Часть 1 «Трудни»

Сцена первая: «Подарок»

Лучи солнца прорезались сквозь уплотненное стекло электрички и обжигали глаза. Щурясь, я всматривался в размытую живопись хвойного леса. Электричка набрала ход – бетонные столбы сливались с еловыми ветвями, как склянку зеленки разлили по серому листу. Стук колес отдавался в голове. Поезд трясло – зубы колотились, словно меня знобило. Заложенные уши, обмякшее тело и затуманенные мысли – подобное я ощущал в дурмане, хотя и давно не подпускал его к себе.

Хлопок. Раздвинулись двери в салон вагона.

– Уважаемые пассажиры, минутку вашего внимания!

Не заставил себя повернуться и посмотреть на торговца. Утешу любопытство, когда он пойдет по рядам. Голос его грудной и раскатистый. Звук распространялся по вагону, словно говорили через рупор. Голос немного хриплый. Этот хрип чем-то напоминал ржавый забор, который спиливают болгаркой. Хоть уши и заложены, я хорошо улавливал мелодию голоса. Непонятны только отдельные слова.

– …это позволит вам в кратчайшие сроки получить хороший результат! – говорил торговец, – также для садоводов в наличии секатор, перчатки х/б и резина…

Начало мутить. Хотелось уйти от солнца, но нет сил. Напротив сидели две женщины интеллигентного вида. Они о чем-то шептались и хихикали. Одна из них придерживала края своей шубки, чтобы она не касалась пола, заплеванного кожурой семян. Блеск ее золотых украшений резал глаза. Эта женщина выглядела как зажиточная учительница русского и литературы. Мне так казалось. Ее подруга одета скромнее: пальто, свитер, темная юбка и одинокая полоска обручального кольца на руке.

Как бы та муть, которая плескалась внутри, не вышла наружу. Не пошевелиться.

– …всегда в продаже пластырь, носочки мужские и женские.

Хлопок. Дверь снова раздвинулась.

Кто-то ступал тяжелыми ботинками и громко переговаривался. Стук, стук – звук нарастал. С каждым шагом что-то брякало, как шпоры на ковбойских сапогах. Бряк, бряк – он остановился. Его голос заглушал речь продавца. Голос этот бьющий, словно струя воды из-под крана. Голос то напористо, то плавно вливался мне в ухо. Слов я не разбирал.

Ему никто не отвечал, вероятно, он говорил по мобильнику. Женщины напротив затаились. Мужчина сел рядом со мной: я увидел вымазанный край рыжей дубленки. Голос стал отчетливей.

– Да-да, я уже еду, – доносились обрывки слов, – да помню я, не забыл…

Женщины нахмурились.

– Да, кстати, – продолжал он бьющим голосом, – у меня для тебя подарок есть. Он у меня тут, в рукаве.

С тяжелым усилием я повернулся и посмотрел на мужчину. В одной руке он держал телефон, вторая рука прижата к груди. Я всмотрелся в его рукав, думал, там что-то шевельнется. Казалось, там должно что-то шевельнуться.

– О, Серега! – крикнул мужчина, – подожди, я Серегу увидел. Серега! – он встал и зацокал сапогами в сторону. Рыжая дубленка медленно уплывала.

– Ты чувствуешь? – сказала учительница и вскинула руками, – воняет говном!

– Чувствую, – ответила вторая и немного улыбнулась, – а что делать? Приходится терпеть.

Наверное, подарок сдох.

ТУ-У-У! – оглушил клаксон встречного поезда.

Я дернулся и протрезвел, хотя давно не прикладывался к стакану. Вроде лет пять прошло, черт его знает.

Обычно утром много людей в электричке, но сейчас вагон полупустой. Солнце озаряло порхающие крупицы пыли, которые стелились на заспанные лица пассажиров. Я разглядывал одежду людей, их прически, манеру говорить. Потом смотрел на себя. Смотрел на потертые джинсы такие же, как и у остальных. На стоптанные туфли, жирно намазанные обувным кремом. Смотрел на мятую куртку. Противно признаваться себе, что я ничем не отличаюсь.

Я отвернулся. В отражении стекла лицо. Короткая стрижка под машинку. Стрижка всех мужчин. Лицо обросло щетиной, которую я сбриваю каждые три дня. Я всмотрелся в сдвинутый набок нос. Неровные ноздри, одна больше другой, кончик приплюснут, а перегородка скошена. Уродливый нос – единственное, что меня отличало.

– …москитная сетка под любые окна. И наконец, фонарик «жук» работает от аккумулятора и механического действия. Итак, желающие останавливайте, спрашивайте!

Зашаркали вокзальные сумки и стертые каблуки. Торговец изредка останавливался и говорил с пассажирами. Шарканье нарастало – показался маленький и полный продавец. Он как юла, выкрашенная в черный цвет, сверху и снизу острый, а в боках широкий. Лицо я не увидел, только истоптанный луг на макушке среди плешивого леса волос. Хотя голос торговца бодрый, за ним тянулся ветхий след. И я когда-нибудь постарею: волосы рассыпятся, живот разбухнет, зубы прогниют, а голос, возможно, останется таким же бодрым. Я возьму сумки со всякой мишурой и поплетусь по рядам людей измученных работой.

– Мама, а это что за дом? – прозвучал детский голос за спиной, – и вон тот.

– Это… это все заводы, – сказала, видимо, мать.

За окном выстроились коробочные здания, разбросанные по широкой степи среди засохшего бурьяна. Окна домов запачканы сажей или выбиты. Стены обшарпаны и местами выкрашены в болотно-зеленый или песочно-желтый цвет. Из выводящих металлических труб валил густой пар.

– А в этом доме живут? – спросил ребенок.

– В этих домах никто не живет, в них работают.

– А в этом доме работают?

– В этом нет, оно заброшено.

– А в этом?

– И эти тоже заброшены. Но вон там недавно построили, там точно работают.

– Мама, а почему новые дома строят, когда в старых никто не работает?

Стук колес пульсом отдавался в голове. Стук, стук. Есть одно удовольствие ездить на электричке: звук движения уносит мысли на юг. Туда, где степи вырастают в холмы и горы. Где нет тревоги среди шума прибоя, соленого воздуха, брызг и криков чаек. И все же почему новые дома строят, когда есть старые?

– Хватит вертеться, надевай куртку, скоро выходить будем, – сказала мать.

Я повернулся. Там сидела коротко остриженная девочка лет пяти, которую наверняка путают с мальчиком. Она насупилась, пока ее мать натягивала на нее одежку. Как бы не затухла такая любознательность под давлением людей, которые ошибочно уверены, что знают абсолютно все.

Вытащил блокнот и шариковую ручку с синей пастой. Раскрыл на вкладке и записал: «Дочь священника молится в комнате. У нее на глазах черная повязка. Она шепчет: ты ведь знаешь, я всегда боялась темноты, может, поэтому ты решил, что мне следует ослепнуть».

Закрыл книжечку и уставился в окно. Тянулось бетонное ограждение с размашистой надписью: «ПРОМЗОНА». За ним разбросаны промышленные здания и натыканы, словно окурки в пепельницу, кирпичные трубы. Впереди проглядывались стройные кубики многоэтажек.

Хлопок: дверь в салон вагона раздвинулась. Знакомый голос, бьющий из-под крана, и цоканье шпор на сапогах.

– Серега, я ей говорю: подарок купил, вот еду к тебе, – грязно-рыжая дубленка двигалась сюда в компании маленького темноволосого паренька в спортивной куртке. Паренек этот похож на слесаря-сборщика окон ПВХ. Мне так казалось. Они подошли к нам и замолкли. Две женщины напротив уставились на них. Та, что учительница, вгрызалась налитыми яростью глазами. Наверное, так она смотрит на учеников девятого класса во время экзаменов.

– Давай вон там сядем, – сказал рыжая дубленка и указал на другой конец вагона. Его вторая рука по-прежнему прижата к груди.

Женщины напротив расцвели. Они снова шептались и усмехались.

Заскрипели тормоза – поезд сбавил ход.

«Славянка. Следующая остановка Обухово, станция метро Обухово», – сказал женский голос. Мне всегда представлялась девушка, которая сидит у микрофона и каждый раз объявляет остановки. Девушка лет 25-ти небольшого роста со светлыми и вьющимися волосами. Эта девушка похожа на маму в молодости. Заботливым материнским голосом она напоминает, что мне выходить на следующей. Этот голос подбадривает. Этот добрый и ласковый голос опекает пассажиров электрички, словно добрый воспитатель в группе детского сада. Интересно, а что она сама чувствует, когда слышит объявления в электричке своим голосом?

Двери распахнулись. Одни люди вышли, другие зашли. Смена людей, словно смена декораций. Мои декорации, учительница и ее подруга, остались на месте.

«Осторожно, двери закрываются».

Втянул свежий утренний воздух. Он еще не успел отойти от ночного заморозка и прогреться солнцем, но уже не был таким холодным и влажным, как до восхода. Это напоминало черствый хлеб, разогретый в микроволновке: хлеб не станет свежим, но вкус будет приятнее. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Затхлый землянистый воздух с остатками выхлопных газов вышел, и грудь наполнилась цветущей мать-и-мачехой, распустившимися почками и чириканьем воробьев. Воздух этот воскрешающий. Он воскресил меня и тогда.

Сцена вторая: «Крыша»

Начало дня не предвещало дальнейших событий. Саша закинул банки аэрозольной краски в рюкзак и поехал в условленное место, недалеко от центра. Поехал выплескивать творческие излияния на одну из непримечательных стен города. Обычно в рюкзаке валялся и респиратор: известны проблемы с легкими у кумиров уличной живописи, однако никто маску не надевал, поэтому и Саша не стал.

Компанию составил Володя, новый приятель. Они познакомились в начале учебного года и быстро сдружились, когда прознали об общем увлечении.

Они подходили к серой отштукатуренной стене, где ребята уже набрасывали эскиз. Саша немного сжался: он никого не знал. Но ребята встретили их дружелюбно. Стена была всячески изрисована, и надо было найти место для личного отпечатка.

– Да красьте там! – сказал один из ребят и указал на удобное местечко.

– Там же чья-то работа, – сказал Саша.

Он чувствовал внутреннее сопротивление, когда предлагали перекрыть работу другого художника. Возможно, потому что не хотел, чтобы и с его работами так поступили.

– И что? – ребята подсмеялись над ним.

– Давай найдем другое место, – сказал Саша приятелю.

Они поплелись вдоль стены и нашли чистый кусок среди заросших кустов и сваленного в кучу мусора.

– Ну вот, – сказал Саша, – стена чистая, давай тут.

Володя пробрался, достал баллончик и неуверенно начал вырисовывать. Саша его подбадривал, но чем больше прояснялся рисунок, тем слабее звучали слова. Володя закончил, выбросил опорожненные баллончики в кучу мусора и пробрался обратно. Оба молча смотрели на незамысловатый рисунок из букв грязных цветов.

– А ты чего не рисуешь? – сказал Володя.

– Да чего-то место не очень.

Саша достал мобильник. Пришло сообщение от соседа: «Заходи в гости».

Они вернулись к ребятам у начала стены. Они накладывали яркий и большой рисунок поверх чужой работы. Володя изумился.

– Да, вот так надо рисовать! – сказал он.

Саша фыркнул и отошел. Он демонстративно достал альбом с эскизами, пролистал и начал примерять к стене. Часть ребят подошли и заглянули в альбом.

– Ого, смотри, как рисует!

– Да, неплохие наброски.

Старший парень оторвался от увлеченного распыления краски и кинул взгляд на Сашу. Он был самый опытный уличный художник среди присутствующих. Парни затихли и ждали его слово. Ждал и Саша.

– Одно дело на бумаге чиркать и совсем другое на стене, – сказал он, – я закончил, катим отсюда!

Солнце скрылось за облаками. Лучи, отогревающие промерзлую почву, ушли – цвет окружения переменился, точно сменили линзы в очках с желтых на серо-голубые. Саша и Володя побрели на остановку. Дорога шла из заселенного многоэтажными коробками центра до окраины с каменными и деревянными двухэтажками. Подошел советский автобус ЛиАЗ-677, который издавал характерный звон. Саша всегда представлял, что где-то в закутках автобуса спрятана гора пустых стеклянных бутылок, которые бьются друг об друга.

Саша жил в самом низу района Росты. Чтобы прийти домой, нужно бесконечно спускаться. Мурманск построен на сопках и кому-то выпало жить на вершине, а кому-то – нет. Рядом растянулся темный залив, а у каменистого прибрежья громоздился судоремонтный порт.

Домой не хотелось, поэтому Саша остался на вершине среди разбросанных монолитных девятиэтажек. Володя потащил его на крышу одной из таких. Саша смотрел свысока на городской пейзаж. На блеклые домики, которые укорачивались вместе с плавным спуском. Смотрел на разбитую дорогу, по которой, как игрушечные модельки, ездили машины. На стоящие вдали трубы, словно персты великана, закопанного в земле.

Тоска одолевает. Саша уже собрался уходить и не спеша спускаться с горки к себе в яму, как появился Даня с переполненными пакетами в руках. Высокий и худой с раскосыми глазами, черными патлами и длинными руками, как у обезьяны. Из пакетов торчали пластиковые горлышки бутылок, свернутый в трубочку лаваш и вермишель быстрого приготовления. Он поставил пакеты, из которых отразилась эмблема дешевого пива.

– А получше-то чего не взяли? – сказал Саша.

– Не пей, тебя никто не заставляет, – сказал Даня, – или купи сам.

Саша отвел глаза и ухмыльнулся.

Вслед за Даней выходили другие ребята так же с пакетами в руках. У всех выпивка. Раздали пластиковые стаканчики и разлили пенного. Саша не помнил разрыва между первым глотком и сплошным опьянением. Он помнил веселые выкрики что-то вроде тоста и беззвучное чоканье пластмассы. Помнил холодный и солоновато-горький вкус, от которого немного свело челюсть, и в следующее мгновение помнил, как еле удерживал тело на весу.

Основное веселье состояло из прыганья на месте, выкриков похабщины и пьяного смеха, от которого болела грудь. Были и те, кто сторонился шумихи. В укромных уголках крыши философствовали о нелегкой жизни. Саше не хотелось забивать голову дурными мыслями, поэтому он с умным видом уходил от задушевных разговоров обратно к пляскам. Что-то взбрело в голову, и он полез в рюкзак. Никто не обращал внимания, пока Саша не достал два баллончика с краской. Детская наивность возобладала над напыщенной взрослостью, Сашу окружили и засыпали вопросами: «Ты будешь рисовать? Можно мне попробовать? Давай вместе!» – и все прочее. А Саша надменно отвечал: «Да, нет, потом, может быть…»

Стаканы наполнились.

Саша достал незамысловатый рисунок из альбома и как бы прицелился. Он смотрел на стену, что-то вымеряя. Наконец встряхнул баллончик и принялся размалевывать зашарпанную бетонную перегородку, обрамляя кремовый цвет в густо фиолетовый. Все наблюдали. Внутри Саши искрилось самодовольство. Он вырисовывал свой псевдоним, прозвище, которым сам себя и наградил.

Саша не ведал, насколько опасно разрисовывать стены. Он и не догадывался, что через полгода за рисунок не в том месте ему разобьют нос, и кривая перегородка вместе с хроническим насморком останутся на всю жизнь. Краска на стене выцветет или ее закрасят, в конечном счете рисунок исчезнет, а сломанный нос – нет.

– Классно получилось! – сказал Митя, – я тебя познакомлю с пацанами, ты, наверно, слышал о них.

Он назвал несколько имен и, конечно, Саша слышал о них. Это известные ребята, которые много лет расписывали центр города. Началось и его восхождение на Олимп. Краска закончилась, и всё вернулось восвояси.

В стороне сидели двое парней на краю крыши, свесив ноги. Боли не почувствуешь, все накачаны алкоголем. А если выживешь и останешься калекой? Саша отмахнул мрачные мысли и подошел к краю. Он аккуратно заглянул вниз. Глаза забегали, голова немного закружилась. Казалось, земля так рядом и в то же время так далеко. Больно не будет. Нет ни будущего, ни прошлого, только это мгновение. Минута настоящего времени. Только она и будет.

Стаканы наполнились.

Никто не заметил, как солнце скрылось за бугор, и летний день сменился поздним вечером. На крыше появился какой-то мужчина. Выглядел он как подсобный рабочий продовольственных складов. Он озирался, будто выискивал кого-то. Никто не заметил его появление. Все продолжали веселиться до тех пор, пока этот мужчина не выкрикнул:

– А ну свалили все отсюда!

Гулкая тишина ударила в уши. Все стеклись в кучу и зашептались. Даня отошел в сторону с этим типом и долго разговаривал, размахивая своими обезьяньими руками. Саше казалось, что сейчас будет насилие. Он оглядывался на парней, которые уже чесали кулаки. Даня вернулся.

– Да это мой сосед, – сказал он, – у него квартира прямо под нами, у него там все вверх дном. Я сказал, что мы отойдем на то место, – он указал пальцем на стык двух домов, – там никто не живет.

Мы тихонько перебрались и продолжали смаковать вечер, но жар веселья давно пошел на убыль. Саша думал, куда ему пристроится, ведь с таким видом идти домой нельзя. Вряд ли он протрезвеет по дороге. Но куда податься? Настигло озарение. Саша вспомнил про соседа с другого подъезда. Было бы удобно припереться к нему, а утром незаметно прошмыгнуть домой. Перегар за ночь выветрится. Остается сделать звонок.

Гудки.

Холодные и беспросветные гудки.

– Да? – недовольный голос на той линии.

– Привет, Вань! Это, помнишь днем, и я это… – язык Саши заплетался, – короче, к тебе можно?

– Сейчас?

– Ик, ну да, ну дойти только нужно. И это, я на ночь хочу.

– Ну давай, заходи.

Даже удивительно, что все так просто.

Саша смутно помнил, как добирался. Ноги сами вели по натоптанной тропе, а глаза цеплялись за желтые лучи фонарей вдоль дороги. Они плавно спускались до самой низины, словно освещали посадочную полосу. Саша уже разглядел свою каменную двухэтажку с шиферной кровлей. Чем ближе он подходил, тем беспокойнее становился. Он разжевал мятную жвачку на всякий случай и решил обойти стороной свой подъезд.

Издали Саша увидел две тени, которые переговаривались. У обоих в руке тлел красный уголек. Он то поднимался к губам, то опускался. Это сосед Ваня и отец Саши.

– А чего ты огородами идешь? – сказал отец, – еще и со жвачкой во рту, а ну-ка, поди, дыхни!

Саша попятился и опустил голову.

– Ну ладно, отдыхайте.

Отец протянул руку Ване, пристально посмотрел на сына и ушел.

Грохоча деревянными ступенями, они поднялись и вошли в трехкомнатную квартиру, уставленную диковинками из зарубежья. Отец Вани был капитаном корабля. Дома никого. Все разъехались по отпускам, как сказал Ваня. В голове у Саши расплывался туман. Он молчал и только ловил обрывки фраз разговорчивого соседа.

Ваня сидел за компьютером и что-то подробно растолковывал Саше, не отводя глаз от монитора. Саша в полуобмороке пялился в экран и не различал мерцающие картинки. Еще по дороге опьянение улетучилось и сменилось чувством ватного тела и разжиженного мозга. Голова не соображала, желудок крутило. Алкоголь действовал стадиями. Первая – удовольствие, вторая – плата за удовольствие.

– Выглядишь неважно, – сказал Ваня, – все нормально?

Саша неуверенно кивнул.

– Ну смотри, – продолжал Ваня, – если что, беги в туалет.

Ваня обладал некой проницательностью. Он с легкостью предвосхищал события, которые становились очевидными лишь после факта свершения. Ваня учился на юриста в государственном университете, тогда как Саша только-только перешел в 9 класс. Саша с любопытством наблюдал за становлением Вани. Он представлял, как все то, что произошло с Ваней, произойдет и с ним. Окончится школа, появится девушка и будет куда больше денег. Он наивно полагал, что стоит пересечь рубеж совершеннолетия, и все появится само, без усилий.

– Я тут как-то подругу пригласил, – говорит Ваня, не отрываясь от монитора, – пишу ей: я соскучился, приезжай ко мне. Приехала, посидели, поболтали. Потом пошло ближе к делу. Ну валяемся мы на диване, а я приподнимаюсь над ней так, чтобы мой член был у ее лица. Я смотрю на нее, потом на него, снова на нее. А она мне: я не умею, – сказал Ваня наигранно, – объясняю ей: аккуратно, без зубов, почти как Чупа-чупс.

Саша старался слушать и кивать в паузах, но слова долетали обрывками. Он пытался сосредоточиться на ощущениях, казалось, чем пристальней устремить на них луч сознания, тем лучше они поддаются контролю.

– Курить хочу, – сказал Ваня и машинально похлопал себя по карманам, – дома спичек нет. Сколько сейчас, три ночи уже? Давай сходим в магаз, а потом спать ляжем. Интересно, что скажут, когда в три ночи припрутся за спичками?

На улице стало темнее, часть фонарей потухло. Не хотелось волочиться в гору, уже давно хотелось лечь и заснуть. Но нет нисколько сил настоять на своем. Куда проще инертно катиться в ту сторону, в которую толкают. Ноги Саши немного опухли, и перед выходом он изрядно повозился с кедами. Асфальт казался влажным, ноги вклинивались на подъеме и соскальзывали на спуске, будто на лестнице не оказалось привычной ступеньки.

Под мерцающей вывеской магазина скопились люди. Они точно мотыльки, порхающие вокруг лампы. В магазине Ваня что-то долго рассматривал на прилавках и вертелся. Саша стоял отстраненно и проговаривал в голове: «Сейчас мы вернемся и ляжем, сейчас вернемся и ляжем».

– Коробок спичек, пожалуйста, – с энтузиазмом проговорил Ваня.

– Три пятьдесят, – невозмутимо ответила пухлая продавщица в синем фартуке.

Лицо Вани вытянулось.

Дорога обратно казалась короткой. Ноги сами неслись вперед.

– Будешь? – Ваня протянул пачку легких сигарет.

Сначала Саша потянулся, но подумал, что его вырвет от горького табачного дыма, и не стал брать. Ваня усмехнулся и убрал пачку в карман.

Зашли домой. Саша как-то неуклюже, по-медвежьи стянул одежду и запрыгнул под тонкое покрывало с надеждой на облегчение. После прогулки остатки хмеля испарились, теперь сильно мутило. На Ванино «спокойной ночи» он что-то пробормотал, не размыкая зубы. Думал, если откроет рот – жди фонтан приключений.

Саша захлопнул веки и отсоединился от тела. Он смотрел с тахты, словно с трибуны, как его худое тельце медленно упадало в каменный и мрачный колодец. Падая, тело кружилось по часовой стрелке. Взлохмаченные волосы развивались и заслоняли лицо. Руки обволакивал мягкий, немного прохладный ветерок. Тело падало в бесконечную и темную глубину.

Колодец пересох. О былой влаге напоминал только запах сырости и тины. Тело все кружилось, оставляя за собой спиральные желтые полосы, словно нарезая резьбу, а Саша неподвижно смотрел на это с тахты и не мог пошевелиться. Глаза разомкнулись. Из глубины колодца забурлила зловонная жидкость. Она пузырилась. Словно жидкие волдыри на коже, пузыри разрывались и выпускали наружу гной. Бурлящая жидкость прорывалась наружу. Подхватив тело Саши, она вытолкнула его наружу и подбросила. Саша почувствовал еле уловимое облегчение.

Он прерывисто дышал, хватая воздух ртом. Перед ним зеленый пластиковый таз, в края которого вцепились руки. В тазу плавали склизко-розовые песчинки, разбавленные вспененным желудочным соком.

– Саня, ну ты и… наделал, – повернулся и сказал Ваня, – давай бери все это дело.

Ваня помог подняться Саше и кивнул на таз. Саша покорно взял свои желудочные излияния и побрел из комнаты. Ваня легонько направлял его, держа за плечо.

– Стой, вон туда выливай, – Ваня указал пальцем на унитаз, – так, а теперь пойдем в ванную и сполоснем.

Ваня пихнул сальную голову Саши под струю холодной воды.

– Вот так, полегчало?

Саша что-то промычал.

– Высморкайся, а то дышать нечем будет.

Шатаясь, Саша добрел до тахты и повалился. Он не укрылся. Голова приятно остужена, тогда как тело горело, будто на углях. Он лежал и в полумраке рассматривал кремовый узор потолочных обоев. Плавные линии точно стебли кустарной розы, выкрашенные побелкой. Красные розы, выкрашенные в белый цвет. Наверное, я угодил в кроличью нору. Но там же наоборот? Страшно закрыть глаза. Страшно, что колодец вернется. Темнота. Невидимая рука выдернула тело Саши из-под сознания и утащила вниз, обратно в колодец. Вновь вырисовывалась желтая спираль падения. Все крутилось, крутилось… Он заснул.

Глаза разомкнулись. Рот дергался, перед лицом тот же таз, но наполненный теперь черной жижицей. Саша отер лицо и перевалился на тахте. Послышалось шуршание, шелест босых ног о ковер, журчание воды в ванной, снова шелест ног и стук пластика. Не хотелось вставать. Саша засыпал. Смутно вспоминалось, сколько раз он приложился к тазу. Не то три раза, не то четыре. Он помнил лишь первое опорожнение, а последующие будто приснились.

Первые лучи уткнулись в плотные занавески. Стало пресно и душно. Ваня потянулся, закряхтел и приподнялся с кровати.

– Ну как, живой? – сказал он.

Саша что-то пробормотал.

– Пойдем на кухню, кофе выпьем.

Саша хотел немного понежиться. Глаза резало так, будто солью зарядили. Он закрывал лицо ладонью, хотелось еще немного поспать, но свист чайника и звон чайных ложек выветрили остатки сонливости. Саша поднялся, в ногах стоял намытый зеленый таз, неаккуратно поправил постель и зашаркал на кухню. Солнце пробивалось сквозь застекленную деревянную раму. Лучи ослепляли и высвечивали гуляющий по шести квадратом кухни сизый дым сигареты.

– Будешь? – Ваня протянул пачку сигарет.

Саша кивнул и вытащил папиросу. На клеенчатом столе поблескивала кружка с кофейной пенкой по краям. Он подкурился и сморщился от гари во рту. Хотелось глотнуть сладкого кофе, чтобы перебить неприятный вкус дыма. Он помешал ложкой в стакане.

– Глаза болят, – сказал Саша.

– Да ты просто не выспался.

Сигарета тлела в руке. Саша стряхнул пепел, не сделав затяжки, и потушил в металлическую пепельницу.

В форточку задул ветер, Саша потянул носом.

– О, какой вкусный воздух, – сказал он.

Ваня усмехнулся и посмотрел на Сашу светло-карими глазами, как кожура грецких орехов.

Свежий воздух. Никогда еще он не казался таким приятным. Он напоминал теплоту деревенского хлеба из печи и прохладу тающего снега на верхушке сопок. Саша втягивал его тонкий вкус и смаковал. Он расслабил спину, вытянул ноги и опустил голову.

– Саня, тебе опять плохо?

– Нет, мне хорошо, – Саша поднял голову и закатил глаза.

– Ты вчера, конечно, дал. Один раз вынес за собой, а все остальное убирал я. Надо бы еще сегодня прибраться, предки вернутся в конце недели. Чего кофе не пьешь?

Саша не слушал. Он тихонько дышал в ожидании, когда из форточки снова задует ветер. Этот воздух придал сил. Все ночное недомогание смылось, будто под проливным дождем. Саша ловил себя на мысли, что никогда себя так хорошо не чувствовал. Ночью умер и воскрес с первыми лучами. Его воскресил свежий воздух. Воскрешающий воздух.

Они попрощались. Саша добрел до своего подъезда, постоял минут десять и вошел. Принял душ и пока обсушивал отросшие волосы, думал, как провести этот день.

Сцена третья: «Лестничный пролет»

«Станция метро Обухово», – прозвучал ласковый женский голос. Лучи солнца замерцали сквозь металлические прутья забора, словно вспышки от фотокамер. Я вышел в тамбур вагона, оставил декорации, учительницу русского и ее подругу, двигаться дальше по рельсам.

Зачесалась рука. Давно беспокоит невыносимый зуд на руках. Эти маленькие припухлости похожие на комариные укусы непонятно отчего взялись. И когда раздражение пересиливает терпение, я засучиваю рукава и пускаю в ход нестриженые ногти. Красные с кратером они как выросшие вулканчики на коже. Когда я перестараюсь, из них вытекает лава, которая оставляет несмываемые пятна на одежде. Сначала я почесал руку сквозь куртку, затем завернул рукав, и неожиданно оттуда выбежал черный паучок. Он хаотично метался по руке сквозь белесые волоски, будто в зарослях бурьяна. Я поспешно сдул его. Не хотелось его давить. Наверное, те люди, которые давят насекомых, чувствуют власть над ними. По-моему, давить их бессмысленно, а вот не давить имеет смысл. Возможно, это тоже проявление власти. В руке снова что-то зашевелилось. Снова паучок бегал по руке. Я нахмурился и снова сдул его. От пауков таких укосов не бывает, как у меня на руках. Ведь не бывает? Надо сегодня хорошенько рассмотреть матрас.

В тамбуре сыро и замызгано. Здесь всегда клубился стойкий запах утреннего похмелья и сгусток табачного дыма, смешанного с кислятиной. Позади меня стоял высокий парень с кудрявыми волосами. На нем была черная заляпанная побелкой куртка. Вид у него был измученный, словно он всю ночь таскал кирпичи. Рядом с ним толкались двое слащавых студентов и женщина.

– Дайте сигарету, – сказал кудрявый парень немного растянутым голосом. Он сильно шатался от движения поезда. Никто не ответил.

– Не курим, – сказал немного погодя студент.

– Чё, спортсмены все, да? Так давай, что ли, в спарринг? А? – он разминал шею и согнул руки в локтях.

Я развернулся и сказал:

– Шахматный спорт.

Студенты бесшумно посмеялись.

– А, ну так давай, что ли, партию разыграем, – сказал кудрявый парень и опустил руки, – хотя сейчас я, наверно, и не смогу разыграть.

Заскрипели тормоза – все покачнулись вправо, затем резко влево. Двери распахнулись – неприятный запах с гнетущей обстановкой остался позади. На побитую платформу высыпалась горстка людей. Временами приходилось обходить живые столбы людей, которые будто не двигаются, тогда как мне нужно двигаться как можно скорее. Временами я сам словно отпускаю вожжи бегущего потока людей и дрейфую в океане тел.

Платформа выходит в надземный переход. Лестница там металлическая с выемками на ступенях. Сейчас сухо, но зимой она подмерзает и превращается в каток. Не раз я видел багровые пятна, и мне всегда представляется, что удар пришелся на затылок. Я перебегаю на сторону пандуса и скоком поднимаюсь, пропускаю ржавую рампу между ног. Смотрю на этот бестолковый пандус и вспоминаю давнего друга, Русака. Я расскажу о нем позже. Кстати, в этом рассказе я не стал называть главы главами. Мне всегда хотелось сняться в кино и почему бы не представить, что это трансляция кинокартины в голове читателя. По сути, так и есть. Вы смотрите на буквы, составляете их в слова, а слова в предложения, и тем временем где-то в сознании возникает картинка. Так что главы вполне могут называться и сценами. Не будем распространяться в терминологию. А как насчет главного героя? Главный герой – я, Александр Неробеев. Если вы спросите, почему в прошлой сцене повествование шло от третьего лица, я отвечу, что стоит нам заглянуть в воспоминания, так все происходящее видится со стороны. Не правда ли? Вот и повествовать о прошлых событиях гораздо проще со стороны. И даже эти мысли тоже неминуемо улетят в прошлое, хотя здесь и удобнее пользоваться первым лицом. Каждое следующее мгновение – достояние прошлого.

Надземный переход выстроен из блочных плит. Его серые бетонные стены замораживают пустотой. После турникетов тянулся длинный проход, по сторонам которого распускались железнодорожные пути. В конце прохода лифт. Уже метров за пятьдесят на него мчались грузные женщины с сумками, бабули с дребезжащей коляской и старички с палкой и плетеной сеткой продуктов.

Металлические ступени сменились кафельными. Шлеп-шлеп, протертые туфли шаркают вниз. Следующая остановка: метро. Обычно на работу я добирался автобусом, но не хочется описывать скучную остановку на Московском шоссе, где кроме как проезжающих мимо дальнобойщиков, заказных автобусов и легковушек с дачниками никого нет. Другое дело в метро. Купил заветный жетон, опустил в турникет, словно монету в игровой автомат, и спускаешься в увлекательный мир, который начинается игрой в гляделки с незнакомцами.

Я опустил жетон, сделал шаг, еще шаг и ступил на эскалатор. Спускаюсь, ищу встречного взгляда тех, кто поднимается на выход. Я рассматриваю каждого человека. Все они такие разные и в то же время такие одинаковые. Невысокие девушки с крашеными волосами в ядовито-зеленый или кислотно-розовый цвет с круглым лицом похожим на спелое яблоко. Высокие девушки с длинными распущенными волосами и с большим непропорциональным лицом как картофелина. Мужчины в черном, с кепкой шафера, лупами в глазах и сумкой почтальона. Мужчины испитого вида с плешивой головой, недельной щетиной и в затасканной кожаной куртке. Я встретился взглядом с девушкой. Мы все смотрели друг на друга и, когда наши пути пересеклись, она ушла ввысь, а я отвел глаза.

И часа не прошло, как я дважды спускался и единожды поднимался. Пройдет еще меньше часа, как я поднимусь и сравняю счет. Кажется, вся наша жизнь наполнена подъемами и спусками. Мы словно черта на графике, которая колеблется то вверх, то вниз зависимо от неведомых обстоятельств. Все спуски я отлично запомнил, а подъемы припоминаются только лестничные. Снова думаю о Русаке.

Задребезжали колеса состава, я сжался и закрыл уши руками. Боялся, что стук эхом отразится болью в голове, но ничего нет. Я опустил руки. Вспышка прошла, или началась другая? Внутри пусто, словно я – глиняный сосуд. Нет ни внутренних органов, ни кровяного давления в венах, ни самих вен. Нет даже воздуха внутри – только вакуум. Нечто подобное ощущалось с первым опытом. Хотя я никому и не признался, что это был первый опыт. Даже самому себе не хотелось признаваться, а сейчас оглядываюсь, и все как-то туманно и безразлично.

Открылись двери состава.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка Пролетарская», – сказал холодный мужской голос. Он напоминал голос отца, который вернулся домой после изнуряющей вахты. В этом голосе нет заботы и ласки, в нем проглядывалась отрешенность. Голос объявлял остановки так, словно ты уже проехал свою станцию, потому что невнимателен. Поезд тронулся – мы погрузились во тьму. Когда покачиваешься в замкнутом пространстве вагона, когда свет над головой мерцает, а временами затухает, когда в уши проникает лишь монотонный стук и свист движения, кажется, что другого мира не существует. Есть только движение в темноту, во мрак и только. Нет выхода. Выход из вагона и выход на поверхность – иллюзия. На самом деле есть только бесконечное движение в поезде.

Свет моргнул, состав затормозил. Я очнулся.

«Пролетарская. Следующая остановка Ломоносовская», – мне ехать дальше, но холодный голос звучит как укор.

«Осторожно, двери закрываются».

Зашла невысокая девушка с короткой стрижкой. В руках у нее коробка из-под обуви. Девушка прижимала ее к груди. Она села напротив и с озабоченным видом поглядывала на коробку. Сбоку коробки проколоты дырочки. Тоже подарок? Состав с грохотом тронулся, и коробка чуть не выпрыгнула из рук девушки. По крайней мере, этот живой. Пока что.

Вновь кости и жилы рассосались – я полый сосуд. В коробке я и получил первый опыт. Нет, не сексуальный. Его я получил гораздо позже. Коробка – это небольшое футбольное поле, обнесенное деревянным забором. И в футбол там играли не так часто, как экспериментировали с алкоголем или с чем похлеще. Поэтому небольшая трибуна там всегда усыпана стеклянными и пластиковыми бутылками, окурками и пустыми сигаретными пачками, шприцами и завязанными узелком презервативами. Общество всегда придет к истокам, какие бы условия не создавались. И все же я стою на своей колокольне, а вы на своем маяке. Я бью в колокол, а вы пока что направляете прожектор на эти строки.

Девушка напротив зашевелилась и зашептала.

– Тихо, скоро выйдем, – доносились обрывки ее слов.

Мерцающий свет. Вспышка.

«Ломоносовская, следующая остановка Елизаровская».

Она встала и подошла к дверям. Я увидел отражение своего лица. Этот покосившийся набок нос. Я достал книжечку, исписанную моим чудаковатым почерком. Открыл вкладку на пустой странице и нацарапал: «Мальчик сидит в консерватории среди множества инструментов. Он думает: мне всегда нравилось сидеть в тишине после занятий, может, поэтому я стал глухим?» Я закрыл книжечку и уставился на коробку в руке девушки.

В тот день был урок физкультуры на улице, сентябрь выдался жарким. Все скопище класса организованной толпой мчалось на футбольную коробку. На поле все разбрелись по углам и беззаботно дурачились, как внезапный металлический грохот и жуткий вскрик одноклассника прорезали действительность. Кричал близнец, он изворачивался под стальными футбольными воротами, а его брат бездыханно лежал на усыпанной песком земле. Мы подбежали и опрокинули ворота на место. Близнец суетился вокруг брата, у которого медленно проступали капли крови изо рта и носа. Кровь будто сочилась отовсюду, но непонятно откуда конкретно. Его волосы вымокли и слиплись. Вязкая и густая лужица бордовой крови медленно увеличивалась. Близнец все хлопотал у брата и выкрикивал что-то типа: «Пожалуйста, не умирай! Брат, не умирай! Что вы все смотрите! Только не умирай!» – и от этого мне стало забавно. Да, забавно, я думал, он чертовски драматизирует. Я думал: в смысле, не умирай? Он не может вот так взять и умереть. Умирают только старые и никому не нужные люди. Я правда так думал. И все же спустя время я запаниковал. Слишком долго ничего не происходит. Слишком долго брат не приходит в себя. Мы тоже засуетились вокруг лежащего близнеца: закрывали ему нос и рот, чтобы кровь не выходила. Тогда мы даже и не подумали, что перекрываем пути дыхания. Мы щупали пульс, но на руке биение сердца не улавливалось. Близнец полез рукой за кофту брата, притаился и сказал: «Это что-то маленькое так слабо бьется». Из его глаз брызнули слезы. Не знаю, сколько времени прошло до приезда скорой. Когда попадаешь в нечто подобное, время длится иначе. Казалось, прошла целая вечность от грохота ворот до воя сирены. Мне часто говорили, что я смотрю на все через розовые очки, и тогда я был уверен, что все обойдется. Через день нам сказали, что близнец умер.

«Осторожно, двери закрываются, следующая остановка Елизаровская».

С тех пор прошло пять лет, и я снова пошел на коробку.

Сцена четвертая: «Отвращение»

Сумерки сгущались: близился конец года. Обычно в ноябре земля уже застелена первым снегом, однако сейчас зима проглядывалась лишь в промерзлой почве и ранним угасанием солнца. Облака таили и раскрывали сияние звезд на небесном полотне. Среди всех выделялась большая медведица: несуразный ковш в углу всей россыпи мерцающих кристаллов. Это созвездие наблюдали чаще всего, и для местных оно как талисман, как знак удачи.

Когда солнце только скрылось, и мрак потихоньку нависал над городом, Саша Неробеев зашел в хлебную лавку и неожиданно наткнулся на одноклассников. Они суетливо засовывали бутылки шампанского в школьный рюкзак. Промелькнула и бутылка водки, которую пихал в рукав одноклассник с взъерошенной головой и в тонких очках.

Лавка походила на сельский магазинчик. Первое, что в ней покупали, это свежий хлеб, второе – алкоголь. Это то место, куда родители посылали своих отпрысков покупать насущные продукты. И дети возвращались с изрядно надкусанной буханкой хлеба. Удержаться было невозможно, слишком соблазнителен запах свежей выпечки.

– Ты тоже идешь? – спросил одноклассник.

И тут Саша припомнил, что сегодня намечалось не одно событие.

– Не знаю пока, – сказал Саша.

Одноклассники усмехнулись и выбежали из лавки. Зашел Ваня, тот самый сосед, и Русак. Ваня завернут в черное шерстяное пальто, из которого со всех сторон торчал ворс. На лице у него отросла щетина. Русак с промерзлым лицом и худыми щеками походил на интернатского сироту. Волосы его прямые и нестриженые, они закрывали лоб и уши.

– Ну ты покупаешь? – сказал Ваня.

– Да-да, – промямлил Саша.

Они вышли на воздух.

Русак из тех людей, которые выделялись своей неприметностью и ограниченностью взглядов. Единственное, что его интересовало – езда на велосипеде. С наступлением летних каникул езда полностью поглощала его. Каждый сезон он проводил в обнимку с великом. Как и многие ветреные люди, Русак мечтал зарабатывать на своем увлечении. Он и не подозревал, что после хабзайки пойдет в армию, где сломает позвоночник и сядет в инвалидную коляску на остаток жизни.

На футбольной коробке было сыро и ветрено. Троица собутыльников укрылась в закутках деревянной трибуны под дощатой крышей. Сквозь щели просачивался ледяной ветер и до дрожи задувал в открытые места. Поле размазано вымокшим песком и напоминало песочницу после дождя. Ребята ступали по раздавленным алюминиевым банкам и обходили места испражнений. Ваня достал полуторалитровую бутыль и с видом аристократа стал разливать. Пластиковые стаканчики медленно заполнялись искрящей золотистой жидкостью. На грязном и унылом фоне этот янтарный напиток смотрелся благородно. Мы подняли стаканы.

– Ну давай, Заяц, – сказал Ваня, – с днюхой тебя!

Саша наклонил край стакана и отпил. Рот и горло обожгло холодком, на языке осталось горькое послевкусие. Саша поморщился.

– Чего ты? – сказал Ваня.

– Да чего-то не лезет.

Разговор не вязался. Ваня принялся травить анекдоты из жизни, чтобы хоть как-то расшевелить компанию. Русак внимательно слушал и хохотал по окончании. Саша пытался вникнуть, но попеременно впадал в меланхолическую задумчивость. Саша о чем-то думал, но не о чем конкретном. Мысли разрастались, как сорняки. Они все больше и больше поглощали и затуманивали голову.

– Смотри, как он задумался!

Саша почувствовал на себе горячий взгляд и ожег указательного пальца. Он поднял голову и встретил ехидные усмешки друзей.

Разлили по второй.

Не хотелось пить. Пиво слишком горчило, а погода располагала к грусти, чем к веселью. Приятели, напротив, после пропущенного стаканчика оживились, и разговор стал свободнее. Где-то за деревянной стеной трибуны послышались голоса и шаги по металлическим банкам. У входа показались двое.

– Привет! – крикнула небольшого роста плотненькая девушка, позади которой плелся плоский и высокий парень. Вместе они напоминали восклицательный знак. Девушка – жирная точка, парень – тонкая палка.

– О, привет! – сказал Ваня и замахал руками.

Когда они подошли, Саша узнал Леху, Ваниного друга детства. С ним его девушка. Вместе они казались половинками чего-то целого: Леха молчаливый и сдержанный, тогда как девушка была оживленной и развязной. Леха пожал всем руки и уставился на бутылку.

– Чего это, пиво? – сказал он.

– А ты чего, вина хотел? – ответил Ваня.

– Я думал, вы чего покрепче возьмете, – после этих слов он умолк и больше ничего не говорил. Ваня налил ему стаканчик, и он принялся тихонько глушить.

Девушка представилась Ирой. Она стала пылко расписывать путь до этой ямы. Коробка, как и дом Саши, находилась в самой низине Росты у подножия холма. Ира рассказывала, как долго пробиралась по извилистым путям разбитой дороги на расхлябанном автобусе. Одновременно она вытаскивала сигарету из пачки Беломорканала и ловко выворачивала ее наружу, выбрасывая махорку прямо под ноги.

Саша с любопытством поглядывал на этот ритуал. «Значит, что-то будет», – подумал он. Ира отложила несколько пустых папирос, достала газетный сверток и обнажила его. Саша вытянул шею и увидел рассыпчатую и высушенную травку. Ира подозрительно уставилась на Сашу.

– Ты что, в первый раз куришь? – сказала она.

Саша потупился.

– Нет, – ответил он.

– Да посмотри на его глаза, все красные, – оживленно сказал Ваня, – он постоянно курит.

Ни подросток, ни юноша никогда не раскроют две правды своей жизни: первая, что он девственник, вторая – что никогда не курил травы. Конечно, с возрастом это проходит и кажется ребяческим бахвальством. Все же в те года это важнейшие события. О чем вы, наивные родители? Какие там успехи в учебе, спорте, творчестве и прочее? Потрахаться, бухнуть и обкуриться – вот предел всех мечтаний.

Ира взяла опорожненную сигарету и аккуратно засыпала в нее содержимое конверта. Затем облизнула пальцы и скрутила кончик папиросы. Получилось таким образом пять зарядов. Ира подожгла один и втянула в себя дым.

– Давай! – сказала она, перевернула сигарету и сунула угольком в рот.

Ваня спохватился, прижал ладонями ее щеки и вдохнул дым, который она выдувала из конца сигареты. Ваня наполнил легкие дурманом, сжал пальцами Ирины щеки и стал их растягивать. Ира опасливо захохотала с угольком во рту и дала Ване затрещину. Она вытащила папиросу и сказала:

– Дурак! Ну давай, кто там!

Все замешкались. Саша подорвался и чуть не столкнулся с Ирой, отчего смутился.

– Так ты что, первый раз? – сказала она.

– Нет, – сказал Саша куда-то в пол.

Ваня зашел за спину и прислонил ладони к щекам Иры так, что Саша оказался между ними.

– Ну, давай, – сказал Ваня.

Перед лицом заклубилась прозрачная дымка, Саша засмотрелся в узорчатые завихрения.

– Давай, тяни, – сказал Ваня.

Саша оторвал глаза от дымки и увидел колючие зрачки девушки. Он со свистом втянул смесь холодного воздуха с гарью сигареты. Внизу защекотало, хотелось кашлянуть и выпустить все наружу.

– Держи! – скомандовал Ваня.

Саша отошел и сел на мокрую лавку. Грудь будто вот-вот взорвется и раздерет горло. Ира взяла второй запал, подожгла и замахала рукой.

– Давай! – сказала она.

Леха и Русак приняли свою дозу. Саша уже без смущения стойко втягивал с конца папиросы выдуваемый дым. С каждой затяжкой он отходил в сторону и садился. Он не знал, какие ощущения предвкушать. Как эти молотые и раскуренные зубчатые листья подействуют? Кто-то говорил, что будет смешно до колик, а кто-то, что все вокруг раскрасится акварелью. Но на мокрой скамье Саша чувствовал только, как отмерзают ноги, а тело дрожит в тщетных попытках согреться.

Еще один круг, и запалы кончились. Саша смотрел, как Ира что-то рассказывает, Ваня вставляет реплики, а Русак подсмеивается. Неважно кто говорил, до Саши доносилось только невнятное бормотание. Он не различал слов в протяжном звуке голосов. Иногда Саша замечал, как на него смотрят и будто подшучивают, он машинально улыбался в ответ. Серая жидкость в голове разжижается и медленно улетучивается. Футбольная коробка становится его черепной коробкой, полой и безжизненной. Стенки черепа высыхают, внутри становится темно и пусто. Тук-тук, в голове ничего нет. Руки обвисли в изнеможении, ноги стали ватными. Если бы Саша стоял – он бы рухнул на месте. Но он сидел и поэтому откинулся спиной на стену.

– Пиво будешь? – спросил Ваня.

Саша очнулся и понял, что его безумно мучает жажда. Но вспомнил горечь послевкусия, поморщился и отказался.

– Ну как знаешь.

Ваня взял отпитый стаканчик Саши и дал его Ире. Та брезгливо посмотрела на дно стакана, скривила губы и поставила его на деревянный столб забора. Русак и Леха доливали остатки из бутылки.

– Ты чего-нибудь чувствуешь? – спросил Ваня.

– Ничего, – сказал Саша.

– А ты? – Ваня кивнул Русаку.

– Да фигня какая-то.

– Я помню, когда в первый раз курил, меня вообще не вставило, – говорил Ваня, – зато на второй раз так унесло. Почему-то в первый раз не всегда вставляет.

– А кто в первый раз курит? – сказала Ира.

Со стороны подъема послышались выкрики. Все наклонились посмотреть через деревянную ограду коробки. Саша разглядел придурковатых одноклассников. Тех самых, которые повстречались в магазине, правда, теперь был почти весь класс. Одни мчались и размахивали руками, другие неторопливо спускались позади. Саша ободрился, с воодушевлением выбрался с трибуны и пошел навстречу. Ваня обдал его спину презрительной усмешкой.

Когда они поравнялись, Саша выхватил у одного бутылку шампанского и приложился – прохладная влага проскользнула по высохшей глотке. Они обменялись парой слов. Компания уже трезвела, но лишь для того, чтобы снова опьянеть. Саша прикидывал, чем он может поживиться. Они продвигались дальше, мимо коробки, и Саша нырнул обратно в трибуну с намерением попрощаться.

– Смотри, – сказал Ваня, – он сейчас к ним пристроится.

Леха и Русак ехидно оскалились, Ира хмыкнула и отвернулась.

Саша давно прослыл приживалой. Он не пренебрегал случаем сменить тоскливую компанию на веселую, когда такой возникал. Саша без всякой мысли прощался с одними ребятами и примыкал к другим. Этакая компанейская путана: где лучше, туда и иду. Но сейчас в нем что-то щелкнуло. Он подумал, что день рождения друга совестно променять на гулянку с одноклассниками, хотя это лишь отговорка, ведь его просто зацепили слова Вани. Саша остался.

Вечер брал свое: на улице холодело, и заморозок подступал все ближе. Саша сгрызал себя сожалениями за то, что остался и не пошел с одноклассниками. Он так считал, но на самом деле за то, что попался на уловку Вани. С другой стороны, он тешился правильным поступком: он остался с друзьями, несмотря на продирающую тоску.

Изредка Саша поглядывал на Иру и припоминал тот газетный сверток. Там оставалось еще много добра, и Саша постукивал ногой в нетерпении следующей затяжки. Но ничего не происходило. Ощущение пустоты возвращалось. Дрожащее тело поминутно успокаивалось, а тепло растекалось по венам. Ира куталась в плоский стан Лехи и напрягала трясущиеся ляжки.

– Пойдем отсюда, – сказала она.

Все молча согласились и стали пробираться через мятые банки.

– Леха, ты куда? – сказал Ваня и остановился.

– Пойдем ко мне, – ответил тот и увлек под руку девушку.

Саша сообразил, что там все и произойдет. Там, в тепле и уюте, он раскурит трубку и поймает порхающую бабочку блаженства. Он уже представлял, как будет нежиться в кресле и упиваться щекоткой в легких.

– Да ну, – отрезал Ваня, – чего у тебя делать?

У Саши что-то оборвалось.

– Пойдем, – повторил Леха и помахал рукой.

Он словно отплывающий от гавани корабль, который провожают взглядом с берега. На берегу оставался и Саша.

– Да пойдем, – суетливо сказал Саша.

– Не пойду я к нему! Русак, пошли со мной.

Русак немного призадумался и кивнул. Последние надежды Саши рассыпались. Он хотел было побежать к Лехе и пойти с ним, но тот почти незнакомец. Это как-то конфузило, да еще и эта Ира с ним. Леха так и уходил медленно вдаль на вершину, а Саша остался в родной низине. Он отпустил взглядом уходящую мечту и пошаркал кедами за друзьями.

Так прошел первый опыт.

Сцена пятая: «Пятно»

Под землей воздух пропитан пылью и затхлостью. Поэтому так приятен первый вдох после метро. Вообще, свежий воздух – такое универсальное средство отрезвления и даже выздоровления. Не зря же туберкулезникам прописывают горный воздух. На эскалаторе мой сломанный нос вытягивается и словно тащит наружу. Я поднимаюсь над отштукатуренной аркой метрополитена, поднимаюсь мимо тусклых фонарей и рекламных плакатов. Мимо белых колон архитектуры и неприметных колон из людей. Я – колонна, пока движусь на эскалаторе.

Ох, этот воздух. Утреннее солнце скрылось за полосой облаков, обдает прохладный ветер. От станции до работы идти всего ничего, но и здесь я умудряюсь растянуть целую жизнь. Или половину жизни. Навстречу идут все те же люди. Высокие блондинки с каре. Они одеты в широкие брюки и в белую рубашку, но при этом каждая отличается какой-то деталью. По другую сторону идут низкие брюнеты, идут торопливо своими коротенькими ножками. Одеты они в жилетку рыбака и стоптанные ботинки и пребывают в постоянной задумчивости, хотя и уворачиваются от уверенно ступающих блондинок.

Я подхожу к лавке художника и задерживаюсь у витрины. Там выставлены работы местных художников. Вон девушка в красной шляпе, она сидит на краю постели и скрывает лицо широкими полями, в руке у нее глянцевитый фужер вина. Или вон маленькая избушка на широком заснеженном поле, окруженная хвойным лесом, из трубы избушки вьется серый дымок. Или цветущий луг, засыпанный благоухающими лепестками на вытянутых стебельках, луг дышит детской безмятежностью. Или любовная пара, которая шагает по мощеному бульвару мимо зажженных огоньков ламп, они укрываются зонтом от косого вечернего дождя. Одни картины выполнены жирными мазками масляных красок, другие – смочены акварелью. Одни размером с обложку книги, другие – с широкую оконную раму. Бывает, я так подолгу стоял среди картин, что опаздывал в соседний отдел бытовых приборов, в котором я и работаю. Я стоял, рассматривал полотна и чувствовал, как общаюсь с их творцами. Художники рассказывали замысел посредством картины, и я проникался сущностью затеи. Так я приобщался к искусству.

Я тяжело вздохнул и отвел глаза. Перед уходом взглянул на прилавок с мольбертом. Этот трехпалый выточенный из древесины символ означал для меня свободу. Спустился глазами на ценник и задумался. Не раз представлял воскресное утро, и я с мольбертом подмышкой, пакетом красок в руке и беретом на голове иду на природу. Мольберт и краски сами по себе стоят недорого, но что-то мешает их купить.

Я шагнул на ступеньку магазина пылесосов, как и тогда, когда окончил школу и сбрил пушок юности. Раньше она казалась подъемом, как и полагает ступеньке, а сейчас напоминает неуверенную поступь после падения. Дергаю ручку – закрыто. Сквозь стекло вижу, как Вова неповоротливо заправляет рубашку в штаны и затягивает галстук. Стучу в дверь. Он прищурился, наконец узнал меня, подбежал и забренчал ключами.

– Здорово, – говорит он и протягивает холодную и влажную руку.

После этого рукопожатия всегда передергивало. Пожелтевшая рубашка Вовы настолько застирана, что сквозь нее просвечивается обрюзгший живот и розовые висячие соски. Голова его полуприкрыта редкими светлыми волосами. Сам он веселый и участливый мужичок.

– Ты один, что ли? – спросил я.

– Ага, Жека немного опоздает, – сказал он и выпятил белые лошадиные зубы.

Жека – его напарник, а я среди них проездом. Им наказали стажировать меня, а по окончании курса молодого бойца, вернее, молодого продавца, меня отправят в другую смену. Ненавижу стажировку. За неделю нужно проглотить столько информации, сколько я за полгода не усвою. А ради чего? Чтобы еще через неделю после проверки все это забыть. В итоге придется переучиваться, ведь теория так часто разнится с практикой. Если она вообще соприкасается с ней.

В центре раздевалки стоит унитаз. Я скинул шуршащую куртку – меня перекосило, я задел тот зудящий прыщ. Засучил рукав растянутой кофты и оголил блеклую кожу, на которой пульсировали припухлости. На секунду показалось, что оттуда выбежал паучок, но я пристально оглядел руку и ничего не заметил.

– Вова! – крикнул я, – а пауки кусаются?

– Кто? Пауки? – кричал Вова из зала.

– Да!

– Не знаю, наверно, нет. А что?

Я молча постоял и рассмотрел руку еще раз. Красное пятно так и манило пальцы. Я не сдержался и почесал. Почесал снова. Опять почесал. Зуд только усилился. Ногти шкрябали по коже, раздирали отсохшую шелуху и задевали соседние припухлости. Через минуту зудела вся рука. Я огляделся.

– А здесь пауки есть? – крикнул я.

– Где здесь? В магазине? – ответил Вова, – вроде нет, я не видел.

Пятно побагровело: просочились капельки крови. Я оторвал салфетку, приложил и вышел в торговый зал.

У матерых продавцов день начинался с первого покупателя. У меня он начинался с закрепления знаний по продуктам. По обеим сторонам тянулись серые металлические стеллажи с уборочной техникой. Справа стояли громоздкие и неповоротливые хозяйственные пылесосы. Они напоминали сгорбленных и распухших гномов, которые всасывают через трубку грязь, а наполнив желудочный бак, опорожнялись через сливное отверстие внизу пылесоса. Следом шли компактные мультициклоны, которые походили больше на космическое оборудование, чем на домашний пылесос. Слева выстроились аппараты нового поколения – пароочистители. Они словно привилегированная элита уборочной техники и стояли особняком. Завершал парад этих дивных вещей – паропылесос. Это гибрид для загруженных домохозяек с тремя этажами домашних хлопот. Паропылесос стоил как три среднемесячные зарплаты и поэтому больше отпугивал, чем привлекал.

Я прошелся по рядам с тетрадкой в руке, которая исписана всякой технической ерундой, и проговорил про себя воображаемому проверяющему.

– Как успехи? – спросил Вова, – осталось только пароочистители выучить?

– Да, только их. Там несложно, они в основном отличаются по времени нагрева и доливом воды… – я пустился в рассуждения.

– Да ты хорошо усваиваешь! – сказал Вова, – до тебя был один стажер, так он все время путался. У тебя прямо талант.

Я смутился. Но смущение вместе с покрасневшим лицом быстро сменились недоумением и желчью. Талант, и стажируюсь на продавца пылесосов! Конечно, мне нравятся комплименты, но порой они кажутся неоправданно завышенными. Вова не похож на льстеца, этот добродушный малый до смерти замучается, если соврет. Но отчего же я недоумеваю? Бурлящее чувство несправедливости заполняет меня. Отвлечься бы от подступившего гнета.

– Вова, а ты кто по профессии?

– Я-то? Я окончил петербургский университет.

– Так у тебя высшее образование?

– Ага, а ты чего заканчивал?

– Да так, хотел поступить в колледж искусств. Не вышло, в общем. А на кого ты учился?

Ваня откинулся на стуле и выдохнул, будто ворошиться в прошлом неприятно.

– На экономиста, – сказал он, – но я не прям экономист, менеджер, скорее.

– Слушай, а тебя не расстраивает, что ты столько учился, а в итоге работаешь здесь? Я вот окончил только школу и тоже здесь работаю.

Вова взглянул на меня печальными и холодно-голубыми глазами. На доли секунды он впал в задумчивость, дернул головой, точно выпрыгнул из омута неприятных воспоминаний, и обнажил лошадиные зубы.

– Да я работал на высокой должности, – сказал он, – но там совсем времени не оставалось на себя и… а здесь меня все устраивает.

– Все-таки мне было бы обидно учиться четыре года и устроиться на работу, где образование не требуется, – сказал я.

– А чего обижаться-то?

Прозвенел колокольчик на входной двери: вошел первый покупатель. Вова подскочил и оправил выползшую из-под брюк рубашку.

– Добрый день! – сказал он.

Слово «добрый» звучало радостно и бодро, а слово «день» уныло и раздраженно.

– Опять он, – шепнул Вова.

Я выглянул из-за прилавка. У входной двери стоял маленький мужчина в кожаном пальто. Даже издали можно разглядеть перхоть на его взъерошенных волосах. Нос его стягивали очки с толстыми линзами в металлической оправе. Щеки покрыты плешивой бороденкой, а бледно-мертвенные губы вытянуты двумя полосками. Он стоял, потряхивал головой, точно контуженный, и пялился в одну точку.

– Каждую неделю заходит, – пробурчал Вова, – у него, похоже, крыша поехала.

Мужчина осматривался и все потряхивал головой. Он заметил наши взгляды, застопорился и опустил лицо в пол. Постоял так, исподлобья поглядел на нас и снова уставился вниз. Мы будто показались ему, и он опасливо проверял, так ли это. Он немного перетаптывался на коврике, еще раз поднял голову, но уже решительно, и когда снова увидел нас, то выскочил наружу. Мы с Вовой молча поразмыслили над происшедшим. Я потянулся к записной книжке, как снова зазвенел колокольчик. Вова подскочил.

– Видели этого? – весело крикнул парень с входа. Это был Женя. В противовес Вове, Женя был высокий и суховатый. После его рукопожатия хотелось намочить руки. Его ладонь, словно бумажная салфетка, впитывала влагу. Единственное, в чем сходились напарники, это в лысеющей голове. Вова расчесывал светлую челку по бокам так, чтобы скрывать залысины. А Женя зализывал жиденькие темные волосы на затылок, скрывая плешину на макушке.

– Да, снова он заходил, – сказал Вова.

Завибрировал телефон. Я вытащил трубку из кармана и отошел в сторону. На дисплее отразилось имя «Мила». Это моя девушка. Бывшая девушка. Что ей надо?

– Алло? – протянул я.

– Ты на работу устроился? – голос был резкий.

– Я стажируюсь. А тебе-то чего?

В подмышках стало влажно.

– Твоя мама винит меня, что ты бездельничаешь.

– Я вообще-то работу искал! – я закусил губу, – а вы разве общаетесь?

– С твоей мамой? Конечно нет! Мне Саша рассказывает. Он, кстати, приезжал к вам за вещами.

Мы помолчали. Она называла Сашей моего отца. Она называет его так же, как и меня, разница лишь в интонации. «Саша» с презрением и недоверием – это про меня. «Саша» с лаской и благоговением – про отца.

– Ладно, давай, – сказала Мила.

– Как там папа? – оборвал я ее.

– У Саши все хорошо. Он рад, что съехал.

Я сбросил. Если сейчас этот звонок показался странным, то он перестанет таковым быть, когда я расскажу о знакомстве Милы с родителями. Вообще все, что недавно произошло, до конца в голове не уложилось. Когда с кем-то случается подобное, вроде должно охватить возмущение и горькое недоумение, но у нас прошло так легко, будто это случается повсеместно.

Прозвенел дверной колокольчик. Вошла разлохмаченная и расфуфыренная женщина. Она сняла солнцезащитные очки и посмотрела по сторонам. Вова спохватился, но тут выбежал из раздевалки Женя, сказал: «Я подойду», – и поскакал к покупателю.

– Трудоголик донжуан, – шепнул Вова.

Женя любезничал с первым покупателем.

– А какие у вас поверхности? – спрашивал он, – а есть домашние питомцы?

– Да у этой фифы сорок кошек, – все шептал Вова.

– Вы знаете, – говорила расфуфыренная женщина, – мне нужно отмывать швы в душевой и такие пятна на плитке.

– А, тогда вам подойдет пароочиститель! – Женя чуть не под руку водил женщину по торговому залу.

Эх, был бы такой пароочиститель, который вывел мои пятна на руках. Если найду сегодня блох на кровати, придется выбросить матрас и сжечь одеяло. И вместо мольберта я куплю кровать. Да я бы и так не купил мольберт, и кровать тут ни при чем.

Прозвенел колокольчик: вошла еще одна женщина. На руках у нее дрожал йоркширский терьер с хвостиками на мордашке. Женщина стремительно подошла к прилавку. Вова подпрыгнул.

– Добрый… – начал он, но женщина перебила.

– У вас есть шланг? – сказала она.

Вова стоял озадаченный.

– Шланг? – сказал он.

– Да-да, шланг, – затараторила она, – и чтобы толстый был.

– Для пылесоса? – сказал Вова.

– А для чего же еще? Понимаете, у меня собака, скотина, сгрызла его.

Вова уставился на ручного пса. Женщина нахмурилась и следом залилась раскатистым грудным смехом.

– Да не эта! – сказала она, – большая собака!

Вова обнажил лошадиную улыбку.

– А какой у вас пылесос? – сказал он.

Я отвернулся и закатил глаза. Стало так противно. Хотелось провалиться сквозь стертый кафель. Может, тогда я забудусь, как тогда, после боя курантов с приятелями. Я взял записную книжку и ушел в раздевалку. Откинул твердую обложку, закусил колпачок ручки и задумался. Я хмыкнул и захлопнул блокнот, ничего не записал. Опустил пластиковую крышку стульчака на унитаз и примостился на нем. Стульев в раздевалке нет. Руки обвисли, и я выронил блокнот. Он звякнул, ручка отлетела в сторону. Нет сил, руки онемели. Не сходя с унитаза, я рывком подхватил ручку и блокнот, выпрямился и на автомате записал.

«Мужчина сидит у больничной койки, на которой лежит молодой парень весь в трубках и проводах. Мужчина думает: ты всегда был такой любознательный, хотел узнать даже, что творится в голове у инвалидов, может, поэтому ты попал в аварию».

Сцена шестая: «Новый год. Пункт первый»

Он надел мятую рубашку, накинул пуховик и кепку с прямым козырьком, которую не снимал до самого возвращения. Родители потихоньку отходили от шампанского и были готовы лечь спать, а для Саши праздник только начинался. Он вышел на устланный снегом двор и вдохнул маленькие крупицы влаги, витающие в воздухе. Темный и густой купол неба озарялся частыми вспышками фейерверка и петард. Грохот стоял такой, словно зенитные установки отбивали налет вражеских самолетов. Окружение полуночного мрака и оглушающих раскатов одновременно и пугало, и завораживало.

Дорога пролегала с низины на возвышенность. Саша условился встретиться с Митей, тем парнем, который тогда на крыше обещал свести с легендами города. Отчасти он сдержал слово. Саша, который всегда был одиночкой, немного приобщился к местным уличным художникам. Привычка творить одному быстро развеялась, когда появились единомышленники.

Саша вошел в подъезд, а Митя уже выходил из квартиры с распахнутым в улыбке ртом. Митя всегда был веселым и, казалось, вообще не думал о плохом. Его жизнерадостность всегда притягивала, хотя иногда и казалась наивной. Митя переговаривался с родителями, которые давали шуточные наставления, мол, много не пей, а то голова будет болеть. Митя тоже отшучивался. Он развязно поздоровался с Сашей и сказал подождать минутку. Из квартиры вышел толстенький и лысый человек в растянутой футболке и шлепках. Глаза его хитро бегали по сторонам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.