Дмитрий Шашков
Донбасс / «Бездна бездну призывает…»

Биография

Родился в 1985 году в Москве. Первые попытки создавать литературу относятся ещё к подростковому возрасту, однако определённых результатов в виде законченных произведений они не имели. Высшее образование пытался получать два раза, однако оба раза не закончил начатое: возможно, потому, что был занят поиском тех ответов, которые образование не даёт. Первое неоконченное высшее – МАИ, факультет авиационных двигателей (2003–2005 гг.). В 2006 году призывался в вооружённые силы, служил в железнодорожных войсках, однако вскоре был комиссован по состоянию здоровья. Второе незаконченное высшее – исторический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова (2007–2010 гг.).

Юность, даже в период внешне инженерной специализации, прошла под знаком увлечения философией. В 18–19 лет это был Ницше, затем, до 21 года, – французские экзистенциалисты: Камю, Сартр, Кокто. Тогда же появились первые законченные рассказы, которые, однако, не сохранились. Увлечение философией подготовило поворот от технической области знания в гуманитарную, однако и это оказалось не более чем временным увлечением. Дальше были пробы себя в самых разных областях человеческой деятельности как ради заработка, так и ради чистого интереса, в частности, сезонная работа волонтёром в археологической экспедиции истфака МГУ. Иногда писал, но скорее для себя, в основном дневники и заметки. Мировоззрение в это время постепенно, но кардинально меняется под влиянием классической литературы и русской философии (Соловьев, Бердяев, Розанов) и приводит в 2011 году к обретению веры, а в 2012 – к крещению в Православной церкви. (В детстве крещён не был, так как семья по обеим линиям была индифферентна к религии как минимум 3–4 поколении.)

Осенью 2014 года происходит новый резкий жизненный поворот – служба добровольцем в ополчении Донбасса. Успешно служит в танковых войсках в течение трёх лет. Это стало своего рода спусковым механизмом для нового, более серьёзного и плодотворного этапа творчества, который, начавшись с военной прозы, быстро распространился на самый широкий спектр тем. После Донбасса успешно проработал без малого два года в банковской сфере, однако затем принял решение сменить род деятельности на социальную работу как более интересную и полезную.

Часть I. Донбасс

Гражданские и военные

Не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть.

Мф. 24:6

I

Бух-ух-ух – слышались тяжёлые шаги на лестнице, бух-ух-ух – всё ближе. Группа вооружённых мужчин подходит к двери в её квартиру; первый – здоровенный, бородатый – стучит прикладом: бух-ух-ух. Она металась по квартире, как в западне: куда девать дочерей – двух перепуганных девочек-подростков? Дочери и разбудили её, действительно перепуганные её криком во сне. Женщина встала перед окном, пытаясь прийти в себя, через косой крест наклеенного на стекло скотча смотрела на многоэтажку напротив с пустыми прямоугольниками выбитых окон и одним округлившимся окном, в которое на днях влетел снаряд. Вокруг него мелкие росчерки оставили осколки. Как вдруг опять – бух-ух-ух! Это артиллерия.

– «Прилёты», гаубицы, в километре отсюда, – прокомментировала старшая, поднаторевшая за минувшие месяцы различать звуки стрельбы, чему способствовал прекрасный музыкальный слух: с детства она занималась музыкой. Они с сестрой не боялись обстрелов. После очередного артналёта часто смотрели в окно на опустевший город, на проносившиеся иногда посередине пустых улиц уазики санитарной службы, собиравшие после каждого обстрела урожай мёртвых тел для переполненного морга. Однажды ночью видели в небе «белый фосфор»: огромная ярко-белая лилия повисла над домами, её исполинские лепестки медленно, медленно тянулись вниз, пока не достигли земли, подсветив чёрное небо заревом пожара.

– Нет, немедленно в подвал! – вдруг скомандовала мать, взглянув ещё раз на округлое «окно» дома напротив. У неё не было глупого бесстрашия подростков; она вспомнила, как неразорвавшиеся мины и снаряды торчат в асфальте – под углом. Именно так они и влетают в окна квартир.

В подвале пахло сырым бетоном и человеческим страхом. Обсуждали главную новость: ещё в один дом нашего района был «прилёт», хотя раньше район считался относительно безопасным. По счастливой случайности обошлось без жертв: жильцы развороченной квартиры давно уехали. Зато во дворе, куда пришёлся ещё один снаряд, потом вертелся зловещий уазик: видимо, кого-то забирал.

Нет, долго сидеть в подвале и нюхать сырость и страх она не могла, да это и не нужно было: обстрелы заканчивались быстро, так же внезапно, как начинались. Те, кто стрелял, сами боялись получить в ответ снаряды, поэтому, сделав беглым огнём несколько выстрелов, спешили ретироваться. Точность им не требовалась: по городу невозможно не попасть.

Кроме того, была ещё одна причина вылезать из подвала – подступающий голод. Вскоре отчаянная беззаботность дочек сменится подавленностью и слезливой капризностью. Впрочем, перемены настроения у них всё чаще случались не только из-за голода, но и вовсе без видимой причины, и они очень тревожили мать. Вот пустая улица, только двое мужчин грузят в уазик тяжёлый предмет: надо же было вылезти из подвала именно в этот момент!

Вот издалека слышится одинокий рёв мотора: по притихшему городу катит какая-то военная машина. По звуку можно следить за её приближением: он становится всё громче и меняет тембр в зависимости от поворота машины к слушателям. Появляется наконец и сама машина, похожая на большую, грубо сработанную жестяную лодку с маленькой плоской башней и на узких гусеницах; верхом на ней сидят четверо военных, голова ещё одного торчит из-под брони спереди слева. «Лодка» резко тормозит рядом, задрав корму, оглушает рёвом.

– Садись, подвезём! – пытается перекричать машину голос с брони. Им несложно было бы и самим дойти через два квартала до пункта выдачи гуманитарки, чем лезть на воняющую жжёной соляркой, замызганную грязью и чёрным отработанным маслом машину, да ещё и бояться свалиться с неё на ходу. Но нет, дочери бойко лезут на броню, подхватываемые под локти руками военных; приходится и матери лезть следом.

Едут молча, потому что за рёвом машины всё равно ничего не услышишь. Есть время рассмотреть друг друга. Военные разных возрастов, одеты во что попало: сочетание формы со спортивными штанами или кожаной курткой; зато все с оружием. Двое совсем молодых, кажется, чуть старше её дочек, смотрят весело и даже как будто гордо: довольные, наверное, своим новым статусом воинов и оружием в руках. Ещё двое – в возрасте: один хмурится, может, вспоминает своих близких, которые также, наверное, сидят по подвалам и стоят в очередях за гуманитаркой. Ещё один, кажется, совсем пожилой, маленький и со сморщенным старым лицом, смотрит внимательно и иногда слегка улыбается, грустно и ласково. Водителя только не разглядеть: один затылок в шлемофоне и дымок сигареты.

И вот машина резко тормозит, приехали. Вот и очередь печальных и подавленных людей, к которым им сейчас предстоит присоединиться. Спустившись с дочерьми с жёсткой, угловатой брони на землю, пытается сказать «спасибо», но голос тонет в надсадном рёве рванувшейся вперёд машины. Дочери весело машут вслед руками, военные тоже помахали в ответ, а ласковый и печальный старик улыбнулся матери и зачем-то подмигнул на прощанье.

А она вдруг вспомнила своего мужа – широкоплечего красавца-спортсмена. Когда началась война, он бросил их и уехал, сказав: «Вам, бабам, ничего не будет, а меня мобилизуют те или другие. Я боюсь!»

II

В Москве, на многолюдной площади у метро, плотный людской поток расступался, огибая сильно пьяного мужчину атлетического телосложения, который, потрясая огромными кулаками и уставившись перед собой невидящим взглядом, кричал:

– Я уж себя больше не пожалею! Пить буду!

А может, «бить буду»? Кто-то уже вызывал милицию.

Двое милиционеров, прибыв на вызов, не сразу решились действовать – уж очень здоровый. Но затем обошли пьяного сзади – благо он ничего не замечал вокруг, а только продолжал кричать и грозить кулаками невидимым противникам – и, дружно набросившись, заломили руки. Это оказалось даже на удивление просто: расслабленное алкоголем тело гнулось словно гуттаперчевое. Затем, впрочем, последовала вялая попытка вырваться, но старший милиционер, грузный лысеющий мужчина, легко пресёк её передней подножкой, после которой пьяный атлет рухнул лицом в асфальт как подкошенный, а старший милиционер, сидя на спине у поверженного и наслаждаясь победой, застегнул наручники у него за спиной. Затем они вдвоём с молодым напарником подняли его на ноги. На месте состоялся краткий досмотр: документы были на месте.

– Так-так, гастарбайтер с просроченной миграционкой! Завтра совершенно бесплатно поедешь… – милиционер хотел иронично сказать «домой», но осёкся, увидев в паспорте место жительства: дома у задержанного была война, о которой вот уже полгода говорили по телевизору.

В отделении состоялся более подробный обыск с допросом:

– Употреблял что?

– Водку.

– А ещё?

– Пиво.

– А кроме алкоголя?

– Ничего.

– Живёшь где?

– В общежитии… Раньше, пока не выгнали.

– А потом?

– Где придётся… Не помню.

– Давно в запое?

– Не помню.

– А пьёшь на что?

– На последнюю зарплату сначала, пока не кончилась…

– А потом?

– Потом не помню.

– Употреблял что?

– Водку с пивом, я ж говорю.

Задержанный стоял посреди комнаты перед столом, словно пленный казак, широко расставив ноги и глядя исподлобья, со скованными за спиной руками, отвечал резко. Кровь с разбитого об асфальт лба расползлась пятнами на разорванном вороте рубахи, оставила запёкшиеся капли на широкой груди, на мускулистом торсе. Тут в разговор вступил молодой милиционер:

– Спортом, наверное, занимался?

– Да, бодибилдингом и пауэрлифтингом.

– Там, у себя?

– Да. И бизнес свой был, неплохой…

– А потом что?

– Потом война началась.

– Пришлось всё бросить и уехать?

– Бизнес рухнул… сразу… – задержанный вдруг стал говорить намного медленнее. – Какая там торговля во время обстрелов?.. А вообще я собираюсь… Теперь собираюсь в ополчение!.. Так что отправляйте скорее!

– А семья есть?

– Семья… есть… Жена и две дочки… Там!

– Что ж ты их там оставил, а сам сюда свалил?

Задержанный вдруг сел, где стоял, на пол и заплакал. Милиционеры удивлённо переглянулись:

– В камеру его, пусть проспится.

***

На блокпосте где-то между Донецком и Луганском скучал ночью на посту молодой тощий парнишка с автоматом. Зябкий, промозглый ветер поздней осени заставлял его прятаться за бетонными блоками и мешками с песком, кутаться в тяжёлый бесформенный бушлат с поднятым воротником. Бушлат неплохо защищал от холода и ветра, однако в качестве штанов на парнишке были треники от спортивного костюма, которые жестоко продувались ветром, а попросить у командира найти для него штаны потеплее он стеснялся; вот и приходилось теперь прятаться от ветра, вместо того чтобы внимательно следить за подступами к посту. Он знал, что всё равно ничего не случится. Столько уже было этих ночных караулов, когда сначала прислушиваешься к каждому шороху: не крадутся ли диверсанты? Но раз за разом ничего не происходило. Да и товарищ, которого он сменил на посту, мужик взрослый и воевавший, вообще, кажется, задремал в ожидании смены, а потом флегматично заметил: мол, надо будет пристрелить, ведь пристрелят всё равно. Так зачем мёрзнуть?..

Но нет, это не обычный шорох – это шаги. «Не командир ли решил посты проверить?» – парнишка резко шагнул из-за блоков и почти столкнулся со здоровенным незнакомым мужиком.

– Стой… – только и смог выдавить часовой, тихо и совсем неубедительно. – Ты зачем… ты что тут делаешь?..

Мужик уставился на него в упор и, дохнув перегаром, сказал:

– Дай автомат! – и, вцепившись огромными ручищами в автомат, притянул его к себе вместе с парнишкой. – Дай автомат, а лучше гранату! Пойду к укропам на блокпост, тут недалеко, подорву их и себя! Я теперь ничего не боюсь! Бить буду гадов!

– Ты что, рехнулся? Ты что, нельзя! – лепетал парнишка, а огромный мужик всё пытался отодрать его от автомата. Одной рукой он толкал парня в грудь, а другой тянул на себя автомат, висевший у того на груди. В какой-то момент стало больно, и часовой сдавленно застонал, в глазах потемнело от нехватки воздуха, рёбра, кажется, вот-вот должны были разом все хрустнуть…

Спасение пришло так же неожиданно, как и опасность. Из-за блоков вынырнул бесшумно, словно тень, коренастый мужичок с карабином в руках. Этим карабином – красивым деревянным прикладом – он сильно ударил пьяного громилу по затылку, и тот упал, как мешок, без сознания, уронив за собой на землю парнишку. Потом потребовалось с минуту времени, чтобы разжать бесчувственные пальцы и освободить пострадавшего часового.

– Почему не стрелял? – рявкнул на него коренастый мужичок, но, видя, что тот буквально трясётся от пережитого ужаса и только стучит зубами, смягчился и крепко его обнял. – Всё нормально, не боись!..

Мужичок нащупал в нагрудном кармане у парня рацию, вытащил её и, нажав на большую кнопку, сказал:

– Командир, тут нарушителя задержали, на часового напал. Да! Ну я его прикладом успокоил. Давай сюда пару человек, отгрузить его на подвал, уж дюже здоровый…

***

– Роботы, подъём!

Просыпаться было страшно тяжело, голова раскалывалась, трещала от похмелья и от вчерашнего удара прикладом. И что это за идиотская фраза?..

– Роботы, подъём! Роботы работают, пока нормальные пацаны службу несут!

Вот кто-то уже толкает его, будет, даже поднимает.

– Вставай, вставай! Это Змей, самый злой из них. Хуже будет…

Поднявшись и продрав глаза, он обнаружил себя в большом подвале, с ним рядом были ещё трое совершенно пропитого вида мужиков, которые смотрели в одну сторону. Там, куда они смотрели, стоял красивый рослый парень в новенькой аккуратной форме с наглыми глазами и бейсбольной битой в руках, и весь его вид показывал, что он только и ждёт повода её применить.

– Напра… во! – скомандовал парень, и все четверо, стараясь выполнить команду максимально чётко, повернулись направо. – Шагом… марш!

Пасмурное осеннее небо показалось после подвала почти ослепительным, а влажный холодный воздух действовал отрезвляюще. Блокпост представлял собой нехитрые укрепления из мешков с песком по обе стороны дороги, и здание бывшего сельского клуба, оконные проёмы которого также заполняли почти до самого верха мешки. Была ещё пара пустых полуразрушенных строений, один из подвалов которых использовался как склад, а другой, из которого они и вылезли, – для содержания «роботов». Работа для «роботов» состояла в постройке из мешков с песком укреплений вокруг блокпоста. Двое насыпали лопатой в мешки песок, двое относили их и выкладывали из них стену, потом пары менялись. За работой можно было и поговорить. Напарником его оказался худой мужик с щербатым ртом и татуированными пальцами.

– Как звать-то? – спросил он.

– Петя.

– Ну и влип же ты, Петя! Это же надо было на караульного на посту напасть! Странно, что они тебя вообще на месте не пристрелили!

– А ты за что попал?

– Да я ни за что… Мы с мужиками ночью пьяненькие гуляли. Ну, комендантский час, сам понимаешь…

– А!

– Ты с луны свалился?

– Да я только вернулся, на стройке в Москве работал.

– Понятно.

– И что теперь? Долго тут срок мотать?

– Да нам-то недолго, через пару дней новых поймают, нас отпустят, а тебе – не знаю…

III

На пустынные улицы Донецка опустилась очередная тревожная ночь. Почти совершенная, ввиду отсутствия машин и прохожих, тишина то и дело разрывалась «прилётами» снарядов, иногда продолжительными канонадами взрывов ракет «Града» или характерным оглушительным треском кассетных боеприпасов «Ураганов». Эта ночь, как и любая другая, ставила перед одинокой матерью ставший рутинным вопрос, где лучше ночевать: в относительно безопасной сырости и тесноте подвала или в своей относительно комфортной квартире? Казалось логически правильным выбрать безопасность и пренебречь удобствами, тем более что она отвечала за детей, однако именно детей и было каждый раз непреодолимо трудно затащить в подвал, да и ей самой подвал был глубоко отвратителен.

Сегодняшнюю ночь они опять проводили дома. В своей опустевшей постели она в первую очередь старалась не думать о муже, и, кроме того, она не оставляла попыток разобраться в себе. В очередной долгий час без сна на измятой постели она вдруг как будто поняла, что больше всего её угнетает однообразие и вынужденное безделье. Даже обстрелы стали теперь привычными и превратились в часть рутины. А ведь когда-то у неё было множество дел: она помогала мужу в его бизнесе, занимаясь финансовой отчётностью, дочерям – со школой, музыкой и танцами; у неё было множество подруг, родственников и знакомых, и каждому надо было уделить время. Теперь одни разъехались, бежав от войны (кому было куда бежать), другие как-то замолчали, потеряв интерес к ней, а она к ним. «Всё смыло потоком великой беды» – где она слышала эту фразу?..

Но теперь надо непременно взять себя в руки! Дети хотя бы ходят в школу, и ей надо чем-то заняться! И ведь работают же школы! Жизнь продолжается, несмотря ни на что, это она выпала из жизни! И, чтоб вернуться к жизни, первое, что нужно сделать, – найти работу, с работой появятся и новые знакомства, и всё остальное. Найти работу сейчас можно известно где – у военных, в полумёртвом городе; кажется, только у них и бурлит жизнь. У них и она найдёт себе место: везде есть своя документация, и везде её нужно кому-нибудь вести, и военные тут, очевидно, не исключение. С этими мыслями она неожиданно для себя заснула сном крепким и почти спокойным.

Обычно тягостное одинокое утро было сегодня совсем другим – полным планов и пока невнятных надежд. Выйдя из дома, она направилась к ближайшей воинской части, что располагалась в пятнадцати минутах езды на троллейбусе. Ей было немного страшно, что её не примут, но не более того.

Поверх высоких железных ворот выглянула голова военнослужащего и вопросительно кивнула ей. Никаких «стой, кто идёт?», как она это себе почему-то представляла.

– Я к вам… – начала она и задумалась, как закончить фразу: «на работу» устраиваться или, скорее, «на службу»? Но военнослужащий, кивнув утвердительно, уже звонил куда-то, вращая ручку старинного телефонного аппарата, какие она видела, кажется, в фильмах. И где они только такой взяли?

Через пару минут через калитку в воротах к ней вышел ещё один военный, подтянутый и бодрый, в аккуратной форме, и, глядя на неё внимательно, спросил:

– К нам, что ли?

– Да… С документами могу работать, бухгалтерская отчётность, всё такое, – выпалила она неожиданно для себя бойко, словно заразившись от него бодростью. – Нужно?

– Конечно, пошли, – и жестом пригласил её заходить, – и документы, и бухгалтерия, и отчётность – всё есть! Как только случилась передышка в войне, сразу появилось море бумажной работы… Вообще армию с нуля делаем, «на коленке» – шутка ли! Рабочие руки нужны, в том числе и для бумажной работы. Пишешь грамотно? Компьютером пользуешься?

– Конечно! – удивившись таким вопросам, подтвердила она. Всё оказалось так неожиданно просто. Несколько смутила только фраза про «передышку в войне»: как ей казалась, обстрелы как были, так и продолжались.

– Как звать-то?

– Светлана.

Офицер завёл её в небольшую комнату на первом этаже, где её встретили две девушки.

– Поступаешь под командование Рыси, – официально заявил он, указав на одну из них. Света заулыбалась, сдерживая смех. Она слышала, конечно, что ополченцы используют позывные, но сейчас ей это показалось неожиданным и даже несколько нелепым, зато забавным. Рысь, миниатюрная симпатичная девушка, конечно, в форме, с двумя маленькими звёздочками друг над другом на погонах, тоже заулыбалась ей в ответ. Другую её новую товарку звали не менее воинственно – Валькирия. Света вспомнила, как её дочери одно время увлекались скандинавской тематикой, кажется, в связи с какой-то молодёжной субкультурой, и неприятно почувствовала, насколько она старше своих новых коллег. Впрочем, в дальнейшем общении она почти сразу про это забыла; здесь вообще на возраст обращали мало внимания, больше – на продолжительность службы и на звания, с которыми Свете ещё только предстояло познакомиться. Рысь тем временем вводила её в курс дела.

– Займёшься пока оформлением военников – военных билетов. Сейчас наше ополчение постепенно становится официальной армией, поэтому всем теперь заводят военники, так что работы много. На днях как раз фотограф приезжал, сделал кучу фотографий бойцов, будешь их вклеивать и заполнять всё, что нужно; что писать, я скажу. И тебе тоже военник заведём. Как звать-то?

– Света.

– А позывной?

– Не знаю, – заулыбалась опять Света, – не придумала ещё. Может, как-нибудь потом? Так обязательно?

– Да нет, конечно. Это у мужиков, когда десяток Саш или Серёж на батальон, без позывных запутаешься, а Света у нас всё равно одна.

Она получила новенькую форму, и ей казалось, что она выглядит в ней странно и дико. Раньше, конечно, она и представить не могла, что будет такое носить. Тем не менее облачение в форму настроило её на рабочий лад и даже как будто сразу включило в коллектив. К концу рабочего дня Света уже знала, что их небольшой коллектив военных обоего пола называется звучно и значительно: штаб батальона. Также её научили немного различать погоны, которые, как ей сначала показалось, имеют здесь прямо-таки сакральный смысл. Впрочем, её неосведомлённость в вопросах военной иерархии была воспринята командирами с улыбкой. Она сразу заметила снисходительно-добродушное отношение этих мужчин со звёздами на погонах к женщинам вроде неё, которые вели их бумажные дела. Крайняя патриархальность армейской жизни её ничуть не обидела, она поняла, что как раз это и ожидала здесь увидеть; зато «патриархальность» оказалась намного более добродушным явлением, чем ей представлялось ранее.

Когда первый рабочий день подходил к концу, ей представлялось, что жизнь её теперь вошла в какое-то новое размеренное русло – с новой спокойной работой, очень похожей на офисную, разве что в причудливой пятнисто-зелёной одежде и этими таинственными погонами. Даже периодические обстрелы здесь слышались как будто тише, а может, она просто меньше обращала на них внимание за работой или общением с новыми коллегами.

Но конец рабочего дня всё же приготовил ей ещё один сюрприз, которого она вовсе не могла ожидать. Она увидела мужчину, молодого и властного: он зашёл к ним всего на минутку отдать какие-то распоряжения другим офицерам и окинул сидящих за бумагами и компьютерами женщин таким ласковым и спокойным взглядом, что ей показалось, что именно с ним – и только с ним – она обретёт давно потерянную уверенность в себе и в жизни, покой и радость.

IV

На недостроенной низкой стене из мешков с песком сидели четыре усталых человека и курили по очереди одну на всех сигарету, передавая её друг другу негнущимися пальцами. Змей наконец куда-то ушёл, пресытившись, должно быть, своей властью, и теперь им можно было вдоволь отдохнуть. За себя он, правда, оставил того самого паренька в бушлате и трениках, громко распорядившись сторожить «роботов» и стрелять в случае чего без предупреждения, но тот интереса к ним не проявлял и сидел в сторонке, уткнувшись в телефон, а автомат мирно лежал у него на коленях, словно диковинное домашнее животное.

– От такой работы и сдохнуть недолго, – сказал Петя, чтоб завязать разговор. Когда-то он не курил, а теперь с жадностью затягивался их единственной сигаретой с отломанным наполовину – для крепости – фильтром.

– Э-э, жизни ты не видал! – протянул его худой напарник. – Знаешь, как бывало с кентами на зоне? И не такое бывало!

– А что бывало-то?

– Да всякое бывало… А ты, значит, хорошо жил до войны?

– Да не жалуюсь…

Разговор всё ещё не получался, когда из одноэтажного здания бывшего сельского клуба, используемого теперь как расположение, показалась невысокая коренастая фигура с карабином за спиной.

– А-а, дядя Женя идёт! – прокомментировал Худой. – Смотри, Саня, – зашептал он заговорщически пареньку с телефоном, – возьми автомат в руки, а то опять скажут, что спишь на посту.

– Да я и не спал! – резко ответил вдруг Саня, гневно взглянув на Худого, а затем и на Петю.

– Не спал-то, не спал, – по-отечески поддержал его подошедший дядя Женя, – а всё же нарушителя прошляпил… А ты что на наших бойцов кидаешься? – неожиданно обратился он к Пете. – Может, ты за укропов? Диверсант?

– Как же я за укропов?! – опешил Петя. – Да я их крошить буду, только автомат дайте!

– Да много ты их с автомата накрошишь…

– У него, дядь Жень, – вступился неожиданно Худой, – до войны знаешь какая жизнь была! А всё из-за укропов развалилось. Он их теперь зубами рвать готов, не то что автоматом!

– Ну а чего ж тогда, – дядя Женя теперь пристально смотрел на Петю, – чего ж в ополчение не пошёл?

– Да я готов хоть сейчас, вы не берёте!

– Сейчас-то ты готов, а война уже полгода как идёт.

– Я раньше это… – замялся Петя, – я сейчас зато готов! Кровью смыть!

– А кровью, Петь, не надо, и так много её очень… Ладно, поработаешь пока, а там, может, командир тебя и правда примет. Мы вот с Саней, может, его даже потом попросим, да, Саш? – Да запросто! – подтвердил Саня. – Такой здоровый нам нужен, – взглянул он на Петю, – «покемона» ему дадим!

– Что?! – не понял Петя.

– Пэ-ка-эм, – засмеялся Саня, – пулемёт, короче.

V

Среди непривычной ей пока военной ритуалистики центральное место занимал продолжительный обряд, совершавшийся каждое утро, – построение. И этот обряд ей нравился исключительно, потому что благодаря этому ритуалу она каждое утро могла видеть его, своего командира. Он, как она сразу поняла, был в их батальоне одним из самых главных, потому что часто именно он организовывал утреннее построение батальона и церемонно докладывал перед строем прибывшему комбату: «Батальон для проведения развода построен», – и что-то там ещё, что положено. В такие моменты она могла любоваться им не таясь: он был перед строем, и сотни глаз были устремлены на него и на комбата, но последнего она видела реже, и он её мало интересовал. Её вообще теперь никто особенно не интересовал: всех затмил новый герой её сердца.

Ей и среди дня нередко удавалось полюбоваться им: он всегда был в гуще дел и кипучей деятельности. Более того, казалось, он и организовывает любое дело. Вот прибыл гружёный «Урал» с продуктами для столовой, или материалами, запчастями, боеприпасами, или ещё каким-нибудь добром. Её герой организовывает разгрузку. Быстро, чётко отдаёт приказы как из-под земли появившимся рядом с ним солдатам, собранным так же молниеносно из разных рот и отдельных взводов… Огромный грузовик оказывается такой малостью! Кузов его пустел, казалось, моментально, и военные уже принимались за следующее дело.

Он стремился, чтобы всё было идеально: как боевая и строевая подготовка личного состава, так и внешний вид и обустройство расположения их батальона. И всё у него получалось идеально, так же как идеально сидела на нём военная форма, подчёркивающая статную фигуру. Она вскоре узнала, что он – один из немногих в их подразделении профессиональных офицеров, выпускник какого-то особенно престижного военного училища, в которых она, конечно, не разбиралась, но само название того училища навевало неясную, но восторженную память об офицерах и почему-то поэтах прежних дней, о героях и победах давних дней, «когда был мир ещё пышней».

Встретившись с ним случайно где-нибудь в коридоре или столовой, она не могла подавить волнения и не знала, как себя вести, хотя сразу решила не скрывать своих чувств – для этого вроде бы не было оснований, – однако служебная пропасть между ними казалась слишком великой, а законы военной субординации были для неё строгими и непонятыми. И однажды утром он заговорил с ней сам:

– Свет! – сказал он неофициально, без «товарищ такая-то». И откуда только он знал её имя? – Поедешь сегодня с нами в поле, нужно будет помочь.

Она радостно закивала и хотела ответить «по форме», как её успели научить товарки: «Так точно, товарищ…», – но замялась, а он заулыбался. Внимательно глядя на неё светлыми глазами, сказал:

– Можно просто Андрей.

Не очень понимая, куда это – «в поле», и не поинтересовавшись, что ей нужно будет там делать, она была просто счастлива. С ним – хоть на край света! Теперь она уже позволяла себе помечтать о том, что для её дочек не найти лучшего отца взамен того, за которого она когда-то так рано вышла замуж…

На дороге перед частью выстроилась, ревя моторами, колонна тех самых уродливых военных машин, напоминающих лодки, возглавлял которую «Урал» с КУНГом, называвшийся, как она уже знала, «ка-ша-эм». В нём с относительным комфортом расположились трое: она, её герой и ещё один офицер в летах, отвечавший, как она знала, за связь. Дорóгой офицеры беседовали, в основном между собой, всё больше о войне и политике, иногда спрашивая и её мнение, наверное, больше из вежливости… «В поле» начались учения: машины, двигаясь сначала колоннами, разбивались потом на группы по три, перестраивались, обстреливали мишени, из машин высаживалась пехота, двигаясь за машинами и тоже стреляя куда-то. Он же, её герой, вооружившись радиостанцией и надев гарнитуру, организовывал все эти слаженные действия гусеничных бронемашин, бороздивших поля и по команде проламывающихся сквозь лесопосадки, словно исполняя в зимнем поле какой-то замысловатый мрачный танец больших машин и маленьких на их фоне людей в форме.

После этой «танцевальной программы» был перерыв: машины, вернувшись, выстроились в колонны, словно отдыхая, с ними бок о бок отдыхали люди. Из части приехал ещё один «Урал», привёз зелёные военные термосы с обедом, распределил их по колоннам. И тогда пожилой офицер ушёл из КУНГа к машинам налаживать кому-то связь.

Их недолгий, в общем-то, разговор с глазу на глаз она помнила потом всю жизнь. Теперь она была полна надежды на новое счастье, хотя ничего определённого сказано вроде бы не было… – Давай дружить, – ласково заключил он.

VI

– Пэ-ка-эм – машина серьёзная, это тебе не с автоматом бегать, – поучал дядя Женя нового бойца, уже не «робота». – Вот тут сверху открываешь крышку, закладываешь ленту. Вот коробá для лент, бывают на сто и на двести пятьдесят. В ленты будешь заряжать каждый четвёртый трассёр – вот они, с зелёными мысками, – чтобы ночью видеть, куда летит.

– Да и вовсе он не тяжёлый, – довольно сказал Петя, перехватывая пулемёт в одну руку и лихо закидывая его на плечо, – всего-то килограммов десять!

– Ну, это пока не тяжёлый, полазаешь с ним сутки к ряду, побегаешь… Плюс запасной ствол, плюс бэ-ка.

– Что?

– Что «что»? Боекомплект.

– А-а.

Пете предстояло заступать в караул, а на другой пост заступал Худой, тоже попросившийся в ополчение. Петя с удовольствием отметил, что командир принял его охотно, без колебаний, в отличие от Худого, доверил пулемёт и поставил на самый видный пост – на дороге, Худого же поместил позади здания бывшего клуба на пост, наблюдающий за полем.

– Мы на тебя ещё и броник наденем, – улыбался Саня.

– Давай, конечно! И гранат побольше!

– Да нет, с гранатами пока подождём, – остановил его дядя Женя, – подорвёшься ещё чего доброго…

– Подорваться готов только вместе с укропами, – парировал Петя.

– Ладно, ладно, герой!.. Заступление в караул – дело само по себе серьёзное. Это тебе впервой. В армии, я как понял, ты не служил, так что слушай лучше внимательно. Ставим тебя пока днём на дороге, это наш самый приятный пост, потому что днём тут нескучно: тормозишь проезжающих гражданских и досматриваешь машины. Ничего особенного не требуется: просто заглядываешь в салон, просишь открыть багажник, чтобы там оружия не было. Если грузовая – в кузов, обязательно. Там целый миномёт можно провезти, причём собранный. Вообще все относятся с пониманием, то есть нормальные гражданские, так что, если кто упирается, можешь считать, что диверсант. Ну, впрочем, так, в открытую, они, понятно, не поедут, потому что знают, что мы смотрим, поэтому надо смотреть. Понял?

Петя призадумался, понял ли он эту аргументацию.

– Военная логика, привыкай, – заулыбался дядя Женя. – Самое смешное, что это работает!

Первый караул проходил для Пети бодро и весело. Он наслаждался своим новым статусом военного.

– Ага, в салоне ничего. Теперь багажник открывайте!

Гражданские вели себя по-разному. Некоторые не говорили ни слова, робко поглядывали на пулемёт, спешили выполнить всё, что скажет Петя. Причём Петя не мог понять, чего они так боятся. Неужели думают, что он начнёт в них стрелять? А может, это и есть диверсанты? Им есть что скрывать, вот и боятся? И Петя досматривал тщательнее.

Другие были разговорчивые и приветливые. Говорили в основном про политику и, особенно женщины, хвалили: «Молодцы, ребята, что вы нас защищаете!» Это было очень приятно слышать. Предлагали сигареты, приносили даже домашнюю снедь, хотя Петя давно заметил, что на блокпосте и так ни в чём нет недостатка.

Третьи были угрюмы и искали сочувствия: «Когда же всё это кончится?», «Вы-то, ребят, хоть знаете, скоро ли войне конец?» Откуда же Петя мог это знать? Но ему хотелось, чтобы не очень скоро: надо ещё успеть отличиться… Чтобы явиться потом к Светке и дочерям при параде, в орденах.

– Броник затяни на поясе, легче будет, – сказал появившийся вдруг у него за спиной Саня.

– Да для меня он и так пушинка, – весело отозвался Петя, хотя поясницу действительно уже поламывало.

– Да ты в нём и с «покемоном» просто Шварценеггером выглядишь! Дай сигаретку, небось, надавали уже?

– Да-да, конечно, держи пачку. Тебе какие?

– Давай эти.

– О, братан, а ты опять стал богатый, я ж говорил! – появился тут же и Худой. – И погремуха теперь Шварц будет, тебе идёт! Во! Только меня, брат, не забывай. Мне любые, лишь бы дым пускали!

– Держи-держи. А ты что не на посту?

– Да не гони, нормально всё. Мне ж тоже волыну дали, – Худой похлопал по автомату. – Значит, я тоже теперь свой, ополченец!

Его логики Петя даже не пытался понять.

VII

Отдельный разведвзвод собирался на боевые. Бойцы, выстроившись на плацу и выслушав боевую задачу, повязывали теперь полоски бинтов или ветоши на руки и ноги – для опознания друг друга, – подтягивали поудобнее ремешки разгрузок, вкручивали запалы в гранаты. Выдвигаться предполагалось в кузове газельки – для неприметности. Дальше, на передовой, предстояло спешиться, скрытно приблизиться к позициям противника, выяснить приблизительную численность живой силы и количество бронетехники, особенно танков. Подобные задания они выполняли нередко, однако теперь было неожиданное новшество: с ними на задание пойдёт один из старших офицеров – Андрей. Не вполне понимая, зачем такому большому чину, в звании майора, лазить с ними по полям, бойцы, однако, одобрительно поглядывали, как он готовится разделить их работу: подтянул ремешки разгрузки, плотно обхватившей его мощную фигуру, разложил по многочисленным карманам магазины и гранаты, повесил на грудь бинокль, затем автомат с двумя смотанными скотчем магазинами и подствольником и, наконец, закинул за плечи внушительный тубус реактивного огнемёта. Кто-то хотел пошутить между своих – мол, может, ему ещё пулемёт дать? – но не решился. Всё-таки желание быть непременно на передке вызывало уважение. Только один военнослужащий был недоволен – командир разведвзвода, – но сказать, конечно, ничего не мог.

А из окон штаба за ними наблюдала пара глаз, полных восхищения и затаённой тревоги. Свете вдруг стало жаль, что она не умеет читать молитвы. Она бы прочитала сейчас какую-нибудь молитву за воина, отправляющегося в поход. Есть же наверняка такая молитва! Она даже хотела поискать в интернете, но её отвлекла работа. «Всё будет хорошо! – подумала Света. – Вон он какой богатырь!»

Бойцы тем временем залезли в низкий кузов и закрыли над собой тент. Газелька заворчала старым мотором и затряслась по разбитой дороге, а Света углубилась в работу, чтобы быстрее пролетело тревожное время ожидания.

Водитель машины сидел в кабине один и в гражданской одежде – опять же для маскировки их выдвижения. Прибыв в нужное место, он загнал машину в лесополосу, заскрипел ручником и вылез из кабины. Бойцы молча спешились и пошли сначала гуськом вглубь посадки вслед за рослой фигурой с зелёным тубусом за спиной, на ходу распределяясь попарно. Водитель закрыл кузов, накинул тент и, задумчиво проводив их взглядом, уехал.

Шли затем довольно долго парами, огибая открытые пространства и слишком густые заросли. Первой парой шли, конечно, двое офицеров, когда младший по званию заговорил:

– Товарищ майор, мы тут на передке, разрешите без формальностей.

– Да, конечно, валяй, – ответил Андрей подчёркнуто дружелюбно. – Вы нас так прям к укропам заведёте!

– По нашим картам, до них тут не менее двух-трёх километров.

– Но карты, сами понимаете…

– Так мы здесь как раз для того, чтобы уточнить карты!

– Всё равно, дальше посадки кончаются, мы можем уже оказаться у них в прямой видимости. Вы же знаете, у них там полно снайперов из западных ЧВК с крупнокалиберными винтовками, уверенно работают на два километра и даже больше. Кроме того, посадки на передке, как правило, минированы обеими сторонами, тут какие хочешь мины, растяжки, «лепестки», – и он подал жестом команду взводу остановиться и занять круговую оборону. Бойцы послушно расходились парами в разные стороны, а Андрей смотрел на него внимательно и удивлённо.

– Почему вы взяли командование на себя, товарищ лейтенант? И почему отказываетесь выполнять боевую задачу?

– Товарищ майор, не отказываюсь! Просто глупо лезть туда всем взводом. Как прикажете, сходить мне или послать одного из бойцов?

Андрей окинул взглядом бойцов, расположившихся вокруг на местности: видно было всех до одного. Затем взглянул на лейтенанта: тот потупил взгляд и теребил пальцами предохранитель автомата.

– Я сам схожу, – ответил Андрей.

Майор двигался теперь вперёд по реденькой лесополосе в одиночестве, оставив за спиною залёгших бойцов и их лейтенанта. Всё же Андрей остался собой доволен: бойцы не знали, что это на самом деле его первый боевой выход; но он не только не позволит запятнать честь мундира, но и возьмёт на себя основной риск. Лейтенант по-своему прав, опасаясь за бойцов: их тут никто ничему толком не учил… А всё же как громко слышен здесь каждый шаг! Невозможно идти по лесополосе бесшумно!.. Но вот растительность редеет, теперь можно будет рассмотреть что-то в бинокль. Но нет, там, оказывается, ещё небольшое поле, за ним опять посадка. Может быть, из неё будет видно? Огибая поле по-над посадкой, попробовал углубиться в неё, но нет, густой бурелом, опять в обход, далее сквозь неё, опять поле, и опять ничего толком не видно! Снова обходить, пробираться, стараясь не шуметь, хотя куда там…

Так он продвигался всё дальше, петляя по незнакомым посадкам, между деревьев без листвы, реденьких кустарников и густых буреломов, оставленных попаданием снарядов, а кое-где – проходом техники, ломившейся здесь некогда сквозь лесополосу. Вот здесь, похоже, раньше танк прошёл, тут БМП, там, понятно, несколько снарядов легло.

Ноги в новеньких берцах ступали по палой листве, хрустели мелкими ветками, и вот одна вдруг потащила за собой тонкую проволоку. Зло хлопнул запал гранаты, Андрей быстро залёг, прижавшись к земле всем телом и головой и озираясь одними глазами. Три секунды падали в вечность бесконечно долго. Если она, граната, может быть, где-то на земле, за каким-нибудь бугорком, может, и пронесёт? Но нет, вот он видит её в ветвях у себя над головой.

– Господи, помилуй меня грешного!

VIII

Петя отдыхал после очередного караула, удобно расположившись в плетёном кресле на крыльце здания бывшего клуба. У ног его, словно верный пёс, стоял, опираясь на разложенные сошки, полюбившейся уже ему ПКМ. Петя наблюдал за работой «роботов», копавших теперь окоп: двоих только что привезли из села, они были пойманы за какое-то мелкое хулиганство. Дядя Женя с двумя бойцами специально ездил за ними на уазике, откликнувшись на жалобы гражданских, регулярно обращавшихся к ним за решением проблем с мелкой преступностью, поскольку обращаться было больше некуда: с началом войны бывшая милиция по большей части разбежалась или вступила в ряды ополчения. Третьим «роботом» был старый знакомый – Худой, вернувшийся в этот статус после самовольного оставления поста. Под глазом у него красовался огромный синяк – результат воспитательной беседы с ним командира. Тот сначала пытался объяснять Худому что-то про «преступление против воинской службы», вспоминал свою срочную службу ещё в Советской армии. Худой, однако, не хотел признавать себя виновным, пытался по обыкновению юлить, что ещё больше возбуждало командирский гнев. Гнев прорвался наружу после совсем уж неудачной фразы Худого: «Командир, ну чего ты чудишь?»

– Видишь, братан, – подошёл Худой к Пете, – вот и волыну отняли, пока спал после караула. Понимаешь?

Петя молча протянул ему сигарету, зная, что он её сейчас попросит. Пете не хотелось ругать его, хотя он и не находил поступок командира несправедливым.

– Ты только, Шварц, старого кента не забываешь! – говорил Худой, присаживаясь рядом на корточки. – Как думаешь, возьмут меня обратно? Волыну вернут?

– Откуда ж я знаю? Посмотрим.

– Ну ты за меня замолви словечко! Мы ж кенты, да?

– Да что от моего словечка изменится? Это же армия, здесь командир всё решает. Он человек бывалый, советской закалки, а ты так… нарушаешь…

– Да кто ж знал, что нельзя?..

Другие два «робота» недовольно поглядывали на привилегированного собрата, который вместо работы курил вместе с одним из ополченцев. Но тут из дверей здания появился Змей, и Худой поспешил вернуться к работе. Змей встал рядом с Петей в полоборота, опёршись на перила крыльца, и посмотрел на Петю с выразительным укором:

– Пойми, панибратству тут не место!

– Ты про что?

– Я про то, что ты теперь не «робот», ты – военнослужащий! Тебе завтра, может быть, кровь проливать, как и мне, как и любому из нас… А эти типы – он бросил пренебрежительный взгляд на притихших и усердно копающих «роботов», – они будут тем временем бухать и курить где-нибудь под забором! А потом нас ещё гражданские спрашивают, когда, мол, война кончится. Я на это говорю, что тогда кончится, когда все эти бухарики из-под заборов вылезут и возьмутся за оружие, пойдут в ополчение. А не пойдут – мы их сами приведём, только в качестве «роботов»! Тут ведь каждому своё! Кто на что сгодится, понимаешь? Нормальным пацанам – воевать, всяким алкалоидам – окопы для нас рыть, убираться, мешки таскать… Командир их ещё жалеет, скоро отпускает; я б не отпускал, только набирал! Набрал бы из них отдельную трудовую роту, человек сто за раз чтоб работали, вот настроили бы нам укреплений!

– Надсмотрщиков не напасёшься, – засмеялся Петя. – А ты не куришь и не пьёшь?

– Курю, начал во время войны, потому что тут нельзя не начать… Стольких пацанов уже потеряли… Выпить могу, помянуть. Я же с лета воюю. Со Славянска. Такого повидал… – тонкие черты его лица в этот момент дёрнулись, как от внезапной боли, а глаза смотрели куда-то в сторону. Пете захотелось сказать ему что-то доброе или обнять его. – Такие пацаны, Петь, погибали, а эти отбросы за нашими спинами отсиживались! Так что теперь пусть работают и… боятся! – с этими словами он рывком скинул с плеча автомат, щёлкнул вниз флажком предохранителя…

– Ты что делаешь, Змей?!

…И пустил длинную очередь над головами копающих «роботов». Те действительно не на шутку испугались, выронили лопаты. Худой упал ничком, закрыв голову руками.

– Работайте, работайте! – услышал Петя сквозь звон в ушах весёлый голос Змея. – Копайте глубже, в следующий раз очередь ниже пройдёт!

Ещё через секунду из двери на крыльцо выскочил дядя Женя, бросил беглый взгляд на «роботов», ткнул пальцем в Змея:

– К командиру!

Змей поспешно пошёл за ним, заметно побледнев. «Роботы», перекурив, опять взялись за дело.

IX

Света, услышав тарахтение газельки, оторвалась от монитора и выглянула в окно. Знакомый лейтенант, комвзвода разведки, в залитой кровью разгрузке вытаскивал из кузова тяжёлый предмет вроде мешка или большого негнущегося свёртка, ещё один боец из разведки, тоже перепачканный кровью, подхватил предмет за негнущиеся ноги. Ещё на предмете она различила лицо, напоминающее восковую маску, черты которого показались ей знакомыми. Словно с Андрея слепили маску для музея восковых фигур…

Света быстро вышла из комнаты, мимо притихших товарок, по коридору через дверь на плац, потом миновала газельку с угрюмыми разведчиками и «предметом», потом к железным воротам, в калитку, мимо подавленного часового. Быстро шагала теперь по пустой серой улице.

«Почему именно он?»

В батальоне две-три сотни мужиков, и из всех она выбрала только его. Почему именно ему и надлежало умереть?! Почему не тому другому, который давно в безопасности в Москве, открыл уже, наверное, новый бизнес?.. Почему именно ей? Есть столько женщин, с которыми ничего такого никогда не случалось, которых не бросал в трудную минуту муж, у которых не погибал внезапно возлюбленный, которые вообще никогда не видели войны, не прятались с детьми по подвалам, не просыпались среди ночи от канонады!.. И ведь даже самый разумный в этой ситуации выход – покончить с собой – для неё недоступен, потому что у неё две дочки, которые, как якоря, держат её в этом тошнотворном мире, где мужчины либо трусы, либо «двухсотые»! А ведь она ещё не старая: ей ещё лет тридцать или сорок предстоит жить!.. Или сначала дочек, потом себя? Да нет, так у неё не получится. И бросить их одних тоже не сможет. И что с этим со всем делать?!

Света не могла бы сказать, сколько она пробегала, не разбирая дороги, с этими вопросами по опустевшему серому городу, прежде чем отчаяние её как будто притупилось под действием физической усталости. Во всяком случае, она наконец присела на троллейбусной остановке, рассчитывая поехать домой. Дочки уже, наверное, из школы пришли.

– А при Украине-то троллейбусы лучше ходили, – приставала какая-то бабка к какому-то молодому военному в солдатском бушлате с пустыми погонами. – За что вы воюете? Чтоб совсем житья не стало?

– Что ты к нему пристала? – вступилась другая. – Он-то тут при чём?

– Он при чём? А я при чём? Я всю жизнь работала, а тут на пенсию даже сдохнуть не по карману: хоронить, как собаку, в картонной коробке придётся! Или в морге вонять, там и так смрад, когда мимо идёшь!

Света не могла больше выносить этого разговора и, не дожидаясь троллейбуса, пошла пешком, несмотря на усталость. Тот, как назло, вскоре обогнал её и бодро скрылся за поворотом.

– Что ж это за издевательство?! – закричала она в голос и разрыдалась, но всё же шла дальше по пустынной улице, всхлипывая и бормоча что-то совсем уже невнятное, и вдруг знакомый звук – резкий оглушительный хлопок – заставил её остановиться и взбодриться. «Прилёт» снаряда или мины, причём близко – впереди за поворотом. Света привычно метнулась к ближайшей пятиэтажке, нашла подъезд и скрылась в нём, машинально захлопнув за собой старую дверь без стёкол, поднялась на полпролёта, стараясь держаться подальше от окон. Разрывов было не более десятка, и всё стихло. Выслушав стук осколков снаружи и переждав пару минут, она спустилась и открыла дверь. Мимо пробежала, вытаращив глаза и поджав хвост, ошалевшая от такой жизни собака. Света пошла дальше своей дорогой, но чуть погодя услышала из-за поворота крики нескольких голосов и визгливое женское причитание. Света и тут флегматично двинулась далее, уже привычная ко многому, но то, что ждало за поворотом, заставило её замереть. Посреди проезжей части стоял развороченный троллейбус, на обильно политом кровью асфальте валялись фрагменты тел. Света разглядела худую руку подростка, женскую ногу, валялись какие-то окровавленные кучи тряпья. Рядом стоял плачущий старик. Потом она отвернулась и опять двинулась дальше, стараясь уже не смотреть. Зачем ей это в памяти? Она всё равно ничем не может помочь.

Голова её вдруг стала работать удивительно ясно и чётко. Она выжила, чудом не сев в этот самый троллейбус, и это прекрасно, потому что её дочери не останутся теперь одни. Они ждут её дома, а значит, ей есть зачем жить. Положение не безвыходное, потому что они могут уехать втроём хотя бы в качестве беженцев. Пусть им придётся жить какое-то время где-нибудь в бараках – она точно не знает, где размещают беженцев, но где-то же размещают, – главное, там не будет обстрелов! Все войны рано или поздно заканчиваются. На службу она уже не вернётся: не хочет встречать у штаба новых «двухсотых», заполнять на них документы. Впрочем, вряд ли кто потребует от неё возвращения: присяги она никакой пока не давала, да и вообще она всегда может сослаться на то, что она – женщина с двумя детьми и без мужа…

Добравшись с этими мыслями до дома, встретила у подъезда престарелую соседку.

– Слышала, Свет? Мина в троллейбус угодила. Тут у нас недалеко!

– Да уж, тёть Сонь, слышала… – устало ответила Света.

– Это ж надо, что опять творится! Я детство под бомбёжками провела, ещё в ту войну, в Великую Отечественную. Отец на фронте погиб, ещё в 41-м. Мать ночами выла белугой! У меня первое воспоминание из детства: в доме темно, мать воет, и снаряды рвутся… Долго потом темноты боялась, со светом спала, пока замуж не вышла. Там уж к мужу прижмусь, можно и свет выключать… А вот опять на старости лет угораздило – опять война! Значит, Бог так ссудил…

– Зачем же так?!

– Значит, надо. Пути Господни неисповедимы. Ты б сама, Свет, в церковь хоть когда зашла, а то измученная такая, смотреть на тебя горько.

– А у нас тут есть церковь? – спросила Света, вспоминая, что последний раз была в церкви, когда венчались с Петей.

– Конечно, есть! Как не быть? Церковь везде есть.

X

– А знаешь, Шварц, что за день-то сегодня? – спросил Худой, подсаживаясь к Пете и принимая от него сигарету. Петя опять сторожил очередных «роботов», и Худой всегда рад был устроить себе самовольный перекур.

– Ну и что за день?

– День трёх «д»! – торжественно произнёс Худой.

– Чего?

– День денежного довольствия!

– А, ну да…

– Послушай, Шварц, мы ж кенты! Ты ж знаешь, как меня кинули! Обратно в «роботы» перевели! Мне теперь хрен что дадут! Ты ж подогреешь старого кента, не забудешь?

– Да мне тоже вроде пока особенно нечего получать, всего ничего отслужил, да и довольствия того… Хотя у нас тут и трат никаких… Послушай, Худой, я, конечно, понимаю, кенты и всё такое, но есть идея поинтереснее: поскольку у нас тут трат никаких, кормят-одевают, эти деньги надо откладывать. И ты, когда тебя восстановят по службе, деньги копи, после войны, может, вместе дело откроем. После войны, в связи с разрухой, задёшево можно будет…

– Да не гони, Шварц, чего ты чудишь? Давай я сэма намучу, шмали хорошей, а хочешь, ширы? Или шлюх? Это дороже, но я найду варианты!

– Ну даёшь! – засмеялся Петя, а потом сказал серьёзно: – Знаешь, у меня ведь жена и две дочки, мне бы им деньгами помогать… Давно их не видел, были причины, но теперь скоро уже, надеюсь, буду с деньгами и по форме…

Петя не хотел говорить дальше, и его выручило урчанье штабного «Урала», не спеша подкатывающего к блокпосту.

Бойцы в ожидании собирались к машине. Настроение у всех было приподнятое. Даже у тех, кто стоял на постах, хотя им довольствие получать предстояло, конечно, отдельно, после смены. Только теперь Петя увидел всех бойцов блокпоста в сборе: их оказалось, человек двадцать, и они стояли весёлой дружной компанией. Один только Худой, напротив, места себе не находил от разочарования. Дядя Женя сочувственно посмотрел на него и сделал вид, что забыл отправить его обратно в подвал к другим «роботам».

Из кузова «Урала» выпрыгнули несколько бойцов, сопровождающих ценный груз, в новенькой форме и берцах, с начищенными автоматами, рассыпались по сторонам, заняв позиции, как для круговой обороны.

Командир с дядей Женей, наблюдавшие это сцену, улыбнувшись, переглянулись. Из высокой кабины тем временем спустилась женщина в форме, заведовавшая при штабе выдачей жалования, с драгоценным металлическим ящиком и толстой тетрадью финансовой отчётности в руках. Села за заботливо предложенный ей стол со стулом, а бойцы блокпоста выстроились в очередь.

Выдача наличных происходила быстро, и так же быстро затем опустел блокпост: все, кому посчастливилось заранее отпроситься у командира в увольнительную, разъехались на попутках и личных авто; «Урал», закончив дело, укатил. Остались только часовые на постах, кому не посчастливилось в этот день оказаться в карауле, новые «роботы» в подвале, про которых на сегодня почти забыли и решили не нагружать работой. Остались бессменные командир и дядя Женя, а также Петя и Худой. Последнему увольнительная, понятно, не полагалась, а Петя её не просил, не ожидая, что получит сегодня довольно значительную сумму, и теперь весь долгий вечер сидел в задумчивости.

– Волыну возьми!

– Ты чего, сдурел? Как я её потащу?

– Сныкаем в посадке, потом откопаем, продадим! После войны, знаешь, сколько будет стоить?! Дело своё откроешь!

– Ты вообще даёшь! – сказал Петя, кладя пулемёт под свою койку, и скомандовал: – Пошли так!

Две фигуры, крепкая и худая, выскользнули из здания бывшего клуба в ночь. Саня, стоявший с этой стороны здания на посту, по обыкновению прятался за блоками и подросшей стеной из мешков и ничего не заметил.

На трассе они остановили дребезжащие всеми деталями «Жигули». Водитель, полноватый мужичок, послушно остановился, увидев на дороге людей в форме, однако, обнаружив, что у них нет оружия, хотел уже было рвануть дальше, но не успел. Петя, широко распахнув дверцу, бодро плюхнулся на переднее пассажирское сиденье – «Жигули» испуганно заскрипели, – а на заднее сиденье, довольно ухмыляясь, уже забирался Худой.

– В Донецк! – зычно гаркнул Петя, бесцеремонно захлопывая трухлявую дверцу. – Улицу и дом на месте покажу.

«Жигули» послушно покатились вперёд, прижимаясь к земле, как от испуга. Водитель втягивал голову в плечи, чуя что-то неладное, но не желая знать, что происходит.

– По дороге в магазе тормозни, – сказал Худой с заднего сиденья, – на заправке или где…

– Зачем тебе? – обернулся к нему Петя.

– Водки возьмём! У тебя же лаве. Скачок обмоем!

– Чего? – не понял Петя, а водитель затрясся уже не на шутку. – В Донецк без остановок! – скомандовал ему Петя. – А этого, Худого, высадишь там у какой-нибудь кафешки, пусть пока бухает! В Донецк!

Петя воодушевлённо вглядывался в темноту дороги, в скудные пятна света от фар и постукивал по «торпеде» то пальцами, то кулаком так, что водителю было боязно и за неё. Худой ёрзал на заднем сидении, не находя себе места от обрушившейся на него свободы и от обещанной выпивки, и то и дело затягивал одни и те же строчки: «А мне б, бродяге, рвануть на волю!», «А ты знаешь, на воле всё иначе!» – и ещё что-то подобное. С этими же песнями он, получив от Пети щедрый «подгон» и обещав «век помнить», вылез где-то на пустой улице Донецка перед ночным клубом, где за закрытыми в связи с комендантским часом дверями шло веселье. Охранник, открыв дверь, не удивился очередному загулявшему, как он решил, ополченцу, а только обрадовался новым деньгам. А «Жигули» снова запетляли по улицам.

– Вот здесь! – «Жигули» послушно встали. – Держи! – Петя протянул водителю деньги, а тот удивился настолько, что сначала даже не стал брать. – Ну держи, держи, хоть за бензин!

Водитель наконец взял деньги, и «Жигули» робко покатили обратно.

Петя остался один, куражиться больше было не перед кем. Он смотрел на такую знакомую улицу, дом, подъезд и только теперь видел, как здесь всё изменилось. Дело было даже не в разбитых окнах, кое-где заделанных фанерой, не в оспинах, оставленных на стенах осколками, не в изломанных деревьях и не в посечённых проводах – словно тонкая серая плёнка легла здесь на всё, на привычный ему мир. Ему стало так же страшно, как тогда, когда он бежал отсюда в первый раз. Он вспомнил всё: как не постыдился сказать побледневшей супруге какую-то глупость про якобы грядущую поголовную мобилизацию; как выбежал потом на улицу, захватив только паспорт и немного денег; как метался по городу в поисках транспорта, который тогда почти не ходил из-за обстрелов; как остановил БМП с ополченцами, умоляя подвезти; как какой-то дед со сморщенным лицом грозно прикрикнул на него с брони: «А воевать кто за тебя, такого лба, будет?!» – и щёлкнул затвором; и как бежал, не разбирая дороги, после этого щелчка и всё ждал пулю в спину, а слышал только дружный хохот бравых вояк… Ну и как он явится теперь к Свете? Что скажет? «Привет, я теперь всё-таки вернулся и даже на блокпосте досматривал кого-то»? Судя по этим стенам, у них тут регулярно происходят обстрелы. Что она и дочери пережили тут за эти полгода?! А он ведь и под обстрелом даже ещё не был. Там, нам блокпосте, тихо по сравнению с Донецком… Впрочем, он ведь и оттуда сбежал! Он вспомнил, как когда-то, давным-давно маленьким мальчиком в школе читал стихи про кого-то труса, кто от битвы «бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от огня», и как смеялся над ним.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.