Михаил Айзенберг
Посмотри на муравьев

1

«Всем показалось, что век с изъяном…»

Всем показалось, что век с изъяном,
раз под шумок подсыпает порох.
Этим догадкам, живущим в норах,
как никогда оказалась кстати
та, притворившаяся чуланом,
дальняя комната в анфиладе,
где боковая пустует койка,
веку оставленная в наследство.

Там бы и жил господин Такой-то,
там бы и выспался наконец-то.

«Светлый рассудок в земле зарыт…»

Светлый рассудок в земле зарыт,
не отзывается столько лет.
Мысль превращается в стаю рыб,
не зарабатывает на хлеб.

Но попадается на крючок.
Водит серебряным плавником
время, что словно во сне течет
и не находит себя ни в ком.

Так получается? Так да не так.
Правда и та не всегда права.
Разве живое живому враг,
если не может срастись без шва?

Если, сдувая с земли, как пух,
ангела, взятого под опеку,
только ему открывает слух.
Но обращается к человеку.

Трижды

Как будто топчутся в дверях
и шепчутся в передней.
И страх не стряхивает прах,
чтоб стать еще запретней.

___

Я это знаю, как язык все пломбы знает назубок;
я это знаю как итог, он в это знание проник.
Кому другому невдомек,
что там уже не человек, а говорящий кипяток,
одно умеющий теперь: на дверь указывать кивком;
кивком указывать на дверь и вслед плеваться кипятком.

___

А чей солидный саквояж? Еще ничей, пока не ваш.
Он и хорош, пока ничей: перемещенье без вещей —
за это многое отдашь.

Еще беда невелика, и этот груз пока не ваш.
И вы не те еще, пока не отправляется багаж, —
не два несчастных старика
в чужой стране без языка.

Подземка

Спят на ветвях подземки черные мои братья,
каждый себя на время выключил из розетки.
Выспитесь, бога ради.

Переглянуться не с кем. Не поглядят на нас
маленькие чиканос, смуглые люди-птицы.
Камушки с темным блеском в узкие их глазницы
вправлены вместо глаз.

С тем, кто устал бороться и ничего не просит,
трудно встречаться взглядом.
Трудно любить увечных.
С ними, кто в сердце носит сломанный наконечник,
вдруг оказаться рядом.

«Пересыпано песком захолустье…»

Пересыпано песком захолустье,
тем и дорого, что так безотрадно;
тем и памятно, что если отпустит,
то уже не принимает обратно.

Там живущее – родня светотени,
в изменениях своих недоступно,
потому и не бежит совпадений,
как единственной природы поступка.

Нестяжание его тем и пусто,
что усилие никак не дается.
Но какое-то стеклянное чувство
появляется, вот-вот разобьется.

«Я запомнил, как переселенцы…»

Я запомнил, как переселенцы
собирают скучные пожитки,
оставляют лавки и полати,
тыльный запах нежилого дома.
По чужим ночуют сеновалам,
в пятистенках за перегородкой.
И, похоже, толком не проснулись.
В полусонной памяти пологой
отраженья сложены гармошкой.
Говорят: иди своей дорогой,
мы к тебе случайно прикоснулись.

«Так и начинается кочевье…»

Так и начинается кочевье,
остановки в нежилых местах.
Потянулся к новому значенью
истощенный воздуха состав.

И рассеян? Вовсе не рассеян.
Но переселенцы – нет, не мы —
к дальнему пристанищу, на север,
тянутся как низкие дымы.

«Поднимаются дымы к небесам…»

Поднимаются дымы к небесам
от чернеющих трясин, от низин,
расплываются, идут по лесам
из лишайников одних да осин.
(Словно тайные пути провели
из ничейной, из запретной земли.)
Из краев, откуда ждут партизан,
заболоченных глубин тыловых,
из-за тающих завес дымовых
донесение идет из тех мест,
что еще не конец, вот те крест.

«Время пройдет, и поверх заклятий…»

Время пройдет, и поверх заклятий
вспомнят, куда же они текли,
воды, стоящие на мели,
но не сменившие род занятий.

В воздухе много противоядий.
В поле не только разрыв-трава
всходит. И словно бы для объятий
реки раскинули рукава.

___

Что ж это было? В бреду рассветном
с громом будильника у щеки —
словно раскрылись внезапным ветром
все недошедшие дневники.

Словно и крайнего нет запаса
у потерявшей себя земли.
Словно разобранный привезли
ужас из города Арзамаса.

«Годы, давай делить их на чет и нечет…»

Годы, давай делить их на чет и нечет,
а от другого счета себя отучим.
Вот и опять новая жизнь навстречу,
словно одна из жен, облеченных в тучу.

То ли сама не ведает, чем владеет, —
все, как наряды, не по душе занятья.
Светлого нет, темное не наденет.
Так не бывает, чтоб никакого платья!

Разве она поймет, что всему виною
позднее время, слабое освещенье,
низкое небо за пасмурной пеленою;
что не отчаяние, а новое назначенье.

«Как и прежде: жить под черной метой…»

Как и прежде: жить под черной метой
или за невидимой стеной.
Но давай приди меня проведай,
запасайся визой гостевой.

Сразу за таможенным контролем
серые гуляют патрули.
Но давай мы что-нибудь подстроим
и пройдем на метр от земли.

Темнота, пускающая корни,
там и тени кажутся темней.
Тяжело, но так еще легко мне
говорить, что все игра теней.

«Не распознать, как первый шум дождя…»

Не распознать, как первый шум дождя,
брожение, обернутое мраком.
Но вот оно слышнее шаг за шагом,
стирая все и снова выводя.

По вечерам в неполной темноте
или в ночной чернильнице разъятой
такие вилы пишут по воде,
что разберет не каждый соглядатай.

Но видят те, кто видели всегда,
и те, что здесь останутся за старших,
как поднялась восставшая вода
на Чистых, а потом на Патриарших.

Как постоянный ропот волновой
не убывает в праздничных запасах.
И наше небо, небо над Москвой
еще узнает, что оно в алмазах.

2

«Где никогда не сходит снежный наст…»

Где никогда не сходит снежный наст,
где солнца нет и горизонт бугорчат,
он, обернувшись, смотрит мимо нас,
не улыбается, а только губы морщит.

В движениях сердечный перебой,
и на лице ни признака румянца.
Вот кто умел не дорожить собой;
все видеть, ничему не удивляться.

И в силе не расстаться до конца
с потомственным призванием лишенца,
и в довоенной выделке лица
особое дичает совершенство.

Здесь прошлое себя не предает,
в чужое время вглядываясь честно.
И медленно протаивает лед
тепло, в котором нет живого места.

«Ветер волосы прочь со лба…»

Ветер волосы прочь со лба.
Брови, выгнутые дугой.
Он стоит, а за ним толпа,
так и чует, что он другой.

В тех, кто сразу и навсегда
оказались не ко двору,
есть заметная всем тщета,
подменяющая игру.

Есть особая правота
тех, кто сам неизвестно где,
оборвавшая провода
и живущая в темноте.

И сама она так темна,
что при свете не различить.
Есть великие имена,
их не знаешь, кому всучить.

Второй двойник

Водку пил, казался славным,
говорил о самом главном.
Но привязчивый двойник,
словно чертик на пружине,
раньше времени возник.
И теперь в чужой машине
хмуро едет на пикник —
притулиться кашеваром
возле общего котла,
показаться приживалом
чьим-то детям, мал-мала.
Бедность перешла черту,
каждый доллар на счету.

Ложка хороша к обеду.
Как я по морю поеду
без копейки за душой
в этой ложке небольшой?

От холодного тумана
есть защитница одна.
Но однажды утром рано
из нагрудного кармана
вышел ножик – вот те на!

В сердце острые иголки
обронил, не уберег.
На исходе вечной гонки
время за руку берет.

Все уже не в нашей власти,
на порезанном запястье
подсыхает черный йод.

«Совесть и страх приходят как близнецы…»

Совесть и страх приходят как близнецы,
что дорожат встречами без объятий.
Как успевают ладить, сводить концы,
нам не понять. Мы не семи пядей.

К старости лет дело одно забудь:
страха набраться, совести поклониться.
Дальше проходит естественная граница,
там часовая стрелка укажет кратчайший путь.

«Все, что взяли измором…»

Все, что взяли измором,
завели про запас,
чтоб не быть крохобором,
отпускаешь сейчас.

Так ненужные вещи
забывают в гостях.
Никакой не ответчик.
Никого не простят.

Продолжение с этой
стороны не придет.
Только новой плацентой
тишина обернет.

И по-своему честно,
что идет полоса,
где на все, что исчезло,
закрываешь глаза.

«Повторять немного невпопад…»

Повторять немного невпопад,
но с самим собою не в разладе,
те же вещи, но на новый лад,
ни за чем и ничего не ради.

Подожди! Я тоже подожду.
Дорогá случайная минута
для подсказки, брошенной кому-то,
как бросают спички на ходу.

Память в чудесах и пустяках
от вчерашних светится улыбок,
и удача, ломкая на сгибах,
сразу рассыпается в руках.

«Возле своей Мессины…»

Возле своей Мессины
новый найдешь приют.
Знаю, что хватит силы,
если на жалость бьют.

Жалость моя, мое жалованье,
как фитилек чадит.
Но ведь не зря обожание
вечно со мной чудит.

Вроде гнезда осиного
прежде гудела весть:
жалости непосильная
все же работа есть.

Бьется коса о камень,
если приходит срок,
переплетясь руками,
руки сложить в замок.

Жалость стоит заслоном
и замыкает связь,
там, на лугу зеленом,
в изгородь обратясь.

«И откуда мысли взять под старость…»

И откуда мысли взять под старость,
если мыслей сроду не бывало,
а теперь и вовсе не осталось.

Облачных развалин постояльцы,
гости недостроенных гостиниц
навсегда ушли и не простились.

Вот оно, готовое решенье, —
легкими подсказывал толчками
шум, идущий на опереженье.

Голос, покидающий пределы, —
только он укажет, где мы были,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.