Грустная книжка
Леонид Жуган

Дизайнер обложки Леонид Жуган

© Леонид Жуган, 2021

© Леонид Жуган, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-4498-5697-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Первый неправильный случай

[Ответ на вопрос в «Одноклассниках»

«Какой писатель у вас самый любимый?»]

А можно про самого любимого детского писателя? Тогда самый любимый детский писатель, конечно, Виктор Драгунский! – кто ни знает его бессмертные «Денискины рассказы»? Их мы когда-то с ещё маленькой дочкой насчитали ещё без интернетов 69 рассказов во всех наших и найденных книжках. Не удержались и написали «70-й рассказ» – «Первый неправильный случай». Давно было, уже не помню, в каком классе – в 1-м или во 2-м? – Настя проходила правило «жи и ши пишется с буквой «и», и вот это-то правило в конце 20-го века называлось «первый неправильный случай». Тот рассказик где-то в ещё неразобранных письмах к моему отцу, они далеко – на Кавказе, но просто коротко пересказывать ситуацию передумал, захотелось написать хоть несколько тёплых строчек в память необыкновенного человека, неподражаемого прозрачностью слова и любовью к детям. Вот он: длинный пересказ – не рассказ! – такого же случая, о каких писал детский волшебник Виктор Драгунский.

Как пишется в начале серьёзных романов, утро ничего неожиданного не предвещало. Моё родительское задание было простое и приятное: покататься на санках с ребёнком в нашей зоне отдыха Тропарёво и заодно зайти на почту – отправить родным новогоднюю телеграмму. Погода, снег и санки не подкачали – накувыркались так, что уже не понимали: небо вверху или внизу? Вот с такими проветренными мозгами и объявились на телеграфе. Катаем быстренько на бланке наше поздравление и подаём в окошечко тёте… Ну, знаете таких тёть: гроза почти всех мам – не каждый папа убежит из их плена… Настька в восторге, что такая величавая фея с улыбкой именно к ней пробегает текст, а папка тоже не в особой печали, что такой шедевр природы предстал неожиданно перед его ещё не врубающимися глазками. Но тут фея вдруг превращается в огромную страшную снежную королеву: «Дитя моё, кто вас учит в школе? Запомни, слово «наших» пишется через «Ы», – и на глазах ребёнка чернилами исправляет «ошибку». У Насти глаза как тарелки, а у меня страх: мне доверили ребёнка, а я схожу с ума! Так и улетело бедное «Ы» по проводам!.. Эту тётю я никогда не забуду! Только на улице дочка пришла в себя и изумлённо выдавила: «Ведь это же «первый неправильный случай»!» К своему стыду, я тоже не знал тогда про «первый неправильный случай», что это название правила из учебника. Но для меня и дочки это и вправду случился первый такой неправильный случай: на наших глазах растаяла фея, для каждого своя… Перед самым Новым Годом…

3.03.2018

Безухий Ялан

[59 минут из детства]

Длинному Вовке

Первая легендарная личность из моего детства – да такой она и осталась для меня – он и есть: Безухий Ялан. Прошло полвека, а я так и не знаю его настоящего имени, хотя старше он меня всего на лет пять. Начало знакомства – заочное и мифическое. Нас, ещё в детском садике, привели на какую-то последнюю линейку в школе – конец весны, а мы в сентябре должны были идти в первый класс. Какая-то очень большая, очень-очень толстая тётя, лицо красное-красное, в очках, в чёрном-чёрном платье вышла на центр почти всей вселенной, как мне тогда показалось, то есть перед всей школой, – и началось! Такого гипноза, такой магии я так и не испытал больше на своём веку. Это было откровением для меня, малявки. Кстати, не про самого Ялана, а про математику! Потом, чуть позже, я на своей шкуре узнал, что это была завуч, когда опоздал на урок и «чуть не сорвал все планы пятилетки в стране» – её цитата.

Ну вот, весенняя жужжащая тишина – и огромная тётя в чёрном возглашает своим бедным «баранам», всему миру и мне о математике! Честное слово, ещё бы раз послушал эту «нобелевскую» лекцию! Дословно помню вот эту часть: «…функция! …Ялан! …функция! …Ялан! …Ялан! …функция! …это же математика!..» Ялан «шёл» как провинившийся, ясно было и детсадникам. Но чувствовалось любому упёртость, полная непрошибаемость и абсолютность его свободы в отношениях с этой «функцией». Если Ялан так твёрдо стоял против этой великой и таинственной «функции», то что-то он собой представлял?! И, конечно, с линейки меня увели в полной уверенности, что Ялан и математика – это одно и то же!

Теперь понятно, как ремень за двойку, что Ялан был запущенным двоечником, «хулиганом». Но столько «взрослых» слов, столько народу – и всё только о нём, было ясно: это – герой! Вот так впервые услышал я про Ялана. Но годом раньше я слушал Левитана, 12 апреля 1961 года, о полёте Юрия Гагарина. Все спали в садике, а мне одному, конечно, приспичило на горшок, и поэтому мне одному повезло услышать со взрослыми о первом человеке в космосе. Но ни в какое даже близкое сравнение не шло Левитановское сообщение – и врывающееся в детское небо, и так пугающее и завораживающее нас, ещё мягких и послушных, тётино «функция – Ялан!»!!! Да, это так: если бы не эта «формула», я бы никогда не полюбил математику и, может, не стал бы геодезистом.

Потом, конечно, я сто раз сталкивался с Яланом. На самом деле у него не было уха, от рождения. Но у него был характер. Язва он был ещё тот! Но последовательный. Главное, как помню, он всегда мог стоять и один против всех. Это его не трогало. Нет, даже не всегда подло, и в открытую, но борьбу вёл до конца. Хотя и с известными «приёмчиками». И ещё почему я его до сих пор помню, потому что помню незабываемой детской памятью тот баскетбольный дворовый матч, где и он был участником. Правда, «фигура» Ялана как математика уже к тому моменту давно высохла, как летняя лужа, но он всё продолжал обделывать свои делишки, себе же во вред, и в наших играх тоже.

Теперь ещё о двух главных участниках того дворового баскетбола. У меня был друг на год младше, Витька. И у нас с ним были старшие друзья-товарищи: у Витьки – Колька, у меня – Вовка. У каждого был свой «ангел-хранитель», на пять-шесть лет старшие: Колька и Вовка – родные братья, двойняшки. Но совсем разные. Колька – олицетворение мужчины, в нашем понимании тогда. Да и потом, позже, было ясно: он и был символом мужского начала. Хоть и высокий, но крепкий, и весь – точно сжатая пружина. Лицо, фигура – мечта всех девчонок! Характер твёрдый до гранита с алмазом. Сильный, нацеленный парень, но… «представительный», всеми чёрточками ему всё время что-то надо было доказывать всем, что он, только он, самый первый. Что вы хотите, ведь по паспорту он «Победитель народов и сын Победителя народов», если перевести его инициалы с греков. Но первенство ему далось слишком дорогой ценой, это всё, может, и объясняет его дальнейшую судьбу: трагическую, злую и непоправимую…

Удивительным человеком был Колька – почти все его слова остались во мне как непререкаемые афоризмы и даже команды. Как говорят – харизма. Тысяча его слов меня потом сделали «взрослым». И он тоже был участником той незабываемой игры. А Вовка… Сто раз перечёркиваю письмо, и не нахожу достойных его слов. Вовка!!!.. Если и были боги на земле – они все похожи на Вовку! Высок, выше брата, потому и Длинный. И красоты, буду снова и снова повторять, конечно, божественной. Полмира девчонок и не подозревают, что есть такая первозданная мужская красота. Нету в моём багаже слов, да и кто же опишет бога? Моя «формула» Вовки так и осталась – фрегат! Когда Вовка идёт по нашей Земле, не знаешь, как и передать это явление: как он режет пространство – гордо, просто и свободно. ФРЕГАТ! И не может земной человек так вот просто светиться добром и каждому?

Вовка мягче Кольки, добр до потери всякого стандарта самосохранения. Светло-рус, волосы прямые, чёлкой. Встречая врага, краснеет, но видно: не боится, просто его доброта до последнего спорит внутри с людской подлостью, именно со всеобщей, а не конкретной. Позже, в перестройку, когда я и многие ушли в другие профессии, Вовка остался верен и до сих пор верен своему призванию – геологии. А Колька был большой шишкой в министерстве по чину, а всё кончилось страшным горем: плоды перестройки его убили. А мой Вовка ушёл в сторожа, в «подполье», и написал солидный геологический труд, и его монография вошла потом в юбилейный том его любимой науки.

Ну и вот: мы – на «трибунах» в нашем дворе, баскетбол! Колька и Вовка. Будущий министр – и будущий учёный. Я и Витька – вассалы! И – Ялан. Ялан против Кольки. Ялан против Вовки. Кольку даже не очень и помню в этом матче. Всю игру он что-то кричал, командовал, наверно, был капитаном, и всё время высказывал недовольство Вовкой, что, мол, слабак, надо бы биться пожёстче, нечего никому и ничего прощать. Не знаю, как Витькины, а все мои миллиард и два глаза были привязаны только к Вовке и Ялану. Они уж совсем явно выделялись разными почерками спортивного джентльменства. Пусть Вовка отнял у меня сигареты в школьном туалете, я не обижался: после этого матча мне, ещё зародышу, докумекало, с кого брать пример. И Витьку я хлопал по плечу как маленького: «…вот! …Вовка!» Колька же играл жёстко. Это и был он. Всё по правилам, но он любил такую игру, силовую. Вовка – гуманист, прощал все ошибки соперникам. В принципе, сам весь матч – это последние его минуты, главная стычка была в самом конце. Ведь вы уже поняли, не про матч я, а про Вовку.

Ялан, хитрюга, всю игру вёл на грани правил. Колька не уступал. И вот решался счёт, и Ялан сошёлся один на один… но с Вовкой! Вовка не дал ему закинуть в корзину, в последний и явно удачный момент. Вроде, Вовки и рядом не было. И откуда взялась его «длина»? И все чёрные уловочки Ялана пошли прахом. Вовка, этот «размазня», этот добродетельный добряк, не дал ему, Ялану, великому и неустрашимому в любой драчке, не дал забросить?! Пусть бы кто другой помешал. Но помешал Вовка. И счёт не поменялся. «Вовка всё же его прижал! Он не зря – Длинный! Вовка отбил мяч! А Ялан – козявка!» – так, наверно, я ликовал самому себе. И тут Ялан сошёл с катушек. Игра кончилась в пользу Кольки и Вовки, и Ялан был в бешенстве. Что только ни извергал Яго-Ялан из мира слов и как только ни ловил воздух своими хищными лапками, но всё зря. Мой Вовка был стена! Застыл как бог! Ни разу не унизился, хотя мог просто раздавить обнаглевшую букашку. Колька, брат, даже подбадривал: «Ну, дай ему!» И все ребята были за Вовку: «Дай, дай Ялану!» Нет, мой Вовка не такой. Он покраснел. Красиво покраснел. Белая чёлка так и выступила. И я видел его глаза: сжатое терпение и великое презрение. Он сильнее Ялана в тысячу раз. Но Вовка пересилил себя, сдержался. Ялан кипит, лезет в драку, рыгает злостью, тысяча и один мат – так и напрашивается на удар. А Вовка – краснота сошла – вдруг побледнел, пальцы рук сжаты и тоже бледнее снега, подносит к носу Ялана мяч… и как зафинтит его на край вселенной! Челюсти сжаты, и это – уже не Вовка, а сам Аполлон Бельведерский! И Ялан, пресловутый Ялан, кумир свистунов с «предупреждающей» походочкой, задрыгался, как заколдованный – именно! – как «повреждённый»: руки ходят автоматом, но в небо, не в Вовку! Даже этому созданию дошло под корку: какая сила в Вовке! На Кольку, может, он сдуру бы и набросился на свою попу. Но кинуться на Вовку ему что-то не давало. Поголовные крики: «Вов, да вмажь Ялану!» – все были за Вовку. Но Ялана это бы не испугало. Ялан и так сто раз один против всех, ему не впервой. Но их взгляды были – театр МХАТа: Добро и Зло! Таким и запомнил я этот баскетбольный матч: битва нерв и зрачков, битва душ. А ведь – мальчишки! Если хотите, Длинный Вовка дал мне пример настоящего величия. Все за него: «Отомсти!» Но он жил и всегда живёт своим каким-то мировым сердцем и высоченнейшим духом.

Бить меньших?

Отвечать на зло злом?

Эти избитые вопросы в том матче вышли во всей наготе в разбушевавшихся чувствах. Вовка и вправду был как в космосе! Вокруг бегают «муравьи», что-то требуют: укуси, съешь! А Вовка не ударил, хотя и на заяву всего двора. Кому советовали? Богу? А у меня, хоть провались, на зло – добром не получается. Извожусь, клянусь, но страстишка-месть во мне всё сжигает. Вовка одним взглядом задавил ядовитого змея и в Ялане, и в себе. Но я – один из этих самых «муравьёв», явно не могиканского пошива. Но Длинный Вовка не даёт мне выпустить из себя мохнатого зверя. Бесконечно жаль, что нет уже Витьки, нет Кольки… Царство им Небесное и земля пухом. А Вовка стал седым и ещё прекраснее всеми астральными телами. И остался у него тот же, невероятной глубины, глухой и бархатный бас.

Да, мы с Витькой были в доброй власти славных и «уважаемых» всеми пацанами братьев. Колька научил нас плавать. За пять секунд! Вот вам мой зуб! И оба научили нас драться. Давали настоящие боксёрские перчатки и дивились на «гладиаторов», как доморощенные римляне! Что ни потешить себя, когда слуги бьют друг другу морды? Братья были нашими старшими защитниками и, естественно, воспринимались нами, как волшебники: они умели и знали всё, и их все боялись! И даже их сад напротив нашего дома был… волшебным. До сих пор «вижу» этот сад и в нём Прекрасную Даму Блока: пацан, а мечты встретить прекрасное создание родились именно в их саду. Хотя из этого же сада я выстеклил окно нашей учительнице из поджига, Валентине Львовне, учительнице литературы. Я уже тогда, дурачок из 4-го «Б» и будущий член институтской сборной по стрельбе, страдал меткостью. Как и сигареты, Вовка безжалостно отнял у меня милую игрушку. Слова братьев для нас с Витькой были законом.

Даже в смешных мелочах. Как-то Колька застал меня в их волшебном саду за «преступлением»: я мыл яблоко. И тут же последовала «кара»: «Будешь мыть яблоки – станешь толстым, как соседская Ленка». Как рукой сняло: долго я не мыл яблочек, ровно три года, пока не уехал из нашего двора в другую жизнь. Больше я не видел Ялана. Но он тоже дал мне урок – и своими «функциями», и прижатым хвостом под корзиной. Всё же он был подлинным и естественным в своих отпетых и неуёмных проказах.

Весной прошлого года я был в этом самом дворе и вспомнил и игру, и всех ребят, и вспомнил, как я увиделся, через сорок пять лет, с моим Длинным Вовкой и спросил его: «А помнишь, Вов, Безухого Ялана? Как вы сцепились на баскетболе?» А Вовка мне: «Что-то я вообще не припоминаю такого?..» Вот вам и привет! Люди помнят битву богов Света и Тьмы, а самим богам уже до лампочки.

Давай, дорогой Ялан, не обижайся, я тебя помню, живи долго и прости меня за эти строчки. И ты, Вов, ты тоже прости, если что не так нацарапал, но удержаться не было сил. Даже своего отца я так не слушался, как тебя и Кольку. Вот, хотя бы, ещё одна картина моего разоружения, когда я сдуру похвастался тебе новеньким поджигом: ты снова отобрал у меня дорогую игрушку и коротко бросил: «Чтоб больше этого добра я у тебя не видел».

Ой, какой был поджиг!!!

Но Вовка сказал.

А Вовка – фрегат.

А фрегат – самый прекрасный корабль!

Всё же, как мне повезло, что мне встретились Вовка и Колька. И один раз – особенно.

Это было на Камчатке. Мы с ребятами на триангуляционном пункте в паре с другой бригадой измеряли подвижку материков. По-русски: мы измеряли углы, а они – светодальномером стороны треугольников. Работы закончились и мои хлопцы решили порыбачить, проведать соседей и отдохнуть. До них километров пять-шесть, их пункт на пляже Тихого Океана, а мы на стометровом над ним отвесном обрыве. Спору нет. Хоть против закона: одного в тайге оставлять нельзя. Я – не рыбак, приведу в порядок вычисления, а ребята сходят пусть, пока погода.

Уже ночь. Ребят нет. Начался шторм. Связи с ними нет, хоть убейся. Хотя с другими сопками и с кораблями связь была. Сижу на рации: пришла плохая весть – погибают ребята с пункта Нового. Я как мог связывал и соединял через корабли по рации Питерские власти и наши бригады. Никто друг друга не слышал, я слышал всех, все слышали меня, и только с моими не мог связаться. Как заколдованная точка! Никак не отзываются. Пошёл искать на берег, хоть учил своих, как выжить, если что, и на карте все места наших встреч при неожиданных ситуациях мы обговорили. А экзотика была в том, что вокруг всё время бродят толпы косолапых. Я уже и дневник вёл на доске, если сам куда-то денусь, и палатку свечами украсил – светится за километры! Неплохой в ночи и в шторм ориентир получился со второго захода: первый вариант маяка успел, к счастью, потушить без последствий.

Да в жизнь не пошёл бы один на медведей. Но Длинный Вовка и тут не дал мне покоя: беру перочинный ножичек – для себя, а не для мишек – и на берег. Одна уже бригада с трупом. Где-то ж и мои ребята загибаются? Обыскался, понятно, зря: они невинно коротали дурную ночь с красной икрой под самогоночку, укладывали рыбку, пытались связаться – никак! – и не знали, какая трагедия случилась у соседей. А погибли два студента – тоже пошли не по правилам, за рыбкой… Но нет связи – надо идти. И ножик мне вселял силы – не дам себя скушать заживо! До сих пор страшно, а вдруг подкачал бы Фрегата? Но, значит, и смертному не вреден пример того Вовкиного взгляда, на том матче. И можно решить любые функции, если встретится такой друг, как Вовка. Да ещё с фамилией, в переводе с русского на русский как «Родной добру» или «Добророждающий». Сами догадайтесь с какой! Но в паспорте у него шикарный «титул»:

ИЗ РОДА ДОБРА

ВЛАДЕЮЩИЙ МИРОМ

СЫН ПОБЕДИТЕЛЯ НАРОДОВ

Абсолютно не хило и абсолютная правда. Я ж говорил: если не бог, так полубог! А Ялан? Братцы, вспомнил, пока писал, всё же подсознание крутило шарики и ролики: он тоже – Вовка!.. Не перепечатывать же всё заново? Вовка Ялан. Сразу в интернет – вот, с крымско-татарского: ялан – ложь, неправда, враньё. Тоже титул получается: Владеющая миром Ложь. Ёлкины-палкины, и, точно, МХАТ: Добро – и Зло…

Во поигрались в мячик!

22.03.2014

Памяти Вовкиного брата Кольки и его маленького друга Витьки

Санька из четырнадцатого

Тридцать лет, как я ушёл из геодезии за руль автобуса. Перестройка-мачеха тем и славится, что конкретно меняла жизни. Попал в 14-й автобусный парк. А помню сердцем только одного человека из моего первого четырнадцатого – Саньку. И как ни спасаюсь от гоняющихся за мной вопросов, никогда мне не спастись от самого избитого: о добре как «о само собой разумеющемся», как у Саньки. А мой вопрос к богам всегда со мной: «Как ты, т а м, Сань? – ты т а м рулишь на новеньком «Икарусе?»

Сколько их, Иванушек-дурачков! И в сказках, и реально… Санька – весь в золотых завитушках, кроткое из кротких созданий Бога, но и с золотыми руками. Что б и ни поездить на этом сочетании? – так вот и решали свои трудности наши начальники, за которыми гонялись в лихие годы с автоматами уже другие решалы. Радоваться этому зверству не приходится. Но и понятно, что я – совсем о другом: о светлом и простом. Как Санька.

Оно уже вечное – простое и незабвенное, и самое обыкновенное воспоминание: полночь, подоконник в парке, мы уже сдали путёвки. Я сижу с Санькой… и только через сто лет до меня дойдёт, что я сидел не на подоконнике, а на облаке, с будущим ангелом. Санька, абсолютно-иконный, простенько по-житейски делится со мной бедами своей семьи, сетует, что ни разу в жизни у него не было новой машины, а я согласно киваю, абсолютный придурок, типа, что ему сочувствую. Ничего не предчувствуя… Никого не ругающие, ждущие просто сопереживания, слова о неполучающейся жизни проскальзывают мимо моих ушей – и так и утекают в мою бездушную вату… Я же не ангел, я ж совсем обыкновенное незамысловатое земное создание, с обыкновенными мозгами наизнанку.

Но я помню его лик, уж извините, святой, безобидный – просто он недоумевал, почему ему Господь не даёт новый «Икарус»? Я, дрессированная обезьяна за рулём, сто три раза получал новенькие автобусы. Потом. Такое время потом пришло, до которого ты не дожил, святая душа, когда этими новенькими автобусами были забиты все захватки. Тебе в ум не приходило подмазать начальство, продать своё мастерство, продать любовь к своим «больным» – к неисправным, загнанным к забору и вычеркнутым из жизни механизмам. Ты их любил. Наивная душа, ты ждал, что вот-вот – и за твои труды по реанимации калек тебе дадут новенький аппарат! Угу!.. А я получил новый «283-й» «Икарус» ещё в четырнадцатом: беленький, с «гармошкой»! Но уже после твоей неожиданной смерти. Получил… Как же! Просто, наконец, мне, не только дрессированной, но и хитрой обезьяне, допёрло, как надо правильно помогать спасать людей в их «маленьких простительных слабостях». Понятно, что такой новый автобус тебе, небесная и доверчивая душа, не снился и не мог присниться. Ты хотел настоящий, свой.

Не жить нам с ангелами. Разные миры. Но, может, из-за нас, что нам не до их заоблачных, заветных желаний, которые они нам доверили, они так спешат улететь туда, где им точно дают новые автобусы, где всё ладно в семье? Наша земная обидная околесица: тот, кто знает до винтика весь смысл машины, которая так весело переносит людей в пространстве, того вычёркивают из подданных ласкового солнышка, а таким приматам, как я, ещё сто раз дадут новый и сверкающий на этом же солнце «Икарус». …! …! …! …! – о великий и могучий, непечатный и горький…

Я верю только в ту справедливость, которая существует только там, где ты садишься, Санёк, за руль новенького «Икаруса», машешь нам – и выезжаешь на линию, на своём новом автобусе! А мы бесимся и орём вдогонку: «Давай, Сань! Счастливого тебе дня! И не забудь проставиться, счастливчик!»

…Иногда, когда я гляжу на облачка, мне представляется, что это Санька, там, радостный, даёт газу на своём небесном «Икарусе». И я машу ему: «Ну, чё, Сань, хороший аппарат достался?»

24.05.2018

Равенство треугольников

Памяти Саньки Кувычко

Математикой я был сражён – или поражён? – ну, что-то в этом роде – ещё в детском садике, на первой линейке в школе. А запудрила мне мозги и завербовала их на веки вечные вдохновенная от безысходности речь завуча – её великая и полная копия речи Робеспьера в Конвенте! И её гневный клич, что математика в опасности «из-за таких, как Яланский», переполошил навсегда мои тёмные извилины и затаил в них осторожное любопытство. Но героический отпор непонятному и загадочному школьному предмету нашего знаменитого хулигана Вовки Яланского заставил меня уважать и Вовкину непокорённость, и его самого страшного врага – «функции». Все мои нейроны сжались тогда в сладко-испуганную пружину от предчувствия нового в моей жизни: «Сколько ж страшных тайн в этих „функциях“! Вон, Ялану, и то от них достаётся!»

И всё же моя будущая любовь к математике дважды при всём честном народе была обречена на позор! До сих пор помню и ту задачку на вычисление площади участка вокруг дома, и ту систему уравнений с двумя неизвестными, и ту «небесную кару»: «Жуган – и не может решить?!» – когда умудрился озадачить своей неожиданной тупостью наших математичек. Но каждый раз, потом, когда уже мои р'одные детишки проходили равенство треугольников, я вновь и вновь горел от давнего внутреннего стыда за свою соображалку, за мои способности к абстракции: ну никак не мог два одинаковых деревянных облупленных треугольника в руках Лилии Ивановны представить равными! Физический мир во мне упёрся ногами и руками и не давал абстрактным образам бессмертного Евклида даже прикоснуться до моих шариков и роликов: «Да пока эти хитрые треугольные деревяшки с ручками трутся друг об друга, пока „ищут“ соответствующие свои вершины, сколько ж уже атомов покинули их „равность!“ Бред какой-то! Нетушки, хоть Евклиду видней, но кто контролирует перемещение, до самого последнего электрона?» Представляю, что читалось в моих выпученных глазах, неверящих в происходящее – в этот фокус, где меня пытаются облапошить за подписью Евклида, что воображаемое, то бишь абстрактное, можно потрогать руками нашей Лилии Ивановны. И вот тут-то меня тогда и сразил он, Санька, Санька Кувычко.

Так для меня это и осталось «равным»: Санька – и бессмертное равенство треугольников. Натыкаясь по жизни на равенство этих волшебных треугольников, я сразу же вспоминаю только его, Саньку. А когда так или иначе встречаю в памяти Саньку, то сразу передо мной возникают его, только его равные треугольники, чью заколдованную равность он доказывал у доски – и расколдовал мою спящую на физическом диванчике абстракцию. Так уж случилось, что именно он первым отвечал урок на эту тему, без запинки, и было видно, что ему самому интересно бодаться с доказательством. Но почему-то мелу в его руке я поверил! А учебным пособиям в руках учительницы – нет. Но ведь мела ни в руке Сашки, ни на доске я уже не помню, а Сашка так и остался моим переводчиком материального мира в идеальный. И разинутые рты в классе: «Так всё просто оказывается!», и витающая радость, что пронесло и не вызовут уже другого, наверно, тоже помогли подружиться с товарищем Евклидом. И всё же здесь спряталось ещё одно «но».

Да, потом, позже, Саньке всё же наскучила математика, а тогда, хоть он строчил формулы в сто раз почище, чем я, первым по математике был не он, а наш «профессор Ханс», Сашка Рогоза. Но если бы вызвали к доске Ханса пообломать руки и ноги этим треугольникам и вынудить их сознаться в равенстве, то я бы не поверил «профессору». Он в пять секунд бы справился, но кто внутри себя верит отличникам? Они такие правильные, со всем согласные, что им ни скажут учителя, и что бы ни было написано в учебниках. Да они за пятёрки портрету этого доисторического Евклида в учебнике и улыбаться будут, и поддакивать – и утром, и когда спать ложатся! Не, только не Хансу – пусть он хоть и со всей вселенской математикой бы справился. Нет, не нашему великому Хансу было по силам в тот исторический момент разбудить во мне абстрактное. Покажите мне отличника, люди добрые, который пририсовывает в учебнике очки и усы Жаннам д'Арк и Ньютонам, – что, фигушки? Да они пылинки будут сдувать со своих аккуратно обёрнутых хрестоматий и арифметик! Да я сам потом, когда принёс похвальный лист за 9-й класс, весь в пятёрках, когда я уже был приручён к абстрактному миру великих треугольников и «стал отличником», вспомнил ли моего «учителя», кто повернул ко мне мир другой, идеальной стороной? А тогда, когда мои мозги, все в занозах и из последних сил держались за деревянные математические пособия, тогда они могли поверить в этом вопросе только такому же неотличнику, как Санька Кувычко.

И ещё, наверно, в этой магии от реального к абстрактному, было важно то, что Санька был тогда, как помню, самый маленький ростом в классе. И вот он – он смог начёркать на доске самого Евклида! И никто и не вспоминал при этом, что его два старших брата-близнеца как «двое из ларца»! И что те, сказочные двое из ларца, вмиг утёрлись бы только при взгляде на Санькиных братьев!

А наскучили Сашке геометрии и алгебры в 8-м классе, наверно, по той же причине, что и мне в 10-м. За 10-й класс папа и мама не дождались моего похвального листа в золотых пятёрках.

«Но как, друзья, забыл быстрее света

Все те законы, что любил напрасно?

Хоть никогда не измышлял советов,

Ньют'оны, бойтеся Елен Прекрасных!»

– такой «умный» совет через пять лет после школы я давал самому себе, незадавшемуся Ромео и неполучившемуся бухгалтеру звёзд. Понятно, в чём дело.

И всё же сохранилась память о Санькиных равных треугольниках – и не только в моей баламутно-математической башке! Сохранился целый и самый удачный эпизод из нашего школьного игрового фильма: Санька на фоне классной доски, где он когда-то ровнял эти несчастные треугольники, весёлый, со скрещенными руками над головой, отбивается от учебников и бумажных самолётиков во время буйной переменки. Вот такой кадр был бы лучшей афишей к фильму. Как помню своей давно дырявой памятью, фильм назывался «Время, время, время».

Вот это время и унесло по своим безразличным и неподвластным никому волнам нашего Саньку… Но оно не унесло память о нём, не унесло и мою память о Сашке, как о самом маленьком друге Евклида, подружившего меня с доказательствами об абстрактном в этом мире. В этом мире… где осталась недоказуемая никем необходимость когда-то уходить нам насовсем в совсем абстрактный и непостижимый другой мир, где опять нас ждёт всё тот же вечный Евклид. Интересно, а там бывают равные треугольники? Вот Санёк это уже там знает, а я опять отстаю от его знаний…

И Сашка первым показал мне не только отвлечённый космос, но и реальный. Мы купили телевизор в 70-м или позже, а у Саньки дома он был уже в 69-м году. 16 января 1969 года Санька пригласил меня к себе (или я напросился?) посмотреть первую стыковку пилотируемых космических кораблей! И мы ещё в тот вечер наржались с «Бременских музыкантов»! Космические корабли становятся всё лучше и фантастичней, а «Бременских музыкантов» так и не переплюнули. Не всё сравнимо под луной. И надо родиться Евклидом, чтобы навечно прописать человечеству равенство треугольников! И надо было родиться Саньке Кувычко, чтобы и я мог смириться с великим абстрактным равенством – и не путался бы больше под ногами у прогрессивного человечества.

1. 06. 2018

«Пиастры!»

Памяти Саньки Клочихина

Про самый знаменитый пиратский крик в литературе самого знаменитого в мире попугая, нахально прижившегося на плече у самого знаменитого «друга» самого знаменитого пирата, знают по мультикам все с самого садика. Но вот глажу я свою кисяву Глашку, мою третью кошачью любовь, сижу с ней на крылечке и с полным стаканчиком, и вдруг доходит мне, старому пеньку, переживающему за свою усатую Дульсинею, что про эту не так-то простую парочку – про зелёного пернатого автора бессмертного крика и его одноглазого хозяина на костыле (прототип был одноглазый!) – я всю жизнь думал неправильно, как нас учили: это «отрицательные герои», буки и бяки. А ведь они-то и оказались самыми счастливыми в романе!

Они были неразлучные – потому и дал им Стивенсон шанс любить друг друга до гроба. Только Долговязого Джона Сильвера и его попугая Флинта Стивенсон втихаря, двумя строчками, отправил в конце романа прямым ходом навеки в «рай»: к их навечно любимой чернокожей женщине, чтобы «жили они в своё удовольствие»! …А переживать было за что: «Вот помрёт и Глашка. Кто же там, за высокими и невесомыми облаками приютит её? И к кому там прибилась Стешулька моя? И – моя Прошечка?» Но пока лилась-заливалась горькая водичка, я уже был спасён, уже небо меня успокоило: «А к кому ещё им там идти, бедным, как ни к Саньке? Только один Сашка точно не бросит новенького, прибывшего и прибившегося к нему горемыку, и обласкает и моих усатых-полосатых чудиков! И нальёт им небесного молочка! Уж он братьям по разуму никогда ничего не жалел!» Вот с такой мыслью, освободившей меня от моих больных шкурных вопросов, я вертаю на место пустой стаканчик и опять успокаиваюсь. Почему опять?

Я был на Камчатке в экспедиции, когда хоронили Саньку, и мой отец и за меня бросил землю в его могилу. Но судьба потом распорядилась так, что могила отца оказалась рядом с могилой Саньки. И такая тягомотина была на сердце, пока не спилили в этом году накренившуюся, длиннющую и толстенную иву, падающую прямо на памятник Сашке! А она выросла внутри оградки могилы моих отца и бабушки, прямо впритык к памятнику отцу. Хух, гора с плеч! И что бы мне потом, там, сказал бы Санька, когда бы эта ива рухнула на памятник его мамы, который рядом с его памятником? И так вышло, что вокруг все стелы тёмные, а Санькина из светлого камня… Ещё бы! Он был самым добрым хозяином и другом своих маленьких пиастриков, всего живого и хвостатого, ищущего заботы и защиты. И в школьном живом уголке, мне почему-то казалось, что лапки и мордочки его шустрых подопечных веселей всего тянулись именно к Саньке, моему однокласснику, к Саньке Клочихину.

А я с детства был прохладен к зверушкам, и совсем не любил кошек, так получилось по жизни. У отца в детстве умерла годовалая сестрёнка Алиса от царапины кошки – и как было любить этих пушистиков, если мы с Галкой двойняшки? Она же моя сестрёнка! И только под полтинник я впервые влюбился в свою Стешку, которая приехала прямо в ремзону в школьном автобусе, – в забытую детьми пушистую, серую, дымчатую, с чёрной головой чёрта мою самую любимую и гениальную кошку! Только увидел – понял: это только моё сокровище, моя Джульетта, моё счастье, и без её хвостика и усиков мне не жить! И она мне день в день на полтинник прямо за спиной на диване родила потом Прошку, мою вторую любовь, мудрейшую и мудрющую мою муську, и мы с ней прожили двенадцать лет как в сказке, только что ни померли в один день. Только про усатых и хвостатых моих джанечек уже сляпал пять опусов – да в рифму, да пьесами – разве только что кантат да ораторий не сочинял для них под луной. Ума полоумному хватило б, да на моём музыкальном слухе природа решила сэкономить. Но вот смотрю опять на полный стаканчик – и снова грустная тень проскользнула по закоулкам моих извилин: «А почему всё, собственно, так устроено, а? Братьям нашим меньшим их ушедшие им до лампочки, а ушедшие от нас помнятся и мы не мы без памяти о них? Не, просто, без Сократов и Дарвинов, – какой должен быть на этот вопрос простой и, может даже быть, неприглядный ответ? Без генетик, в двух словах?..» Но… тут полный мой стаканчик совсем запутывает мою мысль.

Убираю одним глотком «помеху» – и сразу ответ готов: «Польза! личная польза!» Ну, ладно, соглашусь: и личная польза. Как ни вертись, – личная, и только человеческая: животные об ушедших не помнят. Естественно, можно украсить этот человеческий эгоизм и терминами из биологии, и цитатами из духовных учений, было бы чем прикрыть эту нашу «невинную корысть».

Но и чего тут стесняться по большому счёту? Вспоминаешь добрых людей, какие здесь и кого уже нет, – и сразу понимаешь, сколько ж ещё в тебе «пыли и шума». Польза? – польза, даже для окружающих. А убаюкивать слабую, затерявшуюся в вечных, пугающих нас категориях, неспокойную душу всесильным небом – польза? Да, – и ещё какая! Я и за родных спокоен, и за своих кошек теперь, и за себя – любые сказки в мире материальны, когда полезны. И всё ж верчусь, как шашлык на шампуре, – так со всех сторон жарко: знать, всё ж присутствует во мне невосполнимый дефицит простого натурального добра, раз память ищет опоры в прошлом, в ушедших: им, уже небесным, не поменяться – и только им мы здесь верим до конца.

Санька ушёл совсем молодым, ему, наверно, не было и двадцати пяти. Ну никак его сердце не могло успеть очерстветь. И Санька там, конечно, самый главный – в том заоблачном живом уголке. Да я и сам был бы только рад очутиться там, хоть белым и пушистым, хоть в полосочку и облезлым, если в другой жизни окажусь котом, но с одним условием: лишь бы – любыми путями! – но попасть там в хозяйство Сашки.

Завидую обаятельному головорезу Сильверу и его клюватому другу. Они друг друга знали как облупленные, и в их сердцах жило полное доверие и вечная любовь друг к другу. И после ещё одного стаканчика я вдруг радостно вздрогнул: костыль – ну, пусть, палочка – у меня уже есть! глаз в детстве из рогатки шпулькой подбили! и очень даже серьёзно – месяц провалялся в областной больнице! а вместо говоруна Капитана Флинта, вон, греется у меня на пузе любимая котяра! – чё? почти Сильвер! И Джанечка моя крутобёдрая вон: поливает грядки, уже загорелая вся! – чем ни «чернокожая»?

«И дорога а ля Стивенсон в вечный рай любви – вся моя!»

Даже крикнул с крылечка! Аж три раза! «Пиастры! Пиастры! Пиастры!»

Джанечка моя покрутила пальцем у виска, а я снова вздрогнул, но… уже с вопрошающей надеждой, туда, к кучеряшкам в небе: «Как ты там? и твой маленький любимец на твоём плече? Сань? Он там тоже признаётся тебе в любви: „Пиастры! Пиастры! Пиастры!“?»

5. 06. 2018

Неботаник в очках

Памяти Юрки Еперина

Даже бессонной ночью мне снятся только цветные сны. Но всё чаще и чаще нахожу под подушками виноватые, пристыженные хвостики этих снов: «Везёт же тебе, неблагодарный счастливчик: беды на твоём совсем несвятом пути кто-то старательно выметает на обочины, самые наглые просьбы, самые настырные и незаслуженные желания кем-то педантично и пунктуально исполняются, и уже иногда боишься не найти своего отражения в зеркале – на земле ли я? – столько падало кирпичей на шляпу – и мимо! А каждый второй кирпич, ещё не долетев, уже тихо, извиняясь, улетал обратно. Даже для патологического удачника это явный перебор и что-то не сходится с теорией вероятностей. Столько мармелада на одну душу, наверно, полагается только там, безгрешным, а мне кто-то раз за разом выдаёт чужую пайку. Выворачивай карманы, паренёк, и признавайся, где хапнул столько везения?»

А я с детства положил глаз на везуху! А чего вы от меня хотели? Только повезло родиться – уже должен был помереть! Врачи так подумали – и так прямо и брякнули маманьке. Только повезло выжить – чуть не отвалилась голова! Повезло – не оторвали, пока кидали с рук на руки младенца с мотающейся моей головой и пока, наконец, ни забросили в уходящий вагон и меня, и мою голову. Вот так жизнь с самого начала приучила меня ловить всеми жабрами удачу, а потом, поняв, что везение я проглотил вместе с соской, просто включила автомат: живи, радуйся, раз не поперхнулся!

И так мне везло и везло, пока ни повезло наткнутся ещё на одного землянина на моей правильно вращающейся для меня земле. Вы уже поняли, что моему режиму автоматического везения пришло время удачи для встречи с Юркой, Юркой Еперином.

Почти полстолетия убежало в песок с той первой встречи с ним, и почти столько же после последней. И сколько ни смотрит на меня солнце, я не забываю, что именно Юрка очень здорово поддал оборотов моему «везушному автомату», и, пока мы радовали и огорчали школьную программу, поставил его «на оптималку» на всю оставшуюся мою жизнь.

«Постой! – зашевелятся тут мои братаны-астрологи. – Ты забыл, что ли, про свой „третий“ дом? У кого ещё так всё там при параде, всё в благоприятных аспектах? Ну, и объясни нам, дружок, почему это вдруг твою хвастливую удачу и неожиданную бесплатную в этом деле помощь советского школьника Юрия Еперина ты интерпретируешь не третьим домом, а втираешь людям про какой-то автомат чуть ли ни счастья и делаешь вид, что звёзды сами для себя развесились, ты их не видел и не знаешь, а мы, получается, нагло жуём свой хлебушек?» Не, они ничего, они очень весёлые ребята, мои братья по звёздному оружию! Я сам такой чудик без медицинского присмотра. Ну, любят поиграться в свои кубики из звёзд – а что с этими звёздами ещё прикажете здесь делать? Но договорить спокойно до конца толком никогда не дадут ни одному клиенту: им некогда, у них столько ещё не посчитанных звёзд! Вы сами видели: перебили меня – и побежали дальше распутывать звёздные лучи, спасать запутавшихся в них однопланетян-землян.

Конечно, Юрка – яркая звезда третьего астрологического дома моего гороскопа. В том числе дома коммуникаций (и вагонов!) и школьной учёбы, и школьных товарищей в первую очередь. Потому звёзды ему и доверили в самом главном мою беспечность. Но хочется и с благодарностью погреться светом ушедших от нас – и Боже избавь меня замучить добрых людей «всё знающими» цифрами. Потому вот леплю до бумаги буковки – и вспоминаю нашего Юрку печальной улыбкой, а приплетать циферки – чуть, да боюсь. Но они важны для моего разговора про Юру. Звездочёты все с приветом. Но привет звёзд бывает таким ошеломительным! И не в моих силах удержаться, и в память о Юрке привожу временную развёртку символических дирекций «1 градус – 1 год» моего гороскопа. Кто знаком с астрологией, может, и покосится с интересом: «Врёт-то, хоть, складно?» И небо тоже увидит, что не для красного словца пользуюсь его звёздными возможностями.

Короче. Вот: 1972-й год, 10-й класс. Юрка на всю катушку, сам того не подозревая, по полной программе и спокойно «учит» нас оптималке при пользовании нашей бренностью: Луна (выживание как адаптация) секстиль Солнце (3-й дом) 1971,34 г., Меркурий (3-й дом) тригон 8-й дом (выживание как экстрим) 1971,68 г., Марс (3-й и 8-й дом) соединение Луна 1971,63 г.

А вот 1955-й, когда я назло всем решил не подыхать в роддоме и когда мне пытались оторвать башку при погрузке на поезд: Луна тригон Сатурн (в Скорпионе, самый высокий к МС, в 8-ом доме, 9-й дом дальних переездов) 1954,84 г., Марс квадратура 1-й дом (физическое тело) 1954,87 г., Нептун (12-й дом, больницы) квадратура Юпитер (удача, везение как окончательный синтез) 1954,97 г.

Вот такая упрощённая картина и причина моих полных карманов с моей «звёздной» везухой. И вы теперь знаете, чем занимаются люди, когда им нечего делать. И чем занимался я когда-то целых десять лет, чтоб в выходные, когда не за рулём «Икаруса», мог себя побаловать коньячком от моих клиентов, обретших заново свою машину или мобильник.

«Да, да, звёздное небо прекрасно, сами видели, но почему „неботаник в очках“?» – торопите вы. Да вот и подкрадываюсь к расшифровке, и самому хочется понять мою краткую формулу счастливого для нас Юркиного характера. Надеюсь, Юр, что ты там за неё на меня не будешь в обиде, и, надеюсь, что не схлопочу по мозгам по всей чистой программе от твоей сестрёнки за нахлынувшие воспоминания о том времени, когда ещё мы получали не зарплату, а пузатые двойки и пятёрки.

Как помню, Юрка не очень страдал, когда рядом не было ни одного учебника – вот тут я мордой об асфальт и утираюсь от зависти! Но попроще и легче относиться к чему бы то ни было он всё же успел меня надоумить. А моя некоторая послушность и недалёкая внушаемость уже начинала сбивать обороты моей дармовой везучести. Но что меня просто сразило наповал – это Юркина абсолютная ровность и одинаковость в отношениях со всеми в классе. Ему было до всех лампочек и барабанов – «отличник» перед его очками или «двоечник», паинька или оторви голова. Не, это не безразличие – и не хитрое искусство дипломатов. Вот это и был по-мне его Божий дар – доброе, всегда спокойное, лёгкое и естественное отношение к каждому. Это было в нём искренне и магически просто. И заразительно. И к нему одному у всех было такое же отношение – и все улыбались в его весёлые «объективы», и всем было легко с Юркой, с нашим неботаником в очках, с его счастливо беспечным и незабываемым нравом.

Я завидовал Юрке радостно, потому что не забывал завидовать и самому себе: всё же повезло мне опять вовремя встретить в этом кишащем море землян очень редкого их представителя, так необходимого для моего будущего безоблачного существования. Бери с него пример – и катайся на здоровье, сам себе любимый, в нежном космическом масле ласковой заботы о тебе вселенной! Вот так Юрка установил на моторе моей машины для плавания по волнам в море нескончаемого везения и незатейливых удач ровные и устойчивые обороты.

Сапожник без сапог, хирург не делает операций на своём сердце. Весёлый конструктор моих удач, одноклассник Юрка Еперин, думаю, и там, на небе, щедро делится своим главным талантом – незаметно, уже там, у звёзд, спокойно организовывает движение материи в её единственно правильном направлении: к дружному равенству в признании уникальности и неповторимости каждой точки вселенной и после смены нами бренного мира.

Спасибо, Юр, что лично мне ты успел указать фарватер без мелей и подводных скал. И, как уж смог, вот, попытался тоже сохранить добрую нашу память о тебе, твоих однокашек.

7. 06. 2018

Кратер Эршота в общей палате

Ну, вот, дожился… Баба Маня, единственная моя радость, у которой водилась водка с глюками и я восемь лет закусывал её, не захлёбываясь, своими опусами, – баба Маня меня, наконец, не узнала! Пора: ей за девяносто. Побрёл без улова в магазин в ста метрах – мимо! Все новенькие – и ночью меня оставили с носом. Помер? – у-у! Вообще-то, повзрывать что-нибудь после таких промахов положено! Ан нет! – сижу, паёк-чаёк, и с чего-то, старый валенок, радуюсь! А день великий: тридцать восемь лет моему первенцу! моей старшенькой! Но… чуть-чуть не хватило. Так я кумекал, а теперь так не кумекаю. И пока прыгал обратно домой по канавам с палочкой, всё думал: «И что это ты, оставленный без последней капли, такой совсем негрустный? Кто ж тебя, хромая нога, приучил радоваться неудаче?» И притопал он со мной домой вместе, мой ответ самому себе: «А ты забыл уже его, весёлого и солнечного дядьку… забыл про «Кратер Эршота»… Да, общий взгляд на солнце моя любимая космическая чужая бабушка из Пятигорска привила мне ещё в пять лет, но не огорчаться пятнами на нём – этот подвиг достался уже другому необыкновенному человеку.

Вот, кто ни читал «Кратер Эршота»? Странно, мне было где-то десять лет, а мы в общей палате в областной больнице читали её вслух, по ночам, тайно, как самиздат. Мне было уже пятьдесят семь, и за четыре месяца до смерти отца в его письменном столе я случайно наткнулся опять на «Кратер Эршота», в самиздатовском варианте!.. С ума не сошёл, но ничего не понял я в этой вселенной: книга же детская, а через полвека в столе – опять её самиздат!..

А детская память, уверен, не ошибается в главном. Но первая загадка: в палате лежали и взрослые, и дети, то есть я. И мужики, и женщины. Читал вслух-то чаще всего женский голос, и переживающие вздохи были женские. Вторая загадка: с подбитым глазом из рогатки отлёживался только я, все другие лечились от чего-то другого, но с глазами у них всё было лучше, чем у здоровых. Читали по очереди, и женщины, и мужики. Я не читал. Я слушал. И то – под одеялом. Потому что после тайного ночного чтения начиналось главное – «взрослые» разговоры. А если бы хоть раз «засветился» – ни про кратер Эршота, ни взрослых тайн я бы не узнал. Сопел в восемь дырок! «Кратер Эршота», йес оф коз, великая книга, но разговоры «про это» – величина, вообще, неизмеримая!

Эта великая книга почему-то своими бедными мамонтами всех взрослых дядей и тёть прямо-таки толкала на взрослые темы. Всё по «полкам» до мелочей – и я не краснел! И только потому, что среди нашего постоянного контингента в нашей общей палате оказался он – равный философам греческой древности – великий и задорный пересмешник нашего настоящего. Понятно, взрослыми для меня были тогда и двадцатилетние, раз «Кратер Эршота» не давал им спать, а тридцатилетние и сорокалетние – так совсем казались дедами.

Вот то был мужик! Про всё на свете гутарил без запятой, ясно, смешно, без всякой грязи, про всё – от древних мамонтов до взрослых шуток про ночи в Сочи. Ещё в восемь лет я лез в драку, когда мне сообщали, что я родился из живота мамы! В девять лет сочинял похабные письма о наших дворовых Ромео и Джульеттах, а через год, после «Кратера Эршота», уже бродил по круглым камням нашей горной реки и думал о будущей моей жене!

Конечно, дядька был хитрый и мудрющий, и, наверно, знал, что малец под одеялом притворяется спящим, но спуска остроте темам не давал и грязные мыслишки на соседних кроватях топил как котят. И в палате был свет. Понятно, раз читали. Но и в разговорах «про взрослую жизнь» свет не выключался. Никто не входил, никто не выходил. Всех держал своим магнитом безудержного таланта рассказчика на любые темы. Такое вворачивал, но женщины ни разу не вопили. И всё же мне, дураку, пришло в голову ему как-то соврать. С чего-то вдруг ему ляпнул, днём: «А у меня папа и мама никогда не ссорятся». Он для порядка переспросил: «Ничо себе! никогда-никогда?» Но я, упрямо в пол, стоял на своей мечте: «Ни разу». Мудрый дядька пригладил мне чуб и сказал: «Значит, они у тебя ангелы». Я и поверил. Мне очень хотелось верить в его неожиданную версию.

Как же выручали меня потом прибаутки и непонятные рассказы этого дядьки. «Резал» он по всему на свете. Ясно, что и половины я не понимал, да и не положено было по возрасту, но здоровый взгляд на анатомию и, вообще, на жизнь он всё же запихал в мою глупую мозгоноску. И «Кратер Эршота», и замечания по ходу жизни нашего общепалатного гуру втемяшили мне главное: ничто так не расходится с жизнью, как отчаянье. Уж он не унывал никогда, так мне казалось. И когда совершаешь падение до грусти о несбывшихся бульках, становится смешно: как будто ты там, муравей-паучок, под самой низкой травой путаешься в сопливых улитках, а даже великое солнце прячет от нас свои пятна и продолжает светить.

Не помню его босых ног, тапок, одежды. Только умная и насмешливая его физия расплывается по моим мозгам, по всей нашей больничной палате: «Что? Плакать хочется? Ну и на хрена тогда бог придумал для тебя бабу?!»

На странице у младшей дочки в «ВКонтакте» нашёл зд'оровскую фотку из интернета: забитое окно бомжатника с надписью мелом «Я собираюсь жить вечно! И пока у меня получается!» Тоже захотелось впихнуть что-то оптимистическое. Вот, присочинил, типа слогана:

После шумного, пьяного вече

Неразбитая лампа качается.

Так и я собираюсь жить вечно!

И пока у меня получается!

Спасибо, мой весёлый и премудрый дядька из нашей общей палаты. Представляю, какая за ним тянется широкая радостная дорога с улыбками до ушей, по полям, по долам, по годам и судьбам! Надеюсь, что он тогда, в палате, был ещё молодой, и что где-то там, на этой необыкновенной дороге, ещё слышны кому-то его шаги, и он бросает на ходу новому мальцу: «До ветру ходить – не стесняйся. Наслаждайся этим – и думать здесь нечего. Струя жизни главней любых мыслей, мой юный друг!» Что ещё я мог запомнить, послушный глупыш, дословно?

29.06.2018

Первый правильный случай

…Через неделю я опять в Крыму, более чем через полвека. Крым!.. дядя Вова! тётя Лиля! мы с сестрой Галкой! виноград – самосвалом! чистый, без травы, персиковый сад – любимые дерева моих любимых фруктов! моя ангина – только я, изнеженный, как персик, и везучий, как чмурсик, умудрился подхватить вирус, который ещё не открыла тогда наука! песня «А у моря, у синего моря» – Агутин превратил её потом в чудо! помидоры вместо воды – кока-коле и не снились крымские помидоры! И мне не снилось, что я снова совершу полёт в рай Одиссея и Навсикаи!

Честно, просторную голубую комнату – помню. Море, пляж – помню, конечно! Галку – не помню… И тётю Лилю на пляже – не помню… Но как ловили с дядей Вовой и тётей Лилей какую-то громадную со слона и страшную зверюгу в курятнике – помню!

Помню – не помню… «Давай, бесплатный мой санаторный аэроплан, сдувай все мои болячки, очищай ржавые нейроны – через неделю я снова лечу курсом Москва – Бахчисарайский фонтан, а изголодавшаяся по мне медуза Горгона от злости, если не загрызёт, так пусть затаскает по дну морскому мой посох! Горгона, мне не жалко!» – вот, доберись тут до первого моего правильного случая, когда крымское солнце ещё здесь, в Москве, уже оглашает полный список моих пляжных снов! Но, сигару в зубы – и к делу.

Люблю подсознание, оно никому не врёт, хоть и скрывается под мутной маской снов и желаний, и вчера, пока тушил окурок, взяло и выкинуло, прямо с пролетающего надо мной «Боинга» с прожекторами, взяло и, можно сказать, плюнуло в меня надоевшую ему мою мысль: «Венеру в Тельце знаешь, а Венеру в Тельце в натуре, в твоей жизни, за столько лет обозначить некогда было?» Справка: Венера в Тельце – моя свободно выбранная половинка по моему натальному гороскопу. Пышненькая, но не толстушка – Венера же! Свободная, как Гуляй Поле, но и мощь бизона – преград ей нет! Золотишко аппетит ей не портит – в Тельце же, но и в беде и чужих не оставит, и золото своё сто раз спустит, если понадобится для помощи. Фигня всё это – в смысле, что это только наши благодушные ожидания. Только практика – весы наших теорий.

Подплываем ещё ближе к моему первому правильному случаю: с другого конца, с практики, с самого детства. Так вот – вот Крым, мне и сестрёнке десять лет, но я уже плавал по-собачьи и понимал, что Рубо здорово написал свою панораму обороны Севастополя. Вот дядя Вова, вот тётя Лиля, вот Галка – и вот море и пляж с крутыми обрывами позади топчанов и одеял. Где-то там у горизонта орава облизывающихся акул, где-то за буйками дельфины, знающие логарифмы, и живое вкрапление людей без хвостов прямо в стихию девятого вала Айвазовского, но радостных до одури от возвращения в родную гавань эволюции. Дошло? – я и море! Я, ещё малюсенький, инстинктивно проветриваю свои жабры солёным ветром!

Короче, шныряю туда-сюда, то ногами по дну, то собачкой по волнам. Небо – точно, синее-пресинее, море – цвета бирюзы с оттенками хаки, акулы – все уже в Турции от моих бурунов, и даже дельфины со своими умными синусами ко мне не пристают. И, вдруг, «позвал Посейдон» – вот просто прямо потянуло в безбрежье! И так легко было грести от берега! Короче, и меня завлекла сия неотразимая пучина.

Подходит секунда поворачивать обратно, силы уже падают. «Ладно, за горизонт завтра доплыву», – поворачиваю и гребу к земле. Гребу к земле – а я плыву в море! не к берегу! Мама моя, течение уносит прямиком к туркам! И вот же они, весёлые беззаботные люди, рядом, в десяти метрах, а до них мне, как «Титанику» до Америки! Крикнул пару раз – похлебал рассолу и понял: зря я обижал вчера сестричку, и зря подумал про море как про тазик с тёплой водой. И сразу дошло – так же быстро мне дошло через двадцать пять лет под дулом автомата, где искать в квартире мой паспорт, когда забыл набрать пароль охране в милицию после возвращения домой, – молнией дошло: «Вот та тётя впереди – единственное твоё спасение, если добарахтаешься!»

Тётя и я – мы единственные во всём мире!

Меня сносит в море, считай, в океан, а тётя почти под моим носом перебирает волны веселей катера береговой охраны, и очень чётко изображает сильного, доброго, ласкового дельфина! Как я теперь люблю всех тёть!!! Нет, они не изображают дельфинов, ведьм, они не изображают добрых тёть! Они – какие есть. Ой, какая добрая тётя и как вовремя приехала в Крым! и плавала рядом со мной, идущим ко дну, и всё же выучившим через тридцать лет морзянку и SOS!

Это была самая мощная, самая храбрая, самая добрая в мире тётя, какой повезло спасти заблудившегося в морских течениях дитя из бездонных объятий Нептуна! Кто ни растеряется, когда сзади на вас кидается маленький крокодильчик, прямо на спину? Моя будущая Венера, моя тётя пыталась, конечно, сбросить водяного ягуара, с перепугу, но потом довезла меня до берега. Я ногами давил ей живот, руками давил ей горло, забил ей все уши: «Мамочка!!! Спаси! Тётя! Тётя! Ты хорошая!» И когда, наконец, оказался на жёлтом песочке и глядел на удаляющуюся фигуру моей «дочери фараона», я теперь знал – яволь, трижды подсознательно! – какая должна быть Венера-жена. «Вот такую жену надо тебе!» – этот голос подсознания записан на мембранах моих клеток самыми сладкими и благодарными молекулами. Но через гороскоп, через Венеру в Тельце, моя подкорка была взломана небесными хакерами – и сбылось: пришёл срок – и из-за магазина «Всё для вас» в наших Бабенках вышла она, Венера в Тельце, моя «дочь фараона». Вот оно! То есть свершилось. Вот она! То есть живое обозначение моих молчащих звёзд! И вот он – первый правильный случай: не покатался бы я тогда в Крыму на спине прекрасной русалки – не сработал бы мой звёздный импринтинг Венеры в Тельце.

А моя первая Венера в Тельце тоже умела спасать не только своего Марса – в реанимационной палате все больные путали её с ангелом. Но за милосердный подвиг спасения моих генов она потребовала беспрекословного и абсолютного подчинения ей. Когда мне это дошло за три раза и через двадцать три года, я снова шлёпнулся в воду – и меня понесло к новой моей Венере. А больше и плыть-то некуда. Хорошие, любимые, добрые, сильные, прекрасные тёти, спасайте нас, дядей, с вами море по колено!

… – — – … SOS!

5.07.2018

Дядя Антон проходит сквозь стену

Привет, мой дорогой организм! Вот мы и притопали с тобой к поджидавшему нас на пригорке столбику с табличкой «60+" – и опять тот же фокус: пинка вперёд получить можно и даже очень хочется, а повернуть назад всё равно никаких гравитаций всех Млечных Путей не хватит. Правда, и желания-то особого не обнаруживается: кто нам может гарантировать, что с N-го раза мы осуществимся в N раз более счастливыми?

И чего ж тогда он нас так долго и терпеливо ждал – именно этот столбик? И травка тут такая же, и небо тут такое же над ним, как и у предыдущих. Но к нему мы дотащили… все свои рогатки, всех своих кукол, всех своих мишек и зайчиков! – так учит наука этология, наука о поведении человека как биологического вида: где-то под шестьдесят мы вдруг «забываем» свои взрослые переживания и всеми возможными путями бросаемся в своё детство – бомбим «Одноклассники», мчимся в родные детские места и рады каждому знакомому из той дали, как землянину на Марсе.

Вот такая инстинктивная программа, если не врут этологи, наверно, переключила – если не переглючила! – и меня: и я, не помню, как, но вдруг оказываюсь у компа – и «автоматически», «по инструкциям естественного отбора», играюсь вот прямо в эту минуту с буквами. И любая ерундистика, хоть чуть наталкивающая на то золотое время, сразу же разворачивает мозги «потрогать» прошлое и «поиграть» с ним.

Именно такая «ерунда» каждый день врубает во мне «детские» генетические команды, когда я с удовольствием делаю небольшой крюк от дорожки – и прохаживаюсь со своей тросточкой по ровному бетонному фундаменту будущего дома. Но я не просто прохаживаюсь – я радостно «превращаюсь» в ребёнка: Я ПРОХОЖУ ВНУТРИ СТЕНЫ!

Пусть её нет, но я иду по фундаменту – и мне вот так хватает его, чтобы «почувствовать», что я – человек, который проходит сквозь стену!

А ведь сколько лет на стройках бегал по стенам и фундаментам – и в ум не приходило играться в такое детство! Но, доковыляв до столбика «60+», чувствую: эта «идиотская» инстинктивная программка может издеваться, как ей ни приспичит, и я буду, как миленький, как заведённый прятать плюшевых мишек за диваном.

Но не о программе, не о моём «детском» маразме стучу втихаря буквы, а чтобы объяснить некоторую неизбежность некоторых тем для меня, находящемуся во втором по счёту «плюшевом» возрасте. И теперь, может, получится рассказать о хождениях сквозь стены, и почему я и завтра попрусь расхаживать по фундаменту, даже если все трое моих кошаков опять будут крутить мне хвостами у виска.

Привет, моё беззаботное детство! Привет вам отсюда в незабвенное туда, мои незабываемые друзья и прекрасные враги по песочницам и лужам! Привет нашему самому большому чуду – кино в нашем клубе! Уж наш клуб мы все помним, а киномеханика дядю Антона даже пришельцы со всех Марсов в космосе не смогли бы стереть из нашей детской памяти, любящей дядю Антона ещё больше нас! Кто ж забудет настоящих живых сказочных волшебников?

Даже ЦРУ знало, что тогда в СССР жили детские волшебники и потому нас не победить, но американские агенты думали, что они с Марса, а дядя Антон жил в нашем доме. Мне повезло видеть его волшебные лаборатории – сарай с верстаком в подвале и кинобудку в клубе. А волшебное сердце дяди Антона и сейчас стучит в нашей памяти и дарит частицу той радости, которую мы сразу чувствуем, когда произносим или слышим родное из детства: «Наш киномеханик, дядя Антон», – она называется очень просто: неподдельная и великая любовь к нам, детишкам.

В сарае дядя Антон мастерил нам автоматы – стругал и стругал пацанам ППШ, шмайсеры – и я помню, как ходит его рубанок и скоро мой новенький автомат вступит в бой с прячущимися в подвальной темноте тенями под командованием Яшки Левашова. И это было прямо «конвейерное» производство! Все, нуждающиеся в оружии, были постепенно укомплектованы – обиженных не помню. Не помню обиженных и в «боевых действиях» – даже Вовка Яланский, а он всегда был, наверно, чуть ли ни генералом, не трогал эти автоматы.

И, конечно, из-за этих, доставших меня фундаментов и стен, мне приснился дядя Антон: я со своей подружкой-палкой для непослушной ноги уже в сложенном первом этаже нового Ванькиного дома похрамываю по редким свежим доскам пола – пытаюсь дошкандыбать от проёма окна до проёма двери, и только-только добрался до проёма, как вижу: из стены справа выходит дядя Антон и разводит руками, увешанными его деревянными автоматами. Высокий, сильный, светловолосый, добрый – но растерянный! «А где пацаны, воин?» – спрашивает он меня и ищет глазами ребят. Я – во сне же всё! – возьми и брякни: «Дядь Антон, а все в кино». «Так а ты что не пошёл?» – ставит он автоматы к стенке, а одним пододвигает доску на полу, чтоб уменьшить щель. «Меня папка не пускает, но я из будки смотрю» – жалюсь я, а сам ищу в глазах дяди Антона подтверждения, что я, правда, сижу у него в кинобудке – и вот-вот, если это не так, то счас расплачусь. Он кивает на автомат, которым поправлял доску, и подбадривает: «Нравится? Как досмотришь, можешь забрать с собой». «Спасибо, дядь Антон! А после кино я тоже, как Вы, смогу пройти сквозь стену?» – выдыхаю я. Дядя Антон сразу догадался, в чём дело: «Чтобы вернуться в угол незамеченным?»

Пока я вздыхал и соображал, что новенький ППШ всё-таки стоит батькиного ремня, от которого с моей палкой всё равно не убежать, – уже не во сне слышу: «Держи, дед, свою палку, а мне баба сказала, чтобы ты дал мне вкусняшку!» – это говорит внучка Софья, которая… ещё не умеет говорить по малолетству. «Это не палка – это, Сонь, автомат деда! – хвастаюсь я. – Дядя Антон делал и подарил. Конфеты – вредные. Давай лучше с тобой пройдём сквозь стену, как дядя Антон, – и напугаем бабку!» Ага, не тут-то было! Софья сердито стучит палкой об пол (это я, старый хрен, научил её сердиться по-царски) и выкладывает: «Дядя Антон сказал: «Ты плохой. Не даёшь маленькой девочке конфету». От страха и стыда, что дядя Антон так про меня сказал этому ангелу без конфет, бросаюсь к вазе, но цепляюсь за мою чёртову палку – и лечу сквозь стенку! Одно успеваю подумать: «Деревянная, ветхая, может, жить останусь?» Тут чёрный ужас совсем добивает мои нейроны: «Не пустит больше меня дядя Антон в кинобудку!..» – и прожектор кинопроектора начинает крутиться надо мной и слепить меня… это жена включила свет: «Дрыхни, дрыхни, дорогой! А за молоком кто поедет?» – понятно: я проснулся, живой и невредимый.

Непонятно только пока про кинобудку – вторую волшебную лабораторию дяди Антона. Да как во сне, так оно примерно и было. Помню только это: стою в углу, не помню, за что наказанный, и умираю от мысли, что все пацаны будут сейчас смотреть «Человек проходит сквозь стену», а я в углу – и мне завтра не выйти во двор: никто даже не подойдёт к тому, кто не видел «такого кино»! Даже сестра-двойняшка Галка меня поняла и не застучала родителям, когда я тихо улизнул из своего угла в клуб. Ничего не помню, как бежал к клубу, как просил дядю Антона посмотреть картину из кинобудки, ведь я был без денег, и не помню, как вернулся обратно. Помню: вот опять стою в углу, и даже небитый, и весь космос радости бушует во мне: «Я видел это!» Моё маленькое счастье ликовало совсем не потому, что я как равный мог появиться во дворе. На самом деле фильм был «фильм всем фильмам»! И тогда – и сейчас. Одним махом просмотрел ещё раз картину недавно, а боялся всё же, что детская память подведёт, как случалось ни раз. Прекраснейший-препрекраснющий фильм! Смотришь – и себе завидуешь!

Представляю, какими глазками я просил спасти меня дядю Антона! Ведь он, конечно, понял, что я без родительского разрешения, сбежал. Искать, заламывая от горя руки, не будут – сестра Галка расколется. Но это же дядя Антон! Маг и «рентген» детских сердец! Он видел: пацану и вправду надо посмотреть такую картину, и – прямо сейчас!

Как дядя Антон догадался, что мне не выжить без этого фильма? Ведь года четыре назад, ещё в детском саду, меня постигло несусветное, тяжеленное с земной шар горе: меня не пустили на спектакль в этом же клубе – «По щучьему велению». Нам с Галкой дали не сорок, а двадцать копеек, и из-за слов воспитательницы, что пойдёт тот, кто будет лучше себя вести, я сбежал из сада на работу к маме за деньгами. В этих бегах попадаю под грузовик на глазах заведующей садика, она с сердцем в больнице – я в углу под строжайшей охраной папы. Весь мир видел, как распускаются по щучьему велению розы, но не я!

Конечно, великая, невообразимая любовь к детям дяди Антона всё ему «рассказала», когда я падал в бездну и просился посмотреть на «чудо света» на пороге его кинобудки. А ведь он знал, что и я кричал с мальчишками: «Рамку! Рамку!» – когда шёл скучный для нас фильм «Война и мир». Когда все Элены и Наташи Ростовы пялились на нас крупным планом и на экране «обрезалось» их умопомрачительное декольте, мы не могли этого вынести – и орали как зарезанные.

Но в этом же клубе дядя Антон крутил «только для меня» Олега Стриженова в «Сорок первом», хотя отец сидел тут же рядом в зале. «Конец фильма можно было бы и вырезать! – плакал я тогда. – И тётя была бы хорошей!» А кино про нашего лётчика? про Уточкина! – помните, как изысканно заикался Стриженов: «А-а что?»? Но мир перевернулся на черно-белом «Гамлете»! Может, поэтому мне до сих пор жаль девчонок всего мира и всех возрастов? Так было жаль Офелию!!! а не этого придурка, вякающего всякую ерунду черепу, когда все, кроме него, уже знали: быть или не быть ему на месте бедного Йорика, то бишь убитым. Но какие башни! А какой голос у тени отца Гамлета! И, всё равно, Гамлет – это только Смоктуновский! Он с Вертинской в «Гамлете» остались у меня в детском альбоме на почтовой марке – можно было рассматривать вечно!

Мне, уже маленько повзрослевшему ёжику, понятно, что в руках дяди Антона помещался весь тогдашний запас «опиума для народа» – кино. Но я точно знаю, дойди я хоть до столбика «600+», я так и не открою тайну – никакими этологическими отмычками! – откуда приходят к нам эти великаны любви ко всему живущему? Им что червячок, что дурачок – все будут одарены, поняты и согреты душой, которая вместе с душой рубанка умеет радоваться, когда вечно стругает, стругает и стругает детские автоматы…

Не мне ломать голову над непостижимыми тайнами. Хорошего понемножку: постоял у столбика им. дяди Антона, протёр очки на табличку «60+», покачал головой, поцокал языком, согрелся доброй памятью, и стаканчиком тоже, – и пошёл дальше: там тоже ещё много чего мне непонятного.

18. 09. 2018

«И я тоже!»

Моему младшенькому в школе задали «Обломова», и, конечно же, в глазах всклень слёзы: «Как же теперь сегодня выжить – без приставки и смартфона?» Рассиропился тут и я, на свою голову: «Ну, давай, есть прекрасный „Обломов“, с Табаковым, врубай свой интернет». А концовка, помните, – «Маменька приехала!» Сам уже не рад, сам уже в соплях – вспомнил снова моих маменьку с папенькой. И тут же нашатырём по мозгам – дошло, чего ещё очень даже главного недополучил из детства. Сам не ожидал такого открытия: оказывается… гранёных стаканчиков! на ножках! из дымчатого стекла! Вот, теперь сам разбираюсь на пару с Фрейдом в причинах такого недетского откровения.

Началось, наверно, с посещения центра нашей галактики: нас в детском садике повели первый раз на представление в клуб. То всё утренники и Деды Морозы веселили нас в садике, а это мы топали в наш клуб сами – как взрослые! Запомнилось на все моих девять жизней только одно выступление какого-то весёлого дядьки-клоуна. Он смешно бился в заклинаниях повторять за ним всего только три слова – «И я тоже!» Это детская известная подколка и коротко происходит примерно так:

– Я проснулся утром и увидел солнышко.

– И я тоже!

– Я умылся и почистил зубы.

– И я тоже!

– Я оделся и пошёл погулять.

– И я тоже!

– На улице я встретил котёнка.

– И я тоже!

– Он похож на поросёнка.

– И я тоже!

Наша воспитательница стояла рядом и я тут же получил «чёрную метку»: «Ага! Я всё слышала! Не будешь есть манную кашу – расскажу всем, что ты похож на поросёнка». Нажала на самые мои конформистские кнопочки – и я сдрейфил: уплетал потом манку с семью добавками, лишь бы она не рассказала про моё неосторожное радостное признание. Кричали все, а попался, почему-то, один я. Зато уже два года как жру и жру манку, да ещё примяукиваю! Всё-таки то представление засчиталось во мне за радость, но – и за урок: «Думай, Хведя, прежде чем что-то ляпнуть».

Так, пока вырисовывается такой сыр-бор: комплекс «неполнодетствости» догоняет нас – и даже непруху мы в шестьдесят заново «прокручиваем», но уже со счастливым, сладким финалом, т. е. жрём манку, пыхтим – и радуемся. Но для подтверждения всемерности «манного» тезиса надо будет как-то спросить сестру Галку, пьёт ли она сейчас тот свой самый «вкусный» компот из детства?

Галка должна это помнить. Прибегаем раз из школы в классе втором – родители на работе, руки мыть не надо, разогревать обед лень – и, не переодевшись, не сговариваясь, молча начинаем холодную проверку всех кастрюль на плите. Галка схватила самую большую, с компотом, и на правах сильного первая начала наслаждаться добычей. А потом… отплёвываться! Понятно: мытую картошку на дне не было видно в бурой водице, притворившейся компотом, которую мама не успела слить и так на плите и оставила. Я, конечно, был в припадке от сверхрадости – так досталось Галке за первенство!

Но случай с котёнком-поросёнком произошёл ведь позже, чем моё первое свидание с дымчатыми стаканчиками! Видать, подсознание сначала ухватилось за подтверждение тезиса, чтобы сам тезис всплыл, так сказать, уже «доказанным», в невинном блеске аксиомы. А наш «манный» тезис помним: «невкусное» прошлое толкает нас на повторение пройденного, но уже в варианте с «сахарным» финалом. Сказать по-русски, моя манная каша подтверждает – и тоже утверждает: я сам тут ни при чём, а виновата какая-то чудненькая, притаившаяся генетическая программка, что именно сейчас, после «Обломова», мне дозарезу нужен хотя бы один дымчатый стаканчик, что и требовалось доказать! А про то, какого сладкого финала я жду и чего сладкого меня лишили в детстве эти, заколдовавшие меня стаканчики, – про эту осознанную внезапно недостачу стучу в компе при важных свидетелях на моей барной полке: там ждут затерявшихся во времени своих дымчатых товарищей, и ждут моих главных показаний по делу «Об употреблении продукта ГОСТ 4362—50».

Так вот, то ли мест не было, то ли детсада самого ещё не было, и мы с Галкой были в людях. Перед работой мама отводила нас к бабке с дедом за длинную кладку у скал в конце посёлка. Там за полста лет так ничего почти и не изменилось. Если перейти на правый берег Урупа через эту кладку, за скалами берега чуть дальше по течению впадает ручей. Но его не видно, он в тенистом леске. Три года назад я заглянул в этот тайный уголок – и застыл, как само время застыло здесь!

Ничего толком не помню из жизни за кладкой, запомнились только дед, его дымчатые стаканчики и бабкины дымчатые розетки-вазочки для варенья. Точно помню: сладким нас не обижали. Осталось в детской памяти тёпло от печки, оранжевый абажур, вечернее чаепитие. Мы с бабкой дули чай с вареньем из этих самых дымчатых розеток, а дед пил свой специальный «компот» – «ликарству» – из дымчатых рюмок, потом блаженно скалился и благодарил бабку за лечение. Вот по его довольному виду и запомнилось: «А лечебный компот у деда послаще нашего чая-то будет?» Но компот был только для взрослых. А стаканчик на тонкой ножке, который имел допуск к недостижимой нам сладости, и впрямь был красивый, простой и уютный цветом.

Вспоминался иногда по жизни мне этот стаканчик, но так, вскользь, без особых ностальгий. А тут, апосля сегодняшнего «Обломова», все его грани, дымчатость, красота так и сверкнули той загадочной сладостью, детством, молодостью родителей и Галкиной счастливой для меня её вездесущностью. Отсюда, согласно нашему тезису, следует неизбежность покупки именно такого стаканчика на тонкой ножке для моего не такого уж и толстого счастья, раз до сих пор я не успокоен его волшебными дымчатыми гранями. Так что теперь есть, чем заняться: не торопя ни времени, ни пространства, осталось наткнуться на предназначенной полке в предназначенном магазине на предназначенный мне маленький предмет и великую радость.

А дядька-клоун оказался прав: я всё же оказался похож на поросёнка… Я сердился на маму, когда она сидела ночами у моей постели, когда я больной кричал во сне. И ни разу в жизни не дал отцу погладить себя по голове… Это уже не поросёнок – это уже порядочная сволочь, что и доказывать не требуется. Он один это поймёт, мой дымчатый стеклянный друг, потешит меня на прощание и утешит: «И я тоже…» Это будет лучшая закуска к стаканчику прошедшей жизни.

29.09.2018

Аванс за Зубатку

«Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало – и ни разу не видел Кремля. Вот и вчера опять не увидел – а ведь целый вечер крутился вокруг тех мест, и не так чтоб очень пьян был: я, как только вышел на Савеловском, выпил для начала стакан зубровки»…

Ой, дорогой Венедикт Васильевич, призабыл я маленько, что Ваш закольцованный книжный сон начинается с зубровки. А так уже удобно намял подушки почитать-успокоиться на ночь. Но гомеостаз, оказывается, не забыл про плоскую светло-зелёную четушку на полке за принтером. Ага, успокоился!.. И достать нельзя, не хочу шуметь и будить «охрану»: жена только заснула, и такую возню, конечно же, сразу учует. Конечно, можно потренировать силу воли. Но не на ночь же? «Вон, брешут, что кошки – отличные депрессанты (или антидепрессанты? чтоб их за ногу!), – это я смотрю на Морфиуса, чёрного бандита под бочком у охраны, – да что-т я до сих пор не утолкаюсь, а, дружочек?» Не умею я мучиться безнадёжно, да и кроме топора есть ещё славное средство – холодильник! Вот это настоящий друг, в любую погоду и всегда рядом. Дверца у него всегда нескрипучая. Правда, резинки шумные. Но что делать, когда надо заснуть без зубровки?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.