Собрание сочинений
Том четвертый. Рассказы
Сергий Чернец

© Сергий Чернец, 2020

ISBN 978-5-4498-5656-2 (т. 4)

ISBN 978-5-4498-5657-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Анжелика «особенная» женщина

Женщина (вообще) находится под обаянием не самого искусства, а под обаянием шума, который производится теми, кто при этом искусстве состоит: художники, артисты, певцы и музыканты.

Эпиграф.

В 20 лет Анжелика любила Игоря. В 24 года вышла замуж за Леонида, – не по любви, а по расчету, – расчёт был такой: что это добрый, умный, идейный человек (не материальный расчёт).

Супруги, Анжелика и Леонид живут хорошо, все им завидуют. И в самом деле жизнь проходит у них гладко, ровно, она довольна и, говоря с подругами о любви её высказывание не совпадает с мнениями других. Она говорит, что для семейной жизни нужна не любовь, и не страсть, а привязанность, привычка.

Но как-то вдруг заиграла музыка, знакомая с того времени, с двадцати лет:

(Листья жёлтые над городом кружатся\
С тихим шорохом нам под ноги ложатся\
И от осени не спрятаться, не скрыться,\
Листья жёлтые, скажите, что вам снится…, —

и внутри груди Анжелики всё тронулось, точно весенний лёд, который треснул и поплыл, – поплыла и она, – вспомнила своего Игоря, свою любовь к нему и с отчаянием подумала, что её жизнь сгублена, испорчена навеки, что она несчастна; но потом всё прошло.

Через год опять был такой же «припадок» при встрече Нового года, опять прозвучала эта мелодия, как раз в тот момент, когда поздравляли с новым счастьем, – и в самом деле захотелось «нового счастья» (старого на самом-то деле), о котором мечтала она с Игорем в 20 лет.

А Игорь в Сочи или на каком-то другом южном курорте сошёлся с девочкой 22-х лет. Это была бледная субтильная бабочка (она её видела только на фото)…

– — – — – — – — – — —

Леониду не нравилась тёща, мама Анжелики, потому что от неё пахло яблоками. Духи Шахерезада пахнут чем-то сладким, напоминающим что-то кондитерское и вкусное, типа торта или пирожного.

Но ему нравилась Анжелика. Когда она спит, у неё блаженнейшее выражение лица, видимо ей снился красивый сон.

Анжелика была особенная не только для Леонида, но и для самой себя. «Человек не может жить без искусства (без роскоши), – считала она, – кроме идиотов, и в этом по её, Анжелики, мнению, главное отличие человека от всех животных, за исключением некоторых птиц, чудесно украшающих свои гнёзда.

И всё у неё было особенное. На подоконниках в горшках и длинных ящичках у Анжелики всегда росли редкие яркие цветы. Она за ними внимательно ухаживает. Иногда можно застать её за этим занятием: она рыхлит почву под цветами, поливает, обрызгивает поблекшие начинающие желтеть листочки из бутылочки с опрыскивателем. Вид у неё при этом сосредоточенный, губы вытянуты в трубочку, нарисованные глаза сощурены в щёлочки, под нарисованными выщипанными бровями.

Анжелика воображает про себя, что если у неё особенное имя, то и сама она особенная и весь организм у неё особенный, исключительный организм, который если болеет, то болеет по особенному и лекарства ему нужны особенные: если аспирин, то не простой, а «упса»… и поэтому родила она особенного сына, которого воспитывала по особенному. И назвала она сына особенным именем:…

Ей кажется, что её сын не такой, как у всех. Она пишет сыну, чтобы каждую субботу он менял постельное бельё. Он отвечает: почему в субботу, а не в понедельник? Она отвечает: ну хорошо, в понедельник меняй. А он: почему в понедельник, не во вторник?..

Но он хороший, как она считает, честный человек. Сын вырос негодяй, окружающие мучаются. Он учился в институте, за который она исправно платила; жил он в общежитии, рано захотев самостоятельности; занятия пропускал, потому что спал днём, все ночи проводя по клубам, а в ночных клубах, чем только не занимается молодёжь.

Но Анжелика искала сыну необычную, тоже особенную, невесту, подруги помогали и знакомили её с молодыми девушками. И раз в месяц сын приезжал на «смотрины», для знакомства с новой невестой, которую приглашала мама.

Невесты были разные, некоторые даже интересные для сына, и он даже продолжал знакомство, но не больше недели, прежде чем расставался с ними.

Невесты

Бывает так, что в тёмную келию монаха-постника, погружённого в молитву, вдруг нечаянно заглянет луч утреннего солнца и зайчики света заиграют на противоположной стене или сядет у окна на ветке растущего под окном дерева небольшая птичка-синичка и запоёт свою песенку, – и суровый, угнетаемый своей греховностью постник-монах невольно улыбнётся; и в его груди из-под тяжёлой скорби, как из-под камня, вдруг польётся родничком-ручейком тихая безгрешная радость.

Первая невеста.

Невесте Ольге казалось, что она приносила с собою к людям такое утешение, как лучик солнечный или птичка (с малых лет она сознавала свою необычную красоту). Она была редкая деревенская девственница, воспитанная в ближнем пригороде верующей бабушкой, наивная девятнадцатилетняя (19).

Её приветливая, весёлая улыбка, кроткий взгляд, тонкий (чересчур) голосок – приятно удивляли всех окружающих и приводили в восторг. Особенно Анжелику, которая радовалась, что нашла «особенному» своему сыну «особенную» невесту.

«Оленька» – иначе не скажешь (Ольга – было бы грубо-неприемлемо) вся была «сказочная»: она маленькая, хорошо сложенная, одетая в простое ситцевое платьице, с тончайшими красивыми чертами лица. И каждый, глядя на неё обязан был подумать: «Бог послал нам ангела…».

«Особенная невеста», неизвестно как найденная – через подругу подруги, Анжеликой для своего «особенного сына» Антония (для друзей просто Антона) контрастировала с ним.

Антоний (а так и не иначе она звала его с маленьких лет) – был довольно высокий (1 метр 90 см.), спортивный парень. Он в детстве посещал все мыслимые спортивные кружки и секции: и легкую атлетику, и силовые поднятия тяжестей, и бокс, и футбол, – всё по настоянию мамы.

Через его рубашку, белую прозрачную, угадывались (были видны) накаченные бицепсы рук, и лицо выражало некоторую грубость физически крепкого будущего мужика.

Контраст между «кукольной» красотой и грубым лицом Антония (у него был чуть искривлён нос, сломанный в боксе) подчеркивался и в разговоре. Тихий голосок Оленьки спрашивал и посмеивался (хихикал) всякий раз на ответ басовитого голоса Антония. А когда басовитый голос спрашивал – Оленька терялась и не находила ответа и честно признавалась, что не знает. Они прошли в комнату к Антону, и он показывал Оленьке свои награды в спорте: были грамоты и медали, он включил музыку и звучали подвижные песни известных рок-групп.

Оказалось, что она не знает ничего из современного и важного, чем жил и увлекался Антоний: ни музыку, ни музыкантов и группы мировые популярные среди молодёжи; и спорт её особенно не интересовал.

Антон сообщил матери, что «уж очень по-старинному выглядит невеста, будто два века назад родилась». И Анжелика повела Оленьку на следующий же день, со «знающей» подругой в магазины в ближайший трехэтажный торговый центр на перекрёстке. Там невесту одели в современную одежду: куплены были модные джинсы и топики, кроссовки и босоножки, поскольку наступало лето, также косметика, а для обучения её завели в салон красоты, тут же при Торговом центре, где научили Оленьку первым премудростям макияжа.

Антон получил от матери приличную сумму денег, и стал водить Оленьку, преобразившуюся из-за косметики, которая напрочь испортила её первозданную красоту: глаза подвели и покрасили веки синим с блёстками и так далее, так, что она сравнялась по виду с прочими девушками, постоялицами клубных тусовок.

Новый мир открылся для Оленьки, и он ей был интересен: ритмы барабанов и аккордов заводили, глядя на танцующих и самой Оленьке хотелось «дёргаться» в такт и наравне со всеми. Смысл слов песен слабо доходил до сознания Оленьки, но припевы завораживали и запоминались: типа, – «моё сердце, остановилось, моё сердце замерло…, моё сердце остановилось – пауза, – отдохнуло немного, – пауза, – и дальше пошло!».

Она стала носить молодёжную одежду: джинсы рваные. Вместо кофточки – короткий топик, открывающий голый живот, туфли на каблуках. Но она плохо ходила на каблуках, возвращаясь из клуба, шла по улице и упала, и сломала шейку бедра. А к тому же была весна, снега совсем уже не было, конец апреля, а лужи с талой водой везде стояли с холодной водой. И упала она в лужу, вся промокла под холодным ветром, простудилась, и заболела, вдобавок, воспалением лёгких. Врачи увозили её на скорой помощи. Простуду в больнице не заметили, и Оленька не сразу заметила, так как была «немножко пьяная» (как она считала, хотя пьяна была изрядно), она пила в клубе, где танцевала с молодёжью, много коктейлей. Врачи были без внимания к простуде, так как заняты были повреждением шейки бедра, прежде всего. Воспаление лёгких стало двухсторонним и осложнилось – было запущено – и она умерла.

Вторая невеста.

«Случайностей в жизни не бывает». Однако случайности определяют многое в жизни. И был случай: когда воздействие алкоголя на «особенного сына» Анжелики приводило часто к отключению его мозгов, памяти. Он не помнил часть событий. И случалось прийти в сознание в незнакомом ему месте. Как он сюда попал, как он здесь очутился? – он решительно не мог вспомнить. И не сказать, чтобы он был совсем уж пьяный, совсем нет: выпил то он только пару бокалов коктейля в своём ночном клубе (по градусам это было немного, да и по количеству алкоголя мало), – но воздействие было таково, что сознание в определённый момент отключилось. Он был не пьян, – не шатался и разговаривал нормально, перекрикивая громкую музыку, и всё было хорошо, только не помнил ничего: куда пошёл, с кем пошёл (?)…

А попал он к панкам, где были парни со стриженными висками и цветными прическами-гребнями. Тут же в панк-клубе были и другие – «Эмо», чёрно-белые, тоже с крашенными прядями волос. Его вела за руку девчонка, крашенная (одна прядь волос была зелёная, другая белая, другая розовая с серым, а основная часть волос черная), – в немного жутком пугающем гриме: черные веки вокруг глаз, черная подводка вокруг красных губ… Одежда черная, с нашивками-заплатами с рисунками белой краской. И музыка звучала в панк-клубе другая, похожая на нравящийся ему рок, но чуть другая – хардкор. И это, что главное, ему нравилось: ему нравился бешенный темп в припевах (слова иностранные он всё равно не понимал). Но были в песнях-композициях резкие переходы от шёпота к крику и визгу женского голоса.

Девчонка Алиса (и как он имя узнал?) снова подала ему коктейль у барной стойки. Сколько времени они были в панк-клубе (?), – он не помнил, вновь сознание его отключилось. Очнулся он утром в постели с Алисой.

«Случайная» встреча привела к «дружбе». Они дружили и жили с Алисой в согласии довольно долго, около месяца. Днём Алиса уходила к своей семье, а он шёл в институт, учиться он стал немного лучше, как-то успокоился. А вечерами они «тусили» с Алисой вместе в парке, со своими «кидами», в своей субкультуре Эмо.

Была Алиса немного истеричной: когда ей что-то не нравилось, она закатывала истерику, – падала на спину, на диван, а то и на пол, на ковёр, и трясла (сучила) ногами и руками и вертела головой, тонким пронзительным голоском своим требуя своего, как эпилептический припадок случался с ней. Потом, вдруг, резко вставала и спокойно выражала свои мысли ровным обычным голосом разговаривая, будто «припадка» и не было. Но «любила» она искренне. И всё время держала его за руку, за локоть.

Матери, Анжелике, невеста не очень нравилась. Не нравилось, что Алиса включала в комнате сына громкую музыку. Но это была «особенная» невеста – она красилась, накладывала макияж подолгу и носила экстравагантную одежду. И Анжелика терпела и привыкала.

Случай – это провидение неизвестных сил (то ли Богов, то ли бесов и нечистых). На тусовках появились продавцы новых спайсов: курительных смесей. И Алиса, всегда была раньше откровенной во всём, решила попробовать тайно от всех, – она купила новый спайс. Окончилось всё больницей. Наркотическое отравление – констатировали врачи, Алиса была некоторое время в коме, а потом умерла – врачи ничем помочь не смогли. «Особенный сын» особенной женщины Анжелики плакал.

Третья невеста.

Наступила осень. Пожелтели листья деревьев на бульварах. Дожди и холодный ветер. Сын Анжелики заболел. Вызвали скорую помощь. С врачом зашла в квартиру и молоденькая медсестра. Она сделала укол сыну по указанию врача. Сын спросил у медсестры, как её зовут… это мать шикая подталкивала сына, чтобы он познакомился – мать уже думала увидеть молоденькую медсестру в невестах.

Из короткого разговора узнал, что работает Ирина на скорой помощи на практике, а учится в мединституте и тоже на последнем курсе. Как-то вечером (снова по указанию матери) он встретил Ирину у входа в институт, узнал, когда у них заканчиваются пары. Они сходили в кафе, пили кофе и разговаривали.

К тому времени сын забросил свои увлечения и сменил имидж: в шкаф, в угол повесил свою «рок-курточку» кожаную, всю в заклёпках и цепочках. Теперь он выглядел как «ботаник» – в очках, в костюме и в галстуке.

Так появилась третья невеста – медик Ирина. И это радовало «особенную маму» Анжелику. Но!

«Случайностей в жизни не бывает». Ирина заболела: она, вероятно, заразилась какой-то болезнью. А думала она, что «я сама будущий врач», и занялась самолечением, пыталась сбить температуру, доходящую до 40 градусов, сама себе назначив лекарства, и не обращалась в больницу, а лежала в своём общежитии. Тем самым болезнь перешла в решающую стадию, когда Ирина слегла совсем, у неё начался бред, – как определили врачи – это была геморрагическая лихорадка. С запущенной болезнью, больную Ирину привезли в инфекционное отделение в реанимацию, но было уже поздно… И эта Невеста умерла.

– — – — – — – — – — – — – —

По последней моде, как и многие, выросшие в атеизме, пошла Анжелика к гадалкам, к экстрасенсам, адресов которых было много во всех газетах объявлений. И ей сказали гадатели, что на неё наложено было проклятие, и прокляли её род до седьмого колена – умеют они пугать…

Многие не поверят гадалкам, пока сами не столкнутся с такими проклятиями в своей жизни.

И с этим всем обратилась Анжелика в Православную Церковь, думая про себя, – что Бог, наверное, «сильнее», чем всякие нечистые силы.

А как же Церковь относится к гаданиям и проклятиям? Существуют ли они?

Конец.

Про Валю-соседку

Когда свекровь заболела её привезли к Вале в загородный дом, где они с мужем проживали, дом-дача, в дачном посёлке. Муж уезжал на работу, и Валя оставалась с внуком Федей ухаживать за ней. И вот, – уже врачи были-постановили, что умирает свекровь: обезболивающее ей дали и уехали, – лежала она почти неподвижная тихо, спокойно, будто спала. Под вечер двери комнаты её оставались открыты и напротив в комнате свекрови Валя видела открытые двери. Как вдруг, откуда-то свекровь возвращалась в свою комнату (не уходила вроде она никуда, да и не вставала, как помнила Валя). И не сразу она сообразила, но свекровь была в белом платье и с белым квадратным пакетом в руке: она подошла по короткому коридору и вошла тихо в свою комнату. Валя перепугалась, позвала внука Федю, прижала его в охапку к себе между колен, сидя на диване, и обняла, закрывая лицо, чтобы он не смотрел и не пугался такого «привидения в белом». (И откуда она возвращается, может там её не приняли, на том свете? – думала в испуге Валя). Свекровь была одета в цветное платье и, укрытая по ногам одеялком, спокойно лежала на спине, глядя на потолок немигающими глазами, – «возможно, это душа её ходила и собрала какие-то свои „вещи“ (воспоминания, информацию), чтобы унести с собой». Вскоре приехал муж с работы. Только тогда он определил, что Мама его умерла, – «мирно отошла на Небеса».

– — – — – — – — – —

Прошло довольно много времени с той поры, после похорон свекрови, – уже год-второй, наверное, как в доме стали случаться странности.

Например.

(1) Валя всегда на ночь закрывала газ и все краны, и с водой от котла и прочие. Газовый кран, возле плиты закрывался поперечным вентилем туго. И вот, – вроде бы, вечером все краны она закрыла, а утром подошла к плите и оказалось, что кран на газовой трубе в открытом положении – открыт! Мужа дома не было, он был на ночном дежурстве, на работе. Не может быть, чтобы собачка домашняя могла бы ночью открыть тугой кран. А ведь Валя ясно помнила, что закрывала кран, как обычно это делала каждый день.

И ещё, сразу после этого случая.

(2) При жизни свекровь имела такую особенную привычку – тик, – один, левый глаз её «подмаргивал», когда она взволнованно говорила с собеседником. Валя часто. При волнении свекрови, видела, что она, разговаривая с ней, часто моргает левым глазом. – Это к тому, что, когда она стала разговаривать со своей собачкой, гладя её по головке, у собачки стали дергаться веки левого глаза – собачка «подмаргивала» также, как это делала свекровь при жизни. Тут впору было задуматься о «переселении душ», – неужели душа свекрови вселилась в собачку!

– — – — – — – — —

(3) И до сих пор по дому слышатся шаги – кто-то ходит по ночам, когда все звуки замирают, телевизор выключается и наступает относительная тишина: то в кухне кто-то щёлкает тарелками на полке будто поправляет их, то шаги по коридору и, кажется, вот-вот откроется дверь и в комнату войдёт Свекровь вся в белом. Страшно бывает во время полнолуния или близко к нему, когда растущая луна становится большой и её желтый зловещий свет проникает через окно, несмотря на задернутые шторы….

Если логично объяснить, как получилось, что газ оказался включённым, с точки зрения медицинской.

Каждый вечер Валя выключала все краны, а когда ложилась спать проверяла, спрашивая себя – «выключила ли я газ? – как вроде выключила!» – думала она, вспоминая-прокручивая, как подходит и поворачивает тугой вентиль на газовой трубе. Но, – вспоминала она не сегодняшний день, а вчерашний и позавчерашний, а в тот день она не выключала газовый кран, – эта часть забылась в её мозгу, она в тот вечер забыла выключить газ – всё открылось только утром. И это начало болезни – Деменции: в памяти события близкие забываются-«запамятоваются», замещаясь на идентичные прошлые события. С этого (от болезни) начинаются строиться и галлюцинации привидений в белом (самый запоминаемый образ) и моргание животных (собак и кошек), которых может в действительности не быть, не существовать, – это мозг, в котором разрушаются связи, восстанавливает вместо разрушенных другие воспоминания и образы, выдавая их за реальные, подменяя события.

– — – — – — – — – —

Если ещё конкретнее объяснить, чтобы до конца было понятно, надо сказать: «Первое, что нарушается у человека при болезни Деменции – это память и восприятие действительности.

Информация о мире, поступившая в память, сохраняется. И сохранение это основа воспроизведения, нам кажется, что вспоминаем мы так же, как запомнили. Но на самом деле, – то, что мы запоминаем, не лежит мёртвым грузом в мозгу – что-то «тускнеет», что-то замещается или выпадает из памяти. При хранении информация может искажаться или утрачиваться.

Воспроизведение – процесс извлечения информации из памяти сложнее, чем кажется. При воспроизведении она раскодируется и «превращается» в слова, то есть процесс воспроизведения тесно связан с речью. При воспроизведении информация частично теряется, и тогда начинает действовать реконструкция – досочинение, домысливание.

Есть у человеческой памяти функция забывание – это защитный механизм, позволяющий избавиться от ненужной информации и освобождающий место для «новых поступлений». Забывание сопровождает любой процесс памяти, начиная с запоминания, – на каждом этапе какая-то часть информации утрачивается. Если запомненное однажды долгое время не повторялось, память расценивает эту информацию как ненужную и может вытеснить её. События способные травмировать психику, часто непроизвольно забываются. Подобная информация вытесняется из сознания в область бессознательного и становится недоступной для простого воспроизведения – поэтому исследователи используют гипноз, – человек под гипнозом может рассказать то, что, якобы, не помнит в нормальном состоянии…

Пока всё.

Конец.

Рассказ о сельской учительнице

Зимой темнеет рано и быстро. Пока мы шли от реки с тяжёлыми рыбацкими ящиками, полными рыбой и с ледобурами в руках, уже наступили тёмные сумерки.

Хрустит под ногами морозный снег, и прямо в небо, к тусклым звёздочкам поднимаются столбы дыма из печных труб домов, стоящей в низинке деревеньки. Улица словно замерла, как среди степи поезд со светящимися окнами, замер и дым, и звёзды, тишина вокруг среди белых полей, с чернеющим лесом на горизонте. Так виделось нам с пригорка, когда мы спускались по протоптанной нами же утром узкой тропинке гуськом через колхозное поле.

А потом сидели и пили чай в хорошо протопленной избе.

Гостей я принимал редко, а поэтому пригласил соседку тётю Тоню, Антонину Ивановну, помочь по хозяйству: в наше отсутствие протопить дом и приготовить ужин на всех гостей, – наваристые щи сварить в русской печи, как умеют только деревенские женщины, а может и пороги состряпать и булочки, что тоже любила делать тётя Тоня, не раз ими угощавшая меня по-соседски.

Приехали ко мне два товарища из города. В доме моём нашлось три спальных места. Кровать в одной комнате у внутренней стены, соседствовала с диваном напротив, у внешней стены дома. А в комнате-гостинной вместо дивана стояла узкая односпальная кровать с деревянными фанерными спинками и рядом больших подушек вместо спинки, (похоже на диван).

И так «срослось» -получилось, что в это время жила у Антонины Ивановны недавно приехавшая в наш колхоз учительница. Не нашлось сразу на центральной усадьбе колхоза дома, где бы поселить учительницу. А наши дома с тётей Тоней с краю деревни, чуть в отрыве, как раз по дороге к центральной усадьбе, – и три километра пройтись пешком для молодой учительницы было даже хорошо: «Ей, – говорит тётя Тоня, – понравилось: и раненько вставать, и проветриваться перед школой, в которой ученики шалят всё одно!».

И Зинаида Николаевна с радостью согласилась помочь тёте Тоне и пришла ко мне в дом вместе с ней, готовить для городских гостей.

Вечером друзья сидели за столом перед включенным телевизором, который показывал только три центральных канала и звук которого был приглушен, – разговаривали о своих рыбацких мужских делах…

Я вызвался было помочь на кухне, и помог только почистить рыбу от кишок, молодая Зинаида Николаевна прогнала меня к гостям, и тётя Тоня уже собрала нам на стол, где по-мужицки стояла принесённая с мороза из сеней водочка (как же без…, рыбалка ж). А на столе были и пирожки, и тётя Тоня накладывала из чугунка деревенские наваристые щи…

– А я на той старице щуку упустил…, вообще у берега, глубины-то не больше метра, – кинул блёсенку в лунку на окуня, а там – удар, груз такой… и показалась щучья голова. Только в последний момент в лунку не пошла, а так развернулась, что блесна выскочила из пасти чуть мне не в лоб, я же тянул… – рассказывал один мой друг другому.

Мужики засиделись долго, делясь своими впечатлениями и тётя Тоня с Зинаидой Николаевной ушли, оставив уборку на следующий день.

Выходные быстро заканчиваются, даже жалко, – уже на следующий день друзья уехали в город к жёнам и детям ещё до обеда: «Хватит, погостили – сказали друзья – и пятницу вечер посидели и удачно на рыбалку сходили. Надо в воскресенье ещё с семьёй побыть, порадовать детей свежевыловленной рыбкой!».

А услышав и увидев отъезжающую от моего крыльца машину, ко мне вышла Зинаида Николаевна. Она сослалась на то, что в школе начались зимние каникулы и ей некуда было спешить и пойдет помогать мне убраться в доме после гостей, посуду перемыть, обратив внимание на мой пожилой возраст и легкую инвалидность – я ходил с палочкой и выглядел стариком: седой, худощавый, с морщинистым лицом.

Зина, Зиночка, как я «заправски» к ней обращался, несмотря на то. Что в деревне к ней все обращались по имени-отчеству, вслед за детьми-учениками – выглядела она молодо и никак не на свой возраст. Ей было ближе к сорока (38 с половиной), а казалось, с раскрасневшими от январского мороза румяными щеками – не больше двадцати восьми, и тридцать никак не дать.

После уборки в доме мы сели пить чай со вчерашними тёти Тони пирожками. Зина интересовалась книжным шкафом и полками, которые содержали более 3-х тысяч книг. Не только художественной литературы, а ещё весь угол, со стоящим там комодом, занимали стопки журналов. Говорили мы о литературе и многом другом. В частности, перешли на разговоры из своей жизни. Психологический приём – «откровенность на откровенность», и я узнал о её жизни и переживаниях, о чём и записал потом вечерком в свой писательский блокнот, и хочу поделиться с читателями.

Мой рассказ:

«О деревенской учительнице Зинаиде Николаевне».

Первое время сам председатель колхоза «опекал» новую учительницу. Уже в конце сентября он заехал за Зинаидой Николаевной с утра-пораньше на своём «козлике» – зелёном «газике».

Всем ученикам нужно было выйти в поле помогать колхозу собирать урожай свеклы и капусты. Так делалось ежегодно, занятия в школе откладывались на три-четыре дня и всех учеников вывозили на автобусе в колхозные поля. Для этого из районного МТС выделяли автобус. Для учеников это было вместо уроков труда. —

Василий Иванович зашёл в дом, по-хозяйски оглядел комнату:

– Ну, как тут живёт моя интеллигенция? – прогремел он шутливым басом. От которого Антонина Ивановна вздрогнула у печи. И простым спокойным извиняющимся баритоном сказал: – Зашёл вот проведать. —

Дом у Антонины Ивановны пятистенок на две комнаты, одной из них полностью «владела» учительница Зинаида Николаевна. От шагов большого и грузного моложавого председателя на тумбочке зазвенели флаконы с духами, когда он заглянул, отодвинув межкомнатную занавеску могучей рукой. Лицо – загорелое, сам он высокий и широкий в плечах…

От Василия Ивановича пахло сигаретами и бензином. Он сам водил свой «газик» и сам за ним ухаживал. Хозяйка Антонина пригласила к столу чаю попить.

Зинаиде Николаевне всё казалось, вот-вот под этим большим человеком хрустнет «венский» стул, который подставила хозяйка к столу. почему-то ей было приятно и весело. От личного внимания к ней самого колхозного председателя.

Выпив два стакана, Василий Иванович разошёлся, разговорился, словно красуясь: снял шапку и поправил витые каштановые вихрастые волосы: «колхоз наш большой, – гектары; и студенты из города приезжают – урожай большой, на подмогу, убирать».

– Вот, и школьников привлекаем к труду. —

«Сенокосов было много, и на две фермы с телятником силоса в четырёх „ямах“ заготовили»…

Выйдя вперёд, пораньше, к машине, в дверях он даже улыбнулся по-хитрому как-то Зинаиде Николаевне. Заметила это и хозяйка:

– Не пойму, – сказала Антонина, – и чего это Василий разговорился! Уж хотела угостить его водочкой, да сердится он за это… А то, – старшим механиком был. Всё на тракторах и комбайнах работал. И пил и за девками бегал, – известно! Пока не обженился, и сразу в начальство пошёл. В городе учился!.. – обсказала, как могла, Антонина Ивановна, пока Зинаида Николаевна одевала резиновые сапоги, – дождики уже были и земля в полях сыровата.

Сама Антонина не ехала, ей на ферму в другую сторону было идти.

Прежде чем до школы ехать, остановились недалеко от края села у председательского дома, перед крыльцом которого стояла жена Катерина. В руках у неё прижатый к груди завёрнутый в платок «перекус», который муж утром не дождался. Она обошла остановившийся «газик» спереди: в платке в легком плащике, готовая идти в поле. Василий Иванович открыл двери машины и приняв кулёк положил его между сиденьями.

– Ты не уходи, Катя, пока, дождись. Сейчас вот учительницу подвезу до школы, и вернусь, – сказал он.

– Ой! Да, ладно. В поле езжай с ними. Учеников лучше проводи, – тебя лучше слушаться будут, а новенькая что ещё знает! – ответила Катерина.

– И то! С вами поеду, Зинаида Николаевна, – решил он, оглянувшись на учительницу.

Потом повернулся и поцеловал Катерину в открытую рукой от платка щёчку. А она в ответ поцеловала мужа в им подставленную щеку. Словно обряд некий исполнив они разошлись.

Машина подъехала к толпе учеников, собравшихся перед автобусом у школьного крыльца. Шофер словно ждал команды и двери автобуса не открывал. Пока председатель Василий Иванович не скомандовал, он и в автобус не садился сам, «смолил» свою цигарку в сторонке.

Ученики здоровались и весело болтая обступили Зинаиду Николаевну, им нравилась новая учительница. Но вот под командой председателя – шофер сел впереди за руль и открыл двери «пазика». Ученики весело занимали места.

Зинаида Николаевна радостная была от общения, усаженная впереди у окна, вдруг, погрустнела: ей вспомнился тот «семейный двойной» поцелуй, только что увиденный. Она почувствовала на губах своих горькую улыбку и отвернулась к окну, чтобы никто не видел. Стала смотреть на перелески и поля за окном, не видя красот, а вспоминая о своём, былом, навеянном увиденным тем «поцелуем».

___________________

Она тоже целовала мужа, когда он уходил на работу. И хотя они работали в последнее время, с полгода, в одной школе, ей казалось – что-то случится, если она не поцелует его и не тронет, не обнимет его плечи, когда он уходил из квартиры. Она думала, что это и есть «семейное счастье».

Замуж вышла по любви и по молодости. Сразу после окончания пединститута. Они учились вместе, но на разных факультетах, – муж физику преподавал потом в другой школе. Вспоминалось, как по общежитиям договаривались с живущими по комнате оставить их одних, покупали им билеты в кинотеатр.

Но потом, муж рано уходил в школу в другой район на окраину города, и стал поздно возвращаться тёмными вечерами. Зина тогда думала: что, вот, муж отдаётся своей работе, занимается с учениками во вторую смену, и после уроков остаётся с любителями физики. Он так и рассказывал, что после занятий они проводили опыты по физике, до 9-ти вечера задержались даже, мол, уборщица их выгоняла из школы с охранником – шутил даже муж.

Потом сама Зина перевелась в школу, где работал муж. И был там действительно факультативный кружок, который организовал муж, но занятия проводились один раз в неделю. Смутило Зину то, что работала в этом отдельном кабинете, с комнаткой для хранения наглядных пособий и реагентов – в кабинете физики и химии – молодая лаборантка, только окончившая школу, 18-ти лет, и учившаяся на вечернем или заочно в институте. В школе она подрабатывала.

Однажды, возвращаясь от подруги, Зина оступилась в лужу и свернула просушиться в свою школу. Открыв дверь в кабинет мужа, она увидела у него на коленях лаборантку, – девчонку с распущенными завитыми волосами. Он побледнел, а «девка» при ней стала поправлять прическу убирая волосы в резинку и разглаживать юбку. Зинаида Николаевна растерялась, не поверила глазам – «при чём тут эта глупенькая девчонка?»

Она опустила глаза и закрыв дверь, чуть не бегом, с мокрыми ногами, вернулась к своей подруге. Истерика была тихая, Зина плакала всю ночь. И подруга, как ни пыталась, не могла её успокоить. Утром утомившийся организм заснул. И, конечно, она не пошла на работу, проспав чуть не до вечера, а на следующий день ходила в Районо (отдел образования), чтобы её перевели в другую школу.

Мужа долго не могла видеть даже, до самого развода, видела их вдвоем с «девкой» в парке – обошла большим кругом по другой улице. Каждую минуту, вспомнив о нём, она уверялась, что он лгал ей давно, и что вся их жизнь – была неискренняя, ненастоящая.

А он вымаливал прощение, принёс её вещи к подруге, где она осталась жить, надоедал несколько раз. Тогда она ушла на частную квартиру в другой район, где и работала в другой школе. Полгода спустя «девка», уже беременная, подурневшая, разыскала её, принесла забытый бюст Есенина, несколько книг и фотографий.

– Простите меня, Зинаида Николаевна, – сказала она, – так уж вышло…

Она смущалась, густо краснея тугими щеками, и, как будто кем-то наученная (мужем бывшим), усиленно извинялась несколько раз на разный манер.

Зинаида Николаевна плакала по ночам сама не зная о чём, потом неожиданно для себя познакомилась и пошла в гостиницу с немолодым, пропахшим одеколоном подполковником. В их районе, на окраине города, стояла воинская часть, а подполковник был командировочный. На другой день офицер уехал и написал ей письмо, в котором почтительно благодарил старинным офицерским стилем любителя литературы, на ней (на литературе) и сошлись и познакомились. Откуда-то с далёкой границы за Байкалом он присылал ей ещё несколько писем, но она не отвечала.

Вскоре ей опостылел город, ей всё опостылело: и, «господи, зачем я тут живу?» – думала она, – «пусто как на свете!..».

Она собралась – «куда глаза глядят» (хоть куда). В Районо взяла первое попавшееся направление, где требовались учителя и поехала в колхоз, в далёкое село.

______________________

Прожив в деревне и попривыкнув, Зинаида Николаевна совсем не вспоминала о городе около четырех месяцев. И только после Нового года поехала навестить подружек.

Прошлое забывалось. Подруги же напоминали ей о нём, – они считали её «дурой» – уговаривали выгнать «их» из квартиры: после пединститута и после женитьбы, квартиру им дали, как молодым специалистам, на двоих – половина квартиры была её. Но это же ничего не меняло в глазах Зинаиды: что такое квартира? (в то время не задумывались, так воспитаны были: «не в материальных ценностях заключается счастье человека»).

В квартире ли счастье? – думала она. Надо было начинать жизнь заново, – а как начинать?

Потом, когда у бывшего мужа родился ребёнок, он, вдруг, прислал ей письмо с документами от БТИ – она, без размышлений, подписала всё от себя. Отправив письмо с документами, она почувствовала облегчение: всё – та жизнь была навсегда отрублена, все годы прожитые с «бывшим» … (Документы с её подписью, скорее всего, ему были нужны, чтобы прописать жену и ребёнка). Нет, она не проклинала ту прошлую жизнь, не зачёркивала. Плохая ли, хорошая ли она была: любила же по молодости страстно и не замечала ничего… У каждого теперь должна начаться новая жизнь, и она будет лучше старой. Лучше уже тем, что в ней не будет лжи – решила Зинаида Николаевна.

В деревне всё было другое для неё.

Народ тут ласковый и добрый. Все знали, что ей за тридцать, но говорили «ишо молодая». «Квартирная» хозяйка Антонина Ивановна в бане как-то ткнула её согнутым пальцем в грудь, и захихикала: «А ты ишо молодая, голуба. Ты ишо такого мужичка отхватишь, куды там!».

Слушая эти речи, Зинаида Николаевна посмеивалась, и сама верила, что «ишо молодая».

Здесь было всё другое: добрая тетя Тоня, скрип ворот по утрам, одинокая постель и работа с приятными деревенскими учениками, тоже добрыми, перенявшими доброту и степенность от взрослых – и шалостей от них было меньше, чем от городских безалаберных. Жизнь шла ровная, даже однообразная, были и свои радости.

А случаи? Ну какой тут мог быть случай, какое могло быть нечаянное счастье? Если приезжий корреспондент заходил в школу, то на другой день все в деревне знали, – что он сидел под фикусом в актовом зале, а напротив, «нога на ногу» сидела учительница в тонюсеньком капроне и на коленке дырка.

С одним приезжим корреспондентом из местной газеты (который писал про «колхоз миллионер» и, конечно, про школу) – его звали Миша и он был красив собою, высокий крепкий с усиками, она просидела всю ночь. Устроили корреспонденту ночлег в школе в учительской комнате, где был диван. По-студенчески спорили, смеялись, и, когда в лампе выгорел весь керосин, оба испугались.

Она уж и забыла его, помнила только глаза, добрые, влюблённые. Миша ей тоже понравился, и проводив его на другой день обратно в город, она с неделю не находила себе места, подумывала даже уехать из деревни, но не уехала. Он изредка звонил из города, и, возвращаясь после разговоров с ним по школьному телефону, Зинаида Николаевна дома плакала в подушку. Миша просил её приехать, говорил, что надо встретиться. Она не знала, что из этого выйдет, – он был моложе её на 5 лет, боялась неизвестности и боли от нового возможного горя. Он писал ей коротенькие письма, на которые она не знала, что отвечать, и не отвечала. Понемногу всё стало забываться. Не меркло лишь одно воспоминание о той ночи с Мишей, красивое (он был влюблённый) и всегда грустное.

В деревне всё шло гораздо быстрее: радовались жители новому фильму, который привозили из проката в клуб, говорили о свадьбах и о циркачах, которые приезжали со своим выступлением, – и как один фокусник доставал цыплят из шляпы. Женщины сочувствовали Зинаиде Николаевне и тоже, как тетя Тоня, уверяли, что жизнь у неё наладится, и про «мужичка» говорили, только неизвестно было, откуда возьмётся этот «мужичок». Любое событие здесь, в деревне, обсуждалось, о любом событии узнавало все население близких деревень. – отец ученика приходил к Зинаиде Николаевне разговаривать, а потом часа два колол хозяйке Антонине дрова и сам носил их в сени…

Когда после долгой беседы мы вышли на крыльцо: я проводить и покурить, Зинаида Николаевна широко вздохнула, набрав полной грудью свежий ночной деревенский воздух:

– Луна-то, луна! – сказала она, глядя вверх.

Направо видна была вся деревня, улица от наших домов уходила по низине к реке. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верилось, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу, с её избами, уснувшими рябинами в палисадниках – и на душе становится тихо. В этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горестей, деревня печальна, кротка, прекрасна, и, кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет во всем мире и всё вокруг благополучно.

Зинаида Николаевна смотрела на всю природу, на поля вокруг деревеньки, на далекий за полями темный лес, уходящий за горизонт, освещенный луной. И, наверное, от этого мысли её были непременно светлы. Может быть, она думала о своей жизни в городе, о своём бывшем муже, о прежних подругах, обозвавших её «дурой», – и теперь понимала, что жила слишком просто, даже не спрашивая себя: интересно ли живёт (?), счастлива ли она. Кажется человеку: раз живет он как все, как другие, то не о чём больше тревожиться, не о чём мечтать… так и должно быть.

И, наверное, (после своей невольной исповеди) ей казалось, что и у неё всё ещё впереди, что надо обязательно быть счастливой.

Отсюда небольшой вывод: нет, не за многие годы прозябания умнеют люди, а за одно лишь мгновение, за один вот такой день, (за время рассказа о самом себе, и раздумья в то же время), который вдруг озарит своим светом всю жизнь и хорошо и ясно объяснит её смысл. Ах, почему редки такие дни, почему скупа наша судьба на встречи и беседы с людьми?..

Конец.

Обручённая

Был уже глубокий вечер, и над садом-огородом светила полная луна. В доме только что закончилась «помолвка» – этот старинный обряд провести решилась бабушка. Был приглашён даже священник из соседнего села. Света, «молодая», вышла в сад на минутку – ей видно было через окно, свет которого едва освещал темень крыльца под крышей, – как в комнате ещё накрывали на стол, как суетилась бабушка, вынося пирог от печки из кухоньки, отделённой перегородкой от комнаты, и говорила весёлым лицом к гостям, рассаживая их.

А в саду было тихо, прохладно, спокойные тени от молодых яблонь в цветах, только в прошлом году начавших плодоносить, лежали на земле. Слышно было, как где-то далеко за деревней у реки кричали лягушки. Чувствовался май, прекрасный радостный май! Дышалось глубоко, и хотелось думать, что скоро начнётся прекрасная разноцветная в лесах и полях, недоступная пониманию слабого, грешного человека своя летняя жизнь. И хотелось почему-то плакать, – наверное так бывает у всех невест – глаза на мокром месте, говорят.

Ей, Светлане, было уже 20 лет, с шестнадцати лет она мечтала о замужестве, и теперь наконец она была невестой Андрея, того самого молодого человека, который в праздничном светлом костюме и в рубашке с галстуком стоял за окном. Он ей нравился, свадьба была уже назначена на выходной после уборочной страды 8-го июля, а между тем радости не было, веселье прошло…

– — – — – — – — – —

Известна традиция предварять свадьбу помолвкой и в Древней Руси. Этот обряд носил название «рукобитье» или «предсвадебье». Во время церемонии жених заявлял о желании обзавестись семьей и заручался на то согласием родителей избранницы. Молодые обменивались кольцами. Следует отметить, что в Древней Руси после помолвки нельзя было отказаться от брака. Это считалось позором.

Помолвка – первый шаг к созданию семьи. Она имеет свои правила. Одна из традиций – кольцо, которое жених преподносит невесте в знак своей любви.

Для верующих людей неотъемлемой частью предсвадебных хлопот является обручение в церкви – торжественное объявление брачных обетов. Обряд в православии проводится непосредственно перед венчанием или за несколько дней до церемонии и состоит из нескольких этапов, которые имеют большое значение для православных: божественная литургия – церемония помогает настроиться на таинство обряда и осознать его важность; церковное благословение – священник дает молодым свечи, обмахивает кадилом, читает молитвы и надевает кольца на будущих супругов; обмен кольцами – жених и невеста трижды обмениваются кольцами в знак любви и уважения друг к другу. В некоторых случаях это делает священник или свидетели; молитва – священник молит Господа о благословении на обручение пары.

День свадьбы назначают, как правило, через 30 дней после подачи заявления. В ряде случаев, например, при беременности невесты возможны исключения.

Как же проходит помолвка? Согласно традиции, существует несколько этапов: Предложение руки и сердца – жених в романтической обстановке спрашивает у возлюбленной, готова ли она стать его женой. Чаще всего именно в этот момент молодой человек преподносит даме сердца кольцо. Если она принимает украшение, это означает готовность к браку.

Сегодня модно устраивать романтичные признания в любви: флешмобы, тематические вечера, вручение кольца во время концерта или в кинотеатре в присутствии большого количества людей. Влюбленным хочется, чтобы этот день запомнился навсегда, а окружающие разделили с ними радость.

Сватовство – жених отправляется в дом невесты, чтобы попросить у отца и матери невесты руки их дочери. В качестве проявления внимания и уважения родственникам невесты дарят небольшие презенты. Жених приходит один или со своими родителями. В этот день обсуждают нюансы организации свадьбы, расходы, назначают дату торжества.

Празднование помолвки – после получения благословения родителей пара устраивает вечеринку, на которой рассказывает друзьям и знакомым о решении пожениться. Это может быть тематический праздник, ужин в ресторане или чаепитие с помолвочным тортом. Сценарий торжества зависит от предпочтений влюбленных, которых теперь называют женихом и невестой. В этот день принято дарить молодым подарки. Необязательно все этапы обряда должны проходить в один день. Это может занять и неделю.

Родительскому благословению особое внимание уделяют верующие люди. С давних времен считают, что без согласия отцов и матерей невозможно построить счастливую семью. Как делается благословение? По традиции сначала родители невесты благословляют дочь на брак иконой Пресвятой Богородицы, а затем обоих влюбленных образом Иисуса Христа. Молодых освещают крестным знамением и произносят молитву. Затем пара отправляется на благословение к родителям жениха. В нерелигиозных семьях родственники просто говорят слова напутствия своим детям.

С древности в помолвке участвовали родители. Только после согласования с ними всех нюансов можно было приступать к планированию свадьбы.

Сейчас тоже принято знакомиться с родственниками и обсуждать детали предстоящего бракосочетания. В отдельных случаях жених, как в давние времена, просит руки девушки у ее родителей. Это очень волнительный и трепетный момент.

Многие путают понятия помолвка и обручение. На самом деле, обе церемонии проводятся незадолго до свадьбы, но имеют отличия. Обручение – религиозный обряд, который свидетельствует о неизбежности брака. После церемонии в церкви влюблённые должны хранить целомудрие, хотя современные люди, как правило, не соблюдают такое обычай…

Сегодня помолвке не уделяют такого значения, как раньше. Большинство молодых людей, решивших создать семью, сразу начинают приготовления к свадьбе. Иногда же будущие жених и невеста объявляют о помолвке и приглашают гостей. Для многих это лишний повод устроить праздник. Иногда помолвку устраивают с таким же размахом, как свадьбу. Среди молодежи особенно популярны тематические вечеринки.

– — – — – — – — – —

Вот кто-то вышел из дома и остановился на ступенях крыльца: это Александр, или попросту Саша, приехавший из города дней 10 назад.

Саша был её сводный брат: когда родители не могли долгое время иметь детей, они взяли тихого мальчика из детского дома. А потом. Буквально через год, вдруг, родилась Света. И Саша ухаживал за ней все своё детство. Но после окончания школы он уехал в город учиться да так и остался там жить, и пятилетняя Света видела его только в летние каникулы. Приезжал он в деревню поправить своё здоровье, он был болезненным мальчиком и продолжал болеть, будучи уже старше. За его здоровьем следила бабушка Настя, к которой Саша проникся любовью более, чем к приёмным родителям, и которой доверял. Бабушка лечила его травами-настоями. А главное откармливала деревенской домашней стряпнёй и молоком со сливками, молоко с фермы носила.

На нём был теперь застегнутый на все пуговицы пиджак, одетый на «праздник» -помолвку, но под ним рубашка была не глаженая и брюки старенькие, стоптанные внизу, и вид он имел какой-то несвежий. Очень худой, с большими глазами, с длинными худыми пальцами, с усами и небритой бородкой-щетиной, и всё-таки красивый, потому что родной. В клети, через сени была устроена комнатка с кроватью, в которой он жил (как пожелал жить отдельно) и которая называлась уже давно Сашиной комнатой.

В его отсутствие Света часто заходила в «Сашину комнату», где по стенам развешены были его картины. Рисовал он не только карандашом, но и красками. Тут были портреты и её Мамы, и Папы в отдельности, а совместный портрет на фоне яблоней в саду подписан был внизу – «Иван да Марья». Свет падал им на голову и они, оба блондинистые похожи были на два цветка. Светлана лежала на Сашиной постели и иногда плакала. Родителей она потеряла, когда уже заканчивала школу, они погибли в дорожной аварии с автобусом на трассе из района в город. Автобус перевернулся и покатился в глубокий кювет, мало кто из двадцати с лишним пассажиров тогда выжил…

Стоя на крыльце, Саша увидел Свету и подошёл к ней.

– Хорошо тут у вас! – вдохнул он весенний воздух полной грудью.

– Конечно, хорошо. Ты бы пожил у нас всё лето до осени. —

– Да быть может так и придётся сделать. Ведь я уволился с работы… —

Он усмехнулся без особой причины и присел на лавочку, что стояла тут же под яблоней. Присела рядом и Света.

– А я вот сижу и смотрю отсюда на бабушку, – сказала она через минуту молчания, – Она кажется отсюда такой молодой и шустрой! У неё, конечно, есть свои недостатки: бывает занудой, – но всё же она необыкновенная женщина. —

– Да, хорошая… – согласился Саша. – Бабушка по-своему, конечно, и очень добрая, и милая, но… как тебе сказать? Вот сегодня утром она рано уже в огороде копалась, опять. И каждый год тоже самое: корова отелилась, молока стало больше, творог делать нужно и сыр; и огородные дела: полоть уже надо, она говорила. Скучно тут жить – всё одно и тоже ежегодно; и телевизора нет у вас. – Продолжал уже гнусавым голосом Саша – Как это вы скучно живёте? Неужели ты не понимаешь. Цивилизация развивается. А вот приехала бы ты в город… И жених Андрей – насквозь деревенщина – тракторист… —

Света слышала это и в прошлом году, и, кажется, в позапрошлом и знала, что Саша по-другому рассуждать не может: начнёт рассказывать, как они с приятелями из общаги на дискотеки ходят и фильмы в кинотеатрах смотрят и прочее про городскую жизнь…

– Всё это старое болтаешь и не надоело тебе – агитировать! —

Он засмеялся и тоже встал вслед за Светой, и оба пошли к дому. Она, – высокая, красивая, стройная, казалась рядом с ним очень здоровой и нарядной (Саша, как больной сутулился) – она чувствовала это и ей было жалко брата и почему-то неловко.

– И говоришь ты много лишнего, – сказала она «восходя» на ступеньку крыльца (плавно вознося ногу, оголяя крупное блестящее от белизны колено, как истинная красотка), – Вот, ты только что про моего Андрея сказал, но ведь ты его не знаешь. —

– Моего Андрея… Бог с ним, с твоим Андреем! Мне вот молодости твоей жалко, – будешь «киснуть» тут в деревенской глуши… —

Когда вошли в дом, там уже все гости сидели за столом. Бабушка, которую так все и звали – «бабушкой», очень высокая и сильная, некрасивая по-мужицки, с густыми бровями и с усиками, сединой над губой, – говорила громко, приглашая вошедших к столу. Уже по её голосу и манере говорить-командовать заметно что она «старшая» в доме. Она усадила новоиспечённую Невесту, Свету, рядом с женихом во главе стола, а Сашу поближе к себе, с краю на другом конце.

– Ты у меня за неделю поправишься, – сказала бабушка Настя, усаживая Сашу и подвигая к нему отрезанный пирог на тарелке, – только кушай побольше. И то, – на кого ты похож (?), похудел в своём городе! – вздохнула она. – страшный стал! Вот уж точно, как есть, «блудный сын уехавши вернулся»! —

– «Отеческого дара расточив богатство, с бессмысленными скоты пасохся окаянный…» – процитировал сидящий рядом с бабушкой достаточно молодой священник отец Сергий. Он относительно недавно закончил семинарию и служил у них в приходе только второй год, но хорошо знал «бабушку Настю», Анастасию Михайловну, которая часто приходила на исповедь, молилась до слез, каялась и плакала всякий раз.

До прихода Невесты, он разговаривал с отцом жениха и с соседкой-подругой бабушки, тоже слезливой и суеверной Викторией об экстрасенсах и гипнотизме.

– Так значит вы верите в гипноз? – спросил отец Сергий у подружки и у Николая, отца жениха, продолжая разговор. Они говорили, что и в медицине при помощи гипноза лечат и гипноз, мол, полезное хотя и редкое явление.

– Я не могу, конечно, утверждать, что я верю, – ответила Виктория, придавая своему лицу очень серьезное, даже строгое выражение, – но в природе есть много таинственного и непонятного… —

– «Неисповедимы пути господни», сказано. Не всё дано понять человеку. Но хочу вам сказать, прибавить от себя, что Вера значительно сокращает нам область таинственного. —

И тут священник (лет ему было около сорока) помня свежие семинарские обучения о миссионерстве достал из своей холщовой сумки, висящей на спинке стула Книгу, и начал свою миссионерскую проповедь: о том, что всё вокруг – козни демонские и бесовские. И тот же гипноз сродни затуманиванию ума христиан бесами. А потом зачитал отрывки из своей книги:

О духах лукавых.

Однажды демоны сказали святому Макарию Александрийскому, что без них не обходится ни одно богослужение монашеское.

– Пойди-ка, посмотри на наши дела…

– Да запретит тебе Господь, демон нечистый! – воскликнул Макарий. И приступив к молитве, стал просить Господа открыть ему, есть ли сколь-нибудь правды в похвальбе бесовской.

И пошел он на торжество всенощного бдения в монастырь. Тут Ангел Божий открыл ему очи видеть. И вот он видит, как по всей церкви прыгают и точно на крыльях перелетают с места на место какие-то небольшие недоростки-эфиопы, безобразные на вид.

В богослужении был такой порядок: один читал псалмы, другие сидели и слушали, и отвечали известными возгласами: «Аминь. Господи помилуй».

Рассеявшиеся эфиопы, подпрыгивали к каждому, точно заигрывали: кому глаза закрывали, и тот начинал дремать; кому палец в рот влагали, и тот уже зевал….

Вот когда кончилось чтение псалмов, и братия встали на колени для молитвы пред Богом, – тут пред одним монахом промелькнул вдруг образ женщины, пред другим – предстал образ какой-то постройки, а еще пред другим образ переноски грузов. Перед всеми почти представало то одно, то другое…. И лишь только злые духи представят что-нибудь, как актеры в театре, и это входит в сердце молящего и порождает помыслы его…. Но бывало и так: подбежав к молящемуся с каким-нибудь обманом, злые духи вдруг стремглав отскакивали, точно гонимые какой-то силой, и не осмеливались более ни останавливаться, ни мимо пройти около такового монаха молящегося. Зато к другим, более слабым братиям, они вскакивали на шею (тот почесывал её) и на спину…. Видно – что те невнимательно молились.

Видя всё это, святой Макарий тяжко вздохнул и заплакал…. Молитвословие окончилось, и святой Макарий пожелал удостовериться в истине видения. Призывал он каждого из братий, над которыми в различных видах и образах издевались злые духи, спрашивал их, не думали ли они во время молитвы о постройках, или о дороге, или о чем-либо другом, соответственно демонским внушениям, – и каждый действительно признавался в том, в чем обличал их Макарий.

Отсюда ясно, что все суетные и посторонние помышления, которые овладевают душой во время чтения псалмов или молитвы, порождаются от внушения демонов. Напротив, кто строго хранит свое сердце, от того бегут все гнусные эфиопы, демоны. Устремленная к Богу и собранная в себе самой душа, особенно внимательная во время молитвы, не воспринимает ничего чуждого, ничего постороннего.

Из «Жизни пустынных отцов».

Едва-едва кто-то начнет приходить в себя (раскаиваться) и задумывает начать новую жизнь по воле Божией, – тотчас же приходит в движение вся область сатанинская: кто с чем спешат они, чтобы рассеять добрые мысли и начинания кающегося человека.

Не успеют отклонить от покаяния – стараются помешать на исповеди в Храме. Здесь не успеют повредить – ухищряются посеять плевелы среди плодов покаяния, трудов в очищении сердца. Не успеют худа внушить – покушаются добро покривить; внутренне бывают отражаемы – внешне нападают: посылают людей, совращающих с пути, говорящих о ненужности жизни по Богу. И так почти до конца жизни борьба не утихает у людей. Даже умереть спокойно не дают и по смерти гоняются за душою, пока не оставит она земные пространства; ибо на земле они витают и держат свои притоны. И всё это безотрадно и страшно кажется нам – вечная борьба со злым миром духов! Но для верующего ничего тут нет страшного, потому что бесы только хлопочут около нас боязливых, а силы никакой они не имеют. Только и ждут нашего испуга и от страха отступления от заповедей Божиих.

Трезвый молитвенник, наоборот, стрелы из себя пускает в демонов злых, обличая в молитвах грехи и соблазны мира, – и они (бесы) далеко держатся от него. Не смеют к молитвенникам истинным и приступить, боясь испытанного поражения. Если же и тут успевают в чем-то, то по нашей оплошности.

Сила падших ангелов, если бы не ограничивалась Богом и Ангелами Его, погубила бы всех и всё. Но без попущения Божия они ничего не могут сделать не только человеку, но и животному. Это видно из прошения бесов, обращенное к Иисусу Христу: перейти из бесноватого в стадо свиней, чего не могли сделать без попущения Божия, как написано в Евангелии от Матфея гл. 8, ст.31.

После ужина, когда гости стали собираться, у бабушки блестели слёзы на глазах, как и у её подружки-старушки Виктории. Они воспринимали «беседы» батюшки близко к сердцу. Потому что отец Сергий говорил с каким-то обаянием: как вроде бы те же слова, что они читали в книгах, но с добавлениями слов простых, житейски-бытовых. Оттого рассказы-проповеди отца Сергия казались близкими и воспринимались… Он пользовался популярностью всех верующих во всех деревнях округи.

– Ах, как вы всё рассказали, – Вас интересно слушать. Согласитесь, что в жизни так много неразрешимых загадок! – сказала Виктория, и они первые с батюшкой подошли к дверям на выход из дома.

– Ни одной загадки, всё Писании раскрыто, смею вас уверить… – сказал батюшка, и, пропустив старушку Викторию вперед вышел вслед за нею продолжая разговор уже в сенях и на улице. За ними вышли другие гости, только один Саша за столом пил чай, он пил всегда по 10 чашек.

Проводив жениха, Света прошла в соседнюю, отделённую перегородкой свою комнату, где жила с бабушкой, тут стояли две кровати. Бабушка убирала со стола посуду, а Саша всё ещё сидел и пил чай. Светлана легла в постель и ещё слышала некоторое время, как бабушка всё пыталась накормить своего Сашеньку. Скоро Саша ушел и в некоторой тишине она быстро заснула, провалилась в сон.

Когда проснулась, было только 3 часа, четвёртый, начинался рассвет, за окном уже светлело. Где-то далеко уже слышны какие-то крики птицы, ещё ночной, спать не хотелось, лежать было очень мягко, даже неловко, – это бабушкины перины. Света, как и все прошлые майские ночи, села в постели и стала думать: она теперь «обручена», она теперь «невеста», и так далее. Мысли были неотвязные, мысли о том, как она познакомилась с Андреем-женихом, как он ухаживал за ней и сделал предложение, как она согласилась и рассказала бабушке и потом мало-помалу она оценила Андрея – доброго, умного человека. Но почему-то теперь, когда до свадьбы осталось чуть больше месяца, она стала испытывать страх, беспокойство, как будто ожидает её что-то неизведанное тяжёлое.

В большое старое окно виден был сад, дальние кусты сирени, цветущей в палисаднике, сонной и вялой от утреннего холода. И туман, белый, густой, тихо подплывающий к сирени и по улице от реки к верху деревни ползущий…

– Боже мой, отчего мне так тяжело! —

Быть может, то же самое испытывают перед свадьбой все невесты? Кто знает! Или тут влияние Саши своей агитацией? Но ведь Саша уже несколько лет подряд говорит всё одно и то же, как по писанному, всё в город приглашает, и всегда казался наивным и странным. Но почему-то всё-таки Саша не выходит из головы? Отчего?..

Смолкла давно ночная птица. Под окном зашумели обычные воробьи и синички, туман уже исчез, всё кругом озарилось весенним светом, точно улыбкой. Скоро весь сад, согретый солнцем, обласканный им, ожил, и капли росы, как алмазы, засверкали на листьях и розоватых с белым цветках яблонь; и не так уж старый сад, одногодок со Светой, казался таким молодым, нарядным.

Уже проснулась бабушка… Вышел Саша к чаю и закашлялся, как будто туберкулёзный. Слышно было Свете за стенкой, что бабушка поставила чайник и он кипел…

Часы идут медленно, но утро пришло. Светлана встала и вышла окунуться в свою обычную деревенскую жизнь: сначала по своему хозяйству – куры, корова с телёнком, а потом и на работу в полеводческую бригаду…

– — – — – — – — – — – — – —

Время за трудами проходит быстрее обычного. И не заметишь, как месяц пролетит. Начало лета выдалось сырое и холодное, деревья в саду были мокрые, всё в саду выглядело неприветливо, уныло, под тёмным с белыми просветами небом из черных тучек.

После ужина, вечерком любила Света посидеть в саду на лавочке со спинкой, которую изготовил Саша (спинку), под яблоней давно уже отцветшей. Она сидела, закрыв глаза, а Саша тихо ходил от яблони к яблоне по протоптанной им же «тропе» среди травы. Он всё говорил свою обычную «агитацию». Он любил свою «сестру» и желал ей хорошего будущего.

– Если бы ты поехала учиться. Поступила бы в институт… – говорил он. – Образование, важно сейчас в наше время. Нельзя же быть совсем «дремучей» деревенщиной… – и всё в том же духе продолжал он агитировать свою сестрёнку.

Он предлагал Свете поехать с ним и обещал помочь устроиться в городе. Сначала пожить в его общежитии, где комендантша и всё начальство были ему знакомы, и они сдавали комнаты приезжим рабочим (и девушкам) за меньшую плату, чем ежели снимать комнату у частников.

Поздно возвращаясь с работы из своего гаража МТС (машинотракторной станции) зашёл к ним во двор жених Андрей. Он нашёл их в саду с Сашей, беседующих. Агитация Сашина, который описывал красоты городской жизни достигла цели, и Свете ужу было жалко себя: «что пропадает молодость», что жизнь с фанатично-верующей «бабкой», даже телевизор считающей за дьявольское порождение – как жизнь «пещерного человека каменного века», (по Сашиным словам) и прочие эпитеты, довели жалость к себе юной и энергичной до слёз. Света уже хотела сказать Саше, что согласна поехать с ним в город, – но слёзы показались у неё в уголках глаз, она, вдруг, притихла, сжалась и вся ушла в себя.

В этом состоянии Андрей, жених и «как вроде» возлюбленный, подошёл и обнял её, вставшую ему навстречу.

– Дорогая, милая моя, прекрасная!.. – бормотал он, жадно целуя её лицо и руки, сжимая их в своих рабочих больших и мозолистых руках. Но от этих рук – грубых, с шершавой кожей, в трещинах на ладонях, родилось отвращение. Ей казалось, что это она уже давно слышала, очень давно, или читала в каком-то романе любовном, бальзаковском, в старом, в оборванном, давно уже заброшенном…, и это всё «прошлый век», – и слёзы потекли быстрыми каплями по её щекам.

Саша сразу же, как только увидел Андрея идущим к ним по двору, поспешил удалиться и давно скрылся в доме. Так что слёзы Светы Андрей мог отнести только к страстной любви её к нему: «соскучилась сильно» – подумал он. А она уже не знала – любит ли она этого «тракториста» с мозолистыми руками, пахнущими соляркой.

Света быстро простилась с женихом, и, чуть не бегом, быстрым шагом, пошла домой. «Женщины! Их не поймёшь! Может стесняется любви своей!» – подумал жених про себя.

– — – — – — – — – — – —

На следующий день, в воскресенье, в выходной, Андрей пригласил Свету посмотреть дом, который он купил на отцовские деньги и ремонтировал втайне от невесты для будущей жизни семьей, он не на шутку готовился к свадьбе – и дом был как подарок.

Дом большой, пятистенок, и состоял из двух комнат в каждой была своя печь. Напротив дверей в «прихожей», была топка голландской печи. Направо дверной проём вёл в импровизированную кухню, где топка большой русской печи с подтопком, для приготовления пищи летом. И тут был умывальник с краном и большим баком, висящим на стене: это самодельный водопровод. Из колодца во дворе при помощи насоса, вода закачивалась в этот бак. Андрей сам придумал и сам сделал водопровод, – в деревне такого не было ни у кого, все таскали воду вёдрами из колодцев.

За русской печью располагалась комната-спальня, в которой кровать, стол у окна и шифоньер для вещей.

Андрей водил Свету по дому и всё время от самых сеней держал её за талию; а она чувствовала себя слабой, виноватой, и поспешила освободиться от рук жениха и села в другой комнате-гостинной на диван напротив стола. Несмотря на то, что дом этот был подарком жениха, «новый» после ремонта, пахнущий ещё краской, – Света ненавидела все эти две комнаты, две печи, большую прихожую и «кухню». Для неё уже ясно было, что она разлюбила жениха-тракториста, или, может быть, не любила его никогда. Но как это сказать, и кому сказать – себе (?), – и для чего (?): она не понимала и не могла понять, хотя думала об этом уже несколько ночей.

Андрей и говорил так ласково, скромно, – он был так счастлив, расхаживая по этому своему «новому» дому, а Света видела невыносимую дряхлость и глупую наивную пошлость: дома деревенские против городских квартир явно проигрывают. Как-то ездили они к знакомым, что жили в трёхкомнатной в городе – и полы паркетные и обои и мебель заграничная, как и посуда… А тут, – шифоньер из фанеры (он обещал покрасить в любой цвет) пристроенный, прибитый к стене и полы из толстых струганных досок и вообще… Каждую минуту она готова была убежать, зарыдать, даже в окно выскочить… – так невыносимо неприятно его хвастовство: сам сделал, сам сколотил…

Прошли по двору. Тут сарайка подправленная им с новой крышей, которую тоже «сам построил» (крышу на старой сарайке).

В углу двора образовался ветряной смерч из пыли, ветер разгулялся и тучи сгустились неожиданно быстро, так, что потемнело, и казалось, вот-вот пойдёт дождь.

– Тебе не холодно? – спросил Андрей, щурясь от пыли, разносимой порывами ветра.

Она промолчала. Света в одном летнем платьице и правда почувствовала прохладу и поспешила домой впереди Андрея. Вообще она всегда быстро ходила и за ней все только догоняли.

– — – — – — – — – — – —

Саша в конце июня, вдруг, засобирался в город.

– Не могу я жить долго в деревне, говорил он мрачно. – Нет тут водопровода ни канализации. Я даже лишний раз руки помыть не могу, в душ хочется… —

– Да, погоди ты, блудный сын, – соскучился он! – убедительно сказала бабушка почему-то шёпотом. – Свадьба 6-го числа! —

– Да ну её, свадьбу, а то я не видел! —

– Хотел же у нас до осени пожить. —

– А теперь вот не хочу. Работу нужно искать, может на старую обратно возьмут, без дела сидеть негоже. А вы тут без меня обходитесь со своим хозяйством. —

Вечером того же дня и Света решила всё про себя. Она решила поговорить с бабушкой. Лето в этот год сплошь одни дожди и ветра, день ото дня. На ночь была гроза. Ветер стучал в окна, в крышу; слышался свист, и в печи домашней, которую не смотря на лето протопили, жалобно и угрюмо напевал свою песню. Была почти полночь, бабушка со Светой лежали в кроватях напротив печи в своей комнате-спальне. Послышался резкий стук за окном, должно быть что-то упало во дворе.

– Что это застучало, Света? – спросила бабушка.

Баба Настя, с седыми волосами, заплетёнными в одну толстую косу, с робкой улыбкой, в эту бурную грозовую ночь казалась старше, некрасивее, и как будто меньше ростом. Светлане вспомнилось, как ещё недавно она считала бабушку необыкновенной женщиной и с гордостью слушала все её слова, а теперь никак не могла вспомнить этих слов доброго наставления; всё, что приходило на память, было слабо и ненужно.

В печке раздался басовитый вой ветра и будто пропелась молитва: «Господи, помилуй!» – Света села в постели и вдруг схватила себя крепко за голову, встряхнув густыми волосами и зарыдала.

– Баба, бабушка, – проговорила она, – родная моя, если б ты знала что со мной происходит! Прошу тебя, позволь мне уехать! —

– Куда? – спросила Анастасия Михайловна, не понимая, и из положения полулёжа села в кровати. – Куда уехать? —

Света долго плакала и не могла выговорить ни слова.

– Дай мне уехать в город! – сказала она наконец. – Свадьбы не должно быть и не будет. Пойми, я не люблю этого деревенщину-тракториста – его руки соляркой пахнут… И говорить про него не могу… —

– Что ты – что ты, родная моя, Светочка, – что ты! – заговорила Анастасия Михайловна быстро. – как можно? Ты обручена. Ты успокойся, – это у тебя от нерасположения духа, и ещё погоды нынче плохие. Это пройдёт, успокойся. Это бывает. Может быть ты повздорила с Андреем, но – «милые бранятся – только тешатся» – по пословице. Всё образуется… —

– Ты ничего не понима-а-е-е-шь! Рыдала Света, завалившись на подушку.

– Да, – сказала Анастасия Михайловна, помолчав. – Давно ли ты была ребёнком, маленькой девочкой, а теперь уже Невеста. Время идёт быстро, всё в природе меняется быстро – то дождь, то гроза… И не заметишь сама, как станешь матерью и состаришься и будет у тебя такая же дочь строптивая. —

Рыдания быстро стихли, также быстро и неожиданно, как и начались.

– Милая, добрая моя бабушка, ты ведь умная, ты несчастная, – вытерев слёзы платком, сказала Света, – ты несчастная, а я не хочу быть такой, – зачем ты банальности говоришь: какая «невеста, обручена» … Не надо! —

И она быстро пошла, накинув платок на плечи.

Бабушка Настя что-то хотела сказать, но не смогла выговорить ни слова, – слёзы навернулись. Она всхлипнула и легла, укрывшись одеялом, думая: что она, внучка, права. А в печке снова загудел ветер густым басом, стало вдруг страшно… «Что-то будет плохое» – подумалось ей.

– — – — – — – — – — —

Поздней ночью (для него) к Саше в комнату вошла Света, и, не сказав ни слова прошла, села в кресло напротив кровати и закрыла лицо руками. Саша встал, натянул трико поверх трусов, взяв их с железной спинки кровати, и прошёлся по комнате, до дверей и обратно, два раза. Не выдержав долгой паузы:

– Что? – спросил Саша, присев на кровать напротив Светы.

– Не могу… – оторвала руки от лица Света. – Как я могла думать, что буду здесь проживать всю свою жизнь, не пойму! Жениха я не люблю, себя презираю за эту юношескую влюблённость, которая случилась со мной со школьницей! —

– Ну-ну… – проговорил Саша, не осознавая ещё, в чём дело. – Это ничего… Это хорошо. —

– Эта жизнь опостылела мне, – продолжала Света, – я не хочу здесь оставаться ни одного дня. Завтра же я уеду отсюда. Возьми меня с собой, ради бога! —

Саша с минуту смотрел на Светлану с удивлением; наконец, он понял и обрадовался, как ребёнок. Он встал, всплеснул руками и начал притаптывать в тряпичных туфлях со стоптанными задками, что служили ему вместо тапочек, как бы танцуя от радости: его «агитация» была не напрасной. Третий год подряд он уговаривал сестрёнку ехать в город…

Не знаешь, как и когда отзовётся наше слово, то не воспринимается совсем. А то оказывает огромный эффект.

– Великолепно! – говорил он, потирая руки, – Боже, как это хорошо! – оглядывался он в маленькой узкой комнатке, словно ища какой-то подсказки у стен. А она глядела на него, не мигая, большими, красными от слёз, влюблёнными глазами, как очарованная, – ожидая, что он сейчас же скажет ей что-нибудь значительное и очень важное. Он ещё ничего не сказал, но ей уже казалось, что перед ней открывается нечто новое и большое, чего она раньше не знала, и она смотрела на брата с полной доверия надеждой, готовая, кажется на всё, даже на смерть…

– Завтра я уезжаю, я уже собрался. Ты свои вещички принеси и положи в мой рюкзак, – всё говорилось заговорщическим тоном: замышлялся «побег невесты», поскольку приготовления к свадьбе начаты были и до самой свадьбы оставались считанные дни. – Клянусь тебе, ты не пожалеешь и не раскаешься. – так всё решил Саша.

– Ты пойдешь провожать меня, – а что такого что сестра провожает брата, когда тронется автобус из райцентра мы и поедем. – Запросто решил он. – поедешь, там поступишь в институт, и пусть твоя судьба изменится. Главное – перевернуть жизнь, вырваться из этой глуши и ежедневной рутины, а всё остальное не важно: вещи дело наживное и женихов у тебя будет ещё, хоть отбавляй и парни хорошие, умные, весёлые и всякие… —

– О! да! Ради Бога! – решительно ответила Света.

Она спала тихо, и уснула не сразу. Свете казалось, что она очень взволнована, что на душе у неё тяжело, как никогда, что теперь до самого отъезда придется страдать сердцем и мучительно думать; но сон так быстро напал, что через пару минут она уснула и спала крепко, с заплаканным лицом, с улыбкой на губах.

Эпилог

Оставляя открытым финал, автор оставляет читателю выбор.

Если человек религиозен и мыслит по строгому, он, вероятно, может решить: что Бабушка и её подруга Виктория уговорят Свету не уезжать, а потом и свадьбу и венчание пройти: «стерпится-слюбится». А обручение – это важно настолько, что «грех великий» нарушить свои обещания во время обряда обручения. Под молитвами священника Света обещала жениху и Богу быть женой и хранить верность будущему мужу: она перед Богом обещала, и за грех разрушения обручения в ад попадёт. – Таким пояснением Бабушка с подругой могут Светлану задержать и заставить выйти замуж за Андрея-тракториста, у которого «руки соляркой пахнут» и которого Света разлюбила совсем… Это один исход.

Но нынешняя молодёжь, не отличающаяся верой в Бога и считающая обряды за некие «театральные постановки церкви» могут «сказать», подумать по-другому: если жених Андрей стал уже нелюб и даже противен для Светы: и руки-то пахнут и хвастается он совсем не тем – старым домом, и что он не умный, а как «древний (считай пещерный) землепашец»… Конечно, Светлана бросит всё и уедет с Сашей в город, где начнёт новую жизнь среди студентов института. И будут у неё все радости цивилизации: и танцы в клубах, на дискотеках… Это другой исход.

И третий вариант, связанный с мужской альтернативой: за своё счастье надо бороться. Когда жених узнает, что Света поехала с Сашей-братом на автобусе в город, – он заведёт свой трактор «Беларус» и догонит автобус и остановит его, перегородив дорогу. Высадит Свету и автобус уедет. А Андрей начнёт уговаривать Светлану в чистом поле рядом с дорогой, трассой: он вспомнит-припомнит все моменты хорошие, которые были между ними за три года влюблённости тайной: и ночёвки на сеновалах, и гуляния у реки в летнюю пору на сенокосных лугах, как он дарил Светлане полевые цветы и они бегали по полю и радовались жизни, потом купались в реке в теплой, как парное молоко, воде на закате… И романтика победит, и Света поедет с женихом Андреем назад, и пойдет с ним на венчание в церковь и будут они жить в доме и будет у них много детей… Это третий вариант исхода-финала рассказа Обручённая.

Немного о писательстве.

Органическим свойством словесного искусства, – подчёркивал В. Короленко, – является неизменная ориентация на читателя, слушателя, на их восприятие художественных ценностей. Короленко настойчиво советовал молодым писателям выработать в себе ощущение тех, к кому обращены произведения. «… Слово дано человеку, – писал он, – не для самоудовлетворения, а для воплощения и передачи той мысли, того чувства, той доли истины и вдохновения, которым он обладает, – другим людям. И это до такой степени органически связано с самой сущностью слова, что замкнутое, непереданное, неразделённое – оно глохнет и умаляется… автор должен постоянно чувствовать других и оглядываться на то, может ли его мысль, чувство, образ – встать перед читателем и сделаться его образом, его мыслью и его чувством. И вырабатывать свое слово так, чтобы оно могло делать эту работу (немедленно или впоследствии – это другой вопрос). Тогда художественные способности растут, оживляются, крепнут. Замкнутые в изолированном самоудовлетворении, они истончаются, теряют силу и жизненность, хиреют или обращаются на односторонние, исключительные настроения, чисто экзотического характера».

Открывая новое в жизни, художник всей системой созданных им образов стремится убедить читателя в истинности своего понимания жизни, своих идей, эстетических принципов. И в той мере, в какой его произведения убеждают читателя, заражают его мыслями и чувствами, выраженными в них, – писатель ведёт за собой читательскую аудиторию, и более того, создаёт её.

Л. Толстой справедливо писал о том, что «искусство есть одно из средств общения людей между собой (Полн. Собр. Соч., т. 30, с. 63—64).

Всякое произведение искусства делает то, что воспринимающий вступает в известного рода общение с производившим или производящим искусство и со всеми теми, которые одновременно с ним прежде или после его воспринимали или воспримут его художественное впечатление».

Связи с читателем для истинного художника слова – это смысл и цель его творчества. «Я не сумел бы разграничить вопросы: „Почему?“ и „Для кого?“ – пишу я, – заявляет Ромен Роллан. – Моя деятельность всегда и во всех случаях была динамической. Я всегда писал для тех, кто идёт вперёд, потому что я сам всегда шёл вперед… Жизнь была бы для меня ничто, если бы она не означала движения, само собой разумеется, прямо вперёд».

Конец.

Дашенька – лесничий

Над лесом за рекой, за широким затоном уже садилось солнце. Небо на горизонте словно застывший окрашивалось в алый цвет. Само солнце было скрыто за темными облаками, поднимающимися из-за леса. И было так тихо, как редко бывает тихо в природе: не слышно щебета птиц, не слышно стрёкота кузнечиков в прибережной траве. Небо темнело от надвигающихся с запада туч над головой, только сзади, с восточной стороны светло-голубой сумеречный свет озарял тихий затон и быструю речку, несущую воды свои между крутых песчаных берегов.

У затона, на пологом спуске к нему, на старом толстом бревне сидела грустная женщина с накинутым на плечи платком, прикрывающим от холодка вечерней реки. Расслабившись, опустив руки между колен, Дашенька, как называл её муж, смотрела на водную гладь успокоено, без всяких особенных мыслей, отдыхая телом, но всё ещё ощущая внезапное чувство тоски и какой-то никогда прежде не испытываемой беспомощности, неудовлетворённости своей жизнью.

Она родилась и выросла в этом лесном краю и прожила здесь всю свою жизнь вдалеке от большой цивилизации. О родном лесном крае им рассказывали ещё в школе, был такой предмет в начальной школе: «история родного края». А также из рассказов бабушки и других пожилых людей в их деревне, многое было известно, чего уже не знает нынешнее поколение детей.

Когда-то, при царе, богатые купцы строили тут свои усадьбы, а вокруг них строились большие посёлки, около мелких речек, впадающих в затон на большой и быстрой реке. «Испокон века», как говорится, тут сплавляли лес. К затону свозились стройные ровные брёвна сосен и кедров. (Кедры вырубили совсем. Теперь леспромхоз пытается возродить посадками бывший лес-кедрач, который рос при купцах). И говорят, лес сплавляли не весь, а часть леса пилили тут же на месте, в большом поселке, что стоял за теперешними оврагами, и оврагов тогда не было. А были пилорамы, были цеха со станками по деревообработке. Рабочих было много и жили они в барачных посёлках, – они производили доски, изготавливали мебель – это были целые «заводы» деревообрабатывающие. Посёлок так и назывался «Заводы». И недалеко от затона были несколько деревень сплавщиков леса. (На их месте теперь вырос березняк, где среди овражков и ям еще видны были до сих пор места от срубов домов, а на полянках среди берёз встречались яблоньки одичавшие и было много земляники и грибов-груздей). Край лесной, пока было много леса, развивался. В посёлках и больших деревнях купцы и бояре, и помещики строили и больницы, и школы для рабочих церковноприходские, и театры для себя и разные увеселительные заведения – пивнушки для простого люда, рестораны для себя. Были и дороги широкие грунтовые, на месте которых теперь просеки в смешанном лесу.

Но потом случилась революция, которая всё смела: «Мы весь, мы старый мир разрушим, до основанья, а затем -…». Рабочие и крестьяне сожгли купеческие усадьбы, а вместе с ними и пилорамы и целые деревни. Сегодня они только в воспоминаниях стариков, доживающих свой век в немногих оставшихся деревнях. На месте «Заводов» колхоз распахал землю и давно, более 70 лет, сажает овес, люцерну для корма скоту, турнепс. После войны колхозы стали возрождать деревню, строили фермы в каждой деревне, разводили коней для перевозки урожая. Но дело продвигалось с трудом, людей в деревнях уже не оставалось. Возродилось потихоньку и лесное дело. Лес начали пилить и сплав работать стал понемногу. Близкие деревни работали на лесосплаве или на заготовке леса. Там на реке многие мужики погибали, прыгая по мокрым брёвнам формируя плоты, поэтому женщин в деревнях, молодых вдов, было всегда больше.

Но если раньше лес «гнали» по весенней большой воде «молевым способом» – плоты были только впереди и сзади, то последнее время такой сплав стал невозможен: брёвна тонули, топляки заносило песком, и река обмелела. Из большой реки она превратилась в быструю мелку речку, которая всякий год меняет своё русло. Теперь о сплаве только остались вокруг затона большие бревна от штабелей леса, которые догнивают на берегу. Лес стали возить на машинах. И с прекращением сплава опустели и деревни – народ разъехался. В колхозе никто не хотел работать, – не умел, был непривычен к работе на земле.

Небольшое возрождение началось в связи с укрупнением колхозов в 1970-е годы. Построен был поселок с трехэтажными домами – центральная усадьба. Там же был построен крупный «комплекс КРС», большая ферма на 500 голов. Жителей из мелких деревень перевезли в дома со всеми условиями: отопление, канализация. Колхоз начал работать в два раза больше получая прибыль от ведения хозяйства на хозрасчете!

И вновь случилась «революция» – перестройка, потом «развал большой страны», кризис. Колхоз пришел в упадок, технику куда-то распродали. ООО – агропром, которое образовалось вместо колхоза стало жить одним днем, при частой смене руководства. Один руководитель – продал коров и закрыл комплекс КРС, другой уничтожил свинокомплекс. Что говорить – когда провода со столбов, идущих по лесу, сняли-украли и продали. Деревни стояли без света, пока не купили дизельные электростанции на солярке. Освещения в деревнях не стало. Поэтому деревни оказались покинутыми – люди разъехались по городам и большим поселкам.

(Вывод). Так было с родным краем Дашеньки: два раза в лесной край проникала цивилизация, два раза край развивался – наполнялся людьми…

– — – — – — – — – — – — —

Судьба Дашеньки очень похоже складывалась. Отец её был заядлый охотник, работал он и на сплаве, там же работала и Даша. Она с детства никого и ничего не боялась, ни дикого зверя, ни змей – весной сбивающихся в густой траве в клубок. Стреляла она из ружья не хуже любого охотника, ходила с мужиками и на волков в облаву) и на медведя (когда шатун, не легший в спячку, бродил по округе задирая собак деревенских). А на сплавах, по молодости, по брёвнам скакала без страха, тонула не раз и выплывала без крика помощи.

А вот тогда, при смерти брата, при виде скрюченного, заметённого снегом тела, ей впервые стало страшно. Смерть старых родителей была естественной и понятной, здесь же смерть свалила здорового парня, не вкусившего ещё настоящей жизни, неженатого, 25-ти лет, родную кровиночку. И Даша никак не могла в душе смириться с такой несправедливостью. Она долго приходила в себя, пока снова не обрела прежнюю веру в жизнь, в собственные силы, благодаря, быть может, больше всего мужу.

__________________

Иван появился на её жизненном пути, как пришелец из другого, неизвестного ей мира, о котором она знала лишь понаслышке из рассказов приезжих, из книг да из школьных уроков географии. Она была в городе только один раз с родителями, её брали с собой ещё маленькой девочкой, и город ей сразу не понравился. Вместо легкого шума леса, в городе лязг и грохот моторов дымящих машин. Отец ездил тогда в управление лесного хозяйства, он окончательно переходил на работу лесником, даже главным лесничим района.

Колхозы в то время укрупняли, строили большие поселки городского типа, мелкие деревеньки собирали в одну центральную усадьбу. Возник посёлок и в их районе недалеко от реки. И там же был построен комплекс КРС на 500 голов. Именно тогда семья Даши осталась в лесу и окончательно переехала на заимку, на территорию Лесопитомника. Даша ходила в посёлок одна по выходным за 5 километров, в клуб, к подругам дояркам, у которых оставалась ночевать.

И тут приехал видный парень из города, спортивного телосложения, на зависть всем девчонкам, механик новой колхозной МТС. Он и в лесопитомник приезжал с рабочими ремонтировать технику – трактора и машины-приспособления для посадки рассады сосен и кедров.

Ко всему прочему, что он был футболист колхозной футбольной команды, Иван оказался весельчаком, песенником, заводилой на праздниках – играл на гитаре и на гармошке мог, так что все местные колхозные парни для девчат отошли на задний план, девчонки «вились» вокруг Ивана. Наверняка ему пришлось бы плохо от этих «лесных» парней, если бы он и с ними не нашёл общего языка. Но был Иван не только умелым мастером по ремонту техники (кому мотоцикл починить…), но и от стакана местного самогона в компании не отказывался, умел он поддерживать разговор шуточками да прибауточками. Ну, а если говорить прямо, как думала Даша, – то побаивались деревенские парни спортивного парня. Он в футбол играл за колхозную команду сразу в нападении, их колхоз Коммунар, часто выигрывал на районных соревнованиях за счёт забитых Иваном голов.

Только Пашка Коновалов заметил, что Иван начал приударять за Дашенькой, не выдержал и предложил померяться силами. Это было во время праздника в клубе – и Даша всё видела, краем уха слышала, по губам поняла их разговор. Здесь, у сплавщиков и работников леса свои негласные законы ходили. За девку, если она двоим полюбилась, парни дрались, как лесные лоси в весеннюю пору, и слабый вынужден был отступить, не тая никакой обиды и злости на победителя (по законам природы жили в лесном краю). Даша догадывалась, что рано или поздно, сойдутся из-за неё Пашка и Иван. С Пашкой она дружила давно, но их дружба была детской, подростковой, что даже до поцелуев не доходило, с поцелуями в деревне тоже было строго. Как она догадывалась – так и произошло, таковы неписанные законы лесного края, – Пашка перестал ждать её в переулке за клубом, чтобы длинной окольной дорогой проводить до дома подруги в посёлке, как было раньше. Зато от «победившего» со дня на день родители встречали сватов.

Ей, семнадцатилетней девчонке, нравились оба юноши, и сама она не могла сказать твёрдо, кого же она любила больше, и к кому лежало сердце.

Пашка был строговат, и не очень-то разговорчив, зато хозяйственный, как все деревенские, работящий, дружбу водил не с кем попало из своих сверстников, – и за его спиной всю жизнь можно было прожить припеваючи.

Иван же – был полной противоположностью: весёлый, беззаботный, о завтрашнем не думал; и все у него были друзья-товарищи в посёлке, раскинутом по берегу речки Малой, притоке большой реки. Иван был общительный, компанейский, в каждом доме он был желанный гость – и на гармони сыграть на праздник или день рождение, хотя своей избы он не имел и неизвестно будет ли иметь. Отец Дашеньки говорил про Ивана так: «С ним хорошо самогон пить да песни петь, а по правде – слишком прост мужик, жилы в нём мужицкой стоящей нету, из трухлявой верёвки жилы его…»

_____________

А в тот день, вспоминала Дашенька, в «схватке двух самцов» победил Иван. Пашка вернулся в клуб с мрачным видом и не подошел к ней, а стал с другими парнями в сторонке. Зато Иван под очередную музыку из магнитофона вывел её в круг танцплощадки с какой-то особой. Не свойственной ему прежде гордостью. И провожать Дашеньку пошёл Иван и говорил ласковые и нежные слова, называл зоренькой и шёл медленно, продлевая минуты приближающего расставания. Но не обнимался, как это позволял себе Пашка, и не пытался даже, – он был «галантно-городского воспитания» и было это особенно приятно Дашеньке.

Много позже, через год почти после свадьбы, подвыпивший Иван рассказал ей о «драке», к слову как-то пришлось: «Особой-то драки между нами, можно сказать, и не было. Я ему, дураку, говорю: ну, что мы, Пашка, звери что ли? Да и Дашенька человек, а не самка, извини, лесная… Давай, говорю, её спросим, – кого она больше любит, а то, может, ни один из нас ей не по душе, – зря мы тогда это самое… Она и с другими парнями дружит, танцевала, я видел, пока тебя не было, в вальсе. А он мне: «бей», говорит. А мне смешно – с чего вдруг я его бить буду? Я специально драться не приучен, не боксёр, а тут вроде бы надо, ни с того ни с сего, взять и ударить человека. Ну, смех, да и только… а он твердит: «бей!». И я говорю тогда: «бей сам, если на то пошло». И дальше «упрашивать» Пашку уже не надо было, очень злой был на меня из-за тебя. Кулаки у него, сама знаешь, покрепче моих, поувесистее, да и ростом он чуть повыше и в плечах пошире. Только не рассчитал он, что я-то поюрчей его, – и от первого же удара ловко увернулся. Пашка от этого ещё больше обозлился, тараном на меня пошёл, и в глазах его такой, знаешь ли, нехороший огонёк загорелся – взглядом испепелить готов…

«Ах, ты, – думаю, – зараза, – думаю, – ведь тебе сейчас нож в руки дай или железку какую, – убьёшь и сплюнешь только, легко…». Страх был, – скажу тебе, – хотел уж, – мысль была, – «в кусты сигануть», да удержался. «Люди на войне за родину, за любовь к родине до смерти стояли, – так почему, думаю, – за свою любовь, за жизнь свою будущую не постоять!». И вот это самое соображение, – что за любовь постоять надо, – придало мне силы и уверенности.

Пока Пашка, значит, примерялся, соображал, – как и куда меня покрепче садануть – я ему снизу по скуле и врезал со всей силы. Он, видать, этого никак не ожидал, не устоял на ногах и рухнул. Ну, я не стал дожидаться, пока он поднимется и вспомнил приёмы самбо, которые видел в спорте, взял и закрутил ему руку за спину и сел на него. Пашка взвыл от боли вывернутой руки: «лежачего не бьют» – кричит… А я говорю, – «я и не бью, – говорю, – я тебя землю жрать заставлю, чтобы ты, – значит, – больше на Дашеньку зенки не пялил» – и так далее: не я тебя звал, не я первый начал…

«Отпусти!» – молит Пашка. И чувствую, нет в его голосе прежней злобы, по-хорошему просит. И взял с него слово, что он не будет больше приставать к тебе. И Пашка слово дал: «твоя взяла!» – говорит, только и ты слово дай, что не скажешь никому, что меня с ног сбил одним ударом. А мне что! Хорошо, говорю, не скажу никому…

Так рассказал Иван Даше о своём её «завоевании». Он не знал того, что Пашка слово своё не сдержал. Не раз и не два подстерегал он Дашеньку и до свадьбы её с Иваном, и после, – просил, умолял, чуть не на колени становился, – упрашивал её бросить Ивана. Однажды даже снасильничать пытался, только ничего у него не вышло, – Дашенька была сильная, и верность мужу, по неписанному «лесному» закону знала и берегла.

______________

А потом, через годик после свадьбы, Иван задумал уехать и увёз Дашеньку к родителям в город. А жили они на окраине города, где в частном секторе был у них свой дом и огород в четыре сотки за высоким забором. Хоть это-то было привычно для Дашеньки деревенской.

Но жизнь на новом месте не удалась. В чужой семье – чужие порядки. Поначалу, от упреков свёкра и свекрови Дашеньку защищал Иван. Но устроившись на новую работу, в большой гараж механиком-слесарем-авторемонтником он начал выпивать. А запои его длились всё долше: то на два-три дня, а то на целую неделю: утром уходил с похмелья с «разбитой» головой, а вечером приходил, еле держась на ногах. Их брак разваливался на глазах. О какой интимной близости могла быть речь с пьяным-то, еле двигающимся мужиком. И вся любовь пропала куда-то…

А последний штрих (который запомнился Даше, как разрушитель: «из-за картошки», – так на всю жизнь запомнила она) – была «чистка картофеля». Свекровь чистила тоненькую «шкурку», и заметила, что Дашенька срезает ножом кожуру с картошки толсто. И она со смехом упрекнула её в этом: мол, картошку и то чистить не умеешь! Даша пыталась объяснить: что в деревне держат скотину и картофельные очистки не выбрасывают в мусорное ведро, а варят на корм скотине и поэтому чистят толсто, чтобы скотине было что поесть, – так привыкли все деревенские. А свекровь уже «понесло», – и она, не перенося возражения, да ещё от девчонки-деревенщины, вспомнила и все остальные «грехи» Дашеньки. Началось: и мусор-то она не убирает или убирает плохо; и полы мочит сильно (Дашенька не жалела воды, у реки выросла); и не умеет в огороде ухаживать за грядками, – рассаду свеклы пропалывая, выполотые пересаживали на новое место, а не выбрасывали – «это тебе не колхозное поле, каждый росточек дорогой в городе и каждый метр земли дорог»…

Этим всё и кончилось, – слезами: Дашенька собрала быстренько чемодан и к вечеру к пяти часам, когда муж придёт с работы, готова была прощаться и уехать. А Иван пришёл пьяный и ещё принял сторону матери и тоже «обвинял» Дашеньку. Она, вся в слезах, выскочила с чемоданом и на автовокзал…

Так, вскоре, на развод бумага пришла от Ивана, – свекровь, никак, подсуетилась. И развели их по-быстрому, – тоже, наверное, стараниями свекрови, которая давно подобрала Ивану невесту новую, как узналось на суде. Эта девушка пришла на суд, Дашенька видела её в доме Ивана – приходила она как хорошая знакомая, соседка, якобы. «Ах, вот в чём причина-то была…» – поняла она. Оказывается, они ещё со школы коротко знакомы, учились в одной школе с Иваном, в параллельных классах.

После этого и Дашенька решила: что же это она, друга детства Пашку бросила ради какого-то «экзотического» городского незнакомца, – дура дурой! Она извинилась перед Пашей, и их дружба возобновилась и переросла в любовь. Они поженились осенью на праздник урожая. И на свадьбе деревенской гуляли чуть-ли не всем колхозом, были гости из соседних деревень, желая молодым счастья и радости.

_____________________

Теперь уже старость подкралась незаметно. И остались они вдвоем в своей лесной заимке. Рабочие приходили, как в городе, с восьми утра до пяти-шести вечера, даже летом. А лесником работать никто вообще не хотел.

Ужаснулась она – на кого оставит лес – её заботу?! Что после себя оставит, когда в землю сойдёт? Даже природой предназначенного материнского счастья она не испытала. Прожила жизнь навроде мужика: и охотилась и с браконьерами до рукоприкладства доходило, но с ней физически сильной справиться никто не мог. И муж в этом, Пашка, тоже, конечно, не виноват. Он выстудился, работая на сплаве ранней весной, в холодной воде всякий раз барахтался: с брёвен скользких, поди не упади: падали все. Они в больницу ездили даже когда ребёнка хотели, в город и анализы показали – невозможность детей иметь! Тогда, по девической своей наивности, думала она, что судьба благоволит ей, избавляя от мучений, которые претерпевает женщина при рождении ребёнка. А теперь, кажется, и жизнь отдала бы, чтоб только испытать эти наверняка сладостные муки.

Потянувший из долины реки с затона ветер взрябил воду, и длинный затон стал похож на огромную рыбу, с крупной чешуёй. И небо затянули тяжёлые облака. Намертво и беспросветно, казалось, затянули – быть дождю.

Конец.

Старая

Пожилая седая Анастасия Михайловна переоделась в ночнушку и стала читать молитвы «на сон грядущий». Она пронесла их через все трудные времена, почти все «вечерние и утренние правила знала наизусть, поэтому вычитывая их в то же время думала о своей матери, о своем детстве и юности. (Так перед смертью человек всю жизнь свою перебирает).

Когда-то до войны они жили в той же деревне, откуда её сейчас вывез старший сын Григорий, Гришечка. У них в семье было шестеро старших братьев и она, единственная дочь. Братья все и отец погибли на фронте в первом же годе войны в 1941. А мама резко состарилась и умерла сразу после её свадьбы в 1950 году: милая добрая мама, она научила Настю всему…, вспоминала Анастасия. И молитвы мешались с воспоминаниями, которые разгорались всё ярче как пламя, и молитвы не мешали думать о матери.

Кончив молиться, она легла в старую кровать взятую из деревенского дома, и тотчас же, как только она прикрыла глаза, ей представилась и её собственная юность, родная деревня… И лошади и овцы и коровы, ясные летние утра и гулянки молодёжи у реки под гармонь.

Перво-наперво гармонь, что она забрала из деревенского дома. Вот она, на комоде стоит. Забрала-таки и комод, и многие другие вещи.

Это покойного Фёдора, мужа её. Не то чтобы гармонист он был отменный, нет. И всего-то играл плясовые, «Подгорную» да «Амурские волны» и ещё такие же. Но зато как играл хорошо! Эта гармонь и решила судьбу Анастасии – полюбила она Фёдора. Да и он поглядывал на неё чаще, чем на других девок. А родители его прочили за него Светку Казакову – и дом у Светки пятистенный, и пара лошадей в хозяйстве, и овечек с десяток. А с Анастасии нечего было и взять, малое приданное с одной коровой Зорькой.

Фёдор, парень-то был не из робких, но против воли отца не решался преступить. На ферме бабы судачили, – услышала Анастасия, что назавтра Фёдорова родня хочет сватов засылать к Светке. Разволновалась вся, но вида не подала. А во все вечера в выходные – на берегу гулянка. Долго танцевали, пока другой гармонист играл, Петька. А после Фёдор взял и свою гармонь развернул. И ударили они «Подгорную» – все плясали в круге. Но постепенно всё реже круг становился. Расходились люди в стороны. А осталось их только двое – она да Светка. Тут началось противостояние, начался спор безмолвный. Такая борьба невидимая, что было ясно: судьба и жизнь их здесь решаются. Казалось, до бесконечности будет играть гармонь, и какая-то неодолимая сила будет отрывать прирастающие к земле ноги в танце. До усталости они танцевали, кто кого перепляшет. – Она чувствовала, что сейчас, вдруг, не выдержит, вдруг упадет; из последних сил плясала и думала: только бы не заплакать, не упустить с лица улыбку. И сердце в те минуты беспрестанно стучало в груди и заставляло ноги, ставшие свинцовыми, тяжелыми подчиняться ритму… Не выдержала Светка: вдруг споткнулась, на мгновение застыла в полной растерянности и неподвижности. А потом шагнула за круг и люди подхватили её и увели к лавкам и там посадили, отдышаться.

В тот вечер Фёдор на глазах у всех пошёл провожать её, Анастасию. А на другой день и вовсе к ней перешёл жить, в её домишко. Его рассвирепевший отец пригрозил, если сын Светку не возьмёт в жёны, выгнать его. А он и сам ушёл. Свадьба была небогатой и нешумной. Так поселились они в доме родителей. И только гармонь с собой Фёдор принёс.

Воспоминания прогнали сон. Анастасия села на кровати, свесила ноги и стала всматриваться сквозь неясный свет фонарей, проникающий с улицы в комнату. Бессонница. Началась она сразу, как только переехала она в город. «И как тут люди спят при постоянном-то свете», – думала Анастасия – «в деревне-то ночь как ночь – темнота…».

Она поглядела на гармонь, стоящую на комоде: она теперь одряхлела больше, чем сама Анастасия. И вот ведь удивительное дело: когда хозяин ещё таскал её по гуляньям, рвал меха и терзал кнопки – хоть бы что. А как не стало хозяина, как осталась она без дела и покрыла её Анастасия кружевной накидкой, так всё – стариться стала. Пожухли черные лаковые бока. Будто глаза неживые, застыли потускневшие перламутровые пуговицы. Потрескалась кожа в мехах. Будто рёбра, выпирали наружу длинные узкие планки. Молчит гармонь. Для других молчит. А только Анастасия слышит порой её тихий и жалобный голос.

Над гармонью сумка полевая висела на гвоздике. Пастушил с ней тогда Фёдор. А в ней хранились письма его, всего-то два, которые он успел написать. И что-то его дёрнуло завербоваться на строительство ГЭС на Енисее? Или заработки: деньги то присылал он большие по тем временам. Он писал, что пока в общежитии, а если Анастасия с детьми приедет – то и квартиру им дадут. Это, мол, «передовая стройка народного хозяйства» – тут строят не только ГЭС, но и город новый: «и будем мы жить в новом «городе будущего»…

Но несчастные случаи бывают на производстве. Утонул он, Фёдор, в Енисее реке, как и что неизвестно, только через полгода получила Анастасия извещение о смерти своего мужа на «стройках народного хозяйства». Как ей было трудно всех детей одной «поднимать» – это отдельный рассказ нужен. Старшие помогали младшим, одежду друг за другом носили одну и ту же, берегли. Но, вроде бы все устроены оказались в сегодняшнее время.

_______________________

Ездила она на могилу к мужу одна, оставив детей на соседок с обоих сторон её дома. А там узналась неприятная правда. И вот почему не писал он письма, (как другие писали часто, кто-то чуть не каждый день, многие тогда с соседних деревень завербовались на Стройку эту, на ГЭС): все 8 месяцев сезона они пьянствовали с такими же завербованными по договору приятелями. Один из них рассказал ей, когда она посетила и общежитие и нашла комнату, в которой он жил. Приятель рассказал, что пили они, как обычно, после получки, когда крупную сумму от зарплаты отправили домой почтовым переводом, а из оставшихся, вскладчину, обмывали получку. А пили на берегу быстрой и большой реки Енисей. Тут наш Фёдор возгордился, что он Волгу-речку переплывал (а пьяном и море по колено), а что – и поспорили двое собутыльников и пошли Енисей покорять. А в Енисее-то и вода холоднее Волжской. А течение быстрее раз в десять. Тогда Енисей не разлился, ещё ГЭС не построили было. Вот и свело ноги судорогой и унесло под воду течением…, аж до самых каменных столбов далеко ниже по течению выкинуло труп на берег. Никому не рассказывала Настя об этом, так и унесла бы с собой в могилу. Но нашелся лет через десять «дружок» из соседней деревни, и известна стала история всем, и детям.

Может поэтому дети разъехались все, никто не хотел жить в деревне. Хорошие у неё дети, не забывали. Деньги посылали, подарки к праздникам, в письмах приветом не обходили, о здоровье справлялись, приезжали всегда кто мог и когда мог.

_________________________________

Когда внуки пошли сильно хотелось поехать к детям. Охота было понянчиться, помочь малых растить. Но не получилось.

1) У Гриши тогда квартира была маленькая – две комнаты всего, да и то одна проходная. Он жил ближе всех в городке рядом. И, как у самого старшего, у него первого дети появились. Но где там ей было жить? Катя у него (жена) три года не работала, она сама и занималась дитём.

2) А потом и Пётр позвал сам. У него двойняшки с Людмилой женой. Трудно им было. Но жили они в Средней Азии: Петр там инженером по строительству завода работал. Уже собралась тут в деревне всё продать да переселяться к ним с вещами. Но поехала сначала проверить, на время, в пустыне жили, в Кызылкуме. И что? За неделю там «угорела» сама. Домики днем так запаривались – дышать нечем внутри. А на улице солнечный, тепловой удар. Её саму в больницу увезли и домой отправили. А после, когда Петра в Сибирь перевели из пекла этого, – уж и дети подросли. Без няньки обходились уже школьники.

3) Ну, Маша, дочка, – та никогда не звала, всё наоборот, грозилась сама с дитём приехать. У неё Николай, муж, всё пьянствовал… Но, слава Богу, обошлось. Пить бросил, за ум взялся. Мужик он добрый, работящий. А что выпивает изредка до сих пор – он не один такой, все мужики пьют.

4) А Володечка, младшенький, – тот на Севере своём привык. За полярный круг забрался. Даже дальше. На краю света живет: полгода ночь, говорит. А в семейной жизни он плох оказался. Жениться – не женился, но говорит, что где-то дочь растет, а он алименты платит. Оттого и сидит в Норильске, – за деньгами поехал, чтобы алименты для дочери побольше выслать. На все материны вопросы у Володечки один ответ: «сам виноват, сам всё сделаю».

_______________________________

Года два уж назад взял её сын Григорий в город на постоянное жительство, а она до сих пор не могла привыкнуть. Прикатил Гриша за ней в деревню, как снег на голову. Говорил, конечно, и в свои прошлые приезды, что перевезёт он её, но забрал неожиданно всё-таки.

Он занятой, богатый стал – но не какой-то там директор завода, а бизнесмен – заводов-то у него три, ещё и магазинов шесть штук, говорит.

– Никаких «но» и прочего! – на возражения матери сказал Гриша. – Квартиру купили огромную, мама, там и для тебя специальную комнату сделали. Так что ехать тебе надо непременно. А то скажут: сам в хоромах живёт, а для матери комнату не сделает… —

Не могла она сыну худо принести и стала собирать. Велел Григорий всё подчистую продать или раздать соседям, чтобы вещи в один чемодан уместились. Что надо в городе накупят и шубы, и шапки, и подушки.

– На новом месте всё новое тебе заведём! —

Шустрость его не помогла. Уговорила она его взять всё что памятно: пришлось ему заказывать целую машину да мужиков нанимать для погрузки, – столько вещей забирала Анастасия. И все они теперь в её комнате, как в «музее старины», – говорит жена Григория, сноха Катя.

И комод, и кровать, и главное, сундук она забрать заставила, сейчас сундук стоял в углу слева от двери. А на стене ковёр висел над кроватью, как висел он и в деревенском доме.

Сундук старинный кованный – это приданное матери хранил когда-то. Поначалу там были отрезы материала, из которых давно всё пошито было. А ещё постельные принадлежности: простыни, пододеяльники, наволочки. Хранились до сих пор подзорники и полотенца большие с ручной вышивкой и плетением, края подзорников оплетены крючком и белыми нитями, да цветными.

Чего это она сегодня, словно проверяльщица какая-то, в своей памяти всё перетряхивает? И Анастасия вновь прилегла и забылась в полусне.

Так бывает, вдруг, резко провалишься и резко возвращаешься из сна.

«Нас-тень-ка-а!» – голос знакомый пробился к ней из немыслимой дАли и был таким родным, что она немедленно рванулась ему навстречу… И проснулась, резко поднялась и села на кровати. Да будто и не спала, только что, казалось, положила голову на подушку, а за окном уже светлело утро, пробиваясь светом между штор.

– Ну чего, спрашивается, кинулась, – проводя диалог с самой собой, она опять прилегла на спину. – Надо бы тихонько, осторожно, а теперь всё – спугнула весь сон. —

Кто-то звал её, – очень близкий человек и такой далёкий. Голос тот звучал ещё в ней, – она прикрыла глаза, – но сон не возвращался. На зов того голоса радостно толкалось в груди сердце. И радость – давно забытая, молодая – всё не отпускала, грела, ласкала её притомившуюся от долгой жизни душу.

«Да это же к детям! – догадалась она, – и голос, на голос Фёдора похожий, значит, – сегодня всех повидаю!».

Сразу опять трепыхнулась вскочить, куда-то бежать, что-то делать. Но сдержалась. Штора на окне ещё серая, будто грязная. Значит, совсем ещё рано. Вот как станет розоветь, как будут проявляться на ней нарисованные цветы, тогда вставать.

В доме строго оберегается утренний сон. Ночами все пишут да читают, а после готовы до полудня спать. Тут тебе ни ногой шаркнуть, ни воду из крана пустить, потому что кран гудит и свистит. Но сегодня, поди, пораньше встанут.

Собирались дети провести праздник – её юбилей. Целый год согласовывались, и дату переносили. Наконец сошлись на летних месяцах.

Вообще-то родилась она не летом вовсе, а зимой, и день рождения у неё прошел. Но тогда дети собраться не могли, и никакого праздника не было. Просто зазвала её в тот день к себе соседка Васильевна. Наливки они с ней выпили, посидели, поговорили, всплакнули вдвоём – и всё. Так что, то – не в счёт. А здесь – дети будут все и гостей «напозвали». «Собрались бы свои, родные только, да и ладно, а то развели канитель такую – просто жуть» – думала она и холодела, когда привозили ящики с тонкими длинношеими бутылками, рыбин огромных, кур сетками, мороженных. Страшно было подумать, что из-за неё весь этот переполох. Хотелось исчезнуть, сжаться, и она, кажется, за эти дни усохла ещё больше.

А что делать до утра: только лежать и размышлять.

________________________

…Спать долго Анастасия никогда не умела, а уж к старости и вовсе разучилась. Вот и сегодня уж сколько бы дел переделала бы, да ведь нельзя тут шуметь. Да и делать-то, честно говоря, ей было нечего.

Готовить еду и прибираться в доме к ним приходит домработница Шурочка. Много лет уже помогает Грише с Катей. А она бы сейчас нашумела: не дай Бог, дверь скрипнет или посуда сбрякает. Никак она к этим новым порядкам тут не привыкнет: всё-то у них по-новому – и Катю и внучку Валерию и вовсе кличут так, как она сроду и не слыхивала, – Кэт да ВелерИ. Ну, да Бог с ними. Когда в первые дни в этом доме в дверь её комнаты постучали, и Катин голос спросил: «К вам можно, Анна Михайловна?» – она не сразу даже поняла, что это к ней. Хотела поправить, мол, не анна она, а Анастасия, но сробела. А потом так и пристало к ней новое имя. Видно, старое не по нраву здесь пришлось. Но она не обижается. У всех тут имена другие.

А на кухне: неужто она, мать, хуже бы управилась на кухне-то? Работает у них не свой человек, не родной, не от сердца работает – за деньги. Выпросила она в первое время себе разрешение хоть завтрак всем готовить, «для пробы» – по Катиному. И уж такие оладышки да пирожки стряпала! Ели за милую душу. Это не то, что ихний бульон с сухариками. Так нет, опять не угодила:

– Вы, Анна Михайловна, раскормить нас решили. Нельзя нам много печёного. А перед вкуснотой этой просто не устоять.

Потолстеть Катя боится. А посмотреть на неё – в чём душа только держится. И Грише покоя не дает – гири заставляет тяжеленные поднимать, – жир сгонять, а это ж мужские мышцы… А Валерия, внучка – та, бедная, всё через скакалку скачет да круг крутит. Тоже худобу нагоняет. А будь бы она чуток попухлей да порумяней, девка была бы загляденье.

Пока не рассвело, Анастасия Михайловна перебирала свою жизнь, будто всё – прожила уже и итог подводить надо было.

Вот с соседкой тут подружилась в первые же дни, когда на прогулку выходила, впервые на лифте каталась с пятого этажа вниз. А дом-то вообще девятиэтажный, – ужас! Ладно что скверик есть во дворе с лавочками. С Марией Васильевной они подружились крепко, на одной площадке, на одном этаже квартирка у неё в углу, однокомнатная, – хотя удивительно, – почему им интересно друг с другом. Анастасия-то, считай, вовсе неграмотная, а Мария Васильевна всю жизнь учительницей была, и сейчас всё книжки читает. А вот поди ж ты, подружились. Про жизнь они как-то очень одинаково думают. Одногодки. Начнут говорить и остановиться не могут. Вспоминали о прошлом, даже песни запевали одни те же.

В гостях у Марии Васильевны, в тесной, против их, квартирке выговаривалась Анастасия, отводила душу. Дома-то не очень поговоришь: то не бывает никого целый день, то занимаются все, то гости придут и лучше ей молчать со своим деревенским выговором. Здесь же Анастасия, позволяла себе некоторые капризы. То вдруг ей редьки с квасом захочется, то черемши. Дома-то нельзя: пахнуть будет. У Гриши денег не просила, свои есть в банке снимала от пенсии на книжке. И здесь же у Марии Васильевны пировали они нынче зимой в её день рождения: загодя настойку поставили, сладкая вышла да вкусная настоечка. По рюмке выпили, а по второй уже не осилили, по чуть-чуть, по глоточку пили, а не как – опрокидывая всю рюмку сразу.

Очень хотелось Анастасии пригласить Марию Васильевну на праздник свой – угостить, детей и внуков показать. Но помнила она, как несколько вечеров подряд Гриша с Катей гостей на бумажку записывали, спорили даже, кого вычёркивали потом, кого, наоборот, вписывали. Из Гришиных бизнесменов, из Катиной работы, потом общих знакомых. В списках Марии Васильевны, соседки, не было, а попросить об этом Анастасия не решалась. И сейчас ей неловко, что не зовёт она подругу к себе. Вчера вот чуть было самовольно подругу на праздник к себе не зазвала, но та опередила её:

– Ах как славно, как хорошо будет у вас завтра, – говорила Мария Васильевна так радостно, словно это у неё праздник затевается. – Очень мне хотелось, Анастасия Михайловна, зайти к вам вечером, поздравить. Да вот ребята, ученики мои, сговорили меня в театр идти. И билеты куплены, неудобно отказываться. Так что – поздравляю Вас заранее! —

И такой фартук она подарила, вышитый весь. Анастасия только ахнула и благодарила.

_____________________

Ну вот, вроде рассвело. Цветы на шторах покраснели. Теперь и вставать можно. А сегодня не грех бы всем подняться пораньше, – Юбилей, решили большой праздник устроить.

…Первыми приехали из пригорода Маша с Николаем, Николая знали по выпивкам и не любили в доме Гриши. Видно, Катя, командовавшая в доме, не хотела, чтобы и сегодня он приезжал. А он – пожалуйста, – вот он тут.

– Так уж и припёрся с утра. – выразила Катя своё.

– А как же, тёще моей подарок надо подарить, – и он протянул коробку, перевязанную ленточкой Анастасии. А она и не стала распечатывать, а унесла и поставила на свой сундук.

Тут позвали её завтракать. И только все сели за стол, как приехали на такси Пётр с Людмилой из аэропорта. Долго их в аэропорту задерживали, поэтому они были уставшие, сонные. В самолете Людмила не могла спать.

Ждали только Володю. И вот, наконец, и он приехал, – шумный и с большими сумками, с подарками для всех. Он сграбастал Анастасию в просторной прихожей и закрутил в объятиях: здравствуй мама! – шальной.

– Погоди, вот подарок тебе привёз, – к нему метнулась Маша:

– Володя, мы же по телефону договорились, – сюрприз маме потом… —

– Отстань, сестрёнка, это другое, – от меня лично. – и он расстегнул замок на одной из больших сумок и вытряхнул под ноги Анастасии что-то белое и пушистое.

Она как посмотрела, так и ахнула: это была шкура медвежья! Коричневая, с лапами, раскинула в стороны, большая ковром упала на пол медведица – с небольшой головой с открытой пастью с острыми клыками-зубами. Все собрались – и ахали и охали, а сама Анастасия отступила подальше: что-то робость её взяла – «для чего это такое».

Потом она спросила внучку: что за «сюрприз», готовят? А подтвердил Николай, весёлый, услыхав их тихую беседу. ВалерИ уже хотела рассказать, но Николай сказал: не рассказывай – сюрприз должен быть сюрпризом. «И что-то они задумали?» – Анастасия терялась в догадках.

…А сам Гриша, договорившись, видимо, позвал и проводил её к соседке Марии Васильевне, об их дружбе все знали. – побудь с подругой, пока готовим тебе сюрприз. Мария Васильевна выспрашивала у неё подробно про детей – кто да как приехал (о, на самолёте, о, и Николай-то уже с утра выпивши). Они говорили долго, пока не позвали Анастасию в дом к праздничному столу, позвали и подругу Марию Васильевну, чему она обрадовалась очень. «В театр как бы не опоздать», был вечер уже, согласилась зайти на минутку Мария Васильевна.

Всё так сложно проходило весь день. И за столом-то её поздравляли уже. А вот ещё сюрприз: и что там?

Как только зашли они в прихожую, на душе у неё стало как-то неладно, вроде почуяла что-то нехорошее. А они все загадочно улыбаются. И ведут её в свою комнату. – Двери распахнули. – Как посмотрела, так и покачнулась Анастасия. Упала бы непременно, об косяк оперлась. В комнате ничего не было своего, узнаваемого, комната другая, чужая стала.

В её комнате поселились новые вещи: шкаф с тонкими ножками, блестящий, стол тоже круглый полированный, у стола мягкое кресло, вместо кровати, пузатый диван со спинкой. На окнах висела прозрачная, как марля занавеска.

– Вот тебе, мама, это подарок от нас всех – сказал Гриша, – хватит жить в старье.

– Поживи хоть на старости лет удобно и по-современному – сказал Володя.

– Это тебе наш сюрприз. – добавила Маша.

Анастасия, про себя просила Бога, чтобы дал силы не закричать, не завыть бы в голос, и Бог услышал её. «Спасибо… Вам… И..» – смогла она выдавить с поддельной улыбкой через силу. Потом она стояла у входа, потом прошла и села на диван, глядя на новую стенку продолжение шкафа, в которой на стеклянных полках что-то стояло, игрушка фарфоровая. Дети же, полагая, что она онемела от восторга, не стали ждать от неё больше благодарности, велели ей быстрее приходить к столу. Только внучка была с ней, и Анастасия обратилась к ней:

– А куда это попрятали-то всё? – спросила она робко, но с надеждой.

– Что попрятали? – не поняла Валерия.

– Дак, вещи-то мои, говорю, куда дели? —

– Никуда не прятали. Заплатили грузчикам и шофёру, который мебель привозил, – он и увёз, всё равно пустой ехал. —

– И куда? —

– Не знаю. На свалку, наверное. Да ты что, бабушка, жалеешь что ли? – глянула ей в лицо внучка. – Из-за «старья» не расстраивайся – «этот хлам, старьё, – ломанного гроша не стоит» – повторила она слова кого-то из взрослых.

Пришла она за стол. Слабо ступая негнущимися ногами держась за руку внучки.

Когда открыли шампанское, налили бокалы, первым на правах старшего, как всегда, умно, красиво, чуточку мудрёно, говорил Гриша:

– Друзья мои! Много в языке человеческом прекрасных слов. Но во все времена других важнее не будет, чем слово «мать», мама! Наша мама – простая деревенская женщина. Но если в нас, в её детях, есть что-то хорошее – это всё от неё, от её трудолюбия, сердечности и великодушия…

Сказали свои слова и все другие за большим столом. Анастасия, через внучку просилась отдохнуть. И внучка от Гриши, по его «приказу» пошла бабушку проводить в свою новую комнату. Всё было в самый разгар застолья, так незаметно, что не многие видели, как исчезла Анастасия Михайловна.

Она прошла к себе в комнату. Свет зажигать не стала – было достаточно того, что светил из коридора, через стеклянную верхнюю половину дверей.

Попробовала она сидеть в новом кресле – но скоро почувствовала, что оно засасывает её, как болото, в котором она раз тонула в детстве. Не раздеваясь, прилегла на диван. Но её сухонькое лёгонькое тело не могло продавить новые пружины его круглого пуза – и она скатилась к спинке. Лежать, словно зажатой в щели, между спинкой и сиденьем было неудобно. Анастасия открыла новый шкаф – там были её вещи, слава Богу, – взяла она пальто (его пока не выбросили) и легла на пол около дивана на шкуру медвежью. Шкура оказалась колючая. Пришлось её свернуть и затолкать под стол к окну.

Она положила пальто на пол, под голову подушку от дивана маленькую, их что-то много стало. И лежала она, ещё немного думая о том, что всё-таки у неё хорошие дети. Вон работу бросили, собрались, юбилей устроили. И не по злобе, а по недоразумению молодому больно ей сделали, от непонимания… На свалку… «Ей представилась огромная гора чужих веще, а сверху лежали её вещи – старый сундук, старая гармонь, и кровать, застеленная, в которой, кажется, она сама спала. Ах ты, Господи, а ежели дождик пойдёт – промокнет же она!» – Знать бы, где эта свалка, пойти туда или прийти оттуда…».

Через некоторое время кто-то заглянул в комнату, видно, не разглядел ничего впотьмах, хотел войти. Но ещё кто-то сзади, сказал:

– Устала она. Не мешай, пусть спит. – и дверь прикрылась.

Благодарность за то, что разрешили ей отдохнуть, так и разлилась в ней с последним вздохом и расслаблением всех клеточек организма…, и она, боясь, что снова могут помешать ей отдыхать (последней мыслью) – заспешила на ласковый зов своего Фёдора.

Конец.

Рябина в палисаднике

Взобравшись на холм прожитой жизни, оглянись на себя (так говорят) … Поднявшись на вершину минувших лет, брось пристальный взгляд на годы, которые уже не повторятся (…). И спроси себя, стоя у вершины, – кто ты есть такой? И какой итог тебя ждет на самой вершине?

Может быть, ты есть (представляешь) – то время, в которое жил? Или представляешь всех тех людей, которые прошли через твою жизнь?

Ответ: и да, и нет. Судьба выбрала из времени, в которое ты жил, лишь то (те события), что стало твоей биографией.

Могла она быть другой? – Могла. Судьбу не выбирают (говорят), но выбирают людей, которые становятся судьбой.

Оглянешься на себя… Минуты и годы твоей жизни, как волны житейского моря (океана), несли тебя в порт твоего назначения.

Задайся вопросом – ты прибыл в него (в тот порт назначения)? Ступил на далёкую землю. Которую должен был найти в открытом море жизни? Или был высажен на ненужный тебе другой материк, на случайную сушу, в ближайшую бухту Утешения?

И с каких рубежей ветры житейских бурь начинают сбивать нас с курса предназначения?

Пересекая стремины бытия, невольно намечаем мы на дальнем берегу точку выше той, которая нам нужна, чтобы иметь ориентир, как капитан отмечает вершину горы, хотя ему нужен низкий берег, чтобы не сбиться с пути в порт под горой.

Но течение бытия порой сносят нас с курса в сторону от того места (порта), куда нам хотелось… В чём дело? Почему так происходит? Ведь всё было правильно в самом начале, при отплытии – крепкая лодка (семья), надежные весла (родители и учителя), гребец был уверен в себе… Ведь мы же правильно начинали…

Вопросы, вопросы, вопросы… ответы на них в твоей биографии, в твоей судьбе.

Взойдя на холм прожитой жизни, оглянись на себя…

Брось пристальный взгляд на людей, которые вошли в твою лодку при отплытии, которые поднялись на борт твоего корабля, во время остановок, вех, в пути и помогали поднимать паруса (например, во время окончания вуза, или во время начала новой трудовой деятельности). Кто были они? Держали они курс выше той точки, которая была нужна?

Вопросы, вопросы, вопросы… в конце своей жизни человек ищет ответы на них. На те, которые уже услышаны, на те которые уже заданы, но ещё не услышаны. Он ищет ответы, которые может дать только своя биография.

Оглянись на себя… —

Конец эпиграфа.

___________________

Чтобы доехать до города, надо сначала по лесной дороге (километров 5) добраться до райцентра, а там на автовокзале купить билет на междугородний автобус. Автобусы ходили и по всему району. Но их две деревеньки рядом находились в стороне от дорог, в лесу у маленькой речки с одной стороны и третья деревня на горе чуть подальше через поля от реки на другой стороне, через мост, который разбирали ежегодно по льду, а то половодье сносило бы его.

Дмитрий Петрович в одной руке держал сетку с гостинцами – к внуку на день рождения собрался, другой рукой – опирался он на покрытую лаком трость-палочку фабричной работы с устройством на конце: выдвигающийся «гвоздь», если лёд на дороге.

По домашним делам, когда занимался ими и ходил, то всегда пользовался своей самодельной. Без палки уж годов 15 как не ходит. Это после травмы: и ноги, и тазовые кости сломал, во время падения с кровли, при постройке-ремонта нового-старого комплекса КРС на центральной усадьбе. В больнице он тогда лежал долго.

Но хотя и хромал, опирался на палку, отчего сильно горбился в спине, Дмитрий Петрович выглядел сейчас бодро и как-то осанисто. И уж никак не дать ему было шестьдесят пять, особенно когда вот так: в костюмчик с галстуком на белой рубашке под ним вырядился, побрился и подстрижен был Натальей. Ей же и давал он последние указания:

– Ты не вздумай без меня картошку копать. Знаю тебя, хлопотунью. Погода вон какая! Морковку повыдергай. А за картошку не берись, пусть постоит – днем еще тепло. Я к субботе приеду обратно. Долго нечего гостить. – так он говорил, наказывал уже у ворот дома на улице, ожидая машину – сосед деревенский подвезти обещал.

На нём было длинное пальто против теперешних модных коротких курток, а также черная шерстяная фуражка, которая контрастировала, совсем было ему наплевать на всякую моду.

– А ты не спеши. Чего торопишься, Петрович, – Наталья пристально оглядывала его, обирая с пальто чуть приметные не то ниточки, не то пушинки, – если будут хорошо принимать, ну, и гости там с внуком. Хозяйство у нас небольшое, управлюсь… —

Её круглое, с вздёрнутым носиком лицо было румяно. Она в фуфайке синей, в стоптанных полуботинках на босу ногу. Полные короткие икры ног выставлялись из-под платья домашнего, под цвет фуфайки синего цвета, красно обдало осенним холодком, по утрам были уже заморозки, легкий иней выбеливал местами огородную зелень. А вышли рано, чтобы успеть на первый автобус на автовокзал райцентра.

– Шла бы в избу, а то вот и ноги как в огне красные стали, ещё простудишься, – сказал Петрович, легонько подталкивая её. Увидев машину соседа, что подъезжала с верхнего конца деревни.

– Да что мне будет. – улыбается Наталья, – я от мороза, как та рябина, только слаще буду! —

– Да и то! – тоже смеётся Петрович и, быстро нагнувшись (ростом Наталья меньше него), целует её.

Садясь в машину, опять оборотился:

– К обеду в субботу жди! —

Дмитрий Петрович оглянулся у поворота к лесу на выезде из деревни. Наталья ещё стояла у ворот, на фоне деревенской улицы с домами обновленными, у всех крыши были покрыты модными железными листами, разного цвета, вместо прежнего шифера. И виделось, как в последний раз: рябина в палисаднике оранжевыми гроздями сверкала.

Маленьким прутиком посадил её Дмитрий Петрович, в год рождения сына. Она почему-то высоко в рост не пошла, раскинулась, расщеперилась, и ветки только что в окно не лезут. Поглядев через заднее стекло легковушки, он не стал даже махать рукой, не знал увидит ли она.

___________________

Сын Геннадий прислал ему письмо: внуку исполнялось десять лет, поэтому он ждёт деда на день рождения. Вот и собрался Дмитрий Петрович в город, где Геннадий неплохо жил, в двухкомнатной квартире, в новом районе в панельных домах, которые сам же и строил. Было это во вторник, в среду поутру он и уехал.

Отступление от темы. Историческая справка:

В Моркинском районе Марийской республики (пос. Морки – райцентр), через густой лес в сторону, вдоль маленькой речки Ировка, старая дорога ведет в деревню Юрдур. Сегодня объединённая одним названием, раньше она состояла из двух деревень: первая – по документам уже СССР называлась д. Старая, вторая так и была Юрдур.

Но прежнее название деревни Старая было на местном языке – Пюнчедур (правильнее: Пюнче тюр). Она постепенно соединилась, через небольшое поле, через переулок – Изи урем, буквально маленькая улица, в переводе с местного языка.

Пюнче – это на местном – сосна, «тюр» – край, что означало край соснового леса, сосняка.

А через речку, через тот разбираемый мост, была на горе деревня Ерымбал, точнее Ер юмбал – буквально в переводе – наверху реки, над рекой.

Далее, уже около большой реки находилось село. В пяти-шести километрах от Ерымбала, – село Элнетюр, правильнее Элеттюр, потому что – Элнет – это название реки, а «тюр» – край, – то есть, с краю речки Элнет.

И все сосновые строевые леса, по всей округе, с высокими мачтовыми соснами, так и назывались – Элнетюр чодра. «Чодра» – лес, леса.

Наш герой проживал в этих лесах, в Элнетюр чёдраште, по-местному, в деревне Старая, то есть в Пюнчедуре, по произношению так звучащей. А все считали, что он из Юрдура, постепенно деревня Старая совсем забылась и была поглощена Юрдуром, укрупнённым поселком. В котором был и большой магазин построен и новый комплекс КРС – на 500 коров.

Работал он рядовым колхозником. Никогда нигде после 8-ми классов обязательных в школе, он не учился, и профессий особых не имел, в смысле «корочек», дипломов. Была одна профессия – «колхозный рабочий», и пошлют работать в поле на лошадях, он мог и лошадь запрягать отлично, хоть в сани зимой и навоз возить на поля и удобрения, хоть в телегу летом, с полей возить люцерну на силос. Пошлют коровник строить, – он был и заправский плотник. И каменщиком-то он был, и печником, многим печи ложил с напарником, вот последнюю печь себе в бане переложил.

Пока Дмитрий Петрович ехал до города далеко и долго (200 километров почти), в автобусе вспоминалась ему вся его жизнь, основные события и маленькие происшествия… Жена его лет 15 назад умерла от болезни, врачи говорили, но он ничего не понял, – какой-то гипертонический кризис там…

____________________

А в субботу «НаталЯ», как звали её местные, к обеду наварила борща, испекла пирог с рыбой (в магазин завезли хек мороженный), а Петрович очень уж любил, когда она рыбный пирог пекла, – сам на рыбалку ходил на озеро, что в лесу у речки ниже по течению, за щуками и карасями.

Часа в три стала она и баню затапливать, должен уже приехать. И часу не прошло, а баня с новой печкой, с новым баком для воды, который Петрович сам вмазал, была готова. Наталья и курам задала корм вечерний и поросёнку пораньше, и в избе было всё прибрано, вымыты полы. Глянет она на часы, а уже и четыре, и пять и шесть… темнеет рано. Часов до семи вечера она всё подтапливала баню. Потом поняла, что не приедет он сегодня. Только Дмитрий Петрович и в воскресенье не приехал.

В понедельник в обед заявился его сын Геннадий Дмитриевич.

Наталья была в избе, когда услышала, как затявкала строго Жучка. Вышла на крыльцо и не признала было гостя сразу. Виделись они один-два раза. Она прикрикнула на Жучку, махнула рукой будто кидает в неё камнем, и та забилась под крыльцо и всё рычала.

– Здравствуйте, – сказал Геннадий Дмитриевич, когда поднялся на крыльцо. Зашли в дом. Наталья молчала. Гость тоже молчал, потом, всё ещё стоя у порога, объявил:

– Похоронили мы в субботу отца. В среду приехал, а ночью умер, сердце остановилось во сне. Вот в субботу и похоронили. – Он прошел и сел на табуретку у стола. А Наталья с удивлением и непониманием смотрела на него. Руки только подняла к груди, и так застыла и глядела на сидящего за столом в светло-сером плаще мужчину. Молчали оба.

– Чисто у вас, глядя на пол и вокруг, сказал Геннадий. Потом взял со стола шапку, стал вертеть её в руках, стряхивая невидимые пылинки…

– Как же вы это так? – только и спросила Наталья и присела на край кровати, что у порога у стены напротив печи.

– Разделись бы, Геннадий Дмитриевич, тихо пригласила Наталья. – А я тут сейчас… («приду» не прозвучало, у неё сперло дыхание в горле), – и она вышла из комнаты, осторожно притворила дверь за собой, а в сенках присела на лавку и выдохнув, залилась беззвучно слезами, прижав плотно ладонь ко рту, чтобы не закричать. Проплакала минут несколько, утерлась передником платья и вошла в избу с раскрасневшимися глазами.

Геннадий перестал теребить шапку, снял плащ и повесил у порога на вешалку куда и шапку положил. С тех пор, как он здесь был последний раз, с полгода назад, ничего не изменилось. В доме всё было по-прежнему. Шкаф к стене, между печкой и кухонным столом, отцовской работы. Рукомойник около узкой отгородки возле двери. Новое только занавески на окнах да в горницу, раньше их не было. В тесноте прихожей и подниматься с табуретки не надо было, – чуть отодвинув занавеску, он глянул в горницу, – и там ничего не изменилось будто бы. Прямо против двери, над комодом, висел портрет отца и матери под стеклом и в рамке.

И всё-таки что-то было в горнице от неё, от этой чужой ненавистной женщины, с которой он приехал рассчитаться раз и навсегда. И за свой позор, что пришлось пережить год назад, в последний приезд и за смерть отца, ибо он уверен, Геннадий Дмитриевич, – если бы не «НаталЯ» (он и имени-то её не мог произнести без злобы, только местное прозвище) – то жил бы ещё старик-отец и жил бы.

А позор вышел тогда на всю деревню Старую. В Старой, в Пюнчедуре не бывает тайн. У кого что ни случись, как будто ветром разнесёт снизу от реки и кверху до Круглого пруда, так Старая вся была дружна, – не то что Юрдур, вдоль реки от моста протянувшийся и разросшийся Изи-уремом – улицей в их сторону.

Всем известна была эта «НаталЯ»: то с одним мужиком жила в Юрдуре, ругались на обе деревни слышно было, как по улице бегали полураздетые с топором за ней мужики, то в Изи-уреме пожила опять – крики и ругань. Да еще, говорят, со сколькими сходилась-расходилась, – одним словом – «НаталЯ». Поселилась она в Старой у пожилой пары на краю, внизу. Тут у Нижнего пруда магазин-то новый большой построили, в два дома длинный, «супермаркет», как шутила деревенская молодёжь – так там «НаталЯ» уборщицей и приёмщицей товаров – «товароведом» устроилась. А чтобы жить недалеко – устроилась в крайнем доме у пожилой учительницы со стариком-мужем своим.

Приходила она к отцу прибираться, по хозяйству помогать, и готовить. Это сообщал он сам в письмах да по телефону. Ну, и ладно, не придали тогда этому значения.

В тот раз Геннадий ещё до дома не дошёл, а про новость уже слыхал. В магазине народ был и знакомые бабы со Старой порассказали: «женился в 65-то лет на молодухе этой распутной, на „НаталЕ“». А тогда приехал с женой и сыном Димкой своим проведать старика. Ещё хотел уговорить его всё-таки продать дом и переехать к ним в город – квартиру купили трёх комнатную, свою двушку продали. И было бы ему – своя комната…

А тут видит – понатаскал отец ящиков из-под консервов с Натальей и ну, давай старую избу обшивать. Со двора уже стена готова была и покрашена, а сени с крыльцом вообще новыми досками перебрал, – тоже покрашенные, как новые сверкали.

– Ты чего это, отец? – поинтересовался Геннадий после того, как они поздоровались и закурили на крыльце. – Тут мне про тебя прямо анекдоты рассказывают! Я тебя к себе жду, а тут до ста лет жить собираешься. Пора уже избу продать, очередь на машину подходит! И вообще жил старик один! А у тебя, говорят медовый месяц? Это как же понимать, отец? —

– Так и понимать, что не твоего ума дело, сынок. Приехали, ну, и пожалуйста гостями в дом… —

– Да она же сестры нашей Юльки моложе, папаша, – поддержала Геннадия его жена, сноха. Помните, мы были прошлым летом, как её Позникова жена гоняла по всем трем улицам: по Юрдуру, по Изи-урему, да по нашей, из-за мужа своего, которого эта «соблазнила», якобы. —

– Вот, и то! Якобы. Им лишь бы было на кого свалить. А сам-то муж Поздничихи ко всем молодым пристает. И к моей Наталье в магазине приставал, да та его «отшила». Наговаривают всё.

При этих словах и увидел впервые Ганнадий Наталью на пороге отцовского дома. Двери растворились, и женщина стала, как в картине, в раме. Невысокая, красивая. Она всё слышала, всё слышала, это было видно по её лицу, по круглым щекам которого сочилась алость сдерживаемого гнева.

– Звал бы, Дмитрий Петрович, гостей в дом. Чего на улице-то держать. – И пошла сама, не закрыв дверь.

Старик тогда прикрыл дверь и строго сказал гостям:

– Наталья мне по закону жена. Расписались. В мачехи вам я её не навязываю. Но обижать не допущу…

Про отцовскую настырность известно было всему селу с детства его. Помнил и Геннадий, как они с матерью ему на работу «тормозки» носили. А работал он тогда на далекой колхозной делянке, лес валил, деловой. Была уже поздняя осень. Снега пошли большие. А всё отец не унимался. Ему лесник сказал: если сколько свалишь до 1 декабря – всё ваше. А потом ни одного дерева не тронешь. Вот и старался отец больше свалить, три дня не выходил из леса.

Мать тогда даже плакала: дался ему этот лес – не для себя, для колхоза старается. И дома всё по-отцовски всегда было. Но ругани никой. Может, мать с ним ладить умела, а может, и сам он. В доме всегда было тихо, скучновато даже, но тихо. А между матерью и отцом даже дружно. Они всё вместе делали. И даже по ягоду, Геннадий помнил, и то вместе ходили. Бабы соберутся, без мужиков идут, а эти – вместе.

______________________

А теперь, смотрит он на портрет над комодом. Прямо на него глядят отец и мать. И тут, неожиданно, подумалось Геннадию Дмитриевичу, что ведь, в сущности, ни её, ни его он как следует и не знал.

– Чего же вы тут (в прихожей). Да в комнату проходите. —

Она настояла на своём. Геннадию за столом не сиделось, пока Наталья собирала на стол – хлебницу поставила и какие-то продукты. Раздвинув занавески в кухню, где Наталья хлопотала, он сказал:

– Выйду покурю, – потому что никак не мог подступиться к разговору, ради которого приехал. Эта Натальина вежливость, какое-то смирение, всё сбивало его с толку.

– Чего уж, – остановила она его, – отец всегда в избе дымил у печки, – тяга хорошая. – Она указала на печной приступок. – «Приму» всё брала по двадцати пачек зараз. —

Тут в дом вошли соседи Петро Гришаков с женой Анной. Слух уже дошел, видимо, что Геннадий приехал.

– Вот так, значит, – вместо приветствия сказал Петро, а жена его, Анна, торопливо перекрестилась и добавила:

– Царствие тебе небесное, Митрий Петрович. —

Наталья уткнулась в поднятый рукой передник фартука. Сквозь слёзы проговорила:

– Проходите к столу —

Соседи дружили давно: Петро и Петрович оба воевали, и им было о чём говорить-вспоминать…

Пришли ещё соседи с другой стороны дома: Толя с молодой Женой, – и вот, изба уже полная. Наталья не зря хлопотала и стол был полон для поминок. Она достала бутылку водки:

– Вот к баньке купили, – виновато сказала она, – а вышло за упокой. —

Геннадий Дмитриевич рассказал, как приехал отец, как с внуком, Димкой, втроем, гуляли по городу, на памятники новые смотрели, даже в ресторан «Таир» заходили пиво пить. Старик бодро выглядел. А ночью сердце остановилось.

– Бодрый, бодрый был! – подтвердил Толя-сосед. Нынче мне на покосе помогал. А, помню, говорил он, когда лежал прошлой зимой в больнице, что кардиограмма обнаружилась плохая. Сердце, как вроде, подорвано. —

– Да, ведь, вот же мы с ним печь у меня перебирать собрались, – вставил И Петро. – Вот, дед, а! – удивился будто он, словно сосед его невесть что отчебучил – помер.

После поминания за столом, когда Геннадий вышел с гостями, всё-таки заодно и покурить на улице, – Петро спросил, оставшись покурить вместе:

– А что Гана, отца-то бы сюда привезти. С матерью бы рядом положить. —

Мать уже давно похоронили в деревне, а отца вот в чужом городе зарыли в землю. Но Геннадий объяснил, что сестра двоюродная, в городе живущая, не захотела: в деревне, говорила, никого не осталось наших, а тут хоть будет кому на могилку сходить…

Замолчали за куревом.

– Да и-то неужто этой вертихвостке? – вдруг, подумав, спросил Петро.

– Это ещё с каких калачей? – удивился Геннадий Дмитриевич. – Она, можно сказать, его в гроб вогнала. Да лучше спалить… Я вот и приехал по этому вопросу, все бумаги уж выправил, за ней дело… —

– И то правильно, – Петро, понимающе, качал головой. Ей что, дело молодое, завтра хахаля заведет-приведет. Мало что ли у неё их было? —

– И как старик учудил такое? Ведь полтора года, больше прожили, расписались? – то ли удивился, то ли спросил Геннадий Дмитриевич.

– Это у них года с два назад и началось. С той зимы, когда он в больнице, помнишь, долго-то лежал, месяца с два, с ногой сломанной, или подвернул, там, связки порвал что ли. – А она тут приглядывала за хозяйством и к нему в больницу, в район ходила – кушать привозила. Вот и сошлись.

Геннадию Дмитриевичу стало не по себе. Вспомнился ему последний приезд и разговор с отцом, припомнилось и то, что тогда он не был ни в какой командировке зимой, просто не знал об отцовской болезни. Переписываться они не привыкли, так, открытку к празднику жена посылала. А тут чего-то у них самих дома не ладилось и, видно, забыли. Обидным и за себя, а ещё за память о матери считал он стариковскую блажь…

Сейчас на крыльце старого дома Петро всё дымил сигаретой (по второй закурили) и рассказывать пытался подробности отцовской женитьбы:

– Ты же её тоже можешь знать? Она уж лет пять как у нас в Старой-то проживает. Бабенка видишь, складная, ну, вертихвостка, одним словом. Видать, приметила себе на уме, что старик долго не протянет, и повадилась постирать ему да прибраться… Глядь и вовсе перебралась в избу. – говорил он негромко, почти шёпотом, чтобы в доме не слыхать было.

– Ты, говорил я, соседушка, никак спятил? Оберет, как липку, да ещё и самого выгонит, на кой ляд тебе она, когда ты уж старый совсем, ей же молодой нужен! Это я его после больницы ещё спрашивал, аж давно.

И знаешь, что он мне объявил? Всё же он, должно быть, уже тогда маленько на голову слабел: «Мы, говорит, вчера по ягоду с Наташей – это с ней, значит, – показал через плечо на дверь Петро – ходили. А и верно, потому что я приходил его позвать, а во дворе одна Жучка. Ещё подумал: и куда его понесло? То с утра всё стучал топором. Видал, дом-то как обновил, вроде сто лет жить собирался. Вот и говорит: ходили мы по ягоду. А это знаешь, теперь где? Аж во второй делянке. Может, помнишь? – спросил у Геннадия Петро – Петрович и говорит, – прошли за пашни, а там опять бугры зеленые да березняк и там земляника-ягода. А сам смеётся весело. Думаю: от бражки, может, окосел, а он чудно и говорит: «Я, – говорит, – вот последнее время всё смерти боялся. Не того, что в землю, в пустоту, закопают. А пустота, оказывается, просто во мне внутри жила. Ну а теперь вот и не жалко помирать. Это, – говорит, – как на покосе много работаешь, устанешь, потом из кринки напьешься досыта, аж по лицу потечёт, и всё пил бы и пил, – вода такой сладкой кажется».

А Геннадий Дмитриевич думал о том, что совсем об отце, о его жизни не знал он ничего. Не знал и не узнает никогда о том, как сошелся старик с этой молодайкой. Да, собственно, зачем ему всё это, удивлялся он про себя. Отчего соседу все слова отцовские помнить, а будто знал, что пригодится ему всё это рассказать.

– А вообще-то отец твой мужик был мировой, уважал его народ. Очень уважал… – продолжал Петро.

…А было так: «После болезни повадился он, Дмитрий Петрович, ходить к соседям, к старикам учителям, где эта НаталЯ жила. И однажды застал он у стариков Наталью одну. Вошёл, когда она пол мыла босиком. В коротком розовом платьице. Наталья не разогнулась, думала, может кто из хозяев, выпячивая всю «фигуру» свою. Когда заметила, пружинно выпрямилась, тряпка в одной руке, другой лицо отерла и платьишко стала одергивать. В шейный вырез сунула палец и кверху материю потянула, но глубокую ложбинку, розоватую не прикрыла. Сильнее надулось на груди, на боках кругло натянулось платье. Засовестилась.

– Чего же ты, Петрович, молчком? —

В платье этом, ну прямо девочка молоденькая, и краска в лице от растерянности.

– Проходи уж, проходи, потом подотру, – пригласила она, когда Дмитрий Петрович за дверную ручку взялся выходить. – посиди со мной, поговори. Аль тоже боишься? – И засмеялась. – Не бойся! Давай-ка лучше сигаретку выкурим, пока моих хозяев нету. При них-то прячусь, бабка не любит. Она у меня совсем обезручела, сокрушалась Наталья, как о родной, – Вчера уж и парила её в баньке, и жиром растирала, а сегодня уехали вот в город в больницу; добрая она, всё: доченька да доченька…

– Так-то и будешь по чужим домам всю жизнь? – спросил Дмитрий Петрович. Он осторожно прошёл от порога и присел на подставленную Натальей табуретку, которую та предварительно отерла.

– А чего мне? – Наталья присела напротив Дмитрия Петровича на сундук у порога. – Птица вольная —

– Сорока вон тоже вольная птица —

– По мне лучше уж сорокой. Сосед твой всё синичек ловит по рублю за штуку продаёт, на бутылку набирает, а сорок-то не ловят и не продают! —

– А как же ты всё ж без мужика в такой поре живешь, Наталья? —

– Почто это так думаешь? Вон в Юрдуре, да хоть в Изи-уреме спроси, каждая собака, и та знает про моих мужиков. —

– Я про другое. – Дмитрий Петрович сидел, опершись на свою палку. – На улице чего не наговорят. Слышал даже, будто ты в магазине недостачу сделала. —

– Почему это будто? Айда продавщицам – тащи сколько влезет, обсчитывай, а другим нельзя? – обозлились – вот и наговаривают. —

– Да брось ты на себя наговаривать. И чего сплетни собираешь… —

– Я чего пришёл. Вот ты приходишь убирать… Что тебе у стариков то делать, и к ним также можешь приходить. Шла бы ты ко мне жить? Не всё ли равно тебе где? У меня свободно.

Наталья поморгала недоумевающе. Почему-то все огладывать начала в комнате, взглядом чтобы не встретиться с Дмитрием Петровичем. Такой оборот дела прямо огорошил её.

– Как же мне тебя понимать. Петрович? – Я к тебе по-простому. Можно сказать, а ты вон как поворачиваешь. Что же ты, в полюбовницы надумал взять? – тут уж совсем разозлилась. – А вдруг не справишься? —

– Да как у тебя язык поворачивается, Наталья? – зашипел Петрович – видать полюбил я тебя. —

– Да за что? – Наталья только рукой махнула: дескать уйди. Петрович ушел. А она проплакала весь день.

Но когда приехали из города старики учителя на другой же день пришел. Сели за стол, и объявил, что просит он Наталью Никитичну выйти за него замуж. Когда он осторожно, нога-то у него не гнется, вел её по улице к своему дому, все соседи высыпали на улицу. И стыдно, и горько, и радостно было Наталье. Она поднялась быстро. Хозяйкой оказалась умелой, а с работы Дмитрий Петрович её рассчитал. Стали они жить на его заработки: он печником так и работал по деревням. Да и в колхозе везде на фермах печи перекладывал и так далее.

Соседи судили, рядили, её осуждали. Его жалели, словом, по-соседски перемывали им косточки. Ах как она не соглашалась, уговаривала, но Дмитрий Петрович все-таки настоял на своём, и они сходили в ЗАГС, в район, купили кольца, созвали соседей и праздновали свадьбу настоящую.

И пили соседи вино, и кричали горько, а они улыбались и целовались.

Она любила слушать его тихие слова, уложив голову на его плечо, когда они весенними вечерами после дневной работы сидели на крыльце. Днем они обшивали заново дом.

– Будет он у нас с тобой как игрушка. – говорил Дмитрий Петрович. А еще он придумал сходить за рябиной. И объяснил, указывая на две рябины, растущие в палисаднике всем деревенским на обозрение: одна была посажена, когда они поженились с первой женой, а вторая, когда сын родился, – и вот они стоят высокие уже и дают так много ягод, что он настойку делает из них. Она и зимой его согревает, и не даёт забыть.

– Надо бы и другое деревце посадить – в нашу честь, а? Завтра сходим. Вроде выходного у нас выйдет.

Они долго шли через овраг, поднимались в гору, опускались опять в другой овраг, пока не пришли в перелесок, где росли высокие красноствольные деревья. Дмитрий Петрович облюбовал отросток-прутик ростом чуть повыше его. Аккуратно, не повредить бы корни, выкопал, и обратную дорогу они несли его по очереди. Отдыхали, напившись воды из родника в одном из оврагов.

Геннадий Дмитриевич приехал на другой день, когда рябину посадили. Тогда вышел у них крупный крутой разговор с отцом. С тех пор полтора года, если не больше, как они поругались из-за Натальи, они и не виделись.

_______________________

… – Мне, Геннадий Дмитриевич, ничего не надо. Вы и не думайте, я сегодня и уйду, – говорит Наталья, утирая концом платка глаза. – вот, если разрешите, платок возьму, память о нём…, если разрешите. А вы его не знаете. Какие «полюбовницы». Он строгости душевной был человек. —

– Надо вот бумагу вам подписать – решился наконец объявить Геннадий то, ради чего, собственно, он и приехал. Ему совсем уж надоела эта бабенка, и время торопило. – Отец завещание на вас оставил. —

– Какое завещание? Да я не умею ничего писать, не знаю, – Наталья непонимающе смотрела на него, – сказала же вам. Делайте что хотите. Я хоть сегодня уйду. —

– Я всё заготовил. Надо вам дарственную написать – Геннадий Дмитриевич положил на стол бумаги. – Только надо нам к нотариусу успеть сходить в сельсовете я договорился. А вечером мне обратно уезжать. —

Наталья вышла вслед за ним на крыльцо…

____________________________

В конце зимы Геннадий Дмитриевич купил машину. Деньги от продажи дома помогли. Выехали они, когда совсем уже высохло на улицах. Прокатил свое семейство по городу. Потом через реку доехали до своей дачи в шесть соток, где домик стоял, построенный быстро из материалов, купленных на те же деньги от продажи дома.

– Знаешь, ведь завтра родительский день? – вера в Бога стала возвращаться к народу и уже церковные праздники и дни стали у всех «в моде».

– С чего ты об этом? – спросил он у своей жены удивлённо. Религиозные дни он и не знал никогда.

– Михайловна, соседка, заходила и сказала. Надо бы к отцу съездить на могилку. Ни разу не были. —

Отцовскую могилу нашли не сразу. Прибавилось около неё, затеснили другие. Подошли к оградке. Помешкали, прежде чем открыть калитку. Вошли. Геннадий Дмитриевич глядел на потускневший отцовский портрет, и тот, чьи черты хранила эмалированная пластинка, виделся совсем чужим.

– Когда ты посадил? – жена указала пальцем на тонкий безлистный прутик, торчавший справа у входа, у самой калитки.

– Я? – удивился Геннадий. Он даже не заметил серую веточку. – Я? Нет, это не я. Это наверно, она, Наталья, – Геннадий Дмитриевич впервые назвал имя женщины, и оно теперь неразрывно стало с именем отца, хотелось бы того сыну или нет.

Это росла рябинка, такая же как посажена была отцом в палисаднике у дома. У него задрожало внутри. И поднялась обидой в душе его досадная признательность к чужой женщине. Но больше всего язвило от сознания своей непоправимой вины перед отцом и ещё от стыдливой неожиданной зависти к нему – покойному – за пережитую на земле такую женскую верность.

К горлу поднялась жалость уже к себе. Геннадий Дмитриевич по-иному совсем всматривался в отцовский портрет на железной пирамидке, и другой, не похожей на прежнюю, замерещилась ему его дальнейшая жизнь. А над могилой и над ещё не разродившейся зеленью землей бился сизым трепетом весенний день…

Конец.

Майя

Эту театральную историю рассказал мне мой приятель недавно в выходные, на рыбалке, когда мы ночевали на берегу у костра без палатки, как любители-рыболовы. Мой приятель, славный артист местного провинциального театра. Я передаю её, как могу и как умею; конечно, мне не удастся передать всей прелести свободной русской речи и всех чувств, выражаемых жестами и мимикой на лице рассказчика под серебряным лунным светом и в отблесках пламени костра.

А конечно, ты знаешь, что уже более 20-ти лет, как начали появляться частные театральные студии, как грибы, и частные театры. В которых руководитель – главреж, как сам Царь в своем государстве: он же директор, он же постановщик, и он же и он же – почти как Бог. И так же страшен, потому что может принять артиста и уволить, выгнать на улицу.

Такого раньше не было, когда все театры были государственные и принадлежали Минкульту, но с тех пор, как капитализм восторжествовал, – деньги делают культуру.

Так и наш театр, возникший в перестроечное время и бывший на дотации еще Минкульта в 90-е, в двухтысячном совершенно был выкуплен главрежем, по фамилии Суров.

Театр прочно укрепился в наполовину деревянном (верхние этажи) старинном доме с колоннами в центре города, куда переехал в перестройку с субсидиями….

Говорят, там был домашний театр местного дореволюционного купца Пчелина, которому принадлежат и другие большие дома с колоннами в городском центре.

Но это к слову (вступление, так сказать). Так вот, Суров прикупил свой театр, за бесценок тогда, умирающий. А чтобы зарабатывать популяризировал, выезжая с труппой по сёлам и другим городам с гастролями. В результате театр Сурова был всегда полон во все сезоны. Суров знал свое дело отлично, руководил своим «царством-государством» счастливой удачливой рукой: и артистов он сумел набрать, ангажировать первоклассных.

И работали в театре две его дочери, окончившие недавно театральное училище. Театр был для них родным домом, они с малых лет приходили к отцу с матерью. А мать из актрис быстро переучилась на финансовом и стала главным бухгалтером театра.

Ольга на год старше своей сестры была по-взрослому красива и ей часто доверяли главные роли в спектаклях. Но была младшая Майя, с наивной подростковой красой и очарованием, которую использовали на подростковых ролях – травести.

Старшая красавица была умна, высока, выше сестры на голову, в отца, божественно сложена и как артистка первоклассна. Но от работы её веяло холодом (это я как артист говорю). Все было просчитано с математической точностью: и «вздохов», и «ахов», которые случаются, – ровно столько, как прописано в сценарии. И зрителей она держала в напряжении чувств, в паузах, – на определенное сценарием время. И в житейском, закулисном общении, она была суха, горда, величественна и неразговорчива.

Младшая же Майя вся была сама прелесть. Проста добра и наивна. От волос, цвета зрелой пшеницы (желто-солнечных), и тонкой стройной фигурки – до носочков театральной туфельки, Ольга была сказочно-кукольно-красива. Все кто видел её, никогда не позабудет её нежного лица, восторженно-открытого взгляда, её веселой искренней улыбки и милой грации всех её движений. А мы же, театральные артисты, знали и о её простодушной доброте.

Что ж тут удивительного в том, что в Майю были влюблены мы все поголовно, в том числе и я, молодой тогда юноша, только что пришедший из театрального училища: какой-то талант заметил во мне главреж Суров на собеседовании, и принял меня в свою труппу из многих кандидатов, более 10-ти. Но я не о театре хочу рассказать совсем. Не зря театр пользовался успехом, однако.

Это потому, что, принимая новый спектакль на генеральной репетиции, куда пускали и некоторых зрителей в зал, завсегдатаев и знакомых, – главреж Суров проявлял всю свою суровость строгость, резкость и давление. Он прямо кричал на артистов, останавливая сцены, и заставлял их повторять куски постановки, отчитывая за каждое слово за каждое действие ему не понравившееся. И так прогон за прогоном он добивался кажущейся ему верности.

И вот, Майе все не задавался один номер. Она должна была выбежать, через всю сцену пробежать и говорить быстро, но понятно. А она выбегала слишком живо или с излишними чувствами, и, запыхавшись, не могла внятно-понятно сказать текст. И Суров кричал и бранился (едва ли не матом) на милую Майю. Уж я тогда чуть не возненавидел этого «страшного» строгого Сурова.

Я уже говорил, – о том, какая была замечательная артистка Майя, и все она делала правильно: чувства её со сцены передавались в зал, а текст тут совсем был неважен, – известное произведение зритель мог бы прочесть в книжках, если бы стремился узнать текст. Майю любили все. Для меня не хватило бы сил описать, как она была мила, добра и прекрасна. Теперь-то я понимаю, что в неё были влюблены все: и весь состав труппы театра, и все его посетители, и весь городок наш – словом все, все, не исключая и меня, двадцатилетнего молодого поросёнка.

Однако влюблённость такого «мальчишки» ничего дурного в себе не таит. Так, например, любит брат старшую сестру свою, сын любит молодую маму, ученик самого первого класса любит выпускницу десятого класса, которая уже танцует в обнимку со старшими ребятами.

Но как же я мог тогда догадаться, что в Майю влюблен – и влюблен по настоящему, до смерти и навеки – наш артист Петр, незаметный такой из-за своих вторых и третьих ролей. Кому-то же надо и эти роли исполнять и исполнять надо хорошо. Вот именно такой – хороший исполнитель – артист вторых и третьих ролей был наш Петр. Но, понимаешь сам: артист второстепенный или ведущая артистка. Где же ей глядеть на простых «работяг», вроде меня «желторотого», только что вылетевшего птенца, например.

Мы-то, театральные, понимаем, как важна хорошая работа артиста на вторых ролях. Но, извините, публика никогда и ничего не понимает в искусстве театра.

Устраивались иногда в театре вечеринки праздники, чаще всего в рождество перед Новым годом. Ну, и в другие дни, в юбилеи и дни рождения артистов. Так вот – тот Петр, артист «второстепенный», был всегда «душой компании», такой-некий заводила. Он играл на гитаре, знал море частушек и веселых песенок на все случаи жизни. Рассказывал-пересказывал монологи писателей сатириков: Райкина и других.

Из этого вы видите, что был он артистом первоклассным, а для театра очень ценным и полезным: за вторые роли можно было не переживать. Он изобразит слугу, или дворецкого, так как надо и в лучшем виде. Однако судьба осудила его на полную безвестность. Потому что Слава очень часто в жизни приходит от случая, от счастливого стечения обстоятельств, от счастливого случая (я вам говорю!).

Повторяю, был я тогда совсем желторотый птенец. Мне и в голову не могло прийти, что этот «бесцветный» старый, по моему мнению, Петр (ему тогда было лет тридцать с небольшим – 32 – 34), что этот наш, незаметный на сцене и незаменимый на вечеринках Петр, смеет любить, да еще кого. – Саму Майю, первую артистку и дочь грозного «страшного» и всесильного директора и главрежа. Страшнее и богаче которого нет на свете, – думал я. Я только с удивлением заметил его восторженные взгляды, когда он устремлял их на Майю во время репетиций и спектаклей.

Но наши артисты труппы, давно уже поняли Петрову болезнь. Случалось, они добродушно подтрунивали над Петром. Острили, что после вечеринки, на которой Петру удавалось удерживать внимание Майи, Петр ходил в Церковь и там молился перед иконой Богородицы. Наверное, о взаимности Майи просил…

Тогда мне Петр показался даже жалким страдальцем. Теперь-то, в моем зрелом и женатом настоящем, я понимаю, что Петр был бесконечно смелым человеком. Мы были всему свидетели. Однажды утром, во время репетиции, во время технического перерыва при смене декораций на сцене, он перекрестился, да взял и пошел к самому Сурову в его директорский кабинет. «Господин директор, я осмелюсь просить у вас руку и сердце вашей младшей дочери Майи» – примерно так.

Старый Суров от великого изумления выронил одновременно ручку, которой только что записывал и выронил изо рта сигарету, которая дымилась, упав на пол. Он позвал жену свою, старую бухгалтершу из смежной комнаты и сказал:

– Послушай Мария, нет, ты послушай только, что говорит этот молодой человек, артист Петр…. Повторите-ка, молодой человек, повторите что вы сказали.

Когда Суров говорил на «вы» – это не предвещало ничего хорошего, как знали все артисты труппы. Это значило, что он не просто злился, он был возмущен до предела.

Душа у Петра дрогнула, но все-таки, прижав руку к сердцу, он поклонился кивком головы и сказал:

– Дорогая, Мария Александровна, я сейчас осмелился и имел счастье просить у господина директора руку и сердце вашей прекрасной…. —

Мария Александровна мгновенно вскипела:

– Как! Он «осмелился»! Этот нищий комедиант! Выброси сию же минуту этого негодяя из труппы из театра, чтобы им даже не пахло больше рядом! —

Но старый Суров одним коротким поднятием ладони заставил её успокоиться:

– Тише! —

Мария Александровна сразу поняла, что директор намерен немного позабавиться, и замолчала.

Все это слышали все артисты, которые собрались у тонкой двери кабинета директора в коридоре, тут же были и обе дочери его.

Старый Суров, не торопясь, поднял с пола свою сигарету и старательно вновь затянулся. Утопая в клубах табачного дыма, начал он пробирать Петра едкими, злыми словами. Так, например, сытый и опытный кот подолгу играет с мышью, полумертвой от ужаса.

Как это Петр мог додуматься до идеи жениться на дочери директора театра? Или он не понимает, что расстояние от него до семьи Сурова будет больше, чем от Земли до Луны? Или, может быть, Петр замаскированный барон, граф или принц, у которого есть свои замки? Или он переодетый миллиардер? Или у него в Америке есть собственный театр вместимостью в двадцать тысяч зрительских мест, но мы об этом не знаем?

А еще, может быть, не свихнулись ли у Петра мозги набок при неудачном падении в оркестровую яму со сцены? Только сумасшедший человек или круглый идиот может забыть до такой степени свое место. Кто он? – безымянный артист провинциального театра, у которого обязанность играть роли «подай-принеси» с двумя репликами: «не звали», – в ответ получив «пшёл вон», – «слушаюсь-с».

Действительно, вот приходит молодой человек, у которого в одном кармане дыра, а в другом фальшивая купюра на 500 рублей, – и это вся его стоимость. Он приходит и говорит: господин Суров, я желаю жениться на вашей дочери, потому что я люблю её, и потому что вы дадите за ней богатое приданное, и потому что я, благодаря жене, займу в театре выдающееся положение и буду играть главные роли в спектаклях!

Нечего сказать – это «блестящая» афера. Не хватало еще того, чтобы старый Суров передал этому «аферисту» все управление театром.

Вот так, очень долго язвил и терзал бедного Петра раздраженный Суров. Наконец, он сказал: «Ну, я понимаю, если бы у тебя было громкое имя, которое было бы на афишах в первых рядах, если бы ты ездил на гастроли и к тебе бы шел зритель, когда и слава приходит вместе с деньгами. Но у тебя для этого слишком глупая голова. Поэтому. – Вон!»

И это «вон!» старый Суров выкрикнул так повелительно и громко, что в коридоре раздался топот, как будто кони пробежали, – разбежалась вся труппа, попрятавшись по гримеркам.

Бедный Петр с похолодевшим сердцем выскочил из кабинета директора. Но тут в полутьме коридора нежная женская рука ласково легла на его руку.

– Я всё слышала, – сказала Майя ему почти на ухо. – Не отчаивайтесь Петр. Говорят, что любовь делает чудеса. Вот, назло всем, возьмите и устройтесь в столичные театры и сделайте себе имя на афишах! Прощайте Петр. —

После этого происшествия Петр внезапно пропал из нашего города, все кто жил рядом с ним, его товарищи долго не знали где он. Он никому не звонил. Все начали понемногу его забывать. Все реже вспоминали его имя, но на каждой вечеринке вспоминали с теплотой, хотя играющих на гитаре и поющих песенки нашлось, даже не один.

А через несколько лет, в разгар зимнего сезона, вдруг приехал в Государственный театр, который на главной площади городка, на короткие гастроли Столичный коллектив. И в титрах рекламного плаката на первых местах значилась фамилия нашего Петра, как ведущего актера труппы Нового театра. Сам Суров узнав об этом, пошел смотреть игру бывшего своего актера со всей семьей. Мы видели его все. И после спектакля сам Суров похвалил:

– Это, конечно чудо! Если бы я не видел своими глазами, я никому бы не поверил. —

Да. Но любовь осталась безответной. Майя Сурова вышла замуж уже через год после пропажи Петра, по настоянию матери, за финансиста. Потом она перенесла тяжелую беременность и не могла играть в театре. А после, из красавицы стала обычной «бабой», артисткой посредственной. Потому что после рождения сына она вдруг растолстела и ничего с этим не может сделать медицина. Но мы все помним её на пике славы молодой и прекрасной.

Конец.

Воспитание жениха

Предисловие.

Детство – это начало далёкого пути в жизнь. Маленький человек в начале пути познаёт мир со светлой непосредственностью, с открытым, доверчивым сердцем. И эти познания не исчезают бесследно, оставаясь в памяти навсегда. Поэтому детство человека – это важная часть его жизни, а не какая-то розово-туманная пора, которая исчезает в потоке течения реки жизни. Человек формируется под этими первыми впечатлениями, и они отражаются на восприятии жизни в дальнейшей грубой реальности. Давно покинутое детство человек носит с собой всегда.

Более полжизни проходит в отдалении.

Человек возвращается через много лет в родные места. Туда, где промелькнуло его детство, откуда ушёл он на большую и не всегда ровную дорогу жизни. Годы проносились быстро, как стрижи в полёте над рекой, он взрослел, мужал, терял детские иллюзии об окружающем мире и, (чего уж таить) черствел душою, становился практичнее, а родительский дом, родимые места оставались для него «землёй обетованной», куда он никак не мог попасть, – всё не было времени и случая.

Но в последние годы, всё чаще и чаще (чем старше он становился) он вспоминал отчий край, светлые детские годы, и, наконец, не выдержав и «по случаю», собрался и поехал побывать на родине в деревне, в лесном захолустье (Моркинский район): посмотреть, взглянуть на ту давнюю, полузабытую синюю даль, что зовётся детством.

А чем пахнет детство? Летом, солнцем, ягодой, весёлою грозой, полевыми цветами на лугах у прохладной реки с родниковой водой, с родниками по крутым лесным оврагам. Мало у человека зимних воспоминаний о детстве: зимы ему хватало и во взрослой жизни.

Видимо, и ещё тридцать лет не побывал бы он на родине, если бы не болезнь радикулит – по слухам, в их краю жил «костоправ», знахарь к которому приезжали и из больших городов….

__________________

А в город я уехал по детской своей мечте, как вспоминается мне из прошлого, пока еду на автобусе и смотрю в окно на мелькающие деревья вдоль дороги.

Что поразило меня маленького, когда родители впервые привезли меня в город – это большой высоко, над водой, мост, по которому мы проезжали на автобусе к автовокзалу. От одной мысли, что так далеко внизу под нами, катит темная студеная вода у меня по спине мурашки ползли.

Город – как волшебство, с его пыльными тротуарами и дорогами все в асфальте (асфальтированных улиц в нашем селе не было в те времена).

Город – с шумными улицами дымящих машин и множеством народа, как в базарные дни в нашем райцентре. – А ещё в городе меня ждали вкусные пирожные и мороженое, которое иные мальчишки в нашей деревне (я уверен) и не едали никогда. И ещё – шипучая розовая вода из автомата за 3 копейки, которая бьет в нос: пьешь её – дух захватывает и после отрыжка, щекочущая ноздри.

Город, для мальчика, – это другая земля (планета), другой мир и он покорял и заманивал меня и заманил потом на долгие годы.

После первого посещения города, всё детство и юность, до окончания школы я только и мечтал уехать жить в город. И когда учился в ПТУ на шофера-тракториста, всё равно, я не хотел оставаться в деревне (ТПУ готовил трактористов для села).

_________________

И тут пресловутая «любовь» (влюблённость) от природы едва не оставила меня на селе. Поскольку будущая жена, невеста моя тогдашняя, совсем не собиралась никуда уезжать.

Лиза была почётной дояркой и не одной грамотой была награждена от колхоза. А невестой она оказалась строптивой, с каким-то характером идейным, своим. Она, видите ли, и «жениха» своего воспитывать решила. А получался один каприз на почве зазнайства.

Женихом-то я был завидным среди других парней (я так думаю): работал в колхозе шофером и на тракторе, и на комбайне в уборочную, а ещё поступил в городской Сельхозтехникум заочно на механика.

Не говоря про мелкие капризы своей невесты Лизы, скажу сразу, что она придумала – она отложила свадьбу саму! А к свадьбе готовятся – и родня и в правлении колхоза для росписи украшали бухгалтерию и сам «Предколхоза». Перед самой уже регистрацией, ребята преподнесли жениху (мне) 100 грамм для храбрости. Лиза услышала запах и заявила, что за пьяного замуж не пойдет. И никакие объяснения, и уговоры родных её не сломили. Свадьбу отложили с лета, после «посевной компании», на осень. И что бы вы думали? Осенью нашлась другая причина – Лиза снова отказалась замуж выходить.

__________________

Расскажу, как бы это выглядело со стороны:

Возле сельсовета стоял грузовик, борта которого украшены были цветастой белой тряпицей, по которой ещё были пришпилены букеты живых цветов и ромашковых веночков. Это приехала молодёжь на бракосочетание. Ждали уже молодоженов. На крыльце сидел баянист и наяривал залихватскую мелодию. Разодетые красивые девушки танцевали на поляночке перед правлением. Тут же бегали дети, мальчишки и девчонки. Свадьба готовилась, колхозная свадьба.

Жених приехал один, почему-то. Случилась ссора с невестой, перед самой регистрацией, и это второй раз, и, кажется, уже насовсем рассорились. «Что случилось», – вы спросите?

Так вот. Поехал жених, накануне, в город за покупкой подарка и съездил быстро – с утра до обеда, туда и обратно. А во время празднования в доме, он решил подарить подарок. И подарок тот (не скажу что) очень дорогой, в три зарплаты, если не дороже. Лиза, конечно, стала спрашивать – откуда деньги, «откуда столько денег»? а жених крутил-вертел словесно, выдумывал всякое – откуда у него могут быть деньги. Но получил ультиматум: «Или ты скажешь всю правду или ты уже знаешь, на что я способна!». Тогда «жених» сознался, что они с бригадиром уже не раз «загоняли налево» (продавали) излишек бензина, а перед свадьбой, как раз по договору «загнали» несколько бочек.

– Да сэкономленный он, бензин тот! – говорил жених.

– Но это не значит, что он твой, – спокойно сказала Лиза.

Ну вот…. Свадьба опять срывалась по вине невесты. Лиза говорила, что с «вором» ей жить ни к чему!

Жених так и заявил председателю колхоза в правлении, куда примчался после ссоры: «Что же она мне душу рвет! Позорит на весь колхоз. Отпустите меня на все четыре стороны, прошу вас. Я в город уеду, работу и там найду».

И тут приехала невеста. (Председатель колхоза послал, чтобы привезли её, мол, вызывают в правление срочно). Она была одета подчеркнуто обыденно: заношенное платье, в котором ходила на ферму, на голове по-старушечьи повязан был грубый платок. А когда она сдвинула платок на затылок открылось её строгое красивое лицо. Особенно красивы были её глаза: большие, светло-голубые, подтемнённые густыми ресницами. Глаза говорили и о её смелой душевной прямоте, и о сильном её характере, и о страданиях, которые она сейчас переживала.

– Это правление или как? – сказала Лиза, – и советская власть тут… – кивнула она в сторону председателя.

– Мы тебе тут не власть, а просто старшие годами и жизнью, – ворчливо произнес председатель сельсовета.

– А чего вы сердитесь? – Лиза насмешливо посмотрела и на бухгалтершу. – Вы же на меня свои сельсоветские бланки ещё не испортили? – именно бухгалтерша должна была их расписывать.

– Да брось ты про бланки, сказала бухгалтерша Клавдия Васильевна. – Тут сама жизнь на повестке дня, – она говорила «казённой речью» всегда.

– Чья жизнь? – спросила Лиза с ухмылочкой.

– Твоя и его… и вся колхозная. —

Лиза качнула головой: – по-моему, я вашей жизни не касаюсь – сказала она.

Ну хорошо, хорошо, успокойся, чуть поморщилась Клавдия Васильевна: – А как с ним? Ведь он в город бежит. —

– Ну и пусть бежит, пожав плечами, тихо отозвалась Лиза. – Я тут причём? —

– Ведь у вас дружба, любовь, и свадьба должна быть, – повысив голос, сердито сказала Клавдия Васильевна. – Нам он не посторонний, а тебе и подавно. Кто его спасать будет? Или мы все дружно пихнём его в овраг? —

– Ворами, я слышала, милиция заниматься должна. —

Тут подошла пожилая женщина к Лизе:

– Ты серьезно считаешь, что Он вор? —

– Не спрашивайте меня, – прошептала Лиза и уголком платка убрала слезы. И, точно устыдившись своих слёз, резким движением гордо подняла голову. – А кто он по-вашему? —

«Что же ты делаешь – начал председатель свою беседу, – тут о жизни человека речь идет. Ты таких дров наломаешь, сама потом слезами умоешься» – и так далее, говорил с ней предколхоза.

– Я сама своей жизни хозяйка, – упрямо произнесла Лиза.

Председатель Сельсовета остановился – он всё ходил из угла в угол за своим столом, задвинув стул под письменный стол:

– Это тоже ещё неизвестно, – проворчал он и сел на своё место.

– А ты, герой, что думаешь? – Клавдия Васильевна повернулась к жениху.

– Мои думы простые, – ответил жених, глядя в сторону, чтобы ни на кого не смотреть, – завтра внесу деньги за бензин – и в город! —

Они уже договорились о деньгах с председателем, – что если он найдет деньги, то его отпустят из колхоза. Об этом он объяснил вслух.

Разговор дошёл до Лизы, и председатель спросил её мнение:

– Как ты думаешь, Лиза: отпустить его? —

Лиза рывком надёрнула платок на голову, вскочила и выбежала.

– Ну, вот, – сказала тогда Клавдия Васильевна, по-женски решив, – одно мнение мы имеем – не отпускать. – Но всё было гораздо сложнее.

_________________

Вспомнилась эта история по пути в тот самый уголок, где ещё жила Лиза, «первая любовь» моя, – пока я ехал на автобусе. А мне предстояло с ней встретиться. Она вышла замуж за колхозника-передовика (по слухам), родила двоих детей и живёт по-прежнему в своей деревне. В «моей» деревне!..

Конец.

Серая мышка из провинции

Из записных книжек.

Всё в мире проходит через боль-расставание, горе-любовь и стыд – это такой мудрый закон жизни.

Был я на отдыхе в одном неприглядном курорте-санатории, в доме отдыха на берегу озера среди леса и познакомился там с Екатериной Андреевной, от которой узнал, по откровению, историю её жизни, записанную в мой дневник – записную книжку, которую я веду каждый вечер, складывая и впечатления свои от природы-погоды и впечатления от встреч с новыми людьми.

Не сказать чтобы, что был у нас какой-то роман. Но симпатию проявляя мы вместе проводили время, вместе гуляли, вместе танцевали на вечерах, устраиваемых для отдыхающих на летней террасе-танцплощадке. Вокруг озера были несколько санаториев и отдыхающие из других корпусов, стоящих среди соснового леса, приходили на нашу большую площадку со сценой, где играл оркестр.

Катерина Андреевна приходила со своей подругой и вначале мы гуляли к озеру по аллеям и по песчаному пляжу у озера втроем. А затем подружка её нашла себе подходящего кавалера, и мы гуляли вдвоем.

В один из вечеров, кажется сразу на третий или четвёртый день. Нашего знакомства я пришел к площадке, где оркестр играл вальсы уже более часа и многие пары танцевали.

Солнце садилось за озером. Половина неба рдела багровым, обещая на утро ветер. Катерина Андреевна была в белом платье, перехваченном в талии зеленым с белыми цветочками пояском. На огненном фоне заката её голова прозрачно золотилась тонкими волосами. Увидев меня, она улыбалась, не просто и не зло, а скорее ласково и протягивала руку.

– Я отчасти виновата во вчерашнем… Скажите, вы не простудились? – тон её вопроса искренний, участливый. А я нахожу в себе столько смелости, что рискую сам над собой пошутить.

– Пустяки… Маленькая ванна… Это, скорее, полезно закаляться… Вы слишком добры ко мне Катерина Андреевна – сказал я, смешливо улыбаясь, и мы оба принимаемся хохотать самым откровенным образом.

Действительно, ничего не было так смешно, чем вчерашнее моё падение с лодки, прикреплённой к причалу: Я хотел было влезть в лодку…, но наступил не туда, а на край борта так, что лодка накренилась. Катерина Андреевна попыталась мне помочь, протянула руку, стоя на мостках, – и потянувшись к её руке в пол-оборота туловища я потерял равновесие совсем и упал в воду. Всё это было близко к берегу, но время было осеннее и вечернее и ветренное. Пришлось снимать мокрую рубашку и брюки и выжимать тут же на берегу, а потом по прохладе темнеющего леса бежать по аллее к своему корпусу в мокрой одежде.

– Нет, этого так нельзя оставить, – говорит она, продолжая смеяться. – Вы должны взять реванш. Вы умеете грести? —

– Умею, Катерина Андреевна. —

– Ну, так пойдемте, пока ещё часа два будет работать прогулочная пристань. Я узнавала, они работают до семи… Да не называйте меня постоянно Катерина Андреевна… Впрочем вы не знаете как меня зовут! —

– Знаю, – Катерина Андреевна? —

– Дома меня все называют – Кэт… Зовите и вы – просто Кэт —

Нам подтянули лодку близко к мосткам и выдали нам жилеты оранжевые. Лодку придерживали пока мы не расселись: я на вёсла, а Катерина Андреевна на сиденье напротив меня на корму. Она смотрела вокруг на берега и рукой пробовала воду за бортом.

Когда мы опять шли по темной аллее ближе к корпусам обсаженной акациями, она прижималась ко мне плечом с зябкой и ласковой кошачьей грацией.

– Мне одной было бы здесь страшно-грустно… —

У развилки центральной дороги, проходящей между корпусами, мы прощались: ей направо, мне налево.

– Что вы сейчас будете делать? – спросила Кэт, когда я, наклонившись (она была на голову ниже меня), поцеловал её в щечку. Нацеловались мы уже весь вечер в лодке, и потом, стоя на песке на берегу в последнем уходящем свете солнца под тусклыми ещё фонарями. Теперь фонари освещали и аллею, и дорогу и многочисленные квадратики окон в корпусах санаториев.

– Я сейчас буду писать свой дневник, – ответил я.

– Дневник?.. – Лицо Кэт выразило удивление и – как мне показалось – неприятное удивление. – Вы пишете дневник? —

– Да, почти ежедневно, по настроению. —

– Вот как!.. И я тоже присутствую в вашем дневнике? —

– Да. Может вам это неприятно? —

Она рассмеялась принужденным недолгим смехом.

– Это смотря по тому… Конечно, вы когда-нибудь покажете мне ваш дневник? —

Я пробовал отнекиваться. Но Кэт так настаивала, что в конце концов пришлось согласиться и пригласить её на следующий вечер ко мне в комнату, когда уйдут мои жильцы, а в комнате было еще двое отдыхающих. Комната на четверых. На следующий день мы сидели на балконе-лоджии – вышли из нашей комнаты и читали мои записи.

Потом я услышал большой рассказ про её жизнь. Кэт так прониклась доверием, после прочтения описаний моих – о природе и людях курортного местечка, что рассказала многое откровенно, ничуть не боясь, что я что-нибудь опошлю из её рассказа-биографии.

Рассказ Екатерины Андреевны.

Так случилось, что в последнем классе школы она влюбилась и уже мечтала о семье, – главное о свадьбе в белом платье… с машинами украшенными цветами. Но парень ушел в армию и пропал, а она родила дочку.

А одноклассник, который её действительно любил уехал в Сибирь, на заработки. Про одного, который отец её маленькой дочки слышно было, что он продолжил службу по контракту на 10 лет на флоте и уплыл в дальние страны, на Кубу. Другой работал водителем-дальнобойщиком и возил продукты и материалы нефтяникам: трубы для вышек нефтяных, в Западной Сибири. Это был Олег Лапшин.

«С Олегом у нас была настоящая дружба, это особый случай, я думаю, – я чувствовала его как будто родным, и семьи наши дружили, и занимались мы уроками то у него дома, то у нас дома, запросто и просто я себя с ним чувствовала.

А на самом -то деле, я была влюбчивой девчонкой в свои школьные годы. – Рассказывала сама Кэт. – Мне нравился один мальчик и гуляла я с ним, в один год. А после каникул на другой год влюблялась в другого и уже гуляла с другим. В старших классах учеников уменьшилось. После восьмого многие пошли в ПТУ и из четырех восьмых получилось два девятых. И последний год я «гуляла» с Геной, но продолжала дружить со своим Олегом, с которым продолжала сидеть за одной партой. Это был такой интересный (для меня) «любовный треугольник», это как игра…

После школы. Сразу после выпускного вся романтика закончилась, – оба «любимых» ушли в армию, а я осталась одна с ребёнком на руках. «Игра в любовь» еще продолжалась в письмах, потому что писали мне оба.

Гена у меня был таким «любовником на стороне». В школе, мне, девчонке, нравилось, что мальчишки «дерутся» за мою любовь к ним, соперничают в подарках на восьмое марта и на день рождения, в том же марте, а ещё за походы в кино – с кем я пойду. Вдруг, я «убегала» в кино с другим, с Геной, вызывая ревность Олега. А то, – находила и любезничала с третьим, чтобы вызвать «ревность» обоих. В свои школьные годы я наигралась «в любовь» достаточно. Но всё было пристойно – дальше поцелуйчиков и ужимок дело не шло. Только с Геной поспешила – поверив в его заверения и рассказы, жениться на мне и «будем жить долго и счастливо». Потом за летний период, до призыва в армию, поссорились и поругались: я видела его с другими девчонками из, вообще, не нашей школы. Так что провожать его в Армию на осенний призыв я не пошла. Я уже была с животом более четырех месяцев. Провожала я Олега, потому что жил он рядом в соседнем подъезде и проводы устроил во дворе нашего дома.

Олег ничего не обещал и всегда он был спокойный и рассудительный и этим, может быть, всегда нравился мне, как-то я привыкла к нему. Хотя чувствовала себя изменницей и предательницей».

– «Вот такие дела с этой любовью, всю свою жизнь я эту свою влюблённость проклинаю, а что такое любовь так и не знаю до сих пор. Живу вот одна одинёшенька». – жалела себя в своём откровении Кэт, Екатерина Андреевна.

________________________

Три года прождала она будущего мужа, но он не вернулся. И надо было чем-то жить, устроилась она в «Центральную научную библиотеку», так называлась большая библиотека в центре городка. В ней действительно занимались профессора из институтов и студенты. Работала Екатерина библиографом в книжном коллекторе в хранилище. Она и вправду уже никого не любила. Перегорело всё в душе, остался от всей любви только комок обид и неприятный осадок.

Все силы были потрачены на воспитание девочки, плода своей влюблённости. Приезжал Олег – друг. И заходил к ней, и они общались, но никаких обещаний от него. Он был такой скрытный. Но его всё время тянуло в путешествия в далекие места, и он вновь уезжал: «порода такая цыганская», – говорил он сам про себя. Он оставлял только надежду.

__________________

«Серая мышка».

Так Екатерина Андреевна превратилась в ту «серую мышку» из провинции, которая знала о жизни и о любви только по книжкам. Радости в её жизни были редки. Один день походил на другой, как похожи одна на другую книги в пачке: и цвет обложек у них одинаковый и количество страниц, – когда раскладываешь книги по карточкам, то не обращаешь внимания на каждую в отдельности.

Так и Екатерина. Она перестала различать дни. Протекали месяцы и годы.

Она вставала чуть свет; мылась; готовила завтрак; кормила Наташку, и сама что-либо хватала наспех, и они вместе выходили из дома: мать спешила на работу, дочь в школу. Надо было дойти до троллейбуса пешком – противно сразу лезть в первый переполненный, начинать день с толкотни и ругани. Но как раз, как назло, этих десяти минут, которые необходимы, чтобы от дома дойти до остановки, всякий раз недостает (можно опоздать на работу), и Екатерина вскакивает на ходу в переполненный троллейбус. Кто-то наступает ей на ногу, и она кому-то наступает тоже. На неё давят со всех сторон, но ей всё же удается встать в угол, и хоть на одной ноге, зато относительно спокойно доехать до работы.

Сама она редко появлялась среди людей, прогуливаясь, буквально скрывалась в подвале библиотечного коллектора. Коллектор был большой, а сотрудников немного, со всеми она знакома, и все занимались своими делами, всё это помогало примириться с жизнью.

В коридоре библиотечного хранилища она снимала металлический жетон, висящий в шкафу над столом дежурного, и спешила в зал со стеллажами с книгами, центр которого заставлен столами. Среди которых был и её, Екатеринин стол. Поздоровавшись с подругами, которые успели явиться раньше её, она подходит к своему столу – это не только рабочее место, это её второй дом. Всё тут было привычно и обжито; справа было место для заявок, по которым книги собирались; тут же прямо стояли флакон с клеем, коробка скрепок, ножницы и авторучка. В верхнем ящике в сторонке от бумаг лежало зеркальце. Екатерина доставала его и, приладившись к утреннему освещению, падавшему из окна, поправляла прическу. Затем брала бланк-заказ, который первым лежал в стопочке, и принималась за работу.

В полдень звонил звонок – обед, так им сообщали сверху из научной библиотеки. Екатерина открывала самый нижний ящик стола; доставала оттуда стакан, ложку, ножик, пачку сахара; съедала два-три кусочка хлеба с сыром и бежала в коридор к телефону.

– Наташа! Ты пришла? – говорила, как мама переживающая. – Открой холодильник. Там наверху кастрюля. Синяя, синяя! Достань, поставь на плиту. Суп. Да! Разогрей и кушай. Я сегодня вовремя приду, не задержусь.

В пять вечера, по тому же звонку, Екатерина задвигала ящик стола, говорила «до свидания», вешала на место жетончик со своим личным номером и бежала домой. С работы она шла пешком, заглядывая по пути то в один, то в другой магазин. Домой возвращалась, уже неся сумку и авоську с продуктами. Отдышавшись, она переодевалась. Дома её ожидала целая пропасть дел. А когда дел много, то в красивые одежды не облачишься! Она набрасывала на себя легкий ситцевый халат, затягивала потуже пояс вокруг талии, и начинала хозяйничать.

Надо было убраться в квартире. Утром Екатерина не успевала, да если бы и успевала, всё равно вечером приходилось убирать заново. За день Наташа всё перевернёт вверх дном. Матери дома нет; соберутся после школы у неё подружки; играют, клеят стенгазету; набросают на пол клочков бумаги, насорят. Прибираясь, Екатерина ворчит на Наташу, что она такая да сякая: балованная, не жалеет мать; но в душе Екатерина понимает, что ругать надо не дочь, а себя саму. Сама набаловала девочку – двенадцатый год идет, а она тарелку после еды ополоснуть не может.

Прибравшись, Екатерина готовит ужин, и они садятся с дочерью за стол. За ужином только и отдохнешь. Потому что после ужина она тут же торопится в ванную. Ещё со вчерашнего вечера у неё замочено бельё. Надо переложить его в бак и поставить бак на плиту. Пока бельё кипятится, Екатерина моет посуду. Потом стирает, согнувшись над ванной. Белья накапливается больше, потому что дочка растёт. Прополоскав половину, Екатерина спешит уложить девочку; затем ещё битый час стоит возле ванны, полоская и отжимая бельё.

Развешивая на балконе бельё, Екатерина глядит на ночной город.

Внизу, а жила она на пятом этаже, бесшумно движется вечерний троллейбус полупустой, ярко освещенный; сверху он кажется уютным катером, плывущим по черному асфальту дороги, как по реке. Но Екатерина знает, что это за химера такая – троллейбус, как она проклинает его каждое утро. В кинотеатре через дорогу, рядом с парком со скверами, налево, окончился последний сеанс, и люди заполняют улицу. У кого-то играет транзистор, напевает музыка и слышится смех девушек. – У кого-то есть жизнь и помимо работы; кто-то ходит в кино, в театр, в гости к друзьям. У неё ничего этого нет. Ничего, кроме библиотечного коллектора да вот ещё, пожалуй, кухни. Екатерина перестает развешивать бельё. Вздыхает. – Прошел день. Завтра будет другой. А там ещё и ещё. И все дни похожи. Как окна, в которых погашены огни, в домах напротив. Не было у неё походов в кино, как в школьные годы. Никогда она не ходила в театры, а было их в городе несколько. Был даже музей и галерея художников, где проводились выставки картин. О чем на улицах висели большие красочные объявления. Не было даже семейных вечеринок – некого было в гости приглашать.

В этой её однообразной жизни. Когда день за днём складывались в месяцы, а месяцы в годы, только мимолётные и всегда неожиданные наезды друга-Олега приносили ей грустную радость. Хоть он приезжал к родителям, но всегда приходил к ней в гости и привозил подарки и ей и дочери.

___________________

Каждый раз Олег приезжал из какого-нибудь нового далёкого угла Сибири: то из Ханты-Мансийска, то из Нового Уренгоя или из Ноябрьска.

Хотя был прописан, как говорил он сам, в Тюмени, где у него имелась квартирка в барачном районе окраины города. Большие города отошли в прошлое, раньше он ездил в Ленинград и там даже оставались у него друзья какие-то. Мода прошла, как проходит мода у женщин на одежду, непоседы, вроде Олега, вербовались теперь на Север.

Приедет, явится – в промасленной куртке-телогрейке, вытертая шапка, чуть не кирзовые сапоги-ботинки с длинным верхом. За час он всё это сбросит. Накупит новое одеяние, и станет совсем другим человеком. Неделю Олег жил на родине, у матери: ходил в гости по друзьям, потом ехал на курорт; с юга в Ленинград; и снова исчезал на целый год или даже на два.

Навещая Екатерину, Олег проявлял к ней разные знаки внимания. Покупал подарки, приглашал в кино и ресторан, иногда даже ночевать оставался у неё. Но всегда держался предупредительно, как друг. Хотя, судя по всему, он был изрядный ловелас. Иногда, подвыпив, Олег начинал хвастаться своими успехами у женщин. «Когда я работал персональным водителем в Ленинграде, – рассказывал он, – была у меня девица. Шикарная! Очень любила наряды и быструю езду. С машиной хорошо. Привезу, бывало, утром шефа в офис, а у него совещание. Значит, часа три ты ему не нужен. Звоню подруге: так и так, дорогая, машина свободна! Подкатываю к условному месту. Дверцу нараспашку: пожалуйста! Через двадцать минут мы уже за городом, на лоне природы: с вином и закусками из гастронома. Шеф там руководит своей фирмой, а я тем временем… Кхе-кхе!».

Екатерину такие рассказы будоражили. Она долго потом не могла уснуть; намаявшись от бессонницы, вставала, шла на кухню, пила капли; возвращаясь, останавливалась у дверей маленькой Наташиной комнаты, где спал Олег. В комнате слышался храп и сопение его сонного. Она возвращалась к себе на раскладной диван, где с ней спала Наташа, и её мерное дыхание успокаивалось.

Утром, когда они уходили, Олег ещё спал. С работы Екатерина звонила ему, чтобы он достал из холодильника то-то и то-то и поел.

Сближение наметилось между ними лишь в последний приезд Олега, это было года два назад.

Тогда было начало лета. Занятия в школе закончились, Екатерина собирала Наташу к деду Лёве, где она проводила в деревне каждые каникулы. Это был сосед родителей – те продали свой дом давно, а сами перебрались в город. В тот вечер они сидели в большой комнате; Наташа отбирала книги, которые надо было взять с собой на лето, а Екатерина, выставив швейную машину, шила, удлиняя девочке старое платье, из которого она выросла.

Кто-то позвонил. Наташа оставила книги и выбежала в прихожую, чтобы открыть дверь. Через минуту оттуда донесся её радостный возглас:

– Дядя Олег! —

Екатерина – как сидела за машинкой в вылинявшем халате и в стоптанных тапочках – вышла в прихожую. У двери, снимая шляпу, стоял Олег. Одет он был по-городскому: модный плащ, светлый костюм в клеточку, блестящие лакированные ботиночки. Значит приехал давно, успел «приодеться».

– Здравствуй, Кэт! – по-дружески приветствовал он.

– Здравствуй, Олег – улыбалась она, не в силах скрыть свою радость. Друг всегда вносил разнообразие в её серую будничную жизнь.

Уже снимая плащ, он рассказывал. Приехал он два дня назад. Позвонил ей утром – молчание. Вспомнил, что все же работают и решил не спешить: то да сё.

– Я на секунду. – но всё-таки он прошел на кухню, где Наташа поставила на стол тортик, который Олег принес. – Я на поезде еду в Ленинград. Через недельку проездом на юг заскочу. —

Он выпил-таки чашку чаю и скрылся.

Когда Олег приехал через неделю, Наташи уже не было дома – Екатерина отвезла её в деревню. Олег с вокзала позвонил Екатерине на работу. Договорились встретиться на вокзале. С быстротой молнии она отпросилась с работы и бегом через полчаса была на месте.

Ещё издали увидела она Олега. Он стоял с букетом цветов. Было много народа; солнце пригревало по-летнему, и дышалось легко, как в молодости. Она окликнула его. Олег подбежал к ней, театрально преклонил колено, поцеловал её руку и протянул цветы. Екатерина приняла его игру и, как подобает даме, сделала реверанс. И оба рассмеялись. Они вошли снова на вокзал; взяли из камеры хранения Олеговы вещи и на такси приехали домой.

Пока Екатерина переодевалась, Олег распаковывал свой чемодан. Он был очень предусмотрителен. В чемодане оказались вино, копчёности, консервы, набор дорогих конфет. Кое-что нашлось и у Екатерины, и теперь всё это они выставили на стол в большой комнате.

Екатерина, помолодевшая и радостно возбужденная, хлопотала возле стола, а Олег сидел на диване, курил, по разрешению Кэт, выдувая дым в открытое окно. Он рассказывал свои какие-то присказки, которые она пропускала мимо ушей.

– Ладно, хватит баек! – Она поставила на стол принесённую с кухни сковороду с яичницей. – Садись, Олег. —

Сели друг против друга, Олег наполнил вином рюмки. Чокнулись просто так, без тоста. Выпили, не спеша ели, и было как-то очень хорошо. Олег чудил, рассказывал про Север, про то, как моют золото, про тундровые дороги. Он работал дальнобойщиком.

– Зиму возим грузы, – рассказывал он, – а летом на месте дорог болота, не пройти и не проехать. Делать нечего, дают нам всем отпуск. Разлетаемся, как птички божии по злачным местам, чтобы прокутить деньги, заработанные за зиму.

– А скучно так, наверное, кутить и зарабатывать, зарабатывать и кутить? – озабоченно спросила Екатерина.

– Ну что ты! – удивился Олег. – Наоборот, скучно городским людям на одном месте работать и работать, деньги считать от зарплаты до зарплаты. А я не люблю считать, и в школе, ты же знаешь, математику я не любил. Я живу по одному закону – ни в чём себе не отказывать! Иногда зимой в пути заглохнет мотор на трассе. Морозище. Ветер. Разведешь костер, поджидая попутчика. Думаешь, всё, крышка! Последнюю зиму кручу баранку. А съездишь в отпуск, отдохнешь, и опять на Север тянет. Там азарт, свобода. —

– Это пока молод. – Сказала Екатерина, подумав про себя другое: «какие они разные с этим «молодым повесой», в школьные-то годы у них были одинаковые интересы, даже книги читали одни и те же. Ей нравились тоже рассказы про путешествия: «Пятнадцатилетний капитан», «Дети капитана Гранта», «Дикая собака Динго» и так далее.

– Возможно. – чуть приостановил свой пыл Олег.

Они засиделись до полуночи.

Убравшись, Екатерина пошла к себе на диван потушив везде свет. Олег уже спал в маленькой, Наташкиной комнате. Не помнит она, долго ль спала или просто забылась на какое-то время, но только вдруг почувствовала, что кто-то сидит у неё на постели. Открыла глаза. Олег! Сидит рядом, с краю дивана, смотрит на неё.

– Ты чего? – испуганно прошептала она.

– Хорошая ты… – Он приподнял её голову с подушки одной рукой и поцеловал в губы.

Екатерина вздрогнула, съёжилась вся не то с испугу, не то от неожиданности. Олег, видимо, надеялся, что она как-то ответит на его порыв: обнимет или хотя бы откинет край одеяла. Но Екатерина ещё не пришла в себя спросонья. Олег тоже не проявил дальнейшей решительности: он пробурчал что-то, извиняясь, и ушел к себе.

Екатерина потом долго не могла уснуть, прислушиваясь, не послышатся ли вновь его шаги. Но шагов не было слышно, и она заснула. А когда проснулась, Олега уже не было. Он оставил записку, что поезд его уходит рано и ему не хотелось беспокоить Екатерину.

Недели через две Екатерина получила от него письмо из Сочи. Письмо было сумбурное и малограмотное, но Екатерина отнеслась к письму всерьез и ответила. Несмотря на это, Олег не заехал по пути с юга, а написал с дороги: он снова улетел на самолёте на Север.

От последней их встречи у Екатерины остался неприятный осадок. Объяснить она себе не могла, почему. То ли потому, что злилась на Олега за его нерешительность, то ли злилась на себя за то, что оттолкнула его. Ясно одно, с Олегом у неё не может быть ничего серьёзного, решила Екатерина. Она даже не ответила на его письмо, которое он прислал уже с места работы, из Тюмени.

Жизнь её, возбуждённая на какое-то время приездом Олега, вновь вошла в свой привычный круг: завтрак, толчея в троллейбусе, работа в библиотеке «незаметной серой подвальной мышкой», опять толкучка в магазинных очередях, ужин, стирка…

Дни привычно бежали один за другим.

Конец.

Здоровье, «Сушка» (Тонька)

Здоровое тело – это хорошо; здоровый дух – ещё лучше, но важнее всего, как для человека, так и для народа в целом (для нации) – это характер. Та сумма всех достоинств, которые делают мужчину хорошим мужчиной, а женщину хорошей женщиной.

Не бывает друга равного здоровью, и нет врага хуже, чем болезнь. Здоровье важно, всем это известно: блаженство нашего тела состоит в здоровье, блаженство нашего ума – в знании. И о себе самом знать нужно, наблюдать нужно над собой, чтобы не болеть. Если человек сам следит за своим здоровьем, то трудно найти лучшего врача, который знал бы лучшее средство, помогающее ему во время болезни. Человек (следящий за собой) сам знает, как себе помочь: он знает, что, если вдруг, заболела спина, нужно банально сделать упражнения с наклонами и будет легче, и так далее. Гимнастика, физические упражнения, ходьба – должны прочно войти в повседневный быт каждого, кто хочет сохранить работоспособность, здоровье, полноценную и радостную жизнь.

Кто рассчитывает обеспечить себе здоровье, пребывая в лени, тот поступает так же глупо, как и человек, думающий молчанием усовершенствовать свой голос.

О врачах: добросовестный врач, прежде чем назначить больному лечение, должен узнать не только его болезнь, но и привычки его в здоровом состоянии и свойства его тела, все люди разные. Не всегда во власти врача исцелить больного. Противодействовать болезни нужно вначале; поздно думать о лекарствах, когда болезнь укоренится от долгого промедления.

Смотрите, как разрушается от безделья ленивое тело, – также, как портится вода в озере без движения: порастает ряской и осокою.

Но. Здоровье также заразительно, как и болезнь. Общение с жизнерадостными здоровыми людьми тоже может помочь.

Как сказал Пришвин: «Здоровье человека не в сердце, не в почках, не в корнях, не в листве или спине. Конечно, слов нет, хорошо человеку, если у него всё это тоже здорово, как у быков. Но самая суть чисто человеческого здоровья – это когда его неудержимо тянет сказать что-то хорошее другому человеку, как будто это даже закон: раз мне – то должно быть и всем (кто рядом) хорошо!»

Наиболее деятельным союзником болезней является уныние больного.

Судите о своём здоровье по тому, как вы радуетесь утру и весне (природе). Жизнерадостность – это не только признак здоровья, но ещё и самое действенное средство, избавляющее от болезней.

Здоровый нищий (бедняк) – счастливее больного короля.

Девять десятых нашего счастья зависит от здоровья.

Разве вам не известно, что настоящее блаженство заключается в том, что все люди нуждаются друг в друге и что вы ожидаете помощи от других точно так же, как они ждут её от вас? (говорил Дени Дидро). Разве мы властны влюбляться нам или не влюбляться? И разве, влюбившись, мы властны поступать так, словно бы этого не случилось? – Расплата в этом мире наступает всегда (Кармически).

Есть два «генеральных прокурора»: один – тот, кто стоит у ваших дверей и наказывает за проступки против общественных законов, другой – сама природа (она наказывает людей). Ей известны все пороки, ускользающие от законов.

Конец эпиграфа.

Рассказ Неизвестная болезнь «сушка» (Тонька).

Жаркое солнце так нагрело землю, что травы на лугах возле желтой, текущей по песочку маленькой речки, густо пахли медовым ароматом. И в самый разгар сенокоса, когда запах медового сена распространялся по улице всей деревни померла у нас молодая девка Тонька, дочь вдовы Настёны-глухой. Захворала Тонька тяжко, не заболела как обычно, а именно захворала: такая к ней «хвороба» приключилась, что чахла и чахла потихоньку, да так и померла.

Ещё вначале зимы, прошлый год, ездила она с рабочими в леспромхоз заработать. Там каждую зиму брёвна разделывали и на реку свозили, чтобы «плотовать» (складывать в плоты) для сплава весной. Ворочала в лесу она вровень с мужиками, и, как потом толковали на деревне, надорвалась, стала сохнуть, даже слегла по весне на неделю в районную больницу. Всю весну и потом лето она просидела сиднем, мало показываясь на людях. Выходила только «в магазин сходить», вниз деревни спускаться (дорога-то ровная, – и почему считалось, что ферма на «высоком», а к магазину надо было «спускаться»). Люди видели, что Тонька деревянно переставляла ноги, опираясь на палочку для вида, шла прямая и синяя, как из морга мертвец, и вслед ей бабы шептались:

– Ой мамочки рОдные! Тонька-то, – краше в гроб кладут… —

А сама она, на лавочке возле магазина сидя, о близкой смерти говорила просто, как о неминуемом и желанном событии, предназначенном ей судьбой. И всё что делалось и вершилось вокруг, утверждало в ней эту покорную готовность к смерти: умер колхоз, который вдруг закрыли, умирала деревня, работяги уехали на заработки в районный центр или в город.

Ферма не стала работать, коров увезли на мясокомбинат, заболели, говорят «бруцеллёзом». Вместо колхоза организовалось Агропредприятие ООО – без никакой ответственности. Закрыто оказалось МТС и технику распродали, оставшихся пару тракторов и сенокосилок и немного другой техники перевезли к председателю ООО Агро…, и стояли они возле его дома: ближе «нижнего конца» нашлось пространство между домами, – был переулочек, который закрыли листами железа, половой краски цвета профнастилом.

Здание, дом бывшего клуба зиял выбитыми окнами на дорогу, чуть поодаль от магазина, да и магазин деревенский, где конфеты и крупы и вещи и предметы соседствовали на полках, собирались закрыть.

Деревня затихла, будто ждала чего-то – то ли конца, то ли возрождения.

Но люди жили, работали. И Тоньке было тяжелей всего, и даже самой лютой болезни хуже было – переносить то, что не может она больше работать, быть в кругу жизни со всеми: бабка готовила рассаду в прохладных сенях в длинных горшках поливая огурцы и помидоры…

Дожидались люди весны, которая шла в тот год бурно и быстро – мигом как-то, в пару недель, сошёл снег и в конце апреля уже зеленела трава, беспокоилась и ревела скотина в хлевах: деревенское стадо ещё собиралось, коровы были и овцы и козочки в каждом домашнем хозяйстве. Птицы голосили, воробьи у гнёзд копошились под крышей сарая и краснели у кур серёжки. Белыми пуховинками под окном надулся вербовый кустик. Когда Тонька, дожидаясь весны смотрела на округу:

– Только бы весеннего солнушка дождаться, – говорила она глухим, запавшим голосом, «в нос» – тогда земля отойдёт, могилу рыть легче будет.

Словно кого-то другого хоронить собралась она себя, равнодушно, что выглядело ужасающе. Она сидела у окна и кленовым гребнем вычёсывала свои редевшие, секущиеся, чёрные у корней волосы, затем рассматривала на свет гребень.

Не стесняясь её присутствия, и ничуть не заботясь, что это может её расстроить-опечалить, усложнить тяжкую болезнь её, говорили бабы прямо ей в глаза и даже будто с сочувствием и некоей завистью: что, вот, она дождалась своего конца, помирает теперь (а им ещё жить-колмотить):

– Помрёшь, Тонюшка, нарядят тебя, как невесту, и на руках понесут. А нынче весна ранняя и Пасха ранняя – может на самый праздник и помрёшь-угадаешь… —

У магазина последнее «место сбора» было «бабье» (а то ещё у клуба было раньше, где с семечками вечера проводила раньше молодёжь, из девок в основном), где стояли лавочки у входа и проходивших в деревню и обратно видно было всех.

– Что вы, «едрёшки-матрёшки», живую хороните? – сказал сосед Тонькин, дядька-Астахов, тракторист бывшего колхоза, теперь работать ездивший в райцентр, а по пути домой в магазин заходивший всегда, за чекушкой. Все мужики в деревне начали пить «горькую».

– Девка-то молодая, поправится и вас, кобылиц, переживёт… —

– Н-е-е-е-т, уж, н-е-е-е-т, дорогой, – пели бабы своё – теперь ей и до половодья не дожить! —

– Такая «сушка» -болезнь всегда смертью кончается – заключала «знающая» бабка («знахарки» во всех деревнях есть).

В больнице никаких болезней обнаружено не было, из районной её быстро выписали, ещё по снегу, как только смогла ходить-передвигаться. Тогда и «бабка-знахарка» приходила, и другие «знающие» старухи и молодухи были: «не жильцы на свете» такие «ссыхающие» больные, – постановили все деревенские знахари. Вот и смирилась Тонька со своей участью и судьбой. Она смотрела на девок и баб, вваливающихся в дом Настёны-глухой на «погляд», странно строгими и глубокими, ввалившимися глазами; кашляла глухо, содрогаясь по-детски плечами, прикладывая ко рту платок, и тогда чувствовали пришедшие бабы «знахарки» и «гостевые» девки – тяжкий, смертный от неё дух исходящий.

А и впрямь была (выглядела) «нежилицей на свете» Тонька. Страшно, до самой кости, высохли её руки; обтянулось жёлтой прозрачной кожей её лицо; спеклись и облипли на белых ровных зубах тонкие её губы. Живыми оставались на лице её глаза, прикрытые густыми длинными ресницами, оттенявшими мертвенную прозрачность век. И голос, прежде звонко-девичий стал у неё глухой-старушечий, запавший-неслышный.

Однажды, пошли в баню с подружками, тремя (одной не поднять, коль упадет), и спустила она рубаху исподнюю и показала подружкам-девкам грудь, гладкую и узкую, как у двенадцатилетнего паренька, покрытую тёмными пятнами пролежней. И вид этой похожей на мальчишескую, ссохшейся груди особенно поразил Тонькиных подруг-девчонок.

Смертное «приданное» в могилу она готовила сама, ещё задолго, с таким же прилежным старанием, как готовила недавно девичье на свадьбу: складывала в материнский, пахнущий мылом сундук белую вышитую рубаху, сарафан (чтобы хоронили нарядно), шелковый платок, широкую пояс-ленту, новые, крепкие, ненадёванные полусапожки. Хоть и больная, она не могла оставаться без заботы – всё что-нибудь старалась делать, пока хватало силы: ещё пО-снегу, пряла, тянула тонкими своими пальцами из кудели нитку, чистила картошку над лоханкой-тазиком, – и всё время смотрела, отрываясь поглядывала в тёмный угол на что-то, не видное никому. («Что ж ты там всё выглядываешь?» – спросит её бывало мать, Настёна-глухая, с тревогой, а она промолчит (не кричать же глухой маме), улыбнётся своему чему-то) И ложилась она часто, когда было совсем невмочь – болезнь будто все внутренности поражала глухой болью… Ложилась на лавку широкую напротив печи, говорила матери, топтавшейся по хозяйству (скотине корм готовившей…):

– А я полежу, мам, что-то голова кружится.

– Ай? – спрашивала, недослышав, мать.

– Полежу я, – говорила она, слабея, закрывая глаза и вытягиваясь на лавке, как мертвая, с руками на груди.

– — – — – — – — – — – — —

Весь май и начало лета просидела Тонька у окошка; её через палисадник, в котором росла сирень, с улицы видно не было, а она, сквозь ветки смотрела на знакомую с детства деревенскую улицу. А улица в последнее время была пуста, редкие прохожие, соседи, были неинтересны – проходили «бегло» по делам, не то что раньше, как вспоминала Тонька. Это сейчас народ разъехался и улица стала какой-то серой и солнца в тот год было мало – всё говорило, что близок конец: потому что на той стороне улицы, через дом наискосок, сосед уехал в пригород, где работал на железной дороге и там получил квартиру, – так он окна оставленного дома заколотил досками, как во время войны – крест-накрест.

«Когда всё вокруг умирает: деревня, природа и та серая дождливая туманная, – для чего и мне-то жить?» – такой вопрос запал в её подсознание.

– — – — – — – — —

И она даже прикрывала глаза (чтобы вернуться в прошлое во времени), представляя, что было раньше. Из окна был виден край деревни (нижний её конец) с новым колодцем. Жёлтые свежеструганные брёвна сруба, тогда, сверкали на солнце; на траве раскидана красная глина, вынутая из глубины земли строителями-копальщиками колодца, ей нравился один из них молоденький парнишка.

Виделся размытый дождями косогор, где колея дороги углублялась на спуске к реке в песчаном грунте. Затем была светлая речка (представляла она), заросшая лозой и олешником (проростками ольхи), – она выгибалась дугой, в середине которой был мост из брёвен, обновляемый каждую весну (и среди строителей моста были молодые парнишки). А у моста росла старая, высокая, обвешенная шапками вороньих гнёзд берёза

Из окошка, в прежние времена, наблюдала она, как неменяющимся кругом своим идёт-течёт деревенская жизнь. По утрам слушала, как трубил в свою дуду по росе пастух, и она спешила выпустить скотину, слыша, как злыми голосами перекликаются на деревне недоспавшие бабы, а под самыми окнами домов проходили колыхавшие боками коровы и бестолково толкаясь блеяли овцы.

– — – — – — – — – — – —

И сейчас, во время болезни, она уже поредевшее стадо и слышала рожок пастуха, слух у неё насторожился – и чуяла она, как в дальнем селе звонит колокол и плывёт над землёй медленный звон – там Церковь возродили – и звон колокола, которого никогда в жизни её не было, звучал набатом, к похоронам или как сообщение о беде.

И ночью она почти не спала, долго лежала с открытыми в темноту глазами, слушала как сопит и скрипит зубами мать, Настёна-глухая. И бывало ночами у неё видение: видела, будто загорался и дрожал, несся из темноты и всё разгорался живой уголёк, падало замертво сердце, и чуяла, как мягкое, чёрное что-то будто тулупом покрывает её и куда-то несёт, – тут она просыпалась и нетерпеливо ждала она, когда начнёт выкраиваться-появляться из мрака окно и сгинет ночной, мучающий её смертный этот страх; когда же весело и заливисто, отмечая утро, заиграет на рожке своём старенький уже пастух Феодор (гордый своим именем под старину)…

А почти каждый день приходили проведывать Тоньку её деревенские девки-подружки. Девки приходили шумно, рассаживались по лавкам, снимали платки свои и поправляли волосы принося ароматы… От них пахло полем, землёю, свежим медовым сеном, цветами и ягодами земляники. Тонька радостно смотрела на их знакомые лица, на их белые ручки, слушала знакомый смех. От них она знала всё, что делалось на деревне и в округе. С ними, бывало, оживлялась и она, румянец выбивался на её затухших щеках…

Ещё до болезни из всех деревенских девок Тонька была самая смирная. Не по-деревенски была она легка и тонка в кости – стройная. А всего приметнее были Тонькины загибавшиеся брови. Длинные черные ресницы… Но почитали её на деревне некрасивой – худой (деревня уважает красоту яркую, такую «писанную», чтобы горело всё, «дым шёл»), а всё же не считалась она и дурнухой. И не к лицу ей были деревенские сарафаны, безобразила её и модная, пущенная на лоб чёлка. В играх и танцах она была точно лишняя, деревянная, с ребятами держалась скучно, редко смеялась. А бывало – об этом потом вспоминали девки – находило и на Тоньку веселье, так что не узнать было. Сватались к ней женихи, да уж очень бедно жили они с матерью. И последний жених Олег, узнал о приданном, что нет ничего, и укатил в город, а то больше полгода ходил к ней. Вскорости после этого и слегла Тонька. Никто теперь не ведает – или лесные работы или жених Олег ли, уложили её в болезнь. Никому она стала как бы не нужна.

Однажды, во время прополки первой, пробовала она с матерью в поле пойти – помочь работать, и едва воротилась: так у неё голова закружилась от летнего солнца, от треска кузнечиков, так вдруг подкосились ноги, что села наземь, чтобы не упасть.

«Нет, не работница я, помру лучше», – подумала она, сидя на краю поля, под небольшими берёзками, на сухой земле, следя, как над травой иван-да-марьей гудит желтобрюхий шмель и качаются под его тяжестью желто-лиловые цветы. В природе всё было полно, насыщено теплотой, солнцем; наливалась в полях высеянная-таки рожь; медово пахло зелёное поле. Она долго сидела под берёзками, прощаясь с зелёным, родившим и выкормившим её миром. «А много было в этом сверкающем мире такого, как и она сама!..» – внутренне переживала Тонька.

Тихо ступая, держась за оградку прошла она деревенское кладбище, дорога с полей была мимоходом, через косогор-сопочку. За крестами и белыми стволами берёз дальше, далеко-далеко в поля, синевело глубокое без облачка небо. Бархатно волнились-ходили поля; зелено темнели картофельные, осыпанные лиловыми и белыми колокольчиками-цветами нивы… И, словно высматривая себе место, она ещё раз обошла всё кладбище; какая-то птица шарахнулась близко, неслышно обдав её ветром, и Тонька ахнула, присела, схватилась за сердце. «Нет, не работница я, помру» – подумала она опять, отдышавшись, пошла тихо, как тень, на деревню.

– — – — – — —

С того дня Тонька совсем слегла и как бы упорнее стала готовиться к смерти, – она замкнулась, ушла в себя: клещами слова не вытащишь, а все чахла и чахла, превращалась в скелет обтянутый кожей. Просила часто перенести её к окну, сама не могла и вставать. Переменилась она со своими подружками-девками, будто состарилась резко, стала смотреть взглядом старшего человека, а не двадцати восьмилетней молодухи. Перед смертью стала такая тихая, будто не здешняя, не от мира сего. Странные выражала она желания; вспоминала поездки свои в город и всё просила малинки:

– Малинки бы поесть, – говорила, странно улыбаясь пришедшим к ней девкам, – малинки бы мне покушать… —

И, чтобы угодить ей в предсмертной просьбе, весь лес облазили подружки, чтобы среди ещё несозревшей малины найти хоть немного спелых красных ягодок. Собрали лукошко небольшое, а Тонька умерла так и не дотронувшись до малины, в обед: Утром попросила мать перенести её к окошку, в полдень потянулась привстать поглядеть на солнышко, на проходивших под окном людей, голоса которых услыхала, но задохнулась от усилия, откинулась головой обратно на подушку, вздохнула глубоко раза два и скончалась на глазах заплакавшей матери.

Мертвая, она лежала на скамье широкой в голубом платьице, с ресницами, черневшими над синими веками на её восковом лице, с тонкими ножками также желто-восковыми.

И потом весь вечер приходили в избу, останавливались у порога, крестились, люди, – все соседи приходили, чуть не вся деревня прощалась с молодой девушкой «зачахшей» от неизвестной болезни, смотрели на торжественно-спокойное лицо мёртвой Тоньки…

Исполнилось последнее предсказанное Тоньке событие: на кладбище несли её на руках девки, на другой же день, после прощания, (на третий после смерти) ранним утром. Солнце поднималось над лугами; над рекою, над седой прибрежной луговиной плыл белый туман. Через речку перешли по броду-мелководу, разувшись, ступая по холодному донному песку, от моста и омута поодаль была прямая дорога через их малую речку. Хоронили без попа одни девки, только двое парней кладбищенских опускали гроб в могилу и кинули на гроб букет из цветов (без обычая). Утро было золотое; как бескрайнее синее море дымилась и просыпалась земля. Посмотреть с холма кладбищенского – казалось, не двигались на извилистой дороге белевшие платками девки, и ничтожно маленьким, совсем потонувшим в зыблющем синем и блестящем мире казался гроб Тоньки, колыхавшийся на плечах несущих. И словно для того, чтобы выразить всю силу этого блистающего, просторного и навеки стоящего мира, всю дорогу заливались звонкими голосами над девками жаворонки. Невидимые в высоком небе.

P. S. Редкая, неизвестная медицине болезнь существует – «сушка», «чахотка» (от слова «чахнуть»). Не все болезни бывают от физических проблем организма, но есть и психологических расстройств, которые тоже подходят в разряд Деменции – не слабоумия, а от умственного настроя человека на свою смерть.

Конец.

«Брошенка», рассказ медсестры

Было время, когда больница занимала в моей жизни значительную и большую часть времени. Я раньше жил вдалеке от своих родных мест. Служил на Дальнем Востоке, да и остался там после армии. Жил сначала в городе Находке, потом в Уссурийске, а потом долгое время в пригородном совхозе Уссурийском, в котором были плантации облепихи и женьшеня, собирали их для медицинской промышленности.

Затем я перебрался в Иркутск. И опять жил на природе, в тайге, – ходил-нанимался со старателями в артель золотодобытчиков.

И так далее – я продвигался с Востока на Запад. А когда вернулся-таки на родину, к берегу реки Волги, в родное Поволжье, – тут, вдруг, болезни одна за другой стали отправлять меня в больничную палату. И лежал я в городской больнице по месяцу и по два. Так что медсёстры мне были знакомы и с некоторыми мы даже подружились.

Есть пословица: «каждый кулик хвалит своё болото», а у меня случилось всё наоборот. «Приехал к себе домой – «дыра дырой», сплошная невезуха! Уж где-где, – в Сибири, – и холода переносил, «сибирские морозы», ни одна простуда не брала (правда моложе был, конечно); и руку ломал, – заживало всё быстро, – «как на собаке». А тут! – По ступеням поднимался в доме, ногу подвернул, связки порвал – в больнице лежу, чуть ли не операцию собирались делать: связки сшивать по технологии микрохирургии. Участок земли взял за городом, 8 соток, и начал дом строить, – сруб купленный собирал (домик дачный) – упал, ребра сломал – в больнице лежу… С обычной простуды – грипп, боясь осложнений положили в больницу. И подолгу лежал-то.

А в последний раз – инфекционное, «мышиная лихорадка»; из-за того, что поздно обратился с температурой под 40 градусов, до бреда и потери сознания, – то и пролежал я на лечении долго, более месяца.

_____________________

Как хорошо сказал Пришвин, который в своих рассказах восхвалял природу, о здоровье человека: «Здоровье человека не в сердце, не в почках, не в корнях, не в листьях или спине. Конечно, слов нет, хорошо человеку, если у него всё это тоже здорово, как у быков. Но самая суть чисто человеческого здоровья – это когда его неудержимо тянет сказать что-то хорошее другому человеку, как будто это даже закон (природы): раз мне – то должно быть и всем хорошо!»

____________________

Когда я начал поправляться, я уже, оказывается был известен всему персоналу нашего отделения. В бессознательном состоянии, в лихорадочном бреду, я вставал и пытался бродить, падал в коридоре, иногда, громко кричал, и прочее, и прочее. Помню кое-что смутно.

И я, в благодарность, так-как все со мной здоровались и приветливо относились, стал активно общаться и с санитарками, и с медсёстрами на посту, за стойкой у телефона и в процедурной за уколами, а кололи мне три раза в день антибиотики. Я рассказывал анекдоты и короткие байки, все приукрашивая и придумывая «новые ходы» к старым байкам. (Сам себя не похвалишь – кто ещё). Многим нравилось, да всем, ведь я рассказывал с выражениями и жестикуляцией, как театральный артист. Этим я приобрёл популярность среди медперсонала и у врачей, которые даже задерживались у нас в палате, чтобы послушать очередную «историю», мною рассказываемую нарочно перед самым обходом. Все знали, – что в такой-то палате – сочинитель-артист!

«Взаимность – на взаимность, откровение – на откровение». И медсёстры делились со мной своими историями.

Тётя Клава, пожилая санитарка. Называла медсестёр и некоторых молодых санитарок – брошенками. А у них образовался некий «дружеский клуб», сообщество. Многие с детьми, были оставлены, «брошены» мужьями-женихами, мужчинами, и они дружили между собой, некоторые с детьми.

Так вот. Одна медсестра, стала часто ходить ко мне в отдельную палату карантинную, куда меня перевели, изолировали, по причине заразности, – вдруг, неожиданно, я заболел ветрянкой – детской, вроде бы, болезнью. А медсестра. Которую все звали Алёнушкой, считала себя виноватой, да и сама зав. отделением, которая была моим лечащим врачом (она взяла меня, поскольку я был «тяжёлый»), приказала Алёнушке следить за мной лично. У неё, у Алёнушки, дома болела дочка этой болезнью, ветрянкой, и «бациллы» (по выражению врача) принесла именно она. Так что ничего другого не оставалось, – как исправлять, в наказание, свою «промашку». Нужно было смазать зеленкой все красные язвочки-точки на моем теле, которые покрыли всю мою спину и грудь, и ноги, и руки.

И вот мы сидели и мазали, – она спину, я, как мог, спереди, чуть не целый день. А между тем, Алёнушка рассказала свою историю.

Рассказ Алёнушки.

«Люда Патрушева, – знаешь, – из той смены, подруга, тоже брошенная, позвала Алёнушку встречать Новый год к себе; намекнула, что будут, мол, женихи. И все наши девчонки звали. Но Алёнушка отказалась. Отвыкла она от людей, уже более 10-ти лет – одна и одна. У неё даже платья выходного не было. Платья, в которых она когда-то ходила, вышли из моды, к тому же и велики стали: за последнее время Алёна похудела и очень изменилась.

Однако, Новый год есть Новый год. Всегда-то в такой день тоскливо бывает. Думаешь, вот ушёл ещё один год, навсегда минул (именно проскочил мимо), не вернешь его! А был у неё друг, который почему-то уехал, но обещал вернуться с деньгами – поехал на север, к нефтяникам… Поглядишь на себя в зеркало – к старым морщинкам добавились новые; ты их пробуешь расправить ладонью, а они не разглаживаются. Значит, легли навсегда. Грустно и обидно – ещё год прошел. Сколько лет? Уже много лет ОДНА, и сколько жить ещё так – одной, в тоске, в повседневной круговерти?

Для кого-то Новый год праздник. А для брошенной жены лишнее напоминание о былом…

Но Алёнушка решила наперекор всему не сдаваться!

У детишек начались каникулы зимние, и её Наташа ещё вчера уехала к дедушке на дачу. Алёнушка была одна. Пусть её назовут сумасбродной эгоисткой, как угодно, но она купит шампанского и накроет стол; сядет – пробку в потолок, шут с ним с другом обещалкиным! Всю жизнь, что ли, о нём горевать?

Возвращаясь с работы, Алёнушка зашла в магазин, купила вина, кое-какой закуски; даже не пожалела денег и у грузина, торговавшего на углу цветами, взяла букет с мимозами. Придя домой. Немного прибралась (было чисто и так), накрыла на стол чистую скатерть, поставила бутылку вина, вазочку с букетом цветов. Думала, может мать заглянет, проездом к отцу на дачу, чтобы позвать. В десятом часу позвонила-таки мама, поздравила, пожелала счастья, спросила про друга – нет ли открытки-телеграммы от него из далекого Севера. Он присылал к каждому празднику, но писем не писал, не любил, а созванивались они раз в месяц. Открытка была. Мать из жалости пригласила Алёну к ним (ещё можно было успеть на последний автобус) Но Алёнушка сослалась на нездоровье и осталась дома.

Она сидела у телевизора и смотрела праздничную программу. Зазвонил телефон. Алёнушка вздрогнула: неужели Друг? А может, кто из подружек вспомнил?

Она взяла трубку.

– Ирину можно? – спрашивал молодой мужской голос.

– Извините, но тут таких нет. —

– А это кто? —

– Алёна. —

– А-а, Алёнушка! Привет! —

– Привет! – довольно холодно отвечала она.

– Алёнушка, будьте любезны, который час, не подскажете? —

– Пятнадцать минут двенадцатого. Так что вы ещё успеете к своей Ирине.

Алёна, не думая о том, зачем она это делает, приняла его игру; и между нею и незнакомцем, молодым человеком, завязался долгий беспредметный разговор. Когда, в общем-то, говорить не о чем, но и бросать трубку первым не хочется. Немного Алёна узнала о звонившем: узнала только, что он студент, что он уже проводил старый год в общежитии вместе с друзьями, а теперь собрался в другую компанию встречать Новый. Алёна – женщина сдержанная, даже строгая (как я знал и видел) – изменила самой себе.

Она читала как-то в детстве, что Новогодние знакомства всегда приносят счастье; и теперь, отбросив напускную строгость, кокетничала с незнакомым студентом. Он спрашивал её, замужем ли она. Сколько ей лет? Она увёртывалась, уходила от прямых ответов на его вопросы, и так незаметно они проболтали чуть ли не полчаса. До боя Кремлёвских курантов оставалось каких-то пятнадцать минут. Ясно было, что Анатолий (так назвался её собеседник) не успеет к встрече Нового года в свою компанию.

– Может, мы вместе встретим? – предложил он.

– А откуда вы говорите? —

– Из будки на углу, у «Гастронома». Имейте ввиду, – добавил Анатолий, – я богатый, в смысле, – у меня есть бутылка «столичной» и круг колбасы. —

– А у меня шампанское! – выпалила Алёна.

– Отлично! Я жду вас тут. —

Алёнушка набросила на плечи своё зимнее пальто и, сунув ноги в теплые зимние сапожки, выбежала на улицу. На углу у витрины «Гастронома» толкался рослый парень в дублёнке. В одной руке он держал завёрнутую в бумагу бутылку, в другой круг колбасы.

– С Новым годом! – сказала Алёна, подходя к нему.

– А-а, Алёнушка! С новым… —

Он подхватил её под руку – Куда? – и они побежали через улицу, к подъезду дома. Как это часто бывает с женщинами, своё смущение и замешательство Алёна скрывала под напускной развязностью. Молодой человек был в скользких ботиночках и во дворе поскользнулся. А она успела оббежать небольшой сугроб на газоне стороной.

– Прыгайте скорее напрямую, тут сугроб! —

Анатолий прыгнул и перепрыгнув сугроб обнял, и прижал её к себе. И Алёна не убрала его руку, а сказала только:

– Скорее. Не успеем! —

Со стороны можно было подумать, что не студент, а Алёна уже проводила старый год (кто был пьян, надо было рассмотреть). Они поднялись на лифте очень быстро. Алёна открывала дверь, и пока снимали свои «шубы», из комнаты, где стоял телевизор, донесся знакомый гул Красной площади. До наступления Нового года оставались считанные минуты. Даже отдышаться, даже осмотреться было некогда!

Алёна взяла за руку студента и потянула к столу. Едва они успели наполнить бокалы шампанским, как раздался бой курантов.

– С Новым годом! – сказал Анатолий.

– С Новым годом! – сказала Алёна.

Они чокнулись, выпили и только после этого сели за стол. И впервые за этот безрассудный час Алёна перевела дух и осмотрела парня. Молодой человек был высокий, крутоплечий, одним словом, атлет, «спортивного вида», как говорят. Серые глаза его смотрели на Алёну с некоторым разочарованием во взгляде, чувствовалось. «Он надеялся, что я моложе его Ирины, – подумала Алёна. – А я вот такая…». На вид ему нельзя было дать больше двадцати – двадцати двух лет. Глядя на него, Алёна вдруг испытала что-то подобное ревности к той неизвестной ей Ирине. «Наверное, девушка-студентка, он думает о ней и сожалеет, что они врозь в этот Новогодний вечер, – подумалось Алёне.

– Ну, а теперь, может, вы пойдёте к своей Ирине? – вслух сказала она.

– Зачем? «Мне и с вами хорошо!» – подчеркивая возрастные различия произнес студент. Тут же Алёна предложила перейти на ты.

Анатолий рассказал о себе. Он студент местного института, а Ирина – это аспирантка на их кафедре. Ребята из общежития, посылая его за водкой, просили пригласить Ирину к ним, чтобы было с кем потанцевать…

Слово за слово Алёна с Анатолием разговорились.

Алёна рассказала о себе, по ошибке после школы выскочила замуж не за того. Как только родила – сразу же развелись, и он уехал далеко, в Столицы, там завел себе новую семью, алименты платит. В общем-то, рассказывать много не пришлось. На стене висел портрет дочки-Наташи в школьной форме, первоклассницы; на полках стояли игрушки, куклы и учебники. Оглядевшись, студент и так всё понял. Они выпили ещё – за знакомство. У Алёны голова пошла кругом. Чтобы скрыть своё волнение, Алёна встала из-за стола и выключила телевизор. Студент тоже встал и расхаживая, начал читать стихи, в тишине вкрадчиво и томно звучащим голосом:

Девушка в Купаву по лесу ходила,
Босая, с подтыками, по росе бродила.
Травы приворожные ей ласкали ноги,
Плакала в кустарнике иволга тревоги…

Стихи, как волны моря, лились плавно, однотонно. Студент читал хорошо, и были в этих стихах – невысказанная тоска и странная недосказанность, и всё это ещё больше волновало Алёну. (Известно, – женщина любит ушами. И студенту было, наверное, это известно, во всяком случае, он произвел на Алёну впечатление).

Во втором часу ночи Анатолий собрался уходить. Он налил «по последней», на посошок. Когда Алёна встала, чтобы чокнуться, студент привлек её к себе. Она не оттолкнула. Тогда он поставил на стол свою и её рюмки, подхватил Алёну и посадил на колени к себе на диван, и как-то неловко стал целовать.

Запрокинув голову, Алёна чуть слышно говорила:

– Брось! Перестань, ну зачем? – а сама продолжала играть и отвечала на поцелуи. Вдруг Анатолий встал, подхватил её на руки и понёс на руках в угол к тахте-кровати.

– Дурачок, – прошептала Алёна. – Дай я-я выключу свет…

И то. Долго сдерживаемое чувство разом захватило Алёну, и, не помня себя от счастья, она целовала его, повторяя одно и то же:

– Милый… милый.

Ей было очень хорошо с ним, как никогда не было хорошо с бывшим мужем. Она уже позабыла об этих чувствах.

Было всё также как не раз бывало, только с той разницей, что с мужем всё это походило на заученный урок. А тут волнение, ожидание, блаженство – о! Если б Алёне кто-нибудь сказал ранее, что после стольких лет ей всё еще не знакомы настоящие истинные чувства, она бы посмеялась – ведь она выходила замуж по любви, любила мужа. Теперь же она с радостью для себя открыла во всём этом что-то новое, возвышенное.

Анатолий оставался у неё чуть ли не до рассвета. Когда он ушел, Алёна поправила скомканную постель и легла. И, прежде чем заснуть, она подумала: «А что, если и тому другу на Севере так же хорошо с тамошними девицами, как мне с этим студентом?». Но подумала об этом в полусне и тут же простила всё: «ведь он любит её и скоро обещал приехать…».

Алёна спала до полудня. И проспала бы ещё дольше, но её разбудил стук в дверь. Она тогда даже испугалась: вдруг это мама приехала её проведать, поздравить с Новым годом, а в квартире бардак, – немытая посуда на столе. бутылки из-под водки и вина… Она даже не хотела открывать: постучит, мол, и уйдет, но услышала голос студента:

– Алёна! —

– Зачем стучать? Для этого есть звонок, – сказала Алёна, открывая дверь.

– Звонок! Да у него кнопка сломалась! Звоню, звоню – молчание! Я уже готов был дверь ломать. —

Студент больше часа оказывается под дверью «бился».

Новый «друг» оказался привязчивым. Все десять дней, пока дочка Наташа жила у деда на даче, студент не давал ей покоя. Каждый день он встречал её у больницы и заснеженным парком они шли домой. Ужинали вместе, причем ел студент хорошо, с аппетитом. Потом смотрели телевизор и дурачились, как знакомые «сто лет». Иногда Анатолий уходил в полночь, но чаще не уходил, и утром они покидали квартиру вместе, как муж и жена: он бежал в институт, а она на работу.

Все эти дни были для Алёны словно праздник. Она прибегала на работу помолодевшая, радостная, Подруги замечали её перемену, выпытывали у неё причины. Но Алёна молчала, усмехаясь в ответ.

Но каникулы в школе закончились и с возвращением Наташи всё усложнилось. Алёна хоть и потеряла вначале голову, но в душе она была уверена, что из этой связи со студентом ничего серьёзного не выйдет. Спортивный студент, он баскетболистом оказался, был моложе её и учился на последнем курсе. А там, – окончит институт, уедет по направлению, и на этом их любви придёт конец. Значит, надо сделать так, чтобы про связь эту знало как можно меньше людей. Алёна не говорила ни отцу, ни матери и долгое время скрывала от дочери. Она предупредила студента, чтобы он приходил поздно вечером, когда заснёт Наташа.

Анатолий был послушен. Он звонил и приходил тогда, когда она разрешала. Он снимал потихоньку свои стоптанные ботинки и в носках тихо, бочком-бочком пробирался на кухню, где закрывалась дверь. Алёна кормила его. С аппетитом глотая что-нибудь, студент рассказывал анекдоты или всякие забавные истории. Алёна шикала на него, сама еле сдерживая смех, чтобы он говорил тише, и студент переходил на шепот, от чего становилось еще смешнее.

Так продолжалось около двух месяцев. Алёна думала, что ей удастся сохранить эту связь в секрете. Но вот однажды, помыв девочку, она уложила её в постель. Наташа была чем-то очень возбуждена и всё никак не могла остановиться. Рассказывала о том, как прошел день в школе, что говорила учительница про её сочинение, которое они с мамой писали вместе, какую задачку она решала по геометрии.

Пересказав всё, Наташа замолкла. Её глаза вдруг встретились с глазами матери.

– Мам, а кто этот дяденька, который приходит к тебе вечером? – вдруг спросила девочка.

– Когда, доченька? —

– Ну, когда я ложусь спать. —

Алёна даже похолодела внутренне, настолько этот разговор был для неё неожиданным.

– Тебе показалось, наверное. —

– Нет, мама! Я слышу всё. Вы разговариваете тихо, а стулья передвигаете громко, и я просыпаюсь. —

Алёна поняла, что отнекиваться было глупо – дочери уже было много лет, не маленькая, в пятый класс ходит и обманывать её не имело смысла.

– Он мой друг, Наташенька! —

– Ты его любишь, мама? —

– Ну, это слишком сложно всё, девочка, подрастешь поймешь. Но он хороший человек. —

– почему сложно? – Наташа свела белёсые брови. – ты знаешь, мама, у нас все девочки в классе влюблены. —

– И ты? —

– Ну, что ты мама! Я решила до тридцати лет не влюбляться, как наша классная – Вера Павловна. —

– Ух ты, девочка моя! – Алёна прижала к себе девочку, и поцеловала.

– Только ты, мам, не скрытничай. —

– Хорошо! – Алёна поглядела на дочь, в упрямых её глазах она прочла участие. – Не буду. —

– И, пожалуйста, если надо, говорите громко.

________________________

С тех пор положение студента было легализовано.

Анатолий снова стал встречать Алёну у самой больницы, звонить по телефону, и когда приходил, они сидели на кухне только ужиная: парень был завсегда голоден, как все студенты, и Алёна его помаленьку подкармливала. После ужина они переходили в комнату. Садились на диван, смотрели телевизор и разговаривали по-обычному, уже не шепотом.

Однако встречам продолжаться долго не пришлось. На восьмое марта Алёна получила от далёкого друга с Севера посылку, в которой было письмо. В письме Друг высказывал самые серьезные намерения. Он писал, что любит Алёнушку и вскоре приедет. Чтобы сделать официальное предложение: «Так что шей себе подвенечное платье!».

Вероятно, Друг «разбогател» достаточно, чтобы вернуться с Северов домой и сразу жениться. Но еще был вопрос в родителях Алёны, которые тоже знали всё про её друга и тоже ждали не один год, что Он возьмет Алёну с ребенком в жёны («с хвостом, – как мама говорила, – кому-то ты нужна?»).

Подобно всем женщинам, на которых неожиданно сваливается такое счастье (мужчина замуж берет), Алёна развила поразительную деятельность. Придя с работы, она садилась к телефону и часами не отходила от него. Начинала со звонка матери. С матерью обговаривалось всё самое главное, как у женщин считается (у мужчин немножко не так). Во-первых, когда устраивать свадьбу – сразу же после прибытия Друга или после регистрации брака? Во-вторых, как должна обращаться к нему её дочка, Наташа: звать его дядей или уже папой? И так далее, вплоть до посуды: фарфор или хрусталь, есть ли вилки мельхиоровые, стульев хватит ли для всех гостей на свадьбе…

Выяснение этих тонкостей отнимало много времени, ибо каждый раз возникали новые и новые аспекты: то соседи предлагали сервиз для стола на 12 персон…

Но ещё совсем было неясно ничего, – на какое время приедет Друг? Будет ли он прописываться у Алёны, если будут жить в её квартире? Наводились справки, как быстро выписать с одной квартиры и прописать в другую, строились догадки: может он новую квартиру купит? Иногда разговор с матерью длился по целому часу. В чем она одета будет? – это вообще, отдельная тема.

В квартире Алёна навела порядок: вымыла всё, и полы, и все полки в шкафах и на шифоньере, все занавески были заменены на новые самые красивые. Потом Алёна нашла и увеличила фотографию Друга, увеличила её в ателье и вставила в купленную в том же ателье рамку, и повесила на самое видное место в комнате, у окна.

Студент сам почему-то не звонил второй день. И только Алёна повесила портрет Друга, как вдруг кто-то позвонил. Алёна открыла дверь. На пороге стоял Анатолий. Студент, как всегда, снял стоптанные свои ботинки и потоптался в прихожей, осматриваясь. Он сразу заметил перемену, но ничего не сказал. Алёна провела его на кухню по-обычному, но почему-то не спешила накормить. Не спешила не из корыстных побуждений, просто она никак не могла остановиться в своих стараниях. Она продолжала бегать из комнаты в комнату: прибиралась она в маленькой Наташиной, довершая какие-то недоделки. Судя по всему, студент уже сам обо всем догадался – он знал о далёком Друге и увидел уже его портрет в комнате у стола. Он посидел-посидел и, видя, что хозяйке не до него, засобирался уходить.

– Я провожу тебя. Мне надо тебе кое-что сказать – Алёна набросила на себя плащ и приоткрыла дверь в комнату дочери. – Наташенька, я ухожу, закрой за мной дверь. —

– Ты надолго, мамочка? – Наташа делала уроки у себя за письменным столом и теперь обернулась.

– Нет-нет! Провожу дядю Толю и тут же вернусь. —

Алёна уже прикрыла дверь, как навстречу ей по лестнице поднималась пожилая почтальонша, которая приносила телеграммы. Это Друг торопил события. Не было дня, чтобы он не присылал телеграмму, одна трогательнее другой: люблю, женюсь. Почтальонши уже знали её в лицо, и она их.

– Вам опять «срочная», – сказала женщина, протягивая бумажку. Сложенную голубой полоской наружу.

– А, спасибо! —

Алёна расписалась ручкой. Которую предложила ей доставщица, и, опережая её она побежала вниз.

Было еще не очень поздно, и огни на улице ещё не горели. На углу они постояли, пропуская автобус, перешли на другую сторону. Завернули в парк. Этот парк был старый, неухоженный. Липовая аллея еще не распустилась, но трава местами уже зеленела вовсю и пахло весной.

Алёна решила первой начать объяснение.

– Толик! – сказала она, беря его под руку. – Я хочу тебя попросить об одном одолжении. Могу я на тебя положиться? —

– Да, конечно! —

– Прошу тебя, не звони мне больше, не встречай меня с работы и вообще забудь меня. —

– Почему? —

– Друг приезжает. —

– Надолго? —

– Надолго. Насовсем.

На том они и расстались. Студента ждала практика. Как потом Алёна узнала, он остался в другом городе, там, где проходил практику.

_________________________

А вот с женихом вышло всё не просто.

Приехал. Остановился сразу у неё. Жили несколько дней в относительном спокойствии, пока Мама устав ждать, – ведь готовились…, попросила Алёну устроить смотрины. Алёна не торопила Друга потому, что «он издалека, он устал и не привык ещё».

Размолвки начались с первого же вечера, когда Друг курил, сидя на кухне. Она сама же разрешила, и сама же раздраженно высказала:

– Давай так договоримся, когда куришь, открывай окно. А то дышать нечем. —

– Пум-пум-пум! – обронил Друг, но всё-таки встал и открыл окно. Хотя была открыта форточка, которую пришлось закрыть.

Пока она была на работе Друг тоже не сидел дома, и первая начинающая размолвка из-за курения тут же была погашена им. Он подвел Алёну к тахте и откинул покрывало, под которым лежали новые одеяла и атласные наволочки.

– Я не могу спать на чужих тряпках, – признался он Алёне, – пусть будут лучше новые. —

– О, какое чудо! – Алёна в радостном порыве обняла его, поцеловала.

– Я думаю, мы так поступим, – заговорил Друг сдержанно. – Месячишко поживём тихо. Потом сыграем свадьбу. Потом ты возьмешь отпуск, и мы махнем на юг. Вдвоем! Согласна? —

– Согласна! —

– Будем считать, что инцидент исчерпан. —

Так началась их совместная жизнь, которая продлилась не так долго. До свадьбы было далеко, поэтому Алёна считала, что это время надо потратить на то, чтобы о её счастье узнало как можно больше знакомых. И в воскресенье она устроила приём – своеобразные смотрины. Алёну можно понять – самолюбие её было удовлетворено. Как же! Одинокая, «брошенка с хвостом», а вот нашелся человек, который, даже мало зная её, полюбил, сделал официальное предложение. Они скоро поженятся. Сразу же после свадьбы отправятся на юг; свой медовый месяц они проведут в каком-нибудь тихом приморском городке. Они пока не решили, в Крыму или на Кавказе. Но непременно тихом. Снимут отдельный домик с виноградником и садом с персиками у самого моря. «Море чтоб обязательно было рядом, Другу так нравится» – говорила Алёна подружкам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.