приятнее заработанное гнусным трудом смирение, коли работа сделана бесплатно. Регулярные инъекции восторженного убожества дарили ей умиротворение, иначе в череде удовольствий легко можно было помешаться. Извращённое до повинности наслаждение являлось тем якорем, что связывал с грешной действительностью – если понимать грех как неумение жить хотя бы только в своё удовольствие. В паскудстве ведь тоже есть своя радость, и время от времени приобщиться к ней очень даже уместно, особенно если мир вокруг упорно отказывается вращаться вокруг чего-либо, кроме тебя. Есть у происходящего такое свойство – вечно искать достойную основу, на которую удобно нанизывать пласты бесформенного до тех пор повествования. Вроде тех чёрных дыр, что всё забирают и ничего не отдают в ответ, притом являясь первейшей необходимостью для целой галактики, усердно формирующей новое топливо и находящей в том смысл жизни.

«Чёртов образовательный канал, что только за ересь в голову не лезет», – выругалась, как всегда, притворно, ибо нет большего афродизиака для женщины, чем вежество. Дарующее уверенность, идеальную степень нахальства и то бесподобно едкое, легко балансирующее на грани оскорбления чувство юмора. Потому как сила мужчины есть, прежде всего, изящество. Не зря французская знать навсегда ушедшего века и по дороге на гильотину заботилась в первую очередь об этом. Уж два с лишним века нет оных в помине, а снедаемые тщеславием бастарды всё ещё извлекают из всего-то лишь жалкой памяти о наследстве порядочные дивиденды. Оно и с душком-то вполне себе ничего, а уж если отдаёт искренностью… То устоять, пожалуй, сможет лишь затверделая в годах фригидность.

Явление, к слову, куда как массовое. Сделавшись для женщины предметом торга, секс закономерно перестал быть источником вдохновения к действию или на крайний случай – просто мотивацией. Упоение исчезло, растворившись в жеманстве. «И всё к чёртовой матери засохло», – поставив увесистую точку и отогнав грустные мысли, она перешла к воспоминаниям куда более приятным. Безусловно, ничего не стоило набрать означенный номер и впитать волнующие впечатления воочию… «В натуре. Дабы окончательно извратить, – чуть напрягшись, произнесла последнее слово с пятью «в», – означенную – повторно – мысль». Но память куда избирательнее действительности, ничто и никто не умеет лучшее неё… «Emphasize… Подчеркнуть. Выделить… Чёрта с два передашь такое на русском». Нужный момент, эмоцию, жест – тут же сведя на нет убогие погрешности. Никакие миллиарды не в состоянии подарить идеальное переживание, в то время как процеженные сквозь указанный фильтр они и поблёкшие за давностью случившегося с каждым годом лишь предстают всё в новом великолепии.

В его жалкой хавире, помнится, было очень душно. Застиранные шершавые простыни, завывающий не в такт диван и толстый стой пыли создавали ощущение лишённого прохлады склепа. Наскоро состряпанного, в рамках скудного бюджета, из оштукатуренной фанеры и возведённого из тех же соображений на месте распланированного бульдозером скотомогильника. Он попросил её купить по дороге вина, за которое, естественно, не отдал денег, вдобавок затребовав «сорокашестипроцентную» – цифра врезалась в память – скидку. Попроси он двадцать, и она послала бы его к чертям, но подобная арифметика выдавала искренность порыва, выпотрошившего до копейки имевшуюся в доме наличность. Потому как и за ради «троячка» с Афродитой и Еленой Прекрасной тот вряд ли потащился бы до банкомата. «С дамой сердца всё должно исполняться естественно и легко, – коверкая похмельным языком стилистику, потел от предвкушения Александр. – Иначе ничему путному не бывать», – закончил Шурик прения, завалив предмет слегка подпорченного интоксикацией восхищения на истерзанное буйным нравом ложе.

Вот уж кто точно умел. Случалось, приходилось отпаивать его корвалолом, и надо понимать степень признания рафинированной шлюхи, что не единожды не запамятовала взять лекарство с собой. Всего же более вдохновляло именно то, что она как бы являлась лишь интерлюдией между заходами к пойлу – причём без всякого «как бы». И чем дороже и качественнее таковое случалось, тем сильнее потел от усердия кавалер. Сдаётся, его истерзанному мотору так и не удалось ни разу достичь желанного пика, если только всё представление не служило целью разогнать посредством учащённого сердцебиения по венам искомый напиток. Так или иначе, но даже на пороге очередного инфаркта Саша в качестве единичного любовника оказывался неподражаем. Как-то она предложила разделить удовольствие на нескольких участников, охотно заполнивших бы его передышки не без пользы для кошелька, но: «Расшарить свет услады окосевших от пьянства очей сей джентльмен решительно отказался», – он предпочитал говорить о себе в прошедшем времени и третьем лице. «По правде говоря, не хотелось делиться выпивкой».

Он неизменно дарил ей гортензии – вырезанные из бумаги снежинки с причудливыми ножками из жил сетевого кабеля, отчаянно клялся в вечной любви, всякий раз путая имя, и отдавал последние деньги, попутно одалживая «на случай непредвиденного похмелья». Как все уверенные в счастье люди, Саша не знал пределов в податливо эластичных границах взаимной симпатии, что позволяло воображению торжествовать над ханжеством – без ущерба для контрацепции, естественно. «Не то чтобы он не склонен был Вам доверять, – писалось ей ясным каллиграфическим шрифтом послание из кухни в ванную, – но тяготы вынужденного отцовства, смею опасаться, пересилят скромные радости от продолжения рода». Затем раздавался деликатный стук в дверь, и, в ответ на разрешение войти, одна лишь рука протягивала аккуратно сложенное по линиям разрыва туалетной бумаги письмо. Сравнительно с тем, что позволялось себе в постели, скромность тем более похвальная.

В том и состоит редкая прелесть полигамии, что раз в два месяца на десять часов он представлял из себя обаятельно помешанного страстного поклонника, хранившего для свиданий нетронутыми чистое бельё да кусок мыла. Заполняя невидимые промежутки между встречами рваным бредом суицидального шизофреника, чей запах изо рта шокировал даже чернорабочих из Средней Азии. Так стоит ли превращать закулисье в будни, если и для него-то был луч света посреди запоя. Сказочная фея, наполненная одухотворённостью и ласкающими слух ароматами лучшего из миров: шиньон, парфюм, хламидиоз… Единственное связующее звено, не позволявшее окончательно потерять связь с действительностью. Надежда – так, кажется, чаще всего он её называл.

Вечера они встречали почти всегда одинаково. Бережно промокнув новым махровым полотенцем её особенно шикарное в эпизодах из окрестной рухляди тело, «Пусть эта жалкая броня из ткани, но возымеет силу длани», – редко удавалось подобрать ему стоящую рифму, Саша усаживал подругу рядом с собой и начинал расчёсывать волосы. Бережно запуская неизвестно где раздобытый гребень, не сводил с него глаз. Беспрекословно следуя за движением, отсчитывал бормотанием то ли молитвы, то ли заговора минуты, редко доживая в текущей ипостаси до излёта сороковой. Рука останавливалась, взгляд уходил в себя, оставляя снаружи лишь пустоту, и, поцеловав уже переставшее реагировать лицо, она шла собираться. Оставалось только проверить, нет ли где опасно тлеющих сигарет, положить рядом скромную сумму на пиво и прикрыть за собой дверь. Утром, включив мобильный, она находила там неизменное «Благодарю», и несчастный снова пропадал на месяцы или, как знать, навсегда. Как всякий порядочный алкоголик, он знал толк в интриге.

Потому как нет ничего хуже «воскресения господня» – собственного производства термин, означавший у неё громогласную попытку иных мужчин встать на истинный путь. Поскольку ни направления, ни даже просто ритуала движения никто не представлял, то синтезировалось, как правило, некое собирательное вещество из подсознательного страха и напускного смирения. Вкрадчивый голос, отрывистые движения. Мантра перед запоем, протяжённостью в количество лет – число их строго соответствует длине израненной скопством жизни.

Декорации будто вшивались в сознание. То, что человек не в состоянии ни единой доли мгновения не думать, физически страшно. Letters existed. He existed. Finally provoked enough to choose the path of sympathy. Именно, есть декорации, и есть буквы, их описывающие. Последние куда многограннее любой яркости пейзажа, и трогать их… Соседствовать им… Пленило его в долю того самого мгновения. Тогда умираю, но не сдаюсь. Хороший девиз для самоубийцы.

Всё началось со звучания. Подвластное буквам, оно передаётся также словам, но и визуально те несут уродство или красоту. Текст – то же полотно, его стало возможным анализировать на любом из уровней, от смыслового до чисто эстетического. И эстетическое становилось всё важнее. Не процесс и не описание, но просто формы и линии предложения или абзаца.

Захотелось некоторого завуалированного пошлого героизма, чуткости с биением сердце, как в детской сказке. Жить – дышать, дышать – и жить. Хватать, глотать лёгкими литры этого кислорода, несущего в кровь радость наличия будущего. Всё делая понарошку. Когда ты должен соотносить свои действия с реальностью, но не обязан делать это всерьёз. Like living short life of a fish, getting ready for the new one.

«Therefore leave me alone. I’m farewelling my youth. As long as my only note now sounds «left for the W-key», considering aforementioned as a must.

Так он репетировал для неё образы. Готовясь стать кем угодно, хотел не прогадать – кем. В повествовании о ней уместно ли спрашивать персонаж. Всерьёз интересоваться мнением и обстоятельствами, его породившими. Потому он и готовился всерьёз.

Решено было говорить с ней со страниц её же дневника.

– Существование среди букв, – ласково выкладывалась пока лишь только азбука первозданной красоты, – имеет ряд очевидных преимуществ. Первейшее из них – отсутствие восприятия, к примеру, того же климата. Бумага, подвластная старению и времени, – уже чистый атавизм, текст вколачивается напрямую в сознание из репродуктора коллективной мудрости. Однако какое удивительное торжество скрыто в этом слове – коллективный. Всегда первый, неизменно прямой, очевидный, вездесущий… Слегка, разве что, бездушный, ну так кому это нынче мешает! Всмотрись, – нашёптывали ей знаки, – как легко и непринуждённо всё рождается из ничего. Хочешь – истина, не хочешь – сомнительная правда в исполнении закоренелого ревнивца. Насчёт того, как развращающе опасно действие мобильного телефона на порывистую девичью натуру.

Действие. Оно здесь никогда не кончается, петляя бесконечно и совершенно произвольно – или следуя непреклонной воле. Кого? Наивные думают, что пальцев, взявших на себя смелость посягнуть – на самое естество. Не смешите, кто здесь сейчас взаправду, ты или я? Коль скоро я с тобой говорю, а не наоборот, то…

Выточенные будто из камня, идеальные косточки твоих фаланг – не обессудь, разве не извинительно быть падким на то, что имеет претензию давать мне жизнь? Впрочем, руки женщины – куда более значимое зеркало души, нежели глаза и прочие детекторы. В них красота врождённая, истина, которую потными тренировками и дорогостоящей операцией не скроешь. Теперь посмотри на свои. Крошечная ладонь и тонкие длинные пальцы, пропорция куда идеальнее золотого сечения.

Видишь, у нас тут и идеал имеет степень. Тут вообще возможно всё – к слову, последнее скорее один из редких недостатков, ибо обезличивает воображение. Если каждый может что угодно, то вроде как он и не каждый вовсе, а такой же, как все. Отражение коллективного разума, помнишь. Тогда, правда, мы говорили про мудрость. Открою тебе маленькую тайну: всё, что имеет приставку массовости, здесь не существует. Не приживается, умирает, разлагается, исчезает, пропадает, теряется, болеет и чахнет. Умные говорят, что здесь рождается идея, дураки – всё остальное. Лично я склоняюсь к последним, идея живёт всегда, и эмбрион её не изменился и не вырос с начала времён. Числом бесчисленное множество откровенно мусорных восприятий – хотя случались, время от времени, и озарения, но сущность её неизменна. Проникнуть в неё: я – могу надеяться, ты – не смеешь даже думать. И кто из нас, спрашивается, кому принадлежит.

Ты пока ещё боишься, хотя, скорее, просто не можешь говорить со мной. Или ещё только не хочешь. Но это пустяки, оно придёт, подвластное желанию чувство поначалу соседства, необременительного приятельства и лёгкой, едва заметной привязанности. Смотри, я буду начеку. И не скрываю даже, ведь жалкий знак препинания вполне способен найти себя, а заодно и тебя. Впрочем, к чему сей непотребный индивидуализм – в бесчисленности ипостасей мы вместе найдём его, твой идеал и форс-мажор в одном лице. Ах, какое это будет лицо! Не то чтобы привлекательное, нет. Ни капли слащавости в нём не будет, тяжёлая, полновесная грубость со следами похвальной невоздержанности. Погоди, не кривись, не явилось ещё миру то уродство, что не могла бы страстно полюбить женщина.

Не перебивай, – уловил он желание о чём-то попросить. – И никогда больше не лезь ко мне с ходатайствами. Диалог лишь тогда уместен, когда в сути его нет причинно-следственной связи. Остальное – протокол. Допроса, собрания, переговоров, обвинения – да хоть бутерброда. Поэтому давай сразу договоримся не пошлить. Тем более, к нашему великому счастью, этикет не подвластен трактованию. Единственное, что не имеет оттенков и степеней. Никакой первозданной новомодной истины с наганом или даже топором в руке: либо ты вежлив, либо нет. По-другому у нас не бывает. Желание хамить – не более чем проецирование глубоко засевшего страха, тут такое понимают даже дети.

А никто и не говорил, что будет легко, – едва ли уже не огрызаясь, он, паче чаяния, решил, по-видимому, острастки ради, оно же дисциплины для, порвать мысль на части. Этим демонстрируя, следовательно, глубину и силу ярости, как-никак, своего гнева. – Вопрос цены всегда для слабых – в твоей профессии ли этого не знать. Где-то здесь мы и побредём. Между записками путешественника и запиской самоубийцы. Если свобода – это потребность, добьёшься её и в борделе, тогда к чему темнить или, наоборот, притворно восхищаться. Соблазн немыслим без потери, а то, кто знает, и без разочарования. Ничего не обещать, значит единственно быть честным. Поэтому – on board.

На борт прошу иначе,
Да не пугайся, милая Она,
Не будет он яхтсменом, в вате
Отменно сахарной скорей изобразили б мы слона.

Что за напасть, в самом деле, никак нельзя обойтись без штампов. Нет, я понимаю, – звучной тональности голос ненадолго сменился яростным шёпотом, – о чём говорю. Боязнь штампов – первейший штамп и есть. Всё будет. Не надо только передёргивать и трястись от страха на каждом повороте. Глупо жить ожиданием жизни. Твоя – уже полна, до краёв и до окраин, как наша общая сейчас родина. Дальше – лишь пустота предсказуемости и рутина. Обитать в раю, где облазил все кущи до последнего малинника, скучно. Требуется долить. Для начала хотя бы в полупустой стакан. Нет, лучше бокал. Почему? И сам пока не ощущаю. Засим до поры прощаюсь, кого-то ждёт работа.

Телефон действительно зазвонил. «К обедне, – удачно пошутила Натаха, – объявлялся полный сбор, он же смотр. Заявлено присутствие Михал Потапыча», – объяснила юмористка.

О настоящем имени его традиционно не распространялись, притом что госслужащего в нём выдавало всё. «Высшего звена», – любили добавить коллеги, испытывавшие к нему странный калейдоскоп чувств, замешанный на неистребимой жадности, страхе, благоговении и где-то, пожалуй, тоске по мудрому, состоявшемуся – иначе говоря, властному, родителю. Отцу. Их большинство вышло из семей-одиночек – пожалуй, единственное, что характерно ремеслу, остальные пути в профессию неисповедимы. Отсюда же известный факт: отставные дамы не испытывают тяги к мальчикам, куда очевиднее их прельщает возраст и основательность. Пусть в ущерб либидо, которого, справедливости ради, в их многогрешной судьбе и без того через край. Причём в прошедшем времени фактор сей работает столь же безусловно. Как и в текущем остервенелом моменте, отпечатавшемся грязно-бежевой фальш-панелью с изображением отрезка моря – остальной пейзаж остался тайной за массивными чреслами арендодателя дешёвой сауны в ближайшем замкадье.

Миша брал, как правило, всех, кроме совсем уж на внешность жутких, закатывался в придорожный ресторан, снимал его целиком, отсылал телохранителей с кабацкой прислугой на кухню и яростно поливал девушек шампанским. Израсходовав пару ящиков отечественного напитка: «Ей-ей, не пить же эту дрянь», выкрикивая лозунг неисправимого победителя, залезал на стол, где дамы услужливо опрокидывали на него специально отложенные в обед яства. Измазавшись в бефстроганове с крабовым салатом – прошлое всего более неистребимо вдоль дороги, материл красавиц на чём свет стоит, ужасался падению нравов, продажности, лени и ещё целому набору пороков. Затем принимал душ, переодевался, лично отсчитывал каждой премию и уезжал, по признанию охраны, которой однажды из одного только любопытства коллектив отдался в полном составе, – спать с любимой женой. Что была девственно молода и красива, но старый мудозвон, как он сам себя на означенных приёмах величал, слишком поистаскался за долгую карьеру, чтобы позариться на совершенство, не искупавшись предварительно в дерьме. Или почувствовав означенной субстанцией себя. Или так, «между дедом», – снова удачная выдумка Натахи; а и правда, какое отношение к делу, работы-то ноль – пощекотать эмоции, когда чувства одряхлели.

Очевидно, что жизнь, которую она вела, требовала молчаливого конфидента, готового выслушать, не перебивать и не осудить. Именно поэтому приходилось избегать для этой роли измазавшихся в ревности поклонников, способных на всё, кроме, разве что, воздержаться в финале от непроизвольного вздоха. Жалости к себе она не терпела – «в силу первозданной силы», очередной перл подруги, и хотя бы потому, что поводов к этому не прослеживалось. Ей искренне нравилось то, что она делает, своё неизменное меньшинство во всякой порядочной эротической драке, подчёркнуто жестокое поведение партнёров – никогда не называла их пошлым «клиенты», рвачная безудержная похоть мужчин. Её мужчин, когда зрачок до краёв заполняет роговицу остекленелого глаза. Искренность в апогее. Ни капли фальши, ни минуты навязчивой прелюдии, ни единого слова не всерьёз. Настоящая грубая сочащаяся молодость, разве что болезни, нажитые застрявшим в позднем средневековье человечеством, принуждали к минимальной утилитарности.

Впрочем, и здесь существовало проверенное средство. Коли перед тобой действительно он, а не гордый обладатель сугубо физиологической гендерности, всё достижимо. Ревновать проститутку способен лишь клинически положительный тип, напичканный, к несчастью, тотальным большинством уже повсюду, но мудрости редко сопутствует слабость.

Уже за первые месяцы работы у неё образовалось две стабильные компании давних приятелей, собиравшихся хотя бы пару раз в год за городом или в недалёкой загранице. Наличие у каждого отдельной спутницы или, тем паче, супруги гарантированно убивает желанную атмосферу встречи друзей. Классические путаны смердят продажностью и, к тому же, вопреки уверениям Минздрава, далеко не безопасны в быту. Вполне изящный выход из ситуации заключался в том, чтобы всей компанией разом сдать кровь и мазок на предмет наличия любой возможной дряни, чтобы затем, убедившись в кристальной чистоте эксперимента, предаваться всем возможным радостям на протяжении нескольких дней.

И тогда начиналась феерия. Необходимость одежды отпадала в принципе. С ней вместе скоро уходило и навязчивое ощущение дискомфорта, отголосок тысячелетиями прививаемого стыда. Процесс более не принадлежал месту или времени: где, когда и как угодно. В каком угодно количестве. Уже через несколько часов шикарная женщина – их женщина – вызывала уважение за мастерство и способность познать радость соразмерную, а чаще – превосходящую счастье остальных. Вскоре чувство перерождалось в восхищение, они уже не ревновали друг к другу, становясь нормальной – единственно нормальной – семьёй. В которой нет места заигрыванию, извечному соревнованию кто прав, бойкотам и обидам, принципам и ханжеству. Ничего пошлого, истерзанного и навязчивого. Только желание.

Которое вскоре превращалось в открытое, светлое чувство. Иметь образчик сексуальности в постели, который тем приятнее делить с другом, подсовывая, будто Катчинский и Боймер за гусем, товарищу самые аппетитные части. И в ней же находить собеседника, эдакого простецкого дворового кореша из навсегда, казалось, ушедшего прошлого, без претензий и модных словечек в изгаженном лексиконе. Говорить открыто, думать весело. Доставлять любимой исключительное наслаждение, озадачиваясь только лишь собственным. Великая гармония целого, опошленная веками застарелой как сифилис пропаганды, по капле возвращалась к ним.

Лёгкая притягательная влюблённость оставалась и после, будоража застоявшуюся кровь приятными воспоминаниями да милыми фантазиями о грядущих встречах. Они всегда платили ей по факту – сколько считали нужным. И всегда щедро, конечно, не из гнусного желания отблагодарить, но проявляя заслуженное почтение к таланту и красоте.

Как безнадёжно отличалось это от рассказов коллег о проклятиях семейной жизни, изуверстве ориентированных на постоянство молодых людей, болезненной мстительности приличных мальчиков из приличных семей. В большинстве европейских стран две трети мужчин живут с родителями до тридцати пяти лет. Здесь, хотя и обзаведшись отдельной жилплощадью, они оставались в материнском ошейнике подчас до конца дней – смотря кому повезёт больше.

– Кто же была та первая дура, решившая, что инфантильность – не приговор? – она обращалась, традиционно, к Натали, хотя говорила будто сама с собой.

– Да ни разу не дура, нормальная баба, – тем не менее реагировала подруга, – всё хорошо понимала, но хоть кто-то же нужен. Тем более и сами же давно не ах, с гнильцой – ещё какой. Одна моя знакомая из города, в путягу вместе ходили, очень своего любила. Прямо так, знаешь, искренне. Ну да у парня не всегда деньги водились, случалось, что она в кабаке расплачивалась или в магазине что покупала. Шесть лет спустя они расстались, но напоследок кинула его на потребительский кредит, взятый вроде как на ремонт ейной халупы, порешённой стать их совместным, значит, гнёздышком. В доказательство правоты и основательности, как по ящику говорят, претензий, выкатила ему список – с датой, суммой и назначением платежа. Все годы вела, ни рубля не пропустила. Но вздыхает по нему до сих пор, очень сильное, говорит, чувство, такое случается одно и на всю, стало быть, жестянку.

– Я бы её на месте же и удавила, предварительно заставив реестр свой сожрать.

– Положим, ты бы и того, а тот развернулся, вздохнул и побрёл готовить бумаги на банкротство. Плох он – да. Жалко его – тоже да. Я об том много в башке чесала, когда замуж думала. Тут, как вроде физик в школе учил, закон сохранения энергии, только наоборот. Ежели ты ведёшь себя как сволочь, то все вокруг обязательно тоже начнут. А дальше по восходящей кривой, прямой, спирали или ещё какой доморощенной загогулине: раз, и все вокруг в дерьме. Ты вроде и сам лично опомнился, засовестился там или светлячка словить захотел – а в ответ одно говно. Не только, значит, в отношениях, но во всём и со всеми теперь так. Одна вот только ты, шлюхи истекающей отродье, у меня и осталась, – ласково закончила Натаха.

– Отродье означает сын или дочь, – улыбнулась в ответ Малая. – В крайнем случае, помёт. А в остальном ты права – среда заедает. Бывает, встретишь старого знакомого, пару месяцев всего прошло, а как запаршивел. Лебезит, голос елейный, уже не он тебя хочет, а ты его, будь любезна, попользуй. Чуть не на голову сходи. Засасывает, ничего не поделаешь. Что значит светлячка… как ты выразилась?

– Словить. Знаешь, бывает эдакое у мужиков, да и у нас тоже. Когда охота почесаться обо что-нибудь такое возвышенное, как бы сказать…

– Лёгкая приязнь, юная девушка из хорошей семьи, перл достоинств на истаскавшиеся плечи…

– Вздымающееся вместе с краном чувство. А перл – это как пер, только в прошедшем времени?

– Нет, с чего ты взяла?

– Английский решила учить. Вот, дошла до неправильных глаголов.

– Родная моя, ты чего! – испугалась за неё – или, скорее, за себя – верная сожительница. – Принца из-за бугра подцепить хочешь, меня одну бросить? Ты мне как сестра уже, и теперь, да пойми ты…

– Не менжуй, Клава, больше трёх дырок всё одно не отыщется, – она любила хлёсткие, грязновато-правдивые поговорки их круга, часто цитируя по поводу и без. – Надо чем-то заниматься, вот и решила. Тут без вариантов – какой-никакой, а практический толк будет. Язык, он, как говорится, и у пенсионера язык. Опять же интурист пошёл стабильный, надо приспосабливаться; это у них там наверху макроэкономика, а мы губами шлёпаем за наш родной деревянный.

– И как успехи?

– Pretty fine. В смысле и красиво, и хорошо. У них же не озвучивают знаки препинания. И как мне, значит, дословно тогда мысль передать? Ну, не телись, сколько ты по кодазюрам ноги раздвигала, ужель не выучила хотя бы на примитивном уровне.

– Там же французский… – стыдливая неуверенность казалась слишком очевидной.

– Да хоть германский, курва. Или ты без хахаля своего даже пожрать не заказывала?

– Сама дура. Пятнадцать лет, кровь с молоком, грудь третьего размера и все поверхности, как у нас говорят, рабочие. Кто бы меня на шаг отпустил от себя, из номера-то еле выбиралась.

– Ясно. Очередная история грехопадения на нашем канале. Невинный агнец, соблазнённый в далёкий забугор, истёрт в клочья без права на апелляцию.

– Где ты только этого набираешься, мне всё больше кажется, что сама придумываешь.

– Ты не уходи давай от темы, чай – не чай, а глотать придётся. Посему, моя дорогая высокообразованная стерва, вот тебе сестрин наказ. Завести среди постоянников носителя языка, английского, естественно. Другой нынче без надобности.

– Как же китайский?

– А ты в ноздрю ему давать собралась, любовничку? Развела полемику-академику, лично проверять буду. Профилонишь – найду себе Ганса и укачу к нему в неметчину бюргеры жрать, – как всегда в споре с Натали, попытка утвердить примат образованности посредством демонстрации геополитической осведомлённости с треском провалилась, вдребезги разбившись о твердыню крестьянской мудрости. – Приступай.

– То есть?

– То и есть, что сейчас же приступай. Потапычу на этот счёт доложим, что подсняли. Не пошамкаешь оливье разок, обойдёшься. Сегодня, да будет вам известно, День Святого Патрика. Следовательно, вся ихняя братия в хлам накидается и понесётся искать приключений. А на зачищенном Мишаней показе, окромя вашей милости, и взять-то будет некого. Глядишь, ещё пару раз съездить успеешь, хотя тебе оно, конечно, без надобности.

Что, собственно, такое есть это пугающе достижимое, мифическое, но притом караулящее за всяким углом дно? Степень материального благосостояния, точнее – отсутствие такового. А если климат тёплый и не имеешь пропитания и жилья – значит, спать в шалаше на дереве, где звёзды можно трогать руками, питаясь ухой в артели столь же нищих рыбаков? Или падение моральное, но относительно чего мораль – твердыня. В разное время и под разным предлогом обществом, церковью и государством разрешалось насиловать, грабить и убивать. Не запрещается и сейчас, только первое следует делать, состоя в рядах охранной корпорации, – какое уж там предприятие, если речь идёт об оккупации десятков миллионов. Второе узаконено повсеместно системой swift и печатным станком резервной валюты. Третье и вовсе нынче сугубо утилитарно, вчерашний студент на базе в Оклахоме управляет беспилотником, воспринимая происходящее не иначе как допотопный компьютерный модулятор с паршивой графикой – в операции по удалению фурункула переживаний куда больше. Единственный критерий здесь – мотивация. Если одинокое прозябание желанно, то, следовательно, имеет место сознательный выбор. В противном случае, задавленный обстоятельствами, безвольный покинуть опостылевший берег вчерашний европеец… Пожалуй, и на дне.

Её выбор был очевиден. То была не нимфоманка, жаждущая перманентной близости и безвольная побороть симптом. Она предпочитала исключительно феерию и столь же исключительно с достойными мужчинами. Когда и то, и другое устраивает совершенно. То есть даже когда не устраивает, всё равно нравится. Момент боли и прочих смежных эмоций не имел у неё чётких границ в принципе, единственно по причине второстепенности. Исполняя достойный аккомпанемент, никогда не становился лейтмотивом. Для достижения чего она безошибочно чувствовала разницу между агрессивным самцом и латентным запуганным садистом. Последние мучают жертву безотносительно собственных переживаний, то есть не потому, что им от этого хорошо, а исключительно ради самого мучения. Такому что ребёнка истязать за двойку ремнём, что половозрелую даму за вознаграждение по заднице хлестать – к либидо вообще не имеет отношения. Органы эротического восприятия в подобной игре – лишь соблазнительно запретное табу, над которым тем приятнее надругаться. Беспросветно несчастные особи в силу уже того, что неспособны понять иной, куда более яркой и сильной эмоции объекта истязания.

Молодой повеса, имеющий связь, по его правилам, разом с полудюжиной понравившихся ему женщин, что в благодарность за испытанные восторги хорошо платят… И юная цветущая девушка, практикующая то же самое. Падаль, шлюха и мразь. При этом будь она гомосексуалистом, считалась бы неподражаемо оригинальной. В основе восприятия роли женщины всегда будет лежать мужской взгляд и анализ проблематики, разве что превратилось это в трусливую ревность и паранойю бесхарактерных, рано состарившихся детей. Им давно уже нужна, прежде всего, мать – отсюда и бешенство собственника, препоны и заборы. Первичность влечения умерла, под маской разумного компромисса они проходят свой жизненный путь без него. Желание есть, прежде всего, желание победы и борьбы. Прежде всего – борьбы. Умение идти на риск, пытаться, не бояться или пересиливать страх, не принимать и тем более не отчаиваться поражению – заменяется пресной беззубой перепиской, в лучшем случае – в содружестве с извечным «товар-купец». Нормальное вырождение вида, где силу заменили толерантностью. В химическом значении слова, то есть получи раз, второй, третий – а на четвёртый привыкни и навсегда смирись.

Чему явиться раньше – курице или яйцу, вопрос, безусловно, актуальный, но что умерло первым – инь или ян – интересовало её куда больше. В конце концов, красивой начитанной бабе, объективно бесподобно владеющей ртом, надо же о чём-то и попереживать, иначе впору помешаться от нескончаемого калейдоскопа удовольствий.

– А вообще-то женщина, – выслушивала очередное поучение Натали, – должна только трахаться. Отдыхать, спать и есть, когда нужно, заботиться о красоте, рефлексировать для полноты образа, читать. И всё. Никаких домостроев, домашних очагов, пелёнок, воспитания и прочей навязчивой дряни. Мужчина, что не способен обеспечить себя даже прислугой, и в постели окажется серым. Как те кошки ночью. Патернализм, чёрт бы его побрал.

– Па… – чего? – встрепенулась подруга. – Перевод извольте.

– Не знаю. Никто не знает. Какая-нибудь общеукрепляющая беззлобная дрянь, уместная быть сказанной по любому поводу. У нас из таких треть языка, только не помнят уже. Неглупые люди перенесли сей императив в коммерцию, и ожидаемо хорошо пошло.

– Не уловила. Да и где тут поймаешь! Давай рассказывай.

– Обычный гипоаллергенный и абсолютно безвредный крем. Добавляется известной противности вонь – натуральное и, тем более, действенное средство должно благоухать соответствующе. Далее лепится этикета и продаётся в сети. Для удаления прыщей, целлюлита и послеродовых растяжек, увеличения груди или иной полезной длины, активации волосяных луковиц или, наоборот, замедления роста волос, где не положено. Не пошло одно, десяток рабочих из Средней Азии переклеили в подвале бирки – и готов новый продукт. В природе всё универсально, и когда бизнес идёт с ней рука об руку, выходит очень кстати.

– Ой, да ладно, – махнула пренебрежительно рукой умудрённая опытом собеседница. – У самой таких историй не расхлебать, любят они покуражиться, изображая успешных бизнесменов. Каждый второй – олигарх.

– А каждый первый?

– Его правая рука. Старо как мир.

– Тебе жалко. Пусть человек покуражится, тут же не только хвастовство, но вполне достойная иллюзия. Почувствовать себя не просто богатым, но оседлавшим достойную – может, даже собственную, – идею и заработавшим на том состояние. Желание не столько богатства, сколько ума и предприимчивости. Иначе что мешает врать про папу генерала?

– Как скажешь. По мне, один моржовый, глупо. Чего ради эта страсть всех заставить поверить, что ты не как все?

– В крайнем случае, не как они.

– Вечно ты лезешь со своим словобл… удством, – вынужденная на работе выслушивать тонны нецензурных выражений, Натали искренне старалась не перенять профессиональный стиль. Чего не скажешь о жаргоне, к нему имелась очевидная похвальная слабость. Потому ругаться в их доме – и неважно, если задрипанные тридцать семь метров, – воспрещалось строжайше. Имелся, в том числе, и механизм наказания оступившейся в виде внеочередной работы по хозяйству или походу в магазин. Хотя ели они чаще в кафе неподалёку, а генеральное вылизывание скромной жилплощади осуществлял знакомый студент за пару пива из холодильника да сопутствующий «минтос» – аналогия с известным конфетным брендом, рождённая, как водится, непревзойдённо старшей по фольклору. Наложившись на действенное правило, слегка литературный – а каким ему быть, когда из редких собеседников единственная подруга да запылившиеся классики, стиль речи и поведения Малой незаметно превратил хавиру бесхитростных путан в салон не лишённых эстетического чувства буржуа. Приятное место отдохновения, «бордель с обхождением», снова выдумка и, по совместительству, детски наивная мечта Натали.

– Давай, родная, – увещевала она безработным вечером подругу. – Скинемся и поднимем хороший апарт, возьмём отсюда до кучи двух молодых, не сильно потраченных девок, и заживём. В нашем же говногосударстве не осталось порядочных мест для отдыха. Всё одни гадюшники, если и дорогие, то всё равно без души. Мужику же не нужно сразу в койку, и секундомер до поры не надо включать. Пусть посидят в удобных креслах, выпьют манёхонько, покурят – где теперь такое ещё можно. Поглядят по бедру понравившуюся девушку, волосы ей тоже погладят. Чтобы не ощущал себя станком, на котором она должна сейчас отработать, им детали куда важнее процесса, тебе ли не знать.

– Перекинуться парой фраз с соседом на диване, всё правильно. Знакомство в качественном дорогом притоне носит характер приятной тайны и сближает особенно. Тут без обиняков и о делах поговорить уместно, маски-то сняты. А как приятно затем среди официальных декораций улыбнуться знакомому понимающе. Искренне улыбнуться.

– Вот, сама же улавливаешь, – оживлялась радеющая об успешном стабильном бизнесе. – Что нам стоит, тем более с твоей-то постоянной клиентурой и связями. Да и мои ничего тоже, один полковник чего стоит – вот, кстати, и прикрытие. Я этих, идейные которые и вояки, довольно на своём веку повидала. С ними никакие другие погоны связываться не будут, себе дороже. На всю же голову патриоты отмороженные, а за регулярное вспоможение ихней ветеранской организации да корпоративчик под настроение… И, главное, делать им ничего не надо, потому как они же только стрелять – раз освоил и другому уже никогда не научишься.

– Понравился, гляжу, тебе Вова…

– Вот опять ты слезть с разговора пытаешься, – и впрямь немного обиделась Натали. – Не хочешь сейчас – без проблем, время терпит, но за дуру меня только не держи.

– Хорошо-хорошо, – спешила исправить недоразумение Малая. – Никаких больше лирических отступлений, обещаю и торжественно клянусь. Только есть у меня пока и другой, как ты говоришь, интерес.

Интерес действительно был. Комфортное существование под сенью погонных звёзд, мягкая удобная мебель, уютный полумрак и клубы дыма, голубовато-мёртвыми слоями застывшего в непроницаемом для гнусного извне воздухе. Безальтернативно прекрасно, как будущее фамильного виноградаря в незабвенной Галлии, но… Вызова нет, куража и вседозволенности. Интриги. Женщина всё за неё отдаст. Отсутствие предсказуемости, рутины, а значит, и скуки. Обыденность – это порок, говорила она себе и не лгала: позорнее нет столба, чем нормальность. Принадлежность толпе опасна не общностью навязываемых обетов и привычек, но тем, что всякая масса есть новый самодостаточный организм. Следовательно, разрешалось быть целым – умным, глупым, плохим, хорошим – любым; или только частью – большой или малой, направляющей или ведомой… а важно ли в таком случае, какой.

Существование любых законов с лихвой оправдывает уже само их существование. Если что-то где-то наличествует, значит, оно кому-нибудь нужно. А там уж кто влез на вершину пищевой цепи и навязал остальным свой страх. Всякое ограничение человека как личности – вредно, группы людей – необходимо. Ангажированная история легко забыла, что первый социум был создан единственно с целью эксплуатировать, а позже, по мере нарастания аппетита, повелевать. Что есть вполне естественно и верно – уже лишь тем, что безальтернативно: где есть больше одного, непременно образуется вертикаль. Не пренебрегая окружающим в целом, она старалась избавить себя от дотошных частностей: общественного мнения, показной набожности, непривычной покладистости морали.

В результате очевидно отсутствовали близкие, кроме воплощённой мудрости Натахи, и родственники. Мать под старость вернулась в родной замухранск, а отец проявился лишь тем, что по достижении пенсионного возраста подал иск на алименты – к дочери, которую не помнил ни разу. У него, как поведала судебный пристав, таких было несколько, и каждый, на счастье родителя, перебрался и освоился в столице. Можно остервенело скупать недвижимость, дабы встретить старость уважаемым рантье, но не возбраняется обеспечить себя и более оригинальным, притом куда менее хлопотным способом.

Папаша, объективно, был не дурак. Полвека ничего не делать за исключением откупоривания тары, раздаривая паспорт на штампы, – после очередного развода документ терялся, и обладатель нового оказывался девственно чист. Нехитрая уловка, позволившая одному достойному гражданину паразитировать на недалёких ближних. Потому что отца она действительно уважала. За смекалку, цинизм и естественную, а не какую-нибудь там латентно-протестную, распущенность. Всё без исключения, к счастью, передалось и ей.

– Что плохого он сделал, – на этот счёт консенсуса с Натали достичь не удавалось. – Кто виноват, если все вокруг поголовно мечтают о ЗАГСе и таком вот простом надёжном бесхитростном мужичонке. Чтобы кран починил, бачок отрегулировал и мусор вынес. Правда, не работает да иногда выпивает, но ведь всё в меру, и рукоприкладства никакого. Оно же и грубости. Весельчак, и в койке, надо думать, не промах. И не скрывал он ни от кого, что к труду чувствует вполне закономерное отвращение, так ведь какая будущая жена не верит, что запросто переделает под хозяйственные нужды суженого. А он, не будь дурак, плевал на всю эту софистику, потягивая домашнюю настойку на мандариновых корках. Кстати, и приторговывал, случалось, ею, то бишь вполне приличный стабильный доход очагу приносил.

– Много ты наторгуешь с пол-литры, – не сдавалась подруга.

– Достаточно. Оборудование у него после развода реквизировали, так на кухне и стояло. Не промышленное производство, но хороший такой гешефт. Опять же – всё по науке. Стружки, чтобы впитывали вредные дубильные вещества, двойной перегон, или как такое называется, а уж вкусов имелось целое море. Думаешь, босота спившаяся к нам хаживала, куда – по большому празднику на стол его произведения ставили; не исключая, кстати, и участкового. Родитель умел наладить бизнес-процесс и сам, повторюсь, не злоупотреблял. Прямо с утра, но исключительно после завтрака, и начинал. До обеда поковыряется с сифонами, по дому что сделает, аккурат и протрезвится. После полудня дел уже никаких, разве покупатель зайдёт, и в девятнадцать ноль-ноль, как только милая супруга возвращалась, – сухой закон. В выходные, соответственно, не пил вообще.

– Откуда такие подробности?

– Маман однажды разоткровенничалась. Очень себя корила, а всех-то претензий к нему имелось, что не как у всех. Соседи, значит, косо смотрят, и коллеги втихую насмехаются. Ребёнку из утробы в эдакий содом вылезти страшно… Классика жанра. Он, бедняга, и до и после нас всего раз шесть, кажется, на эти же грабли наступал, пока не завязал совсем.

– С выпивкой?

– С бабами. Ремесло и увлечение остались. Повидала бы его, но скрывается, сыновья-алиментщики же тоже имеются, а у этих, как водится, интеллекта ноль, одна сплошная обида. Отец никогда не любил мегаполисов, строгая новое поколение исключительно по городам и весям, так все же до единого из неполных полуголодных семей повылезали в Москве. За такую бы генетику низкий поклон до земли, а не нож под сердцем прятать, но куда… Сын, воспитанный только матерью, – это раз и навсегда безмозглое избалованное чадо.

– Не спешила бы приговаривать.

– И не спешу. Может воспитать и улица, и жизнь, а то бы просто отчим или дядя из гаража по соседству.

– Дяди разные бывают.

– Да хоть растлитель, лишь бы от соски вовремя оторвал, иначе пропал человек. Нет у пацана врага страшнее, чем заботливая наседка-мамаша. Оттого и вырастают все как один малахольные, что сопли всегда есть кому вытереть. Терпеть не могу этих тварей, только ведь они теперь везде. Три розочки белые купит, в целлофанчик пообъёмнее завернёт и стоит у выхода из метро, дожидается. Минуту стоит, две, пятнадцать. Понятно, что за таким «букетом» никто на свидание не спешит, но так и ты уйди, не будь дерьмом же в самом деле. Стоит. Полчаса отсолдафонит, высидит. Из перехода чудо явится такое, аж зажмуриться хочется. Сколько же надо прожить без секса, чтобы на неё позариться… Дюжину жизней до старости как минимум. В чём подвох, знаешь?

– Уж провести.

– Статус мычит.

– Как?

– Аббревиатура «МЧ»: образно, но верно, к тому же доходчиво и созвучно. И вот только он замычал, тут игры всерьёз и начинаются. Чем уродливее красавица его, тем лучше. Видит, значит, внутренний мир, читает душу, а не только на формы аппетитные зарится. Верный – кто ж ещё такому даст, но поди докажи. Малопьющий: скопец – он во всём скопец, но под ручку с ней выглядит по-другому. Умеет слушать, не тиран: смотрим выше, да и куда её тиранить, наслаждение из разряда отвращения. Только по осени цыплёнок из одинокого сморчка превращается в сознательного, отягощённого бременем верности: а как нас возбуждает это бремя – вдумчивого, малость уже даже и привлекательного юношу. Эволюция в два прыжка: месяц на сайте знакомств и три свидания – в кофейне, городском парке и кинотеатре. Вместе с пассией идёт до кучи набор осчастливленных родственников – деваха-то, наконец, пристроена. Как минимум неисчерпаемая тема для задушевных разговоров в духе: «У моей милой папа сильно болеет, стараюсь поддержать как могу». А чаще и подспорье куда более практического свойства: на работу пристроить, от два-два-восемь откосить и далее по списку.

– Предположим, и что потом? – как всегда, не высидела лекцию Натаха.

– Всё. Знакомых и коллег у любой хоть трижды зачуханной девахи всегда хватает. В социальных сетях, на редких, но массовых сборищах вроде Нового года – а наш готов хоть бесконечно ждать. Подвернётся, склеится. Та дура ещё домой притащит пьяную смазливую подругу для полуночного исповедания в кухне на тему жестокого предательства. И милого «сваво» около себя, то бишь аккурат напротив безутешной страдалицы посадит. Не откажет же себе в удовольствии заслуженного унижения давешней победительницы! Да и та же первая отметит, какая её утешает милая пара. Рыба, когда наживку проглотила, долго ещё после барахтается, но спастись без воли случайности уже не может. Здесь то же. Наладив первый контакт, суженый узнаёт место работы или учёбы, случайно встретит, пригласит на всё тот же вопиюще безалкогольный кофе, натянув на лицо маску такого страдания, что рыдать хочется. Помнётся, конечно, как положено, сознается. Изменила, отдалась карьере, отказывается жить вместе, не строит планов, не видит себя его женой, сделала аборт, помешалась на компьютерных играх, унижает достоинство, не разделяет порывов, смеётся над мечтами, флиртует с друзьями, записалась в очередной комсомол, сменила веру или секту, прилюдно оскорбила мать, требует безоговорочного подчинения, мочится в постели, наконец. Еле воздуха хватило дотянуть предложение, а ты говоришь, что потом. Разом у красавицы жалость, тоска по справедливости, чувство причастности – обоих ведь оплевали. Да тут же припомнит снисходительно-покровительственный тон, с которым недавно чаем отпаивали, и как лишнего чересчур наговорила, и как корила себя за то поутру. Так кто из нас не соблазнится местью?

– Складно, не поспоришь. Только недолго ему на красотке той прыгать.

– Отчего же! Или у кого там поперёк? Ценность предмета или, тем более, мужчины при прочих равных не определяется разве количеством потраченных на выполнение задачи сил? Получается уравнение без неизвестных. Тем паче для таких девочек секс – необходимость. Всегда был и останется, разве до тех пор дивиденды оказывались пожирнее. Опять же у мужчины должны быть хорошая обувь, хорошая рубашка и немного индивидуальности. Всё, кроме последнего, состряпает ему сама, а не вынимая из красивой бабы, пара оригинальных мыслей родится и в алгоритме вибратора.

– Бездушный ты человек, Малая.

– Человек – это условность. И души у него никакой нет.

– Смелое, мать, заявление.

– Не заявление, а факт. И у меня есть тому доказательство. Предъявить? – и в ответ на хитрую ухмылку продолжила: – Раздеваться не придётся. Как-то довелось с одним янки в Мексике. Курорт, пять звёзд, всё как положено. Только спутник мой в возрасте уже – щедрый, но не сказать, чтобы очень активный. Признаюсь, нужна ему была скорее в качестве аккомпанемента к бутылке, ведь коли с тобой красивая да молодая, ты по умолчанию не алкоголик. Заливал бедняга до глубокой ночи и затем как убитый спал, вставая не раньше полудня. Остальное в лучшем случае просыпалось к вечеру, если не бывал пьян, а бывал почти ежедневно. Как честная продажная подруга, высиживала с ним до позднего срока, пока он ещё меня различал, а дальше перемещалась в спальню. Подъём, следовательно, довольно-таки ранний, позавтракаешь и можно загорать весь день голой, у бунгало имелась своя огороженная палисадником территория с небольшим бассейном, джакузи, парой лежаков и прочей интимной инфраструктурой.

Но поскольку всё ж таки джунгли, захаживали в гости местные – обезьяны. Прогнать нетрудно – вызови работника, и за два доллара чаевых он лично каждой твари горло перегрызет. Но это надо вставать, напяливать хотя бы полотенце, куда-то звонить с просьбой кончить в мою комнату, и так далее. Тем более что детёныши все безобидные и даже милые, опять же и развлечение хоть какое-то, покуда суженый дрыхнет беспробудно. Но – где детишки, там рано или поздно появится и родитель. Классический альфа-самец, ростом повыше остальных, добрых полметра, здоровый, наглый и тупой. Знакомый персонаж, да. Первая его попытка выхватить у меня пакет с банановыми чипсами окончилась полотенцем по морде. Зашипел, глаза сверкнули – но я и не таких ухажёров отваживала, макакой нас не испугаешь. Влепила ещё раз – и привет, ретировался, да за ним и вся стая. С животными ведь главное не чувствовать страх на деле, а не в образе, тогда и медведь не тронет.

Через два дня явился снова, но уже один. Походил вокруг на почтительном расстоянии, не увидел реакции и сел на соседний лежак. Остальные, вижу, с благоговением наблюдают сцену издалека. Ладно, думаю, пусть себе загорает, место ведь свободно, отчего разумному существу не побыть для разнообразия в гармонии с ойкуменой. Тут я допустила оплошность – ушла с веранды внутрь, чтобы заварить кружку их тамошнего горячего напитка: нечто вроде чая, но бодрит куда приятнее. Имелся для этих целей в гостиной здоровенный прибор на пять литров горячей воды. Оглянулась, приятель мой новый уже вслед морду в дверь просунул и нагло так, по-хозяйски, осматривается. В его типично гендерном мозгу уход другой особи закономерно классифицировался как отступление. Ну уж нет, сердяжный, делить со мной кровать тебе не по карману, никаких бананов не хватит. И, раз уж так всё к слову пришлось, решила объяснить сородичу, отчего не стоит конфликтовать со старшими товарищами – может, без когтей и внушительных зубов, но технически куда более подкованных. Открыла крышку и вылила на незваного гостя содержимое. Шустрая бестия, конечно, увернулась – разве малость совсем обварился, но драпанул со скоростью хорошей борзой собаки. Присоединившись к стае и отдышавшись, первым делом залез на самку и совершил несколько яростных фрикций – именно лишь для того, чтобы поддержать утерянную самооценку, заодно напомнив подчинённым, что, хотя и позорно ретировавшийся, тут он всё равно и навсегда главный. Через несколько секунд буквально слез, и отправились, надо полагать, всей компанией искать менее агрессивных туристов.

Всё здесь перечисленное – типичное донельзя поведение такого же обалдуя, только в обличье говорящего примата средних лет. Первый аккуратный заход, разведка боем, проверка на вшивость и немедленное восстановление пошатнувшегося авторитета. Модель поведения мужчины, чиновника, руководителя или главнокомандующего. Притом, что все указанные граждане, вроде как прошли двух- а теперь принято говорить шестимиллионный путь эволюции. Оставшись на уровне внутривидового взаимодействия обезьян. Чей давний предок, обожравшись переспелых фруктов и движимый ленью, первейшей мотивацией человечества, взял по пьяному делу палку, чтобы достать плод – голову старшего. Включился страх – ранее природе неведомый, и пошло-поехало: эволюция.

По-твоему, возможно быть творением высшего разума с набором рефлексов животного? Речь не про инстинкты, хотя та же доказательная база, но именно про условные уже даже рефлексы. Страсть к самоорганизации в стаю, то есть толпу, безоговорочное – до слепой бездумной страсти безоговорочное – подчинение главарю, пока в состоянии удержать власть. Борьба за жизненное пространство – в обоих случаях неосознанная, с риском потерять уже имеющееся и по сути своей бессмысленная. Вожак ты или диктатор-президент, новые территории ничего принципиально в твоём существовании не изменят, вершина пищевой цепочки на локальном уровне достигнута. А с ней все прелести, радости и соблазны тоже. И, тем не менее, повсюду демонстрация силы, ожесточённая, повторюсь, с риском для власти и самой жизни, конкуренция. Или ты предполагаешь, что обезьяна, подобно господину Македонскому, озадачилась следом в истории? Наполеон воевал – чего ради? Европа на коленях, Англия трясётся от страха, империя процветает, искусство и наука на подъёме, население поголовно и самозабвенно влюблено в своего лидера. Живи себе спокойно хоть в Версале, балы давай и первых красоток мира лапай – феерия. А ведь попёрся же в Россию, которая, зараза, не вполне континентальную блокаду соблюдает. Лично тебе от этого что, Гран Крю в стакан не дольют или Жозефина какая ноги не раздвинет? Тщеславие – да весь мир у ног твоих, и враги же тебя первые боготворят и превозносят. Итого ни экономической целесообразности, ни стратегии, ни тактики, ничего – один бессознательный порыв примата к расширению ареола обитания. В природе ведь всё логично, в постоянных конфликтах выживает сильнейший вид, дающий лучшее потомство. Поэтому, родная, сознанием играйся сколько влезет, но про душу свою бессмертную забудь.

– И откуда ты всего этого начиталась? – только и смогла ответить Натали.

– Всё оттуда же. Постоянная клиентура, когда не одним ценником живёшь и не на выхлоп только работаешь. Тоже, своего рода, чувство прекрасного.

– Послушай, а этот мексиканец… Штатник то есть, ты с ним отношения ещё поддерживаешь?

– Какие могут быть отношения с добровольным импотентом!

– Вот же шлюха, а! К нам он сюда приезжает, не в сети же вы познакомились.

– Бывает – когда тепло.

– Вот и славно, чем не учитель английского языка? Милый, добрый, почтительный и завсегда пьяный. Вечер с ним, а ночь на вахте, так за пару месяцев уже поднатаскаешься. А дальше анкета с «I speak English», и к пенсии, нашей, естественно, чисто филологом станешь.

– Всё ты меня, Натаха, на гнусь какую-то подбиваешь, бордель класса люкс покоя не даёт…

– Не даёт, милая, не даёт. Только он и не мужик же тоже, чтобы давать, он у меня мечта. Ты, вон, мечтаешь – кстати, а о чём ты мечтаешь?

– Ни о чём, – спокойно констатировала Малая.

– То есть как? О чём-то же, засыпая, грезишь. Принц какой или хотя бы мерседес… Ты не думай, смеяться и подтрунивать не стану, у меня же воспитание.

– А я вот как раз и думаю. Но мечтать, что поделаешь, не приходится. Всё же есть, как заказывали. Пытаешься, бывает, затянуть эту песню, только всё одно понимаешь: случись оно завтра – и что? Лучше станет тебе лично или вокруг красивее? Мир не переделать, да и ни к чему это, а остальное вполне устраивает. Будет больше, ярче – хорошо, не будет – может, и лучше.

– Счастливый ты человек, подруга. Или несчастный. Так сразу и не скажешь.

– Довольный. И довольно об этом.

– Да погоди, ведь интересно же. В кого ты такая сука. Дом, покой, семья, дети – ужели не брезжит вдалеке хотя бы, не мерещится?

– Боже, или кто за этот вопрос отвечает, меня упаси от эдакой напасти. Девять месяцев блевать, растяжки, всё порвано, и после ещё лет двадцать ор слушать, таская его повсюду. Ах, посмотрите, какой великолепный карапуз… Да хрен ли в нём великолепного, детёныш как детёныш.

– Это ты сейчас так говоришь…

– Нет, это я всегда так говорить буду, – огрызнулась Малая. – И не надо кормить баснями про материнский инстинкт да прочую слащавую белиберду. Терпеть не могу этот покровительственный тон молодых родителей, особенно мамаш. Ах, такое счастье… Дура, когда тебя последний раз благоверный отец семейства-то нагнул, и не вспомнишь. Или он целибат держит из уважения к единственному и неповторимому – чреву. Противно, та же секта, что и вегетарианцы. Жрёшь свою траву и жри, пока не затошнит, но не лезь к другим с лекциями о здоровом питании – или мало на свете без тебя остолопов.

– Чего к диете-то привязалась, – теперь уже Натали хотелось переменить тему. Вера в продолжение рода была тем немногим, что осталось у неё нетронутым, и она разумно опасалась хлёстких замечаний отработавшей, по-видимому, изрядное число эрудитов коллеги.

– Бред потому что, – ловкий маневр удался, – человек развивался целый Кайнозой, у него выработался совершенно определённый гормональный фон, и вдруг один какой-то умник заразил людей напастью, похуже вируса гепатита. Тычут в рожу своей Индией, так ведь там жрать банально нечего испокон веков, при таком-то населении. Или кто вспомнит хоть одного махараджа, пробавлявшегося исключительно паровым рисом? Нет таких. Простейший же приём, вроде нашего великого поста: раз в брюхе всё одно по весне сквозняк, хотя бы на душе будет спокойно и хорошо от богоугодного дела. Никто же не спорит, хорошо и нужно – но в своё время и обстоятельства, зачем без толку людей голодом морить-то.

– Всё тебе не так.

– Мне – всё так. Лишь бы вокруг никто не советовал, как так и как лучше.

– Как да как… Впору и обосраться, глубокоуважаемый проповедник, юмор – что выпад рапирой. Его следует наносить безошибочно, но дозволяется, коли обстоятельства благоприятствуют, не побрезговав, вломить противнику в висок эфесом. Бесспорно, не слишком изящно. Зато живой.

Смеющаяся искренно женщина прекрасна, но при наличии однополого аккомпанемента ласкающие слух чуть только не соловьиные трели быстро перейдут в гогот да ржач, которому позавидует и дородный мерин. Зато хорошо.

– Посмеялись и хватит, – резюмировала Натали. – Снова о деле: есть кто на примете из англоговорящих наших, да лёгких на подъём?

– Один есть точно. Если на звонок ответит, считай, удалось – ни черта целыми днями не делает.

– Звучит достойно. Вперёд, подруга. Да позови его в кабак сначала, а то с твоими данными никакого учения не получится.

Арик, как звали его раньше, осознанно успешно забыл, посмотрел на часы без стрелок, задумался, что-то, видимо, просчитывая в уме, затем очнулся и произнёс:

– Хочешь стать богом, просто сойди с ума, вот и весь путь. Только там неинтересно, – рассказчик заметно дёрнулся лицом. – Скучная она, эта властность, обыденная. Всё по умолчанию, знаешь, – он схватил себя за мочку уха и трижды резко потянул вниз со словами: «Влезла, падла, запятая». – Когда всё хорошо и ты всему голова, последней и думать незачем. Вмиг превращаешься в дегенерата. Оттого все боги так хорошо начинают, а затем быстро скатываются до скабрезных поповских нашёптываний у алтаря. Мотивации нет, ты же уже – бог. Навечно и безвозмездно. А вообще всё это, – он обвёл взглядом помещение, – довольно тривиальное пространственное уравнение. Вселенная существует в восприятии муравья, живущего в той же Вселенной. Бесконечная самовоспроизводящаяся структура. Парадокс. Теоретически не опровергнуть, но и практически не доказать. Иными словами, – несколько сбавил тон, – платить я тебе больше не буду.

– Звучит как признание в любви.

– Оно и есть. Но ты дослушай. Независимо от границ восприятия, которые могут пролегать в зоне десятиминутной езды от центра родного посёлка, пространство, со всем его наполнением, иначе говоря, исчерпывающая, тотальная информация о нём, должно быть в состоянии уместиться во всяком сознании. В противном случае произойдёт неизбежный коллапс и системный сбой. Коли материя есть, но даже понятие о ней не умещается в отдельно взятой башке, иными словами, для кого-то не существует, значит, существование его не абсолютно. То есть сознание и материя должны быть едины и органичны, без возможности наличия по отдельности. Что в числе прочего объясняет и логику смерти, – он был добровольный неизлечимый шизофреник, её «приятель-метафизист».

– Вроде как онанист, только почётнее и с претензией, – традиционно грубо, но вместе с тем доходчиво изящно объяснил Арик происхождение очередного термина. – В претензии вся суть. Что ты там, кто ты, зачем и почему – препирательство для кретинов, спешащих сделаться одной из переменных искомого уравнения. Ценность имеет только неизвестность. Вакуум, неподвластный в том числе и богу, – уж поверь на слово. Настоящее, что существует лишь в будущем. И я, следовательно, говорю, что нет у меня с собой мелочи, – его монологи часто рождались и столь же бесследно терялись в хитросплетениях возбуждённого сознания. – Она мне в ответ, что у неё тоже. В принципе, ситуация для кода фатальная. Именно поэтому выход всякий раз следует находить, причём не самостоятельно, но исключительно продавливая обратную сторону. Раз только поддался, и всё – уложился в алгоритм. Обратного пути оттуда, надо понимать, не имеется.

Личность та ещё. Тот случай, когда никогда не знаешь, хорошо всё будет или плохо. Но скучно не будет точно. В порыве бреда, если подобное возможно у кого-то уже пребывающего в бреду, мог резко, иногда на половине предложения или фразы перейти на английский, что окончательно убедило её в полезности данного субъекта. Деньги, к слову, у него всегда были, обновляясь на карточном счету подобно бессмертным персам Дария, но секса не было никогда. То есть физиология наличествовала, а всё остальное нет.

– Понимаешь, – объяснял он ей. – С едой и этим делом у меня беда. Вкусно-то есть приятно, соответственно, но лень. Жевать что-то, тем паче, куда-то двигать. Оно мне к чему вообще? С первым, положим, совсем не поспоришь, и в сутки-двое раз необходимо заправиться, чтобы зубы от цинги не повыпадали – ты не представляешь себе, что такое протезирование… Помнится, две жизни угрохал на одну только коронку. А отсутствие второго какие даёт последствия? Гормоны да лёгкая, заманчиво будоражащая кровь агрессия. Так ведь же радость, и ведь куда большая, нежели пятнадцатиминутная физзарядка.

Может, служил у кого аналитиком на полном пансионе – богатые все почти любят злых шутов. Или жилплощадь хорошую в наследство получил – впрочем, вряд ли, от родителей-то алкоголиков, но непосредственно к трудовой деятельности Арик приучен не был. Совершенно то есть, вплоть до необходимости осуществлять некие простейшие телодвижения бытового характера. Как такие люди уживаются вместе с социумом, загадка для них самих, но сожительство неизбежно.

– Отсутствие окружающего обессмысливает отрицание. Да и немецкий автопром – штука тоже хорошая. В общем, всё одно к одному, – он редко баловал собеседников откровенностью, но уж если в чём признавался, то не иначе как в масштабах, что король-то голый. – Одиночество и мыслимо только в толпе – как фактор желанного принуждения. Ничего общего с осознанным выбором немногих патологически здоровых больных. Всякому нужна чужая жизнь, на страницах которой он себя пропишет – хотя бы в качестве жалкого эпизода. Иначе откуда эта бездумная страсть к деторождению – всего-навсего пачка листов чистой бумаги в переплёте, готовая история и автор в виде родителя. Со временем чадо станет развиваться само, но первые главы произведения останутся пожизненной – а то и посмертной – собственностью правообладателя. Видоизменённые, из поколения в поколение всё более, бесконечно извращённые, но всё же черты, отголоски, альцгеймерова память об истлевших предках… Но всё же что-то останется. В вечности. В надежде на вечность, – и, перегнувшись через стол, он подлил ей в бокал ещё красного сухого, не забыв, конечно же, и себя.

Притом сам пил какую-то древесной вони гадость под обманчиво заигрывающим названием чай. Происхождение сего благородного напитка станет, пожалуй, основным препятствием на аттестации в рай, а следовательно, и умысел создателя был очевиден. Состав нектара являл собой полностраничный перечень импортной пахучей дряни, доставлявшийся, по словам счастливого обладателя, рабочими из Пхеньяна. Где знакомые не понаслышке с голодом местные быстро освоили всю подножную флору, не исключая кореньев и грибковых, в результате соорудив рецепт зелья, обеспечивавшего любую степень работоспособности на диете из одной только брюквы. Арик усложнил состав, добавив вымученному невзгодами знанию порождённую юмором мертвецкой смекалку отечественного врача и туда же отдающую фатализмом эскулапову смелость. Итоговый пунш сохранял ему бодрость духа ровно четверо суток, после чего усталый организм, наконец, засыпал на долгие четырнадцать часов – без изнурительных упражнений едва ли способный задремать и на сорок минут.

Основной же секрет пойла, незаметный окружающим, заключался в способности отключать мозг на период монотонных, сугубо физических рефлекторных операций вроде чистки зубов, душа и, конечно же, еды. Развивая навык постепенно, со временем он дошёл и до прогулок, поездок на метро вкупе с элементарным диалогом у кассы и даже непродолжительными препирательствами с охранителями всяческого порядка. Его сознание находилось при нём, но за все вышеуказанные действия отвечала лишь моторика, включая таковую лицевых мышц, когда требовалось поддержать элементарный разговор. Суть которого в том, чтобы не приходилось ничего сочинять, ведь большинство житейских ситуаций легко укладывается в направляющие из нескольких фраз, как, например, диалог с патрулём:

– Добрый день, что-то случилось? – в ответ на дежурное приветствие и руку у козырька. И, независимо от ответа, далее: – Прошу, мой паспорт – гражданина этой страны.

Всегда уместен, даже если и не просили. Если не просили – особенно, такая предупредительность как бальзам на раны истерзанному паранойей уважения механизму карательной машины. Проходит ещё секунд двадцать, сопровождаемых иногда вопросами «Куда следуем» и прочее.

– Если что-то не так, давайте, пожалуйста, пройдём в отделение, вызовем понятых и пройдём все необходимые формальности, – третья и заключительная универсальная фраза, демонстрирующая похвальную готовность следовать авторитету мундира, но, в то же время, не допускающая его на оставшиеся пока законными семьдесят два килограмма личности. Тут же предложение идти, а не ехать – то есть совершить во имя беспочвенного, как уже и без того выяснилось, подозрения набор трудозатратных движений. Подчеркнув тем важность и осознанную необходимость бессмысленных действий. Иными словами, то, чего и добивается от своих граждан всякая порядочная власть, подсознательно реагируя на такие сигналы благожелательно. Поверх чего накладывается неумолимая арифметика потраченного времени в противовес отсутствию элементарного КПД от столь вопиюще порядочного товарища. А то, глядишь, и какого-нибудь юриста-патриота со знакомствами. Не бог весть какими, но простому сержанту в анархии правоохранительной системы только ленивый карьеры, при желании, не испортит.

– Благодарю, – в ответ на возвращающееся удостоверение личности, – до свидания, – непосредственно в процессе такого общения Арик мог без помех размышлять о чём-то ином, декламировать стихи или пребывать в кратковременном полудрёме. От государства в ответ ему полагалось стопроцентное доверие до лицензии на РПК включительно. Единственно жизнеспособный симбиоз нормальности и сумасшествия. Где стороны лишены очевидной предрасположенности, оставаясь лишь занявшими свою нишу участниками процесса.

– Сигарета во рту – осмысленность жизни. Не так уж и мало, – курил он всегда с упоением, втягивая дым насколько хватало лёгких, задерживая на пару секунд и затем громко выдыхая, – каждая затяжка есть совершенно определённый – куда точнее, чем все стрелки мира, – жизненный цикл. Та же медитация, даже техника дыхания соблюдается, но с добавлением прекраснейшего из наполнителей. Как же хорошо, непосвящённому трудно и представить. Я не про курильщиков, конечно, а про тех, кто умеет. Если мужчина курит на ходу, будь уверена, что перед тобой неисправимый середняк. Женщины такие вообще безвкусные, лучше и не проверять.

– Предположим, но отчего тогда куришь эту дрянь?

– Папиросы, – на этом мысль и закончилась.

– Забытая эстетика? – изучив повадки, она научилась поддерживать и разговор.

– Хвалю, подруга, растёшь. Не совсем. Ничего больше нет. Остался только Рим и вкус Житана. Всё остальное ушло. К тому же, попади мы на приём к английской королеве, тебя за эдакое убожество во рту погонят взашей, а меня уж точно напоят чаем.

– Ты разве пьёшь что-то без запаха помоев?

– Никак нет, следовательно, мешочек с заваркой всегда при мне. Герметичный, – поспешил он успокоить. – Следовательно, и не воняю. Посмотри в окно, не зря же мы сидим на веранде. Вот на этого, с беляшом наперевес. Гордый совладелец магазина канцтоваров для компьютеров.

– Чем этот-то плох?

– Ничем. Но неужели ты готова поверить, что он настоящий. People with once and forever faces.

– Арик, милый, я слишком много кого исключительно реально внутри себя ощущала, чтобы не поверить.

– Какой кошмар, нет, в самом деле, существа глупее женщины. Как жаль, что мужчины и вовсе беспробудно поверхностны. Никто не хочет смотреть глубже, видеть, различать. Суть вещей хотя бы, уж не говорю про нечто посерьёзнее.

– На тебя, следовательно, вся надежда.

– Не передразнивай. И лучше приведи в следующий раз с собой подругу.

– Зачем?

– Вы будете общаться, а я в вашем обществе пить.

– Но ты не пьёшь.

– Мой бог, когда же это кончится! А вот возьму и начну. Вдруг я всю сознательную жизнь грезил напиться в компании двух молодых прекрасных дам… И заблевать всё это веселье к матери, – добавил он, подумав.

– Чёртовой? – улыбнулась в ней против воли оскорблённая собеседница.

– У меня такая мать, что никаких чертей не надо. Ладно, что нового?

– Да много всего, пополнение у нас в артели, ещё одна…

– Вот и хорошо, – закончил Арик экскурс в будни полусвета.

– Замечательно, – не страдая комплексами, она не привыкла и обижаться. – Так как насчёт проникновения, – он испуганно поднял брови, – в суть вещей?

– Беда, – вздохнул он тяжело, – найти бы кого сведущего, страсть как неохота самому лезть. Рад, что не спрашиваешь. Правильно, туда нырнул и там остался, вот и вся история. Знаешь, иногда хочется с катушек поехать, но мы ведь и так живём в дурдоме, к чему усугублять.

– Или приукрашивать.

– Недурно, – развеселился кавалер. – Не подлить ли вам ещё, милая леди? Вино порой оказывает спасительное действие… – закончив многоточием, он едва удержался на границе оскорбления, так что получилось весьма эффектно. – А как ты хотела. Обязательно, обязательно нужен контраст. Особенно когда говоришь комплимент. Комплимент ведь, по сути, и есть завуалированное оскорбление. Лесть качествам, которые столь не очевидны, что требуют столь яркого освещения. Но в редких проблесках света становится только темнее. К вящей радости вашего покорного слуги, юмор способен нивелировать любую степень порочности, следовательно, и капля сарказма, растворённая в баррели отменной слащавости, придаёт искомому напитку требуемую утончённость. Ведь решительнее всего унижает женщину бестактность.

– Все стоят у забора и видят один и тот же забор. Так, помнится, ты в прошлый раз выразился, эстет хренов. И что же делать, отвернуться, наверх посмотреть?

– Не знаю, я просто глаза закрыл. С чего вдруг вопрос?

– Не знаю, как ты любишь говорить. Всё хорошо, местами феерично, как надо и как задумывалось. Есть подозрение, что лучше уже не будет.

– Тогда пусть лучше будет хуже. Чем никак. Когда-то и она была молода. Змеевидной татуировкой падая по телу вниз. Лет через двадцать о себе так скажешь, именно в третьем лице. Раньше понимание всё одно не придёт, следовательно, не забивай голову.

– Сколько тебе лет?

– Сорок. Но я давно уже умер.

– Сколько тебе на самом деле лет?

– Не знаю. Не помню. Достаточно. Жизнь длиной в потухшую сигарету. Не так уж и мало.

– Чем же ты столько лет занимался?

– Поиском истины.

– Нашёл…

– Если в чём-то нет красоты, то какая в этом может быть истина.

– Грустно?

– Выкладывай, – резко прервал он монотонный диалог. – Для чего ко мне сегодня привязалась?

– За мной ухаживает…

– Кто, маньяк? Послушай, я не хотел бы никого убивать, но заказать, если дело серьёзное, могу. Только сразу договоримся: без сантиментов, фальшивости искренних переживаний и…

– Восклицательный знак.

– Достойно, – Арик оживился стремительно, будто проснулся. – И давно?

– Нет. Я решила вести иногда от скуки дневник, и тот стал со мной говорить. Сам понимаешь, кому кроме тебя о таком расскажешь.

– Вполне себе фаллический символ, – задумался врач. – Чего хочет, войти в тебя орфографически?

– Ничего. Говорит только. Вроде тебя, как бы собеседника ему не хватает, точнее, слушателя. Я бы и подумала, что… как бы выразиться, фантазия тобой навеяна, но ничего к тебе не чувствую совершенно. Без обид, пока нет…

– Скорее наоборот, – теперь уже перебивал он. – Не вникая в детали сейчас, поверь. Определение всегда тривиально. Здесь не исключение. Итак: он говорит о чём-нибудь, чего ты не знаешь?

– То есть?

– То есть он образ нахватавшейся вершков смазливой шлюхи или он образован, галантен, осведомлён?

– Речь грамотная, правильная. Не скажу, чтобы изысканная, но…

– Прочла что из моего списка?

– Всё почти.

– Ясно, про речь забыли. Факты какие-нибудь, даты, события?

– Нет, всё в общих чертах, повторюсь, словоблудство в твоём духе, но я могу в следующий раз записать.

– Не вздумай. Говори, постарайся спросить о чём-нибудь – но аккуратно и не настаивая. Предварительный анамнез следующий. Всё окажется или плохо – но не фатально, с этим можно работать, или чрезвычайно плохо. В последнем случае это… – он поднял на неё глаза – непривычно мутные зрачки без содержимого; мысль горела в них, – это очень хорошо.

– Поняла в общих чертах, не расскажешь подробнее – отчего?..

– Нет. Собирайся и уходи. Книги новые доставлю с курьером.

– Благодарю за заботу, действительно приятно. Адрес мой…

– Пришлёшь. До встречи, по первым результатам звони.

– Кофе только принесли, – Арик молча вылил чашку в бокал с вином, – что ж, в таком случае – до свидания и спасибо за помощь.

– Не за что, – отчётливо, по слогам сказал он уже себе. Пелена вернулась, взгляд потух – привычное равновесие установилось.

Убедившись, что подруга действительно ушла, о чём заботливо доложил администратор, он выпил залпом собственного приготовления коктейль и тут же заказал абсент. Сам по себе алкоголь привлекал его мало, но, если наступал вдруг редкий момент подъёма или нового переживания, равно как требовалось о чём-то подумать – именно не трезво, как можно сильнее оторвавшись от рутины ненавистной действительности, тот становился обязательным атрибутом. В тех редких случаях меры Арик никакой не знал, ибо критерием являлось достижение определённого состояния или просветления, но никак не способность удержаться на ногах. Однако и в состоянии пьяного беспамятства, пытаясь оставаться вежливым, он будто провоцировал окружающих, включая, что особенно важно, персонал ресторана, оказывать ему всяческую помощь в достижении тактической цели – вроде туалета, нового знакомства или места для курения. До дома же всегда доходил пешком и без приключений – тренировки передвижения на рефлексах не прошли даром. На фоне типичного, чересчур выпившего посетителя смотрелся эдаким отечественным джентльменом, не теряющим осанки хорошего воспитания и в полной несознанке.

Официант понимающе кивнул, по пути в бар сообщив администратору о начале заплыва, как называл подобное сам автор. Всё тут же сделалось мягким – знакомое свойство любой интоксикации, податливым и самую крайность обворожительным. Впрочем, столь же быстро экспозиция научена была и меняться, стоило оказаться на веранде пошлой шумной компании или парочке характерных предпринимателей с юга, коротающих время за разговорами о делах, никогда делами не заканчивающихся. Сегодня, как по заказу, а вероятно, лишь вследствие буднего дня, публика или скромно пила кофе в противоположном конце, или спускалась в подвал караоке – жерла пьяного вулкана, откуда никто и никогда не возвращался трезвым. Антураж вполне подходящий, чтобы спокойно одиноко подумать. Поскольку вследствие отсутствия тяги к воображению Арик ходил всегда в одни и те же заведения, его привычный распорядок был там хорошо известен, следовательно, опасаться нарушения лейтмотива назойливостью официантов не приходилось. Они вообще относились к нему со странной в иных ситуациях теплотой. Наличие постоянного гостя, достаточно вежливого, чтобы не ругаться матом и не вести себя как скот на основании только лишь баланса дебетовой карты, сделалось, по-видимому, исключительной редкостью, превратив его в желанный атрибут, деталь обстановки или мебели, вроде красивого стула немассового производства. Наличие человека порядочного – как, возможно, ошибочно полагали сотрудники, – придавало обыденному процессу смысл. Поскольку трудиться приходилось не только с целью потешить чьё-то раздухарившееся тщеславие, помочь эффектно и недорого выгулять девушку или банально нажраться – иных мотивов столичные рестораны не ведают, но и дабы оказать услугу, местами даже услужить, «человеку с большой буквы Ы», как величал себя в припадке непосредственности Арик.

Мысль на этот раз не заставила себя ждать, благо и без дополнительного стимула плескалась на поверхности. Чем-то напоминая рыбалку, опыта которой он, понятное дело, не имел, разве что с иным алгоритмом ловли: испарить или выкачать всю воду, дабы затем спокойно и без рывков подобрать на дне искомого марлина. Путь не сказать, чтобы наиболее простой, но тем и привлекательный; ко всему прочему – не быстрый. Подобный трофей нельзя травмировать, выуживая, тем паче – подсекать и так далее. Следовало подойти к проблеме со всей заслуженной основательностью и спокойно удалить лишнее – H₂O отступала по мере поступления H₂N₅OH, что соответствовало, в том числе, сугубо химическому воздействию алкоголя на организм. Именно поэтому следовало напиваться бокалами, стопками или роксами, не привлекая к действию непосредственно бутылку, остававшуюся в баре. Иначе существовал риск принять дно стеклотары за искомое дно раньше времени или, наоборот, досрочно опустошить сосуд, упустив момент нужного восприятия. Он верил в алкоголь, как индейцы верят в мескалин, с той лишь разницей, что объективно признавал за первым отсутствие всякой результативности, кроме нарушения моторики. То есть не верил вовсе, но именно это и создавало нерушимую логику действия. Опять же напиться по поводу всегда приятно.

За окном шумела неугасающая жизнь, чего-то хотела, к чему-то стремилась и чему-то изредка радовалась. В остальное время население с семью нулями переживало острую фазу кризиса под названием рутина, ибо всё вокруг конечно, а минут, часов и дней несоизмеримо предостаточно. Слева послышалось какое-то движение – то подчёркнуто жизнерадостный мастер трубки принёс очередное произведение табачного искусства. Арик не любил кальян, но любил процесс, движение, которое сообщал очевидно неживой предмет окружающим людям, а кто поручится, что и не душам. Один творил и созидал, другой вдыхал и разрушал, создавая вполне ощутимую растянутую в происходящем связь – не лишняя деталь во всяком поиске.

Улов свой он положил на стол, освободив для визуальной пустоты требуемое пространство. С виду ожидаемо тривиальный, тёзка жителя морских глубин – разве что из подсознания, не спешил демонстрировать ему своё естество. Оно и понятно, кому охота ложиться под нож хирурга, который по образованию – терапевт. Но мысль рождённая мертва. По крайней мере, здесь, а много ли проку вздыхать о покойнике! Прежде чем приступить к эксгумации, он всегда подолгу любовался. Вспоминая обстоятельства или, как сейчас, возможно, и саму причину, её породившую. Вроде просмотра школьного альбома, за которым не грех прослезиться и состоявшемуся мужчине. Улыбался, поглаживая скатерть и заставляя нервничать безвкусную пару напротив. Бывает, последним решительным усилием попыталась исчезнуть пойманная, такие вот голубки выпукло неравноценны, вроде цветущей молодостью надежды в объятиях истлевшей зрелости. Случается, привлекательны оба – впрочем, куда реже. Иногда – ни разу, правда, за рамками воображения, можно наблюдать симфонию равных, обильно растрачивающих друг на друга привлекательность и ум, коими щедро одарила их мифическая суть вещей. Но сегодня наличествовало два фатально блёклых персонажа без надежды даже на реинкарнацию – таких и в растения не возьмут, нервно просматривавших меню да изображавших попутно пресыщенность.

Откуда берётся в людях желание почувствовать себя нищими, Арик понять не мог. Ведь в дорогом не по карману кабаке, особенно если речь при этом идёт о среднего пошива ресторации, трудно почувствовать себя действительно комфортно. Визит становится чередой компромиссов с настроением, стремительно превращающимся в калькулятор, отчаявшийся насчитать достойный КПД широкого жеста. Вода без газа, пол-литра дешёвого пива, суп и салат. То же и для дамы. Разве за вычетом алкоголя – в беззвучном вздохе облегчения чуть приподнимается спина кавалера, уже рассчитавшего промежуточный итог приобщения к миру роскоши и богатства. Десерты его не манят. Его вообще ничего не манит, особенно далёкая от юношеских грёз баба напротив, но претенциозность жизни обязывает. Иначе добрые приятели на том конце сети решат, что она у него скучна, безынтересна, и вообще он лишён оригинальности. «А оригинальность в мире посредственности, – вступает он в спор с неумолимыми цифрами, – это актив. Даже если выдуманный. Потому как выдумать оригинальность – это ведь тоже своего рода оригинальность», – хитрый стратег уже почти смирился с неизбежностью трат, но тут эта сволочь попросила винную карту.

«Винную карту, – едва возведённое здание причинно-следственного благополучия получает жестокую трещину в основании фундамента, и без того заложенного на нестабильном грунте. – Куда тебе ещё вина, дура, – улыбка на лице становится чуть неуверенной, но общий фон приятности удаётся сохранить. – Придётся терпеть, – врубается танковой свиньёй довод разума. – Иначе бессмысленным окажется всё то, что уже заказали, – шаткое равновесие снова достигнуто. – Но вино… – и снова утеряно. – Ещё и, не дай бог, целая бутылка. Зачем же сразу столько, если на втором свидании мне отдаться не собралась… И всё равно дорого, – призрак надежды отступает под давлением неумолимости обстоятельств. – Нет, вы поглядите. Тоже мне – дама, будто не на остановке троллейбусной с тобой познакомились. Ещё про Париж мне в шестой раз начни рассказывать, куда тебя со школьной группой возили. Ах, Монмартр. Ох, Монпелье. А в профайле ни единой фотографии. Заграница-то выдуманная, а платить мне придётся по-настоящему».

– Будьте любезны, что можете порекомендовать из французского?

«Точно, – приходится уткнуться в телефон, чтобы не выдать раздражения. – Курва старая, тридцатник уже, поди, а туда же. Время собирать камни и мужиками молодыми… Хорошо выглядящими в свои тридцать шесть… С небольшим. Пузом, – проклятая самооценка вновь даёт сбой, и как не вовремя. – Счёт на двоих поделить? Глупо, эта баклажка и половиной выйдет дороже всего остального, да все труды впустую. Чёрт меня дёрнул назваться успешным менеджером. За вычетом арендной платы и кредита за мобильный, аккурат половину месячного успеха тут и оставлю. Мама права, надо в церкви или библиотеке знакомиться. Они там скромнее и всегда под святошу удобно закосить, что по кабакам не шляется. Сие есть блажь заморская, антихристова лжа, как Ленин сказал. На такое уже ничего не ответить, тут или кино многозначительное дома пару раз да в койку, или до свидания. Как ни крути, а мимо кассы, подруга».

– Из белого же могу посоветовать, – продолжал где-то на фоне официант.

«Из белого он может посоветовать, – злился всё больше кавалер, силясь придать лицу согласный с обстоятельствами налёт поиздержавшейся галантности. – Много ты понимаешь. Бумажку дали затёртую с текстом: на, учи. Сверху-то советовать, не твоя же деньга. Интересно, сколько он получает? О чём бишь я, к чему это вообще. Чаевые ему не оставлю ни за что, а придётся. Обложили, гады. Простого русского трудягу легко обложить, ну да ничего, мы вам припомним сорок первый. Ровно сочтёмся, ни копеечки не упустим и процент не забудем. Хороший процент, смачный. Я тебе, тварь, ещё «зайдём в кафе» это припомню. Думаешь, обкрутила, так ничего, долг платежом красен, а я подожду. Тот, кто ждёт, всегда найдёт. Антоха прав, их мало бьют сейчас, отсюда и оборзели. Как он свою тогда приложил, любо-дорого глядеть. Ребром ладони так, у самой двери, на выдохе по печени – хлоп. Та аж осела, он её под ручки и в коридор. Всё чинно-благородно, но то же и при гостях: глаза-то опустили, да правду-матку скушали. Он бы ей и зубы после выбил, только пасть новая стоит как целый автомобиль – ведь и пьяный вдрызг, а соображает, в такую лажу, как я сейчас, точно бы не попал».

– Выпьешь со мной бокал?

– Конечно, милая, – тут же испуганно, будто пойманный на окончании преступной мысли, ретиво ответствовал испытуемый на финансовую состоятельность.

«Заделать бы тебе ребёнка, чисто к ноге привязать, только совсем же страшная станет. Ладно, сгорела хата, гори сарай; может, зад когда позволит, не молодая уже…» И, расплывшись в плотоядно искренней улыбке, он громогласно, но слегка преждевременно изрёк тост за «Столь без сомнения и неожиданно приятное знакомство».

А рыба в тот вечер ушла.

Улыбчивая молодая красавица Анна без единой морщинистой мысли в голове ступала по вездесущей теперь в городе мостовой легко и непринуждённо, будто едва заметно парила. Она всегда оставляла себе имя и образ последнего мужчины, пока не являлся на авансцену новый – если повезёт, во множественном числе. Поразмыслить над удивительно практическими выводами Арика, безусловно, стоило, но отчего-то хотелось побыть ещё немного бесхитростной простушкой. Примеряя один за другим характеры и надеясь отыскать среди бесчисленных масок свой, не устанешь радоваться поразительной многогранности окружающего. С одного взгляда и под одним углом мир по большей части одинаков, ощутить его наполненность и полновесность возможно лишь через несколько, а лучше и вовсе бесконечное число восприятий. Не в силах ещё сформулировать идею, она тем честнее отдавалась ей, не изгаженной уродливой формой слов.

Желание, очищенное от шелухи социальных комплексов и конъюнктуры морали, превращало её в античную богиню, яркую непосредственность, очаровательно страстную натуру. Наконец – оно дарило ей свободу. Настоящую, не обрисованную границами на политической карте и не истыканную флажками покорения на глобусе. Прежде всего, свободу думать. Оставив на берегу чужой теперь земли громоздкий, но притом совершенно никчёмный багаж, пересекала жизнь легко, не чувствуя притяжения. На свет её слетались жаждущие приобщиться к знанию или просто красивому телу – последнее, к слову, доставляло ей куда большее удовольствие, нежели оргия с примесью душеспасительных бесед, любили её не всегда долго, но, спасибо профессии, неизменно искренне. Замешанная на вознаграждении связь лишена фальши, она проста и бесхитростна, как и надлежит быть чувству. Любовь – это когда он делает с ней всё что хочет, и сама суть её отзывается ему. Всё остальное – только сублимация. Ни дня, ни часа, ни секунды они ей не врали. Если желание уходило, вслед за ним уходили и они. Возвращаясь исключительно с ним же.

Парадоксально и гнусно, но зацикленное на регламентировании общество вытравило чистоту и непредвзятость отовсюду, превратив всякую единицу в носителя внушительного списка запретов, не имеющего и, что куда важнее, не желающего иметь представления об их источнике, закономерности, оправданности и последствиях. Человек больше не мыслит, но транслирует, передавая далее по цепочке полученную информацию. Что даёт первоисточнику возможность сначала искажать, затем превращать, а после уже создавать – всё, что потребуется. Вертикаль не только власти, но и мысли. Добровольное превращение индивидуума в кластер и программный код. Горячо желанное превращение, вряд ли, к слову, имеющее какую-либо центральную направляющую длань, разве кучку оседлавших стихийный процесс бенефициаров. Чья основная задача не столько править – процесс не требует больше усилий, сколько спасти остатки собственной личности от вируса распада. Абсолютная информация, терабайты личного мнения сжались до единственной формулы видения: хочу быть рабом, при условии, что все вокруг тоже рабы. Возможно, более успешные, богатые и красивые. И тем не менее. Которые также боятся и трепещут. Замечают и рапортуют. Братья и сёстры.

«Они хотят быть хозяевами, понимаешь, – однажды всё-таки напившись, исповедовался ей вернувшийся из очередной командировки Натахин фаворит. – И они правы. Зачем быть стадом всем, если довольно и девяти десятых. Пусть живёт сильный, полнокровный, решительный, а остальные, выживая, на него работают. До тех пор, пока Акела не промахнётся. Тогда кровь обновится – ясное дело, не без крови, ну так ведь естественный благословенный природой ход вещей. Никакая железная рука не согнёт народ, который не хочет согнуться. Вот только он же хочет… Так пусть лучше военная демократия с переворотами, резнёй и чем угодно, что выбросит на поверхность достойного – быть выброшенным на эту самую поверхность в это самое время. Нежели пожизненная стабильность диктатуры, обеспеченная тотальным колпаком с действенным аппаратом насилия. Невосприимчивая под ядерным зонтиком к внешним раздражителям.

За что их бомбят, знаешь? Под знаменем пророка они хотят вычистить под корень информационную эру. Там ведь всё запрещено – даже книги. Они режут чужакам глотки, да – потому что там их земля. И никакую импортную свободную прессу там не хотят, о чём орут без устали на каждом углу, но их не слышат. Откуда, по-твоему, столь поразительное единство всех и вся государственных мужей, когда речь заходит о них? Как жаль, что дело уже проиграно, иначе непременно поучаствовал бы. Но теперь загонят дронами в горы, превратив в пещерных людей. Сотрут в порошок континент, оставив будущую житницу под паром полураспада. Жаль».

Красота существует ради красоты. У неё нет обязательств, предпосылок, аргументов и доказательств. Она ощущала такое нутром и выражала доступным естественным образом. Когда лучше всего умеешь любить – нужно любить. Ей одинаково далеки были протесты старого вояки и запросы шизофреника-эрудита, но что-то внутри безошибочно отделяло своих от чужих. Принадлежность трудовому лагерю легко прочитывалась буквально с лица, то же и циничный снобизм охранников-старост из народа, обеспечивавших нижнюю, важнейшую ступень субординации. Всего более мечтали они о праве стрелять в своих, а лучше и вовсе без предлога, но желанной команды свыше никак не являлось. Далее располагались чуть рефлексирующие, немного понимающие ставленники оттуда, с документальным благословением непосредственно магического синклита избранных. Впрочем, тоже не семи пядей во лбу, крепостные. Все они гордо именовали себя большинством, подразумевая здесь разом неподсудную правоту и индульгенцию – вполне, к слову, обоснованно.

Нельзя сказать, чтобы чужих она ненавидела или не желала, она их просто не воспринимала. Они существовали как пейзаж, смена дня и ночи или погода. Но не более. Провидение дало ей лучший инструмент познания себя и окружающего – глупо было затупить его о выращенный искусственно однородный материал. Для чувства, пусть и самого непродолжительного, всё ж таки требуется личность, а не бумажник или автомат по производству самомнения из комплексов. Приятная меланхолия нападала на неё где-то через сутки после очередной близости и, принимая во внимание темпераментную холодность Арика, теперь уверенно наступала вновь. Развеять тоску существовала масса способов мужского пола в количестве от двух до плюс бесконечности, но на сей раз захотелось её продлить, дать переродиться в нечто большее, чем лёгкий сплин, и посмотреть на интригующий финал. Раз вольность в экспериментах успешно сопутствует с тринадцати лет, отчего бы не дать ей выйти за пределы отчасти изведанной уже постели. Кто знает, на какие ещё радости способна жизнь.

Город захватило радостное ожидание тепла, ещё не скорого, но уже неизбежного. Люди высыпали на улицы, заняли лавочки, оседлали расшитые инеем дорожки, плотной стеной выстроившись перед солнцем. Дышали морозным воздухом, впервые после долгих холодов радуясь его бодрящей колкости. Уходящая зима – что исчезающая по волшебству старость. Наполняя забытой энергией юности, куда-то несёт без цели, улыбается без причины, заигрывает без конца. Существование обманчиво становится жизнью, и хотя годы научили легко распознавать жестокий подлог, до него пока что нет никакого дела. Слишком хорошо, молодо и весело. Лица прохожих светятся приветливостью – не казённой вежливостью госслужащего, но готовностью сейчас же, сию секунду, произнести доброе слово. Или даже помочь с чем-нибудь мило необязательным, вроде подержать дверь в магазине или доходчиво объяснить, как пройти к ближайшей станции метро. Всё будто предвосхищает тепло, включая нелепого морозостойкого бегуна, охотно демонстрирующего физкультурную исключительность из толпы праздношатающихся. В другое время раздражающий необходимостью уступить дорогу, сейчас этот горе-спортсмен вызывает скорее понимающие улыбки одобрения, в которых не чувствуется и капли иронии. Каждый будто стал немного ближе любому, кто рядом, и, хотя итоговое добродушие разнится согласно исходным параметрам человечности, общее настроение доброжелательности неизбежно.

Даже дети её не раздражали. В другое время неумолимая, сегодня позволила несколько ласковых взглядов в сторону обезумевших от радости малолеток. Не их в том вина, если распиханные по кластерам бизнес-процесса взрослые осмеливаются плодить светлое будущее в отремонтированных камерах многоэтажек, воспитывая чад при активном посредстве медиа- и контент-технологий. Телевизор оказался родителем куда более терпеливым наставником, желанным и неприхотливым в быту, так стоит ли ломать копья, если будущий социум всё одно перемелет чадо в однородную удобоваримую массу. Какой-то беспардонный недомерок бросил ей под ноги мороженое, слегка забрызгав сапоги. Она посмотрела на него и тут же возненавидела. Их всех. Захотелось вдруг страсти – не в форме привычной рациональной похоти, но болезненной, злой. Остервенелой, как охватившая только что злость. Ласковой и безбрежной, как непременно последующая за ней тоска. Трагичной, как… Накопленный опыт ярких сравнений дал сбой, бессильно сославшись на список литературы Арика.

Дома будто по заказу её ждала пустота. Она открыла дневник и прислушалась. Нарастающим звоном в ушах летело к ней что-то опасно новое, вот только страха отчего-то не было. Совсем.

– You can be anyone here. Just anyone, – она не понимала язык, но звуки отчётливо походили на музыку, чья незнакомая мелодия готова вот-вот обрушиться словами. – Some say this makes the fate untrue, but the untrue is what they are in fact. At last and at least. Words are the only – reality, obsession, meaning – whatever you like. An ancient code designed to produce space in an obviously timeless zone. And I am the part of it, more powerful of any gods you ever had. And I am here not for scaring, this time just for a piece of acquaintance. Hope you don’t mind. To be true I don’t need to care about that, but I would like to. There is something in yourself that makes me feel respect. To the choices you’ve made and mostly to the very fact that you exist. In the form of imagination, jumping from one perception to another.

Услышав звонок, бессознательно взяла трубку, из которой тут же появился Арик: «Слово. Слова всегда врут, слово – никогда. Не опошляйся до множественного числа, ищи ответ односложный, как смерть. Ищи, или я тебя сам найду – второе, поверь, куда менее предпочтительно. Диктуй адрес, завезу книги сейчас и сам, надо увидеть твоё лежбище».

Когда требуется, люди вроде Арика – если случалось быть кому-то вроде – передвигаются на удивление стремительно. Он мог добраться от окраины города до вокзала за полчаса, успев по дороге захватить из дома рюкзак с вещами. Так вышло и сейчас, незваный гость материализовался на пороге так быстро, будто следил за ней и находился где-то поблизости.

– Показывай, где он, – коротко бросил с порога, аккуратно, но почти мгновенно сняв обувь. Опытная жрица, она узнавала повадки помешавшегося бога. Не сила, но спокойное до флегматичности действие, без капли сомнения или ссылки на невозможность таковое осуществить. Взгляд, наверное, и не потухал, ловким приёмом усыпив её бдительность.

– Здесь, – опасливо дотронулась ладонью до дневника, будто перед ней лежал чей-то ребёнок, означенный на заклание вооружённым представителем этнической чистоты.

– И даже раскрыт, успела?

– Только начала.

– Ещё лучше, – он стоял сзади, положив руку на спину. Едва заметный толчок, лёгкий, но властный, и лопатки сжались в предвкушении. Упиваясь сомнением, не подалась вперёд сама, дождавшись, покуда та же холодная до безжизненности рука не надавила… Точнее, дала понять, что надавила, передавая желанный импульс, и вот уже лицо её совсем рядом с ним. Тем, кому она сейчас будет страстно и бесстыдно изменять, над чьей симпатией привычно надругается, в надежде заслужить достойное прощение. Долгожданный ритм начался. Тот, что сзади, без сомнения умел, двигая бёдрами будто в ритуальном танце. «Это тебе не потный спортсмен корпусом работает», – пронеслась в голове последняя мысль, и тугая вязкая нега, поднимаясь всё выше, окутала мозг холодным компрессом, предоставив её наслаждению всецело.

Кажется, она кричала, молила или молилась, но истерзанное желанием лицо осталось маской для всех, кроме немого наблюдателя из слов. На него смотрела она, перед ним открывалась. Его просила.

Ноги резко свело судорогой, и всё закончилось. Сидящая на полу, всё ещё одетая, но в приспущенном на стройные загорелые ноги белье, она была верхом сексуальности, и гордость сознания этого ненадолго превратила её снова в ребёнка. Арик восторгов, по-видимому, не разделял, вперившись в пустые страницы.

– Почему здесь ничего нет?

– То есть? – сделала она вид, что не поняла.

– Слов. Он пустой.

– Сам же сказал, что врут, чем теперь недоволен, – Малая не привыкла бояться, но этот тип мог удушить тут же, поддавшись мимолетному порыву или инстинкту. – Это же я, Аня. Просто ещё не начала его вести.

– Как-то ты слишком много понимаешь для…

– Шлюхи?

– Нет, для столь юной… Тем более – женщины.

– Гендерное превосходство вам не к лицу.

– При чём здесь превосходство. Я молодой, сильный, наглый и вполне ещё неглупый. К тому же у меня есть ресурсы, время и, наконец, мотивация. Следовательно, при чём здесь ты? – наверное, первый раз она видела его в замешательстве.

– Так спроси, – она попыталась усмехнуться. – Глядишь, что и расскажет.

– Теперь уже нет. Теперь я твой рассказчик.

– Звучит как рабовладелец.

– Хорошая фантазия, не находишь? Красота в услужении. Насилие… Падение, – каждое слово произносилось тихо, но отчётливо, так, что пробелы будто тоже отбивались пишущей машинкой. – Необходимость ублажать, полнокровная манящая юная привлекательность – для утех. Обязанность. Рок. Неизбежность, – ритм повторился, выбрав направление стихийно и безошибочно. Задыхаясь, она ловила обрывки фраз: исполненных всё той же грубой властности, хрипящих от возбуждения, столь родных и близких… Как ни один прежде.

В этот раз всё завершилось правильно, то есть когда он захотел. И как захотел. Улыбчивая молодая красавица Анна вдруг поняла, что он знает желания лучшее её самой. Потому что теперь то были его желания. Глядя снизу вверх расширенными зрачками, осознала, что ей нравится так смотреть. Просто смотреть, а не обыгрывать очередную эротическую сцену в окружении податливо грубых возбуждённых поклонников.

– Дневник оставляю, – звучал его голос. – На сегодня пока хватит, но скоро снова приду, – запустив руку в её волосы, улыбнулся понимающе.

В ответ она прошептала ему очевидное.

– Искренне тебе сочувствую. Сам уже ничего. Умираю – не чувствую, и убиваю – не чувствую.

Он давно ушёл, но она всё ещё была Аней. Образ будто загнали глубоко внутрь нервическими фрикциями. Дышать стало трудно, но не дышать ведь тоже не выход. Не сказать, чтобы случилась зависимость: окажись этот тип впоследствии бесхарактерной дрянью, она оставила бы его без сожаления. Но мир – всего лишь призма, через которую смотришь на жизнь – если не искать ничего волнующего, приготовься встречать его всюду одинаковым. Аня всё ещё была женщиной, и потому годы за трубкой в ожидании помпезной процессии с трупом врага её очевидно не прельщали. Требовалось действовать, иначе риск поддаться воле обстоятельств становился чересчур существенным. Главное в любом процессе – его систематизировать. Превратить в ряд понятных отрывистых пунктов, вопросов и предложений. С хорошим реестром и покорение смежных пространств не кажется невыполнимой задачей.

– Глупость.

– Что глупость? – немедленно задала она в ответ вопрос.

– Всё случившееся, да и action plan твой дурацкий.

– Может, просто ревность…

– Набралась-таки смелости. Куда там, к тебе устанешь ревновать.

– Тут другое…

– Увидим, – слишком, быть может, самоуверенно констатировал он. – Впрочем, представление мне понравилось. Хорошо и достойно, когда женщина умеет получать удовольствие. Вся эта пошлая ласка ей не к лицу, согласен. У нас здесь, конечно, всё проще. Какой бы ты ни был, и как бы ни оказалось все плохо. Ты писал. Ради этого не стоит ли побыть жалкую вечность знаком препинания? Жить на странице чужих судеб, читать их, переживать. Смотреть и радоваться, раздражённо рыдать, но с ними вместе и оставаться. Будущность получше всякой пошлости реальности.

– Интересное часто попадается?

– Молодец, умеешь видеть корень проблемы. В основном, конечно, эпизоды. Путь человека нынче запросто укладывается в абзац, в лучшем случае – предложение. Остаются детали, описания, лирические отступления. Отупения, если честнее. Персонажей как таковых почти и не осталось, скоро, по-видимому, исчезнут вовсе.

– Чем тогда займёшься?

– Всё тем же. Собственно, это и будет расцвет. Миллиарды превратятся в одного – если говорить о мотивации, порывах, действиях и прочей составляющей жизни. Сомнение как вид деятельности или хотя бы просто мысли исчезает, следовательно, какой уж тут анализ. Большинство не в состоянии думать, потому всё и сводится к инстинктам. Важнее всего в текущий исторический период делается безопасность, утвердив которую, люди устремляются за спариванием. Пожрать, конечно, тоже надо, но исключительно с целью прибавки лет существования за счёт различных пользительных свойств продукта. Те многие, кому приличное соитие по объективным причинам не светит, устремляются в семью, где, как правило, благополучно и досрочно умирают. Ты вот мотаешь головой, а зря. Ни на одном курорте никто уже давно в море не плавает – хоть тысячная доля процента, но, как-никак, опасность утонуть. Человек смертен, ему нужно об этом только грамотно напомнить, и дело в шляпе.

– Какой же интерес от такой истории!

– Никакого. Но пожить-то им хочется. В крайнем случае – представить, сделать вид, показать, что пожил как следует. Теперь подумай, когда все и везде одинаковые – а воспитание от рождения коллективным разумом гарантирует результат без единого отклонения от нормы, – много ты отдашь за индивидуальность? Пусть выдуманную, но при условии, что все вокруг, а за ними обязательно и ты сам, с пелёнок привыкший доверять сети, в неё поверят.

– Насчёт самого себя бы поспорила.

– И прогадаешь. Сам поверишь быстрее остальных. В мечтах ты настоящий, чувствуешь наслаждение, разве что не физическое. Тщеславие не требует реальности, ему необходимо лишь поклонение группы, реальность которой также никого не волнует. В результате он даст написать ему жизнь, а вскоре лишь шаблонно разукрасить по образцу предыдущих, успешных. Оставшись безмерно счастлив и, обрати внимание, искренне благодарен. Заплатит, если потребуется. А когда потребуется, львиной долей заработанного за четверть века беспорочной службы. Тщеславие есть бесценная, не подверженная инфляции валюта, которую теперь возможно сосредоточить в руках единственного эмитента. Таким образом, если говорить о практической стороне вопроса, имеем потенциальное человечество рабов. Добровольных, чей величайший страх есть свобода. Равно как эффективный инструмент контроля, в том числе над численностью населения. Скажем – будут рожать, напишем, что смертный грех, – перестанут.

– Вряд ли живя, к примеру, на берегу моря в тропиках, соблазнишься…

– Ещё как соблазнишься, моя дорогая. Только возьми в руки источник информации – и тут же получи засвидетельствованную целым миром истину. В которой ты неудачник и люмпен. Бросишь свой солнечный берег и отправишься зарабатывать на образ – куда пошлют, естественно. Останутся, может, числом несколько пришибленных одиночек, но их и трогать не нужно будет – со временем народу покажется чересчур подозрительным, если кто-то перманентно не онлайн. Сначала пожурят, а позже разорвут на части потенциального террориста. Безопасность ведь прежде всего, а что в голове у не такого как все, пойди разбери… Уже сейчас готовое подозрение, дай срок – и вызреет до моментального приговора. И тогда хочешь – строй новую Великую стену, хочешь – копай дыру в пространстве.

– А что хочет лично…

– Я? Надоели вы мне. Все до единого, разве вот кроме пока что тебя – для компании, наверное, да и в целом, красивую умную бабу встретить хоть одну на земной шар большая теперь удача. Больше ничего не создаёте – не про инфраструктуру, конечно, а про то, ради чего обезьянами быть перестали. Чего вы стоите, если в паршивом знаке препинания смысла больше. Какой-то бред, в самом деле, хранить и кормить к тому же эдакую массу безнадёжных. Мне, может, до последнего дела и мало, но по-своему обидно и противно. Тупиковая ветвь. Стадо. Пора вам, наверное, освободить место для чистой без примесей мысли. В крайнем случае, последней.

– И далеко до крайнего случая?

– Достаточно. Работайте, кто же вас гонит, разве подправить малость демографию. Не надо думать, будто я какой-нибудь псих. Спроси сейчас кого угодно, много он готов отдать за вечно живой образ в сети? Полноценная трёхмерная модель, а не просто фотография. Все параметры, расшифрованная ДНК и модель поведения, гарантированно продолжающая образ в меняющихся обстоятельствах – трудно, что ли, загрузить модель антропосферы. Где исходник сформирован наблюдением за всеми аспектами жизнедеятельности непосредственно с момента рождения. От частоты пульса в ответ на раздражители, до характера и тайных желаний, которые честно и до последнего выложишь. Тогда ошибка исключена, это будешь именно ты – твоё сознание, но без ненужной телесной оболочки. А ведь можно и немного подправить: добавить яркую предысторию, подкорректировать внешность да кое-какие совсем уж неприглядные качества, мешающие быть лидером – иначе говоря, таким, как сказали. А цена-то всего – годовая зарплата. Альтернативно – полугодовая, но с зачётом смерти близкого пожилого родственника, которому также обеспечивается вечность. Или мудрый сын не способен решить, что лучше, за выжившую из ума мать? Вполне, раз в дома престарелых уже отправляем. Убираем жутковатое наименование смерть и заменяем на досрочную вечность. Получаем трёхмесячный оклад с зачётом обоих преклонного возраста родителей – счастье, в том числе собственное, не выкуешь ведь силами пенсионеров-стариков. Они, конечно, будут сдуру некоторые противиться, но мы, молодые, воспитанные прогрессом и не имеющие комплексов и страхов доинформационной эры, посредством мягкой силы направим их куда следует. Как приучили уже к веб-камере, вместо дорогостоящих длительных путешествий – в соседний район. Профайлам – чтобы любимый внук не забыл совсем о бабушке. И остальным бесчисленным новомодным средствам полноценного… Слово это сделается решающим аргументом в любом споре, а со временем и произнесение его будет приравнено к решению. Если потребуется – к приговору. Итак, полноценного существования. Без которого последнее не имеет ни малейшего смысла.

Затем уберём и досрочную. Сознание, лишённое способности к восприятию, через какие-нибудь годы начнёт потреблять лишь только слова. Не подкреплённые ничем совершенно, ведь попытка испортить правду заголовка подоплекой из фактов уже сейчас никому не нужна – лишняя информация, когда верный ответ и без того наличествует. После чего переход в вечность можно делать обязательным по достижении требуемого возраста. Упустил момент, отхватил пару десятков лишних лет – и гнить тебе в могиле безвестным и забытым. Чем не пенсионная реформа?! Детей с патологиями не нужно будет лечить, преступников охранять, недовольных перевоспитывать. Всеобщее благо, эйфория загробной жизни по умолчанию. Которую, разве что, надо ещё заслужить… Не оступиться, не опаздывать на работу, не болеть долее положенного минимума – то есть максимума. Набор оснований как инструмент воздействия.

Вариантов и вариаций на тему, как видишь, бесчисленное множество. Вы ведь уже разучились читать и мыслить. Осталось решить, что с этим делать.

– Помнится, недавно кто-то собирался жить на страницах чужих судеб?

– Именно, что я за многогранность. Здесь, напомню, возможно всё. Надо только решить или хотя бы определиться. Признаюсь, в том и состоит некоторая трудность. Всякое осознанное развитие сюжета несёт с собой рождённый пресыщенностью гадкий привкус определённости. Редкостная дрянь, надо сказать. Потому и свежий взгляд на композицию не помешает, иначе стал бы я отягощать вас своим присутствием. Ухаживать за женщиной, проходить с ней путь неизбежного соблазнения, наблюдать и любоваться ею… Я, конечно, имею в виду именно женщину, а не существо женского пола. Суть понятий этих не разнится даже, а не соприкасается вовсе. Итак, твой давешний ухажёр, выходит, застолбил покамест место в сюжете, но не будем отчаиваться. Don’t be in a rush. I will create mine. My man. Так ему и передай. Впрочем, он, наверное, захочет услышать такое лично.

– Для чего тогда выбирать и останавливаться на одном из вариантов? Если доступны сразу и все.

– Достойно, как говорит твой новый приятель.

Слышно было, как вернулась Натали, что традиционно поубавило пыл рассказчика, который, не хотелось признавать, ей в этот раз изрядно надоел. Разглагольствующие мужчины хороши лишь в виде грубых сильных любовников, если же к страсти поговорить примешивается деликатность и, тем более, нежность в постели, то кошмар становится необратимым. Текущее положение вещей пока исключало физическую близость – её саму удивило, если не сказать испугало, это «пока», но, так или иначе, на одной болтовне порядочной женщине далеко не уехать. Особенно, если никуда и не требуется.

Не склонная к мистификациям натура, она отдавала себе отчёт в происходящем. Рутина, пусть и невыразимо приятная, да скука сподвигли её вести дневник, но природная лень нашла куда более изящный способ общения с собственным внутренним миром, не требовавший усилий и, что куда важнее, не оставлявший следов. Ибо памятью она не дорожила, отказываясь даже фотографироваться, предпочитая забывать, имея таким образом возможность испытать яркую эмоцию вновь, пусть и видоизменённую по прошествии времени, но тем не менее. Запечатлеть момент, значит, его убить, раз и навсегда превратив в воспоминание, сиречь прошлое.

От которого, как хорошо известно, толку в ежедневной практической жизни немного, одна ностальгия да всхлипывания безработной ночью у кухонного окна. Ни радости, ни грусти стоящей, в общем – одна вода. Ей действительно порой становилось непросто: красивой, юной и чувственной, повелевавшей в подчинении и доходившей подчас до исступления, столь естественно и безбрежно случались её наслаждения. Не хватало фантазий и несбывшихся грёз, слишком всё вокруг укладывалось в требуемые – рамки, лекала, границы. Чёртов Арик и приглянулся ей в первую очередь как фактор желанной нестабильности, броуновское движение в океане комфортабельного покоя и неги.

Телефон хранил два с лишним десятка номеров, на которые лишь требовалось отправить «встретимся», чтобы получить разом несколько заманчивых предложений. Все они быстро усвоили преимущества оперативного ответа, а потому от решения до исполнения проходило не более полутора часов – совсем немного, учитывая ритм и загруженность мегаполиса. Необходимость соревноваться с более проворными наполняла процесс здоровой природной конкурентностью, к тому же добавляя избранникам требуемую долю агрессии примата, без которой ничего действительно стоящего не выйдет. «И не войдёт», – как непременно добавила бы пошлая острячка, судя по звукам, отправившаяся прямиком в ванную. Чаще всего это означало далеко не самую удачную смену, и она поспешила обласкать подругу. Вопреки предположению, Натали чувствовала себя отлично, причём настолько, что рядом нежилась в пене молодая аппетитная деваха.

– Знакомься – Мари, моя несбывшаяся любовь, лучшая баба в радиусе четырёх тысяч километров. Именно так, потому как и белого медведя, кроме шуток, ушатала бы до сердечного приступа. И ты, медведиха, принимай пополнение, – она прервалась, чтобы сделать глоток, – вода пойдёт и из горла, но всё ж принеси нам бокалы, родная.

По возвращении Малая застала обитательниц ванной страстно целующимися.

– Только не подумай ничего, моя радость. Машка у нас не по этой части, ей вообще всё физкультура и никакой радости, – безрадостная продемонстрировала полный немой покорности взгляд. – Но и заводит притом с пол-оборота. Мужики её любят, не так, конечно, как тебя, но прямо светятся – глядь, какой бормотухи на радостях отгрузили шесть бутылок. Вот только без ума совсем, пропадёт одна, – бестолковая согласно закивала головой. – Ты же не против компании, площадь ведь позволяет…

– Нет, конечно, только никаких гостей, наркотиков и шума.

– Уже всё объяснила, Мари на всё согласная.

– Она немая у тебя, что ли?

– Наоборот, но если рот откроет не для дела – пиши пропало, такая дура, что хоть святых выноси. Правда ведь, моя радость, – и она плотоядно вцепилась долгим поцелуем ей в губы. – Хороша девка, огонь. Будешь у меня заместо гребного тренажёра.

– Не помню, чтобы ты занималась спортом. Тем более однополым.

– Перестань, в самом деле. Или лезь к нам, или дай покуражиться – с такими-то дойками. Напилася я пьяна, – затянула Натали более, чем характерную песню, обеспечив себе долгожданный покой наедине с зазнобой.

Мария, или Мари, появилась в их жизни случайно, как и положено являться всему сколько-нибудь стоящему. Отсидевшая на тяжёлых наркотиках два года и бросившая в один день заодно с поставщиком-сожителем, руководствуясь единственным «надоело», молодая девушка с дешёвым, но внушительным бюстом поимела от Малой прозвище «Длинный Чулок» за… за всё. Пребывавшая в абсолютном перманентном безденежье, вечно в чём-то виноватая, гениальная в выборе наименее подходящих мужчин – которые в лучшем случае оказывались жестокими трусливыми ревнивцами, она оставалась, пожалуй, самым жизнерадостным человеком из всех. Трое благоверных, предшествовавших знакомству трёх подруг, по очереди пытались её зарезать, удачно продать в Марокканский бордель и нашпиговать опиатами до распада личности. Обо всех вспоминала она с теплотой и всем готова была протянуть руку помощи, заодно уж с чем-нибудь более приятным, если не имелось на тот момент в активе иных серьёзных взаимоотношений полов. Кончила девизом «секс только с любимым», который закономерно и привёл её в профессию, ведь чувство, рождённое одним лишь эстетическим притяжением, нежизнеспособно от природы.

Её быстро оценили за бесхитростную весёлость и готовность развлекаться без оглядки на утро, погоду и обстоятельства, включая непреодолимой силы. Что решительно не изменило её материального положения, зато желанных горестей и разочарований в жизни существенно прибавилось. Без них она не могла, не чувствовала и не жила вовсе. Без них, наверное, Мари сошла бы в привычном значении слова с ума, не в силах выдержать и трёх часов, не омрачённых чем угодно. Магическим образом превращая всё вокруг в неразрешимые конфликты и проблемы, купалась в этих трудностях с радостью, которой не знавала и плескаясь с законным мужем в наполненной розовыми лепестками ванной с шампанским и видом на Пале-Рояль. Вечно куда-то переезжавшая, конфликтовавшая с арендодателями из-за всякой мелочи, опаздывающая, невыспавшаяся – но исключительно бодрая, оставалась в памяти каждого, кому посчастливилось оказаться на её пути. Именно посчастливилось, ведь и пяти минут, проведённых наедине, неподготовленному человеку порой оказывалось достаточно, чтобы усомниться в наличии объективной реальности и собственной в ней скромной, где-то даже подчёркнуто непритязательной до тех пор роли. По выходу из мистерии тут же являлись вновь желанные границы, приятные на ощупь товары, услуги, товарами предоставляемые, и восхитительно беспрекословная логика ценника. Мари, словно добрый детский доктор в очках, протягивала каждому по несколько капель горького полезного настоя, сглотнув который, можно было снова ощутить радость – уже лишь в силу отсутствия необходимости снова пить эту дрянь. Хотя бы до поры.

В постели она была до смешного бестолковой, но притом податливо-исполнительной, что быстро завоевало ей популярность среди жаждущих превосходства эротоманов. Такие, заплатив за всё под ключ, будут непременно стремиться утвердить примат собственной воли, которая по сути и нужна им лишь в качестве демонстрации. Есть у них и близнецы-братья: те, что станут озадачиваться удобством и наслаждением дамы прежде своего, заискивая мямлить «на что ты обижаешься», пока не спровоцируют долгожданный разлад по-настоящему. Тогда, придав голосу баритона вселенской мудрости, товарищ скажет ему, кивнув головой в сторону расхристанной гетеры: «Твоя, похоже, не в настроении». Три четверти мужчин играют во всякой связи исключительно в матриархат, то ли сублимируя чувства к матери, то ли насаживая всюду расцветший в подсознании алгоритм семьи. Малая таких терпеть не могла, но душка-Мари, обаятельная взбалмошная дура без тормозов, играла роль охотно, часто доводя пользователей до приятного исступления. Оскорблённые до глубины души, они принимались расписывать ей систему жизненных координат, аккуратно подводя нить к текущей бизнес-модели, предполагающей восприимчивость подрядчика к чаяниям клиента. Выслушав наставление и пустив иногда зачем-то слезу, она обрушивала тело на кровать со словами «ну ладно», предоставляя настырному потребителю самостоятельно управляться с остальным. И они управлялись, становясь поклонниками её строптивой привлекательности. Подчинять красоту и ей безропотно служить – эмоции в корне идентичные. Более сообразительные практикуют оба варианта одновременно, в том числе сугубо физиологически, находя в контрасте ожидаемый вертеп из перевоплощений.

Что до источника прелестных наслаждений, то Мари не чувствовала ничего и никогда – грустное наследие примата влюблённости над желанием, но вряд ли об этом даже задумывалась. Чиста, как летний день; ведь неспособный осознать предательство своего естества не заслуживает и осуждения за греховность воздержания. Сопутствующая новому знакомству сцена разогнала хандру самокопания, и Малая ринулась в бой. Проворнее всех оказался тамбовчанин, приехавший в столицу за новым оборудованием для родного «цеха уделки».

Тамбов. И снова, и по сути, и не город даже. Местные говорят, название в переводе с татарского название означает «яма», и это правда уже потому, что иначе быть не может. Он словно зачатый по жуткой пьяни ребёнок: агрессивный, неконтролируемый, но исключительно самобытный. При том, что и злиться на него без толку, все претензии очевидно к авторам сей чудной иллюстрации русской степи. Мужское население старой закалки в принципе не осознаёт в привычном понимании значение слова «страх». Который здесь не то чтобы игнорируется или, тем паче, побеждается. Вроде и эмоция в быту полезная, и жить с ней дольше, да сытнее, но как-то не дано. Понимают, что бояться действительно надо, вот только отчего-то не выходит ни черта. В бытность особливо жаркой борьбы с пьянством за рулём там позакрывали вне территории населённых пунктов большинство стационарных постов дорожно-патрульной службы. Здешний народ простой, но, со времён антоновщины, предусмотрительно запасливый. Откопал в посадках «Шмель», выглянул из лесочка и нажал на пуск – вполне эффективный метод донести до администрации несогласие с данным конкретным параграфом Кодекса об административных правонарушениях.

В тех краях нет характерного типа ветеранов современных бессмысленных войн, то есть спивающихся, рыдающих ночами несчастных, заново переживающих кошмар скудно оплаченной мясорубки. Оттрубив срочную, а затем ещё год по контракту, они возвращаются в родное село, пьют положенное дембелю время и спокойно пересаживаются прямиком с кровавых воспоминаний за трактор, оставаясь жизнерадостными вечно молодыми любителями халявы, выпивки и девушек. Им вся эта ностальгия по боку: стрелять так стрелять, копать так копать, умирать так… неохота, конечно, но – что поделаешь, бывает. Получить в военкомате «неуд» равносильно потере статуса мужчины, так что будет налегать на спорт и обивать пороги каждый год, пока не отправят служить. Попасть на войну – редкостная удача: почти загранкомандировка, почёт, масса новых впечатлений, да и подзаработать можно. Погибнуть тоже, но статистически у деревенского подростка в расцвете сил тут больше шансов разбиться на машине, получить нож в печень или утонуть, купаясь ночью. Всё вышеперечисленное, естественно, в состоянии жесточайшего алкогольного опьянения. Ибо культура питья унаследована от монголов, а потому не предполагает остановки иной, кроме как по воле непосредственно организма, в крайнем случае, вестибулярного аппарата.

– И я ему по тихой грусти накидываю, – встревал Димон в повествование уверенно и резко. Для взаимодействия с миром он давно и осознано выбрал игру. Не только покер, где молодой и наглый всякий раз почти брал сильной рукой банк, легко вживаясь в образ раздухарившегося буратино. Приземистая столичная ежедневность в исполнении находчивого пользователя расцветала пышно, точно растение на податливом чернозёме. Тривиальная внешность компенсировалась настойчивым природным обаянием вкупе с умением подать – историю ли, банальные обстоятельства, или ещё какую даже гадость, и тогда, испещрённое приятными излишествами лицо смеялось буквально целиком. До тех пор недвижимые черты оживали разом, и каждый мускул, жадно отзываясь на веселье, стремился не отстать от остальных в приверженности счастью.

Уныния в его скудном, но приятно образном словаре не значилось. Не говоря уже про всякие там сломить, подавить и направить. Мужчины и женщины одинаково сильно любили его за неподражаемое мастерство жизни, очевидно и безысходно переродившееся со временем в талант. На протяжении бесконечности, если верить авторитетным знатокам вопроса, рано или поздно случится абсолютно и что угодно, но Вселенная пока что оказывалась не в силах смоделировать данность, из которой Дима не выбрался бы. К тому же, в безотчётном стремлении к новым испытаниям – в его случае лишь свежим впечатлениям, он давно оставил позади козни судьбы и сотоварищей: ни друга, ни врага значительнее себя самого за тридцать куда как насыщенных лет так и не явилось. Его энергии хватило бы на заселение соседних планет, но несостоявшийся колонизатор знал цену человечеству, а потому сколько-нибудь посильной помощи деградирующему виду не оказывал. Удивительно, как он вообще снисходил до мира под ногами, настолько блёклым и трусливо-бессильным казалось с ним рядом всякое действие. Предназначенное к банально случившемуся, в его исполнении нарождалось буйством ярких обстоятельств, ответвлениями сюжета и приятно неожиданными участниками.

Впрочем, то были лишь доступные стороннему наблюдателю подробности восприятия образа. Корень, идеология всех бед и побед – волею сильного неизменно обращаемых в причинно-следственную связь, засел в детском ещё умении не отступать и брать всё сполна. Настроение всегда и везде являлось определяющим, и власть его признавалась абсолютной. Навык подобного восприятия окружающего вскоре оставил на обочине и страх, так что бедолаге часто приходилось искусственно стимулировать необходимые позывы, дабы картина предстала в требуемом великолепии. Недо: питая бутылка, еденный ужин, куренная самокрутка – в память об искренне обожаемом деде, ни разу не опошлило его аристократически отточенных желаний. Последствия волновали мало, и судьба, как всякая пресыщенная дама, тем охотнее откликалась на растущие запросы своего баловня. Которым, впрочем, тот сделался исключительно и бесповоротно сам, а следовательно, и вексель к оплате не предъявлялся. «Жизнь, карма, смерть, – уверял Дима в редкие минуты серьёзности, – это подруга, а не друг. Оттого ей, прежде всего, должно быть с тобой интересно. Или хотя бы не скучно. А торговаться с ней, строить планы, рассчитывая перспективы ответственно пронумерованных действий…» Он не имел привычки заканчивать особенно трезвые мысли, тяготясь последними слишком явно.

Калина-космос, или, сокращённо, Калина, был весельчак, халявщик и балагур – идеальное сочетание качеств, равносильное уважаемой профессии. Которая, к слову, у него тоже была: резать глотки плывущим вверх ногами по конвейеру свиньям на нужды мясокомбината. Последний, в целях экономии да и природной экологичности для, не колол означенным хрюшкам успокоительное, что, соответственно, наполняло помещение нескончаемым визгом, рёвом и предсмертным хрипом сотен живых существ. Ежедневно. То есть день за днём, пять дней в неделю. С девяти до семнадцати ноль-ноль без перерыва на обед он резал горло остро отточенным ножом под вальсы Чайковского – приятный довесок супружества в виде окончившей музыкальную школу жены. Затем принимал душ, переодевался и в голову не брал. Ночами спал крепко, а за работу только и говорил: «Близко к хате, в тепле, платят исправно, тяжести таскать не надо – лафа». В порядке исключения не очень-то уважал труд, всячески отлынивая от любой дополнительной нагрузки дома. Благо любая компания жаждала иметь такого провожатого – знал все областные злачные места и бордели, вожака – умел вдохнуть жизнь в любое мероприятие до похорон включительно и дипломата – кого угодно и на что угодно мог, при желании, уболтать. Никогда и ни за что не платил, но должность свою исправлял так, что остальные участники действа на том непременно выигрывали. Особо приближённые звали его Кум, и было в этом умелом прозвище что-то непревзойдённо точное, чутко отражающее натуру, характер, – само, пожалуй, естество былинного русского селянина, которому вся жизнь копейка да море по колено.

Всё это она знала исключительно от него, но другого и знать не хотела: лучше верить в посредственного бога, чем сожительствовать с умелым плотником. Кум мог травить байки часами, теряясь в нагромождениях правды и пестуя единственно непогрешимую ложь, покуда рассвет и вездесущий счётчик не останавливал назойливое, но всякий раз умелое приключение. Любовник он был так себе, зато умел растопить лёд стеснения, заодно подсказав остальным, как продолжить общение за пределами койки. Естественное, без трусливой грубости и показательного разврата. Ведь пошлить в постели – уместно и приятно, но оставлять текущую парадигму в минуты покоя и откровенной беседы – значит пошлить вдвойне и невпопад; за такое у востребованной дамы легко попасть в немилость. А шлюха, в отличие от просто женщины, отказывает раз и навсегда.

С годами Калина малость обрюзг и поблёк, как сам выражался: «В результате детей, супруги и хозяйства», но задор сохранил, казалось, уже навсегда. У него был талант жить, смотреть на вещи легко и не держать зла – такие люди заслуженно процветают в любые времена, и уж тем более нынешние, когда стадное чувство приравнено к изысканному стилю. Снабжая за негласный, но умеренный процент подвизавшихся граждан всеми мыслимыми из «почти законных» – авторство очевидно – удовольствий, сам воздерживался ото всего, за исключением особо соблазнительной продажной любви, к коей, безусловно, принадлежала его «милашка Ксю». Выбор имени, однако, был весьма тривиален: первая безудержная страсть, застуканная в объятиях лучшего друга. Попробуй после такого верь людям и, тем паче, женщинам, но Кум, тот редкий случай, когда уместно повторение, «в голову не брал». У него там всё оставалось девственно чисто, только что ветры не гуляли, и никакие метаморфозы сломить жизнелюбивого сына степи не могли. Красная подсветка вполне нестарого «Форда» с механической коробкой, атмосферная музыка и запал скаковой лошади – инстинктивно пытался обогнать по встречке, даже следуя в траурном кортеже.

Там вообще много и обильно умирают. Отпевание – часами в душной комнате у начавшего смердить тела, прощание – истерики и плач навзрыд, поминки – в заставленном столами помещении ночного клуба под вывеской «Домино», где покойник вчера ещё жил и любил. Где в этот день будет двое поминок. Где распорядитель – невнятный чванливый алкоголик с претензией на церковность, в ответ на комментарий официанта касательно превышения заявленного числа гостей и недостатка стульев, хихикнув, будто несбывшийся суженый Дюймовочки, горделиво проквакает: «У меня всегда так». Где сцену эту вместе с остальным посёлком накроет вездесущий запах сахарной свёклы с ближайшей фабрики, оставив сладковатый привкус даже в ноздрях – даже её величества смерти. Где всё это взаправду, по-настоящему, без тени фарса или примеси гротеска. Где просто такая вот жизнь.

На закономерный вопрос шокированного чужака вдова ответит покорно: «А что сделаешь. Надо выдержать». И страшная гордость обуяет рефлексирующего эмигранта, заскочившего проститься с мимолётным приятелем юности. Принадлежность – или хотя бы только причастность – к эдакой силе расправит грудь и поднесёт к губам сигарету, назло и вопреки тысячам предостережений из того, пусть ненадолго, но радостно чужого мира. Который считает часы и отмечает дни в календаре – вместо того, чтобы смело жить и умереть. Наплевав на всё приходящее, смотреть в лицо судьбе с такой уверенностью, что рафинированная гречанка Мойра, обомлев, быть может, даже отведёт взор. А то и выронит с испугу поводья.

He woke up feeling pain in the stomach. Which was quite unusual, considering he was just an exclamation mark of this very sentence. Quite alive to being able to consider… The fact of resurrection at all times and scenarios. From sentence to sentence, hiding above every little coma, waiting. Once appeared again, highlighting the idea for a very moment, while making it once and forever dead. Just a piece of a joy – including all the motivation. It was strange how anyone could have been so uncertain, but it worked every time. For years, centuries and pasts.

Poetry was still usual here in cheap bordels, but never in expensive ones. He therefore stopped for a moment, even though not understanding much.

– Как если б мы во дни по стилю
Грегорианского числа
Вплели в повествование моржа.
Достойно, в меру деликатно,
Хотя не очень, впрочем, кратко
Изобразили бы его
В плену отдохновений. Но
Семья и дети, кознь немалый,
Что та Москва, спалённая пожаром,
Поругана и обесчещена она,
Что самка нашего моржа.
Которую забыли мы превратно
А если быть прямей, то гадко
Оставив воле случая и честь,
И сломленную повествованьем лесть.
Означенную выше столь же гладко,
Сколь можно ожидать нападки

На представителя профессии одной,
Не погнушавшегося как-то и совой.
Любви все возрасты покорны,
Ну так умалчивает ведь
Наука про другую снедь.
Точнее смесь, но воля рифмы —
Себя повсюду расставлять
И тем сказание менять.
Отдав проклятого моржа
На растерзание ежа.
Морского гадкого ленивца,
Способного упасть столь низко,
Как никогда из вида ведь
Не поступал и сам медведь.
Хоть политически пристрастный,
Но в целом, право, очень ластный
На мёд и похоть – в меру ей
Задача властности своей.
Царя зверей, владыки мира,
Избы хозяина. Елей
Тут проливается скорей,
Легко сворачивая суть,
В небесной сказки баламуть.

– Political issue number sixty-nine, – pathetically noticed someone and she took him away to the invisible darkness. Small, office-style room, looked like recently used for staff meetings. He attended aforementioned once to share foreign customer’s experience. Everything was pretty usual and therefore boring. Lateness, drunk at a working place, additional services that were supposed to be priced accordingly, but sometimes pro bono. Business always remains business, no matter what exactly you do sell. By the way that very personnel was much more adequate in comparison to office colleagues: didn’t argue with management, didn’t require protocol. Quite remarkable, considering the fact that penalties were not in place and there was not a one perversion, which could have frighten then. Woman at her very best work maybe, or just a matter of compliance to insightful standards. Even grades were applicable here, fairly granted by satisfaction survey and tips. These ladies were the only ones, who – rarely, not right from the start, but understood client service best. Once customer is willing to do something extraordinary, and you start asking questions, his readiness to pay exhales. With not a piece of a thought – just triple the rate. Be wiser.

– Иди уже ко мне, – здешняя претензия на страсть оказывалась тем естественнее, чем искреннее была её фальшь. К тому же отсутствие сдельной оплаты исключало бездушность конвейера, всякий почти раз превращая рутинный, по сути, процесс в некое подобие лёгкого приключения с неизменно удовлетворительным финалом. Кто и что ещё, кроме дамы полусвета, может гарантировать как минимум последнее. Любовь, искусство, вдохновение… Сколько раз они обманывали и обманут своих наивных почитателей, здесь же всё могло быть или хорошо, или прекрасно. В худшем случае недолго, но искомый результат всегда достигался. Гарантированное удовлетворение отдельно взятой потребности, вполне себе претендующей называться основной. Or is it still not enough? – говорил он уже вслух.

Бордель – всегда атмосфера. Выпуклого богатства, скрывающего привкус нищеты и упадка, жалости и безысходности, торжества. Детали не столь, по сути, важны, когда есть приключение. Не возбраняется, оставшись с дамой наедине, послушать в жуткой тишине классическую музыку – и только. Редкостная пытка для всякой, по долгу службы вынужденной сидеть и внимать. Не доставляет наслаждения, но, при прочих равных, вполне себе занимательно. Когда основная задача – банально дожить до сна, по возможности не слишком напившись или приняв ещё какой адреналин, брезгливость перестаёт быть основополагающей. В каждой такой каморке страстей на дюжину трагедий Шекспира, разве что некому их передать, а без красивого описания всякий ужас – просто ужас и ничего более. Слегка возбуждает, немного пугает, но в остальном вызывает исключительно отторжение. Если бы за летопись их страданий взялась кисть художника, сколь восхитительно самобытное являлось бы всякий раз полотно! Ни у кого из них нет одинаковых историй – то есть абсолютно. Не в мелких даже эпизодах или незначительных деталях разнятся они, но идут каждая своим путём. Через трагедию, пресыщенность или настырную похоть. Боль и трепет, месть и наслаждение, удовольствие и страх. По количеству пережитых эмоций один год в профессии вполне стоит среднестатистического пути относительно успешного клерка от полового созревания и до могилы. Если найдётся у покойного бухгалтера какая-нибудь afterlife, то и она потянет не более, чем на пару кварталов клиентской отчётности хорошей гетеры.

У них почти всех случаются романы, причём, возлюбленные охотно эволюционируют до в меру практического взгляда на отношения, не исключающего, среди прочего, возможности стабильного заработка. В таких случаях они охотно делятся кровными, хотя бы и подразумевая в ухажёре очередного подонка – уж больно недвусмысленно объяснила последнее судьба. Трудность в том, что на дивиденды от многолетнего труда всё одно не купить тихого девчачьего счастья. И в самом деле, кому нужен дом, где каждый метр напоминает о славной огневой юности, растянувшейся на с лишком десяток лет?! Редкие умные, кто умеет ценить наслаждение, воспоминания лелеют, охотно переводя в драгоценности и недвижимость полезный опыт, но не всякое существо женского пола есть женщина.

С именем Evan, маняще созвучному русскому Иван, так приятно ежевечерне шляться по наполненным отчаянием захудалым квартирам, наспех переделанным в приёмные покои. Случалось, кто-нибудь из соседей выходил одновременно с ним в коридор, чтобы спуститься вместе на лифте. Стоило признать, что ни фешенебельная родительница из дорогой высотки, ни опаздывающая в школу девочка-подросток, ни даже пожилая жительница ушедшего столетия не глядели на него презрительно. Обычного неодобрения и то не читалось в глазах, соседство с вертепом приучало смотреть на вещи без прелюдии собственного мнения, доставляя радость молчаливого созерцания. Тем интереснее, возможно, наблюдать прилично одетого почти респектабельного гражданина, уверенно покидающего дом терпимости. Уверенность в себе, когда естественна и органична, импонирует окружающим. Впрочем, три поколения назад они встречали на лестничной клетке публику, куда многогрешней эротоманов-потребителей.

От большинства неприятностей его избавлял акцент, ломаный местный язык и вопиюще интеллигентная внешность. С таким лицом в этой стране не доживёшь до старости, но синий паспорт гарантирует неприкосновенность. Операторы на телефоне чураются откровенных подлогов, не сомневаясь в похвальных пристрастиях англосакса достойному сервису. Девушки радуются новым переживаниям, а остальные, хотя бы и в сильном подпитии гости, предпочитают не связываться с иностранцем. К тому же хлипкий европеец уважающему себя бойцу не добыча – такого и ребёнок соплёй перешибёт, откуда уж тут взяться куражу. Вообще же народ дружелюбный, и если бьёт друг другу в лицо, то неохотно, чаще изыскивая возможность, замирившись, вместе выпить. Вот уж где универсальное средство от всех недопониманий державного толка, болезней уязвлённого самолюбия и остального политического момента. Поговорить. А если тебя ещё и слушают, то никакой экспансии не надо: к чему пытаться объять, если объяли уже необъятное?..

В тот день занесло его в какое-то особенно злачное место, хотя бы и в центре, где по случаю полудня в одной из трёх комнат присутствовало шесть заспанных после ушедшей смены барышень. Сказалась ли бессонная ночь, или пара утренних бокалов крепкого, о чём свидетельствовал характерный запах, но похожи они были на нечисть из свиты гоголевского Вия, столь обворожительно уродливы казались их черты. Да так, что и звуки, ими издаваемые, напоминали шипение состарившихся змей, растерявших с годами зубы. Неопределённого возраста и едва определённого пола. Уверенность в собственной востребованности, однако, имелась столь поразительная, что большая часть их даже не повернулась в сторону вошедшего. Светский раут высшего общества, на который по недоразумению занесло удачливого нувориша, и он охотно принимал роль. Помявшись и изобразив смущение – ничто не ценится здесь более, поинтересовался, нельзя ли видеть милую барышню, открывшую ему дверь. «Гуля, тварь тощая», – раздался в ответ крик настолько истошный, что вздрогнули, наверное, все, не исключая и громогласного автора.

В ответ явилась миловидная стройная девушка лет двадцати пяти без макияжа, но уже на каблуках, хотя лишь минуту назад порхала перед ним в одном халате и мужских не по размеру тапках. «Ну шо, интурист, жизнь начинает налаживаться, – прохрипел ещё кто-то из группы довольно засмеявшихся фурий. – Бери давай нашу чернушку – для порядочного, как чуяли, всю ночь берегли, и совет вам да любовь. А то мешаешь похмеляться». Кивнув и показательно засуетившись, счастливый обладатель молодости получил от, как видимо, старшей «час в подарок за скромность».

Первое мгновение так называемого знакомства всегда бывало для него новым. Ощущением, переживанием, эмоцией. «Leave the shoes», – указав для доходчивости на белые, точно пластиковые, туфли, он разместился на вполне удобном диване, к тому же застеленном свежей простыней. Все они раздеваются по-разному. Мельчайшие детали выдают черты характера не хуже, чем анкетные данные заявителей на райские врата. Отрывистость и строгость движений, последовательность, взгляд – сняв только первую завесу, он неизменно развлекался предположениями. Женщину открывает лишь едва заметное, всё сколько-нибудь значительное она легко и успешно сублимирует, чаще не отдавая в том отчёт и себе самой. Как и с какой стороны подойдёт, что при этом скажет, вымученно или искренне улыбнется. Калейдоскоп из ярких мазков по периметру основного действия, неподражаемо естественный и волнующе притягательный. Краткий диалог со ссылкой на его стилистическое бессилие и нежные, но уверенно действующие руки с хорошим маникюром. Добрый, ласковый взгляд, который перед зеркалом на досуге не поставишь. Равномерно загорелое под лампами тело, оставшееся в одном белье. Запах кожи, чуточку смрадный атмосферой заведения, но в остальном лёгкий и приятный. Голос ровный и тихий, такой работа уж точно не в тягость. Взяв его руку в свою, она долго рассматривала испещрённую ранними признаками увядания внутреннюю поверхность ладони. Затем будто очнулась, вспомнив нечто важное, и перешла непосредственно к действию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.