Ольга Юрьевна Карпович
Львы умирают в одиночестве

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

* * *

Писательское ремесло – дело затратное и, частенько, неблагодарное. Ни тебе узнавания в стамбульском или, что еще обиднее, московском метро, ни восторженных юношей-поклонников возле подъезда… А затратное оно не только в финансовом плане, хотя, что греха таить – ничто так хорошо не возбуждает вдохновение, как возможность творить, сидя в собственном просторном и светлом доме с видом на океан, ну или хотя бы на дорогой сердцу залив турецкого Чанаккале… Однако мы сейчас о другом.

Ремесло это непростое, не дающее отдыха душе почти никогда, потому как оно постоянно требует подбрасывать в топку вдохновения новых дровишек – собственных эмоций, впечатлений, наблюдений и фантазий. В дело идет все – сон, привидевшийся в ночь с четверга на пятницу, мимолетно услышанная в такси пронзительная мелодия и, конечно, миллионы происходящих вокруг удивительных историй.

Будьте готовы к бесконечным обидам и придиркам родных и знакомых, умудряющихся рассмотреть в ваших персонажах собственные портреты, чаще всего кажущиеся им несправедливыми и утрированными. Оправдываться и объяснять, что у вас и в мыслях не было порочить в своих книгах кого-то из близких людей, бесполезно! Вам все равно не поверят. Бывает, скажем, сидишь ты в своей стамбульской квартире, ваяешь повесть о любви и ненависти, щедро приправленную красотами головокружительной местной природы, и вдруг выясняешь, что на тебя смертельно обиделся некий известный турецкий актер, разглядевший в одном из твоих героев собственный портрет. И что тут полагается делать? Клясться всеми святыми, что не месть это вовсе была, а просто так получилось. Уж извини, брат, ты артист, а я писатель, ничего личного, видно, такая уж это профессия – обижать всех подряд, не имея в виду никого конкретно. А на обиженных, как известно, воду возят.

Что же, да будет так. Посвятим этот сборник абсолютно правдивым историям, каждая из которых то ли происходила на самом деле, то ли была мною подслушана, то ли придумана. А проницательному читателю предоставим гадать, что же из описанного мною представляет собой почти дневниковые записи, а что является плодом авторской фантазии. Словно опытный балаганщик, я разыграю для вас представление, заставлю своих героев плясать под скрипучий голос шарманки, драться, смеяться, любить и умирать. А скрывается ли кто за их расписными масками, нет ли – решать вам.

Итак, вот и первая история – о приключениях, произошедших в Турции с одной русской писательницей.

Быть комиссаром Гуруром

– Леди, леди! Автобус! Стамбул. Чух-чух – быстро, – кричал на ломаном английском пузатый черноусый турок в белой майке с темным пятном от пота на спине.

Я в сотый раз потерянно огляделась по сторонам и окончательно убедилась в том, что сотрудник издательского дома, который должен был встречать меня в аэропорту, исчез. Может, расплавился под палящим солнцем и испарился, смешавшись с густым, душным, пропахшим бензином и выхлопными газами воздухом. Или, прельстившись дорожной романтикой, решил плюнуть на все и улететь на первом же самолете куда глаза глядят. Впрочем, скорее всего, он просто не дождался моего задерживавшегося рейса и уехал.

Я стояла за дверьми здания аэропорта и, честно говоря, представления не имела, что теперь делать. В Турции я оказалась в первый раз, и триумфальный приезд сюда представлялся мне совсем иначе. Конечно, на красную ковровую дорожку и торжественную встречу с шампанским и лимузином, поданным к трапу самолета, я не рассчитывала. Но мне все же казалось, что когда крупное зарубежное издательство приглашает к себе на родину русского писателя, чтобы заключить с ним эксклюзивный контракт на перевод и выпуск его именной серии, все это происходит как-то по-другому.

Однако делать было нечего. Я уже понимала, что до Стамбула мне придется добираться самостоятельно, и потому шагнула к темпераментно зазывавшему меня водителю. По счастью, еще в России я успела поинтересоваться в интернете, сколько должен стоить билет на автобус, а в аэропорту поменяла немного денег. Однако усатый мужчина тут же огорошил меня, уверенно заявив:

– Пятнадцать лир!

– Десять… – неуверенно пролепетала я.

Именно такую цену я вычитала на интернет-сайте, посвященном отдыху в Турции. Тратиться на такси у меня не было никакого желания, но десять лир за автобус показались вполне подъемной ценой.

– Пятнадцать! Пятнадцать лир! – вращая глазами, затараторил мой новый знакомец. А затем добавил:

– Не говорить по-английски.

Наверное, можно было бы с ним сторговаться или закатить скандал – а это я умею даже в состоянии растерянности, – но начинать путешествие русского писателя по Турции с конфликта как-то не хотелось, и я безнадежно махнула рукой:

– Черт с тобой. Пятнадцать так пятнадцать. Держи.

Захватив своей потной лапищей деньги, черноусый заметно повеселел, закивал мне и вцепился в ручку моего чемодана. Способность худо-бедно изъясняться по-английски чудесным образом внезапно к нему вернулась. Окинув меня с ног до головы одобрительным взглядом, он заявил, сладко усмехаясь:

– Ах, красавица! Турист? Отдыхать Турция? Горячие мужчины! Хорошо!

Тут надо бы объяснить, что природа наградила меня весьма обманчивой внешностью. Голубоглазая блондинка с широкой яркой улыбкой, заливистым смехом и чертиками в глазах и в России-то мало у кого вызывала ассоциации с труженицей интеллектуального фронта. Здесь же, в стране жарких мачо, я, по-видимому, и вовсе с первого взгляда считывалась как недалекая искательница приключений, которую каждый первый считал своим долгом обвести вокруг пальца и наградить сомнительным комплиментом.

По-хорошему стоило бы поставить зарвавшегося водителя на место, но мое нежелание начинать поездку со скандала снова дало о себе знать. Я что-то коротко буркнула в ответ, прошла в автобус, к счастью, оснащенный кондиционером, уселась на свободное сиденье и приготовилась смотреть в окно. Все интересное только начиналось.

Мы неслись по скоростному шоссе, окутанному оранжевым городским смогом. Несмотря на безоблачное небо и ясное солнце, меня не покидало ощущение приближающейся грозы. Автобус двигался по азиатской части Стамбула. Я скользила взглядом по встающим слева и справа от дороги многочисленным постройкам не вполне понятного назначения. Искать глазами исторические здания или памятники архитектуры тут было бессмысленно, это я тоже знала по интернет-сайтам. Однако повседневная жизнь незнакомых стран и городов всегда интересовала меня не меньше, чем их нарядный фасад, и потому я жадно вглядывалась в детали чужой реальности, проносящейся мимо. Вскоре вокруг замелькали небоскребы – офисные здания из стекла и бетона, банки, учреждения. Этот пейзаж мне уже был знаком по некоторым сериалам турецкого производства. Затем автобус помчался по более фешенебельным кварталам, и наконец передо мной предстал огромный живописный мост, соединяющий азиатскую часть Стамбула с европейской. Подавшись ближе к окну, я отчаянно завертела головой, стремясь запечатлеть в памяти этот исторический момент. Слева от меня можно было разглядеть купола и башни знаменитой мечети Султан Ахмед и могучие стены дворца Топкапы, а справа привольно раскинулись привилегированные жилые районы Стамбула. От красоты и необычности вида захватывало дух.

В общем, дорога произвела на меня самое сильное впечатление, и к отелю я подъезжала в настроении приподнятом и возбужденном. Добравшись до гостиницы в Джихангире, где для меня был забронирован номер (к моей радости, на этот раз обошлось без сюрпризов), я связалась по телефону со своим издателем, выслушала его пространные извинения и объяснения произошедшей накладки. А еще узнала, что этим вечером в ресторане «Салтанбейли», что находится в трех шагах от моей маленькой гостиницы, возле небольшой старинной мечети, пройдет организованное издательским домом скромное мероприятие, где меня представят всем нужным людям и со всеми перезнакомят. Выходило, что я попала с корабля на бал. Что ж, отдыхать с дороги времени не было, и я поспешно принялась копаться в своем чемодане, отыскивая, что бы такое надеть на званый ужин.

Больше всего на организованной издательством вечеринке меня заинтересовали дивные блюда турецкой кухни. Кюфте – крошечные мясные котлетки, сводившие с ума своим ароматом, свежие и поджаренные на гриле овощи, долма, рис, лепешки… Увлеченно пробуя новые и новые яства, я вполуха слушала распинавшегося передо мной издателя. Он иногда исчезал ненадолго, но только для того, чтобы подвести к моему столику одного из гостей. Каждому из них он церемонно представлял меня и, как мне казалось, несмотря на незнание языка, в представлениях этих сильно преувеличивал мои заслуги. По крайней мере, после его пышных речей лица у всех, с кем меня знакомили, уважительно вытягивались, и они начинали таращиться на меня с этаким опасливым любопытством, как на экзотическую зверюшку. Не знаю, что именно внушал приглашенным на вечеринку издатель – может, что им посчастливилось свести знакомство с новым европейским Львом Толстым, – но я быстро поняла, что присутствовала здесь в качестве свадебного генерала, роль которого заключалась в том, чтобы одним своим видом подчеркивать значительность фигуры издателя. Если он на дружеской ноге с такими маститыми классиками современной литературы, каков же должен быть его собственный вес!

Кстати, о весе. Настал момент, когда я устала от этой ярмарки тщеславия и осознала, что больше не могу проглотить ни кусочка, какими бы соблазнительными ни были блюда, которые еще не успела попробовать. Я попыталась незаметно переместиться к бару и поднять себе настроение старым испытанным способом, как вдруг, не пройдя и двух шагов, невольно охнула от резкой боли в ступне. Показалось, будто на мою несчастную ногу обрушилась одна из башен монументального дворца Топкапы, в который меня пообещали завтра свозить на экскурсию! Обернувшись, я поняла, что ступню мою в самом деле придавила башня, хотя и не столь древняя. Это была нога – такая внушительная, что очертаниями и в самом деле напоминала мраморную колонну. Принадлежала же она женщине до того странной на вид, что я на секунду даже позабыла про невыносимую боль, засмотревшись на диковинное зрелище.

Даме, расположившейся на моей ступне и, судя по всему, чувствовавшей себя абсолютно комфортно, на вид было около сорока. Роста она была невысокого, но статями при этом обладала такими мощными, что вся ее фигура напоминала кубик из детского конструктора. Массивные плечи, гигантский бюст, каким-то диким образом сразу переходящий в колени, пухлые круглые ручки, унизанные кольцами, – все это было окутано темными, колышущимися при каждом движении шелками, увешано мерцающими в полутьме зала броскими украшениями, и только ноги женщины, одна из которых сейчас причиняла мне такую душераздирающую боль, оказались обуты «не парадно» – в растоптанные сандалии, из которых торчали ее большие пальцы с накрашенными ярко-красным лаком ногтями. Наверное, втиснуть эти монументальные конечности в туфли, да еще проходить в них весь вечер было непосильной задачей.

Несмотря на внушительные объемы, женщина вела себя очень ретиво. Она вертелась среди столиков, кого-то высматривая, бурно жестикулировала, и от этого непрекращающегося «танца», в котором безостановочно трепыхалась ее фигура, впечатление, создаваемое ею, становилось еще более нелепым. Я несколько раз пыталась привлечь ее внимание и освободиться от навалившейся на меня тяжести, но сделать это оказалось непросто. Женщина, слишком занятая бурным общением, не обращала на меня никакого внимания, а выдернуть ступню самостоятельно было невозможно – я проверила. В конце концов, наплевав на правила вежливости, я довольно ощутимо хлопнула ее ладонью по плечу (легкие касания она игнорировала) и гаркнула по-английски ей прямо в ухо:

– Мадам, вы отдавили мне ногу!

– А? Что?

Колоссальная женщина пришла в волнение и начала топтаться на месте, отчего моей несчастной ступне пришлось совсем уж туго. Я на секунду задумалась – покроет ли моя туристическая страховка лечение перелома здесь, в Турции? Потом представила, как мне придется ковылять по всем местным достопримечательностям на костяной ноге, и взвыла еще громче:

– Вы на мне стоите, любезная!

Тут она наконец сообразила, в чем дело, и отскочила в сторону. У меня аж слезы выступили от облегчения. Я осторожно пошевелила пальцами ноги, дама же принялась многословно извиняться на отвратительном английском и так эмоционально расшаркиваться, что я побоялась, как бы меня не снесло этим темпераментным бульдозером, и поспешила, прихрамывая, улизнуть в другой конец зала. Но там, как оказалось, меня поджидало новое испытание.

Должна признаться, я никогда не влюблялась в актеров. Даже в раннем подростковом возрасте, когда все мои сверстницы вздыхали по какому-нибудь экранному красавцу, орошали слезами плакаты с его изображением и писали чувственные письма. Иногда, если речь шла о соотечественнике, они ходили на его спектакли, садились в первый ряд, а потом горячо доказывали всем, что герой их девичьих грез, разумеется, рассмотрел их со сцены и именно к ним обращал свой пламенный монолог в третьем действии. Мне все эти пылкие юные восторги были чужды, и к увлечениям одноклассниц я относилась с присущим от природы сарказмом.

– Ты пиши, пиши, – говорила я очередной трепетной деве, кропавшей послание Микеле Плачидо. – А то он, наверное, заждался, бедный. Каждый день бегает почтовый ящик проверять – почему же от Дергуновой из шестого «Б» ничего не слышно?

Что тут сказать… Никогда не стоит соревноваться в тонкости чувства юмора с судьбой! Особа она страшно ревнивая, и за все твои жалкие шуточки однажды отплачивает таким феерическим шоу, что зарекаешься когда-либо высмеивать чужие странности.

Итак, страсть к актеру, счастливо миновавшая меня в подростковом возрасте, догнала меня во вполне уже зрелые и, можно даже сказать, многоопытные тридцать семь. Незадолго до запланированного визита в Турцию я, посчитав, что мне перед поездкой необходимо приобщиться к современной турецкой культуре, чтобы в разговорах с издателем не чувствовать себя неуютно, посмотрела несколько вышедших за последние годы турецких фильмов и сериалов. Надо ж было такому случиться, что сердце мое намертво прикипело к одному из исполнителей главных ролей… О, как мастерски он играл запутавшегося в собственных неврозах полицейского-психопата! Этот его комиссар Гурур поразил меня в самое сердце. В его аквамариновых глазах стояла такая боль и ненависть, прежде всего к самому себе, а губы так страдальчески кривились, что зритель тут же готов был простить ему самое изощренное злодейство, приголубить и пожалеть несчастного. А также осудить героиню, которая предпочла такому сложному, такому неоднозначному персонажу простого, как три копейки, до тошноты положительного героя.

Едва закончив смотреть сериал, я, конечно же, ринулась в интернет и выяснила, как зовут пленившего меня актера. Но мне все же было не двенадцать! Поэтому увешивать комнату постерами и сочинять моему герою оды я не стала, а посчитала свою напасть этакой не перенесенной в детстве ветрянкой и вознамерилась молча и стоически пережить ее, находя отдушину в чтении светской хроники, где регулярно фигурировала причина моего недуга. Кто же мог предположить, что, приехав в Турцию, я встречу на первой же вечеринке именно его – Вурала Догдемира!

Я отошла подальше от барной стойки, переводя дыхание и благодаря судьбу за то, что почти без потерь удрала от опасной во всех отношениях массивной дамы. Но сердце мое, едва успокоившееся, снова отчаянно забилось, стоило мне увидеть знакомый силуэт. Он сидел на низком диванчике у стены в окружении знакомых, смеялся чему-то, откинув голову, задавал вопросы, отмахивался от кого-то… Иногда повыше вскидывал айфон и щелкал себя и всю компанию, а потом утыкался носом в экран – наверное, сразу скидывая получившиеся снимки в давно уже изученный мной Инстаграм.

Ко мне, замершей на месте от неожиданности, снова подскочил издатель и, проследив за направлением моего взгляда, сказал:

– О, сейчас я вас познакомлю с нашим постоянным автором. Его романы в жанре фэнтези очень популярны в Турции. Пойдемте.

Издатель подвел меня ближе к расположившимся на диванчике и принялся представлять молодому мужчине в светло-сером пиджаке. Я что-то машинально отвечала. Мое внимание было приковано вовсе не к нему, а к его приятелю, наверное, пришедшему сюда за компанию со своим другом-писателем.

Он, вероятно, почувствовав мой взгляд, обернулся и осмотрел меня с ног до головы с явным интересом. Клянусь, я не выдумала это на волне своей влюбленности! Он действительно заметил меня сам, приподнялся из-за стола, протянул ко мне свою маленькую, изящную, почти женскую кисть и улыбнулся подкупающей, вкрадчивой, заставляющей что-то сладко замирать внутри улыбкой.

В глазах моих, по всей видимости, немедленно вспыхнули алые сердечки – только этим я могу объяснить, что не обратила ни малейшего внимания на то, что поразившая меня с экрана небывалая красота на деле оказалась сильно подпорчена. Природа, без сомнения, щедро одарила его классическими чертами и легкой, гибкой фигурой. Однако обладатель этого богатства за свою жизнь крепко постарался, чтобы его сияющий облик померк, – дивной прелести лицо стало слегка одутловато, алебастровая кожа приобрела болезненный желтый оттенок, а под глазами набрякли мешки. Впрочем, когда подобная малость останавливала влюбленную женщину?

Я шагнула ближе, сказала что-то по-английски. Тут же рядом со мной материализовался ушлый издатель и снова завел свою уже отработанную речь. На этот раз, правда, он говорил по-английски, а потому я поняла, что предположения мои оказались правдивы – я в его представлении действительно выглядела как минимум новым Гоголем современности.

– О, русский писатель, – уважительно протянул, выслушав его, Вурал Догдемир. – Меня всегда интересовала русская литература. Как это, Tolstoy? «Три сестры»… Нет, Dostoevsky, да? Masha… Dunjasha… Всегда мечтал познакомиться с русским писателем. Я, правда, ваших книг не читал…

Впоследствии я выяснила, что он не читал не только моих книг, но и вообще практически никаких. Он уже много лет проводил свой досуг совсем по-другому, решив, что знаний, полученных в университете искусств им. Мимара Синана от одного знаменитого турецкого театрального педагога, вполне достаточно для того, чтобы играть злодеев из «Черного алмаза».

Но в тот момент все это было мне не важно, потому что у меня неожиданно сбывалась мечта, за которую любая шестиклассница готова была бы отдать годовой запас сникерсов: актер, на встречу с которым я и не надеялась, смирившись с тем, что грезить о нем буду, лишь листая газетные заголовки и замирая перед экраном телевизора, поднес мои пальцы к губам и предложил:

– Присоединяйтесь к нам, если вы не против. Мне было бы так интересно с вами поговорить…

В душе моей в ту же минуту запели скрипки и затрубили фанфары. Я, забыв про безнадежно отдавленную ногу, элегантно проскользнула за столик к смутившему мой покой актеру и приготовилась к соприкосновению с чем-то немыслимо прекрасным – с удивительным талантом, морем обаяния и кристальной душевной чистоты.

Вурал начал с того, что раскритиковал мой английский. Пару минут послушав мои дифирамбы его фильмам, которые я смотрела, он поморщился и капризно вздохнул:

– Ох, ты же из России… У тебя такой плохой английский, я тебя совсем не понимаю.

Сам он говорил с певучим турецким акцентом, благодаря которому любой диалог начинает напоминать сценку не то из индийского кино, не то из водевиля. Зато щедро пересыпал свою речь расхожими фразочками из американского кино, словечками типа baby и модными подростковыми жаргонизмами. Речь его была быстрая, нервная и вся какая-то дерганая. Мне, впрочем, в том моем состоянии и это показалось частью его неповторимого шарма. Про себя я решила, что Вурал просто стесняется своего несовершенства в области иностранного языка и так очаровательно-неловко пытается это скрыть.

Кто-то из друзей Догдемира начал рассказывать о каком-то готовящемся к постановке спектакле, в котором он не принимал участия. Вурал по мере его рассказа все откровеннее мрачнел, скучал, ерзал на своем месте, крутил головой. А под конец наклонился ко мне и интимно шепнул:

– Давай сбежим отсюда.

Оркестр, все это время не умолкавший у меня внутри, теперь разошелся совсем уж на полную мощность и заиграл триумфальный марш. Я с готовностью кивнула.

Поднявшись из-за стола, мы с Вуралом ненадолго расстались – мне неловко было молча удирать с вечеринки, организованной практически в мою честь. Догдемиру, по его словам, тоже нужно было еще с кем-то переговорить. Я отловила среди столиков своего издателя, искусно, как я это умею, наврала с три короба, посетовав на усталость, головную боль и срочную необходимость вернуться в отель и забыться сном. Тот сочувственно покивал, однако взял с меня обещание завтра к девяти утра явиться в офис для подписания договора. Я, радуясь обретенной свободе и предстоящей мне романтической прогулке под луной с таким талантливым, таким блестящим турецким артистом, с моим несчастным измаявшимся комиссаром Гуруром, ринулась к выходу и уже у самых дверей столкнулась с Вуралом и агрессивно напиравшей на него пухлой женщиной, не так давно причинившей мне невыносимые страдания. Толстуха что-то горячо говорила ему, теснила бурно вздымавшейся грудью, он же раздраженно отмахивался от нее, уворачивался и пытался пробиться к двери. На ее фоне он вдруг показался мне таким хрупким, таким загнанным, что в душе моей взыграло праведное негодование юного тимуровца, увидевшего, как злостный хулиган обижает мальчика-отличника.

– Что здесь происходит? – грозно провозгласила я. – Оставьте этого мужчину в покое.

Пышная дама, обернувшись, глянула на меня с ненавистью и оскорбленно заалела щеками. Догдемир же, воспользовавшись заминкой, проскочил мимо нее, подхватил меня под руку и повлек к выходу. Агрессорша что-то отчаянно выкрикнула ему вслед. Слов я разобрать не могла, конечно, но, судя по интонации, это было что-то вроде:

– Ты еще пожалеешь!

Вурал на ходу бросил ей что-то пренебрежительное и, приникнув к моему плечу, начал жаловаться:

– Эта неадекватная влюбилась в меня и теперь проходу мне не дает. Я уже объяснил, что не могу ответить на ее чувства, так теперь она утверждает, что я не справлюсь без ее профессиональных услуг. Ты представляешь? Я пытался быть деликатным, но это уже переходит всякие границы…

Мне на секунду стало даже жаль нескладную тетку. Должно быть, это было ужасно тяжело – обладая такой нелепой внешностью, влюбиться в идеал мужской красоты, точно вылепленный по образу и подобию античных богов.

– Ей бы к психотерапевту обратиться… – вздохнула я.

Вурал же, страдальчески закатив глаза и прикусив нижнюю губу, вдруг принялся сокрушаться:

– Это все я, я… Я ужасно влияю на людей, заставляю их совершать дикие поступки. Моя красота – это мое проклятие, я ненавижу ее.

– Что ты такое говоришь! – возмутилась я. – Ты прекрасен, твоя внешность – это такой же дар, как и твой талант, ее нужно ценить.

Я уже забыла про влюбленную толстуху, топчущуюся сейчас на своих слоновьих ногах где-то там, в зале, из которого мы сбежали. Теперь душа моя полна была сочувствия к этому человеку, такому красивому, такому талантливому и, судя по всему, такому несчастному, запутавшемуся, издерганному нечуткими поклонниками, которые хотели только одного – воспользоваться этой красотой, не понимая, что он живой человек и у него тоже есть какие-то чувства.

– Пойдем выпьем, – предложил мне Вурал.

И я, конечно же, согласилась.

Полночи мы с Вуралом слонялись по модным стамбульским барам. Глазели на гуляющую молодежь, собравшуюся как будто бы со всего мира, на богемных личностей, облаченных в причудливые наряды, на ищущих приключений девиц с надутыми новомодными косметологическими методами губами. Догдемир поначалу явно пытался впечатлить меня, которую, видимо, считал искушенной европейкой, турецким шиком и непередаваемой атмосферой. Но постепенно, по мере того как кошельки наши пустели, а количество выпитых коктейлей начало исчисляться двузначными цифрами, кажется, вообще забыл, с кем и для чего он пустился в этот ночной загул. Взор его помутнел, движения стали неловкими. Он придирчиво расспрашивал меня, в каких фильмах я его видела, что думаю о сыгранных им персонажах, и я старалась ответить как можно более развернуто, анализируя их характеры с точки зрения драматургии. Он все время твердил, как ему важно оставить след в истории, завоевать творческое бессмертие, а временами, сбившись с мысли, все порывался рассказать мне что-то о своем детстве, о нелегкой судьбе одаренного, но слишком красивого актера, но откровенно путался, забывал английские слова, а иногда вообще, кажется, засыпал, пристроив отяжелевшую голову на локоть.

Удивить меня рейдом по ночным кабакам и количеством употребляемого спиртного было трудно. Однако надо признать, что Вуралу это все-таки удалось. Постепенно я поняла, что он, видимо, уже и на вечеринку пришел в состоянии измененного сознания – может, выкурил или проглотил что-то перед началом, – а потому так быстро «поплыл» и потерял ощущение действительности. Все это я, разумеется, снова списала на проблемы его непонятой мятущейся души, тем более что он и сам с охотой повествовал мне о не ценящих его режиссерах, о зависти коллег по цеху, о каких-то мстительных женщинах, травящих его за то, что он не ответил им взаимностью. Одной из них, вероятно, была и та полная дама, он называл ее мадам Серин.

– Почему «мадам»? – поинтересовалась я.

Он же, усмехнувшись, ответил:

– Ну ты же ее видела. Как ее иначе назвать, если не «мадам»?

Рассвет застал нас возле City’s в районе, который Вурал называл Нишанташи. Он объяснил мне, что это один из немногих фешенебельных кварталов Стамбула, где в такое время все еще продают алкоголь. Небо чуть посветлело и налилось алым соком. Лицо Догдемира осунулось от бессонной ночи и еще сильнее отекло от бесконечных возлияний, но мне он в утренних лучах показался еще более красивым, чем в отлакированных кинокадрах. «Ускользающая красота, – шептала я про себя, – увядающее совершенство». Он включил на своем телефоне фронтальную камеру, осмотрел собственное отражение и, кажется, остался не слишком им доволен, потому что после этого несколько секунд странно гримасничал и хлопал себя по щекам.

– Ты очень красив! – заверила я его.

– Правда? – тут же расцвел он, похлопал себя по щекам и буркнул: – М-да, оплыло немного… Ну ничего, к вечеру отвисится.

Вурал взглянул на меня с такой отчаянной надеждой в глазах, что в груди у меня сердобольно защемило. Хотелось обнять его, привлечь к себе, защитить от всего этого жестокого мира, в котором ему, такому ранимому, такому нервному, приходится жить. Я не стала противиться порыву и обхватила руками его шею. Он же, словно только того и ждал, прижался ко мне всем телом и впечатался поцелуем в губы.

– Поедем ко мне, – шепнул он затем куда-то мне в шею. – Ты удивительная, я таких никогда не встречал. Поедем?

Будь мне восемнадцать лет, я бы, не раздумывая ни минуты, вскочила вместе с ним в такси и понеслась навстречу своему счастью. Но мне было тридцать семь, а потому мой здравый смысл имел обыкновение включаться в самые неподходящие минуты. И надо ж было такому случиться, чтобы именно сейчас он вдруг пробудился от спячки и напомнил, что уже через два часа у меня встреча с издателем, от которой зависит важный этап моей литературной карьеры – выход на азиатский рынок, новый круг читателей, новые горизонты… И единственное, что я могу сделать сейчас, дабы попытаться исправить практически безнадежную ситуацию, – это мчаться в отель, принять душ, с помощью косметики замаскировать на лице следы моих ночных приключений и ехать в издательство, а не продолжать эту безрассудную одиссею, отправившись домой к мужчине, по которому томилась моя душа. «Вечером, – твердил здравый смысл, – вечером, покончив со всеми делами, ты сможешь встретиться с ним снова, и вот тогда уже безумствуй как хочешь, обязуюсь хранить обет молчания». Немного поборовшись с собой, попытавшись заткнуть не вовремя проникшийся красноречием голос рассудка и потерпев сокрушительное поражение, я со вздохом отозвалась:

– Не могу. У меня деловая встреча с утра. Давай увидимся вечером.

– Я не доживу до вечера, – исступленно твердил Вурал, погружая пальцы в мои волосы. – Ты нужна мне сейчас…

И все же я, проклиная себя за рациональность, простилась с ним у стоянки такси. Он сел в одну машину, я в другую, и мы разъехались в разные стороны.

Надо ли говорить, что весь следующий день я ждала от него звонка или сообщения? Ну да, пускай тебе уже сильно за тридцать и жизнь твоя богата была на проходимцев самого разнообразного толка, в минуты душевного смятения ты все равно превращаешься в наивную романтичную девицу, едва вкусившую первых любовных переживаний. Вурал молчал, я томилась, листала его Инстаграм и перебирала в памяти, чем могла оттолкнуть его вчера. Может быть, он обиделся, что я не смогла пойти к нему? Может, какая-то моя реплика показалась ему слишком резкой?

Не стану вдаваться в подробности моих терзаний, скажу лишь, что через несколько дней Вурал все-таки вышел на связь. И не будь я так заворожена его дивным образом, конечно, сразу бы смекнула, что происходит нечто нехорошее. Вурал стал писать мне с завидной регулярностью – то из клуба, то с какой-то тусовки. Он слал размытые фотографии, подписанные какими-то странными текстами, вроде: «Детка, ты ведь так этого хотела» или «У тебя в голове столько интересных мыслей, наверное, тебе есть что сказать». При этом обращался ко мне то Masha, то Natasha и каждый раз сопровождал это каким-нибудь стереотипным комментарием о русских женщинах. Я, однако, все еще находилась в сладком мороке атмосферы нашей с ним ночной прогулки, надеялась на скорую встречу и все эти странности списывала на стеснительность, ранимость и «нетаковость» своего избранника.

И вот наконец желанный миг настал – Вурал написал мне и предложил встретиться вечером в клубе «Slope». Я ликовала. Представляла себе, какой будет наша встреча, перебирала привезенные из России наряды, затем, устыдившись такой приземленности, отбрасывала мысли о гардеробе и принималась ходить по своему номеру из стороны в сторону, нервно стискивая руки и кусая губы. Он решился наконец, перешагнул через свои страхи и ждет меня. Все обещало мне в эту ночь феерический экстаз – как плотский, так и душевный.

И вот наконец желанный час настал, я подъехала на такси к клубу, где должна была проходить судьбоносная встреча, вошла, сканируя глазами помещение… И увидела.

Вурал снова сидел на низеньком диванчике в компании друзей, и, судя по их виду, вся эта братия находилась в загуле уже не первый день. Догдемир, и без того миниатюрный и изящный, за это время, кажется, потерял еще несколько килограмм, и теперь совсем уж обратился в почти бесплотного эльфа. Впечатление это усугублялось еще и тем, что на коленях у него расположилась какая-то вульгарнейшего вида девица с губами-варениками, которые она безуспешно пыталась растянуть в очаровательной улыбке. Крупная, фигуристая, взгромоздившаяся на гигантские каблуки, несмотря на и так высокий рост, она рядом с Вуралом являла собой зрелище просто даже пугающее – будто бы могучий жилистый мустанг оседлал нежного олененка. Вурал беззастенчиво лапал ее, хватал за обтянутую золотистым трикотажем грудь, а увидев меня, удвоил свои старания.

– Ааа Dunjasha, – прокричал он мне и призывно замахал крошечной лапкой, приглашая присоединиться к их компании. – Come on top.

– Я не Дуняша, – четко произнесла я, чувствуя, как внутри у меня острая боль, вызванная этим его демонстративным хамством, сменяется яростью. К ней примешивалась еще и уязвленная национальная гордость, и я прилагала всю силу воли, чтобы не закатить прямо тут, прилюдно, безобразную сцену.

– Да? Ну, я перепутал, – хохотнул он и похлопал по дивану рядом с собой. – Вы, русские женщины, все такие красивые. Садись, выпей с нами. Ты же так хотела меня увидеть. Не каждый день удается провести время с кинозвездой, а?

Он был так отвратителен в этот момент – с мутными от пьянства, осоловелыми глазами, с косяком в руке, с этой жмущейся к нему девицей на коленях, ломающийся, ерничающий, развязный… Даже мое замутненное влюбленностью сознание смогло ощутить всю степень его мерзости. Меня жгла обида – то, как он поступил со мной, было невыносимо больно. Я не понимала – за что? Чем я провинилась? Почему ему понадобилось нанести мне такой удар?

Ведь я не навязывалась ему, не вешалась на шею. Может быть, в тот вечер я, обрадованная знакомством, наговорила ему слишком много комплиментов, но в большинстве своем они касались работы, его актерской игры. И мне показалось, что ему действительно интересно было разговаривать со мной, разбирать его роли с точки зрения драматургии характеров, обсуждать творческие планы. Я воспринимала его как в некотором смысле коллегу и уверена была, что мы с ним ведем осмысленный диалог, а не предаемся какому-то пошлому флирту. Неужели я к своим тридцати семи, повидавшая жизнь и в целом далеко не восторженная особа, оказалась такой наивной?

Для чего вдруг он затеял этот дикий фарс? Почему высмеял меня, как какую-то прилипчивую поклонницу? Пакость какая!

– Что, не ожидала, что я позову тебя в свою компанию? – не унимался он. – Я вообще-то не встречаюсь с фанатками, но для тебя, так и быть, сделал исключение. Надеюсь, ты журналистов за собой не привела?

Понимая, что сейчас сорвусь, закричу, наговорю лишнего, я развернулась и пошла прочь. В спину мне неслись его пьяные вопли:

– Natasha, куда же ты? Не уходи, веселье только начинается!

Я на всех парах вылетела из кабака. Мое израненное сердце заливалось слезами, обида застила глаза, и в результате я влетела своей бурно вздымающейся от наплыва чувств грудью в нечто монументальное, как айсберг, но, слава богу, гораздо более мягкое. Проморгавшись, я обнаружила, что упираюсь в преградившую мне путь мадам Серин – ту самую необъятную тетку, по словам Вурала, преследующую его от неразделенной любви.

В эту минуту я испытала к ней даже некую жалость. В конце концов, мы с этой Брунгильдой внезапно оказались товарками по несчастью. К тому же теперь, после того как Догдемир так поступил со мной, у меня закрадывались большие сомнения относительно того, что страсть ее возникла просто так, на ровном месте. Скорее всего, подлый актеришка и ей сумел задурить мозги, наплести с три короба, а потом безжалостно высмеял и растоптал ее тонкие и нежные, несмотря на габариты, чувства. Мне даже захотелось сказать ей пару слов, объяснить, что я понимаю ее и не смеюсь над ней, и все же инстинкт самосохранения взял вверх над альтруизмом. Я вспомнила, как ныла еще недавно отдавленная этой леди нога, и поспешила удалиться, пока она не нанесла мне новых травм.

Итак, моя сверкающая, чистая и трепетная любовь обернулась дешевой комедией. Я страдала. Душа моя болела, а уязвленное самолюбие жаждало мести. Я то воображала себе, как, изловчившись, плачу так жестоко поступившему со мной Вуралу той же монетой, а затем, не обращая внимания на его жалобные мольбы, отворачиваюсь и ухожу с гордо поднятой головой. То меня посещали картины прямо противоположного содержания: мне виделось, как Вурал, осознав, каким был идиотом, бросается ко мне и признается в любви, а я, милосердно простив его, открываю ему свои объятия.

Конечно, этим фантазиям я предавалась не круглые сутки – такую роскошь могут позволить себе только юные, не обремененные обязательствами влюбленные девы. Мне же приходилось работать, ездить на переговоры в издательство, проводить встречи с читателями, обдумывать сюжет нового романа, синопсис которого уже требовал мой московский редактор, так что на страдания по моей несостоявшейся любви оставалось совсем не так уж много времени.

Тем не менее даже этих нескольких часов было достаточно для того, чтобы, кусая губы от переполнявших меня противоречивых чувств, мониторить свежие новости из жизни Вурала в его Инстаграме и Фейсбуке, в колонках светских новостей газет и интернет-изданий. Я с дотошностью сыщика вглядывалась в его фотографии и подписи к ним, жадно ища следов какого-нибудь внутреннего разлада, может быть, тоски, обуявшей Догдемира после того, как он осознал, что оттолкнул меня бесповоротно. И, конечно, как всякая влюбленная женщина с изощренной фантазией, я неизменно находила их, эти признаки его разбитого сердца. То он фотографировал темную комнату в собственной квартире, вид из окна, мельтешащих внизу, на улице, людей и сопровождал это подписью: «Вот из этого окна я смотрю на мир и не нахожу себе в нем места». То публиковал видео, в котором наигрывал своими миниатюрными лапками «Dream Theatre» на только что приобретенном электронном пианино. Я все находила и находила признаки того, что он глубоко разочаровался в себе и, наверное, уже тысячу раз пожалел о том, что сделал. Бог знает, что именно удержало меня от того, чтобы приехать к нему под окна.

Благодаря таким исследованиям я, конечно, не могла не заметить, что в жизни актера моей мечты стали происходить какие-то пугающие изменения. Началось все достаточно безобидно – с оставленных с явно фальшивого аккаунта загадочных комментариев в его Инстаграме. Я бы и внимания на них не обратила – мало ли психов окружает известных людей, – если бы комментарии эти не участились и не начали напоминать продуманную кампанию. Приходили они теперь уже от разных пользователей, очевидно, Вурал периодически банил злопыхателя, но тот с завидным упорством заводил все новые и новые профили. То ли за Догдемира взялся ушлый конкурент, то ли он умудрился оскорбить и унизить еще кого-то, кроме меня.

Временами это были дурацкие стишки вроде «Все плен и тлен, а мы живем в мире измен». Временами пафосные многозначительные изречения – «Кто поворачивается лицом к любящей женщине, поворачивается лицом к аду», «Если я не стану гореть и ты не станешь гореть, то кто же согреет этот мир?». Время от времени среди них появлялись напыщенные и глупые, но вместе с тем угрожающие: «Ненависть – это оборотная сторона любви. Берегись!»

Комментарии множились, появлялись уже не только в Инстаграме, но и в Фейсбуке, а также под новостями, в которых упоминался Догдемир. И в конце концов разразился скандал. Кто-то подкинул журналистам парочку горяченьких фактов – порочащие связи Вурала, дебоши в клубах Стамбула… Писаки накинулись на него, как голодные акулы. Догдемир сначала не реагировал на поднявшийся вокруг него шум, затем, раздражаясь, начал отвечать журналистам резко, хамить и хлопать дверьми. Вскоре в прессе появились слухи о том, что киностудия «Синс продакшн», при посредничестве которой Вурал Догдемир должен был сотрудничать с американским Netflix, расторгла с ним контракт из-за того, что американской стороне не понравились его пробы.

Я наблюдала за всей этой вакханалией со смешанными чувствами. С одной стороны, меня одолевало злорадство – казалось, на моих глазах вершится справедливость, и мой обидчик получает по заслугам от самой судьбы. А с другой стороны, я, как не чуждая жалости особа, конечно, ужасалась тому, как жестоко обошлась с Вуралом жизнь и как мстительны оказались люди. В конце концов, я-то всего лишь предавалась фантазиям, не пытаясь реализовать их, а кто-то, не погнушавшись, действительно вступил на тропу войны.

В таком противоречивом состоянии духа я и находилась, когда мое издательство, вероятно, почувствовав, что автор, на которого они возлагали надежду, как на главный прорыв нового сезона, предался унынию и рефлексии, предложило организовать мне поездку на морское побережье в Анталию, в отель «Akra Barut». Отдых в подобном месте обошелся бы стороннему человеку в копеечку, но мой щедрый и благоразумный издатель, как член клуба отелей «Дедеман», смог достать мне путевку с огромными скидками. На билет в бизнес-класс широты его души, конечно, уже не хватило, и я добралась до курортного местечка обычным рейсом. Дорога от аэропорта Анталии до отеля была длинной, но шла через такие живописные места, что я не жалела о потраченном времени. Бескрайнее море, укромные бухты, высокие горные утесы… Что может лучше помочь залечить израненное сердце, чем красота природы?

Итак я, как чеховская дама с собачкой (только без собачки), приехала на побережье с намерением гулять, дышать свежим морским воздухом и подлечить нервы, и так не являвшиеся эталоном уравновешенности, да плюс ко всему еще изрядно подпорченные всей этой историей. Отель, в который меня отправило издательство, оказался солидным, спокойным местом, не обезображенным навязчивой развеселой анимацией. Публика тут отдыхала не бедная, и во всем чувствовался лоск сытой, комфортной жизни, в которой нет никаких причин для слез и терзаний. В подобной обстановке, среди обилия моря, солнца, вкусной еды и изысканного алкоголя, мне и в самом деле стало как-то легче на душе. Задетое самолюбие утихомирилось, душевная боль унялась. Я осознала, что отлежусь немного, залечу раны и восстану из пепла, готовая снова много и плодотворно работать, не сгибаясь под ударами судьбы.

Днем я прошлась по местному променаду, поглазела на витрины бутиков, зазывно пестреющие роскошными мехами и кожаными куртками. Затем меня привлекли чарующие запахи жареного мяса, доносившиеся из распахнутых дверей одного из местных кафе. Душевные переживания на моем аппетите не сказывались никогда, и потому я, привлеченная ароматом, направилась туда, уже представляя себе, как увижу перед собой на тарелке пленительные кюфте с рисом и овощами и, по методу незабвенной Джулии Ламберт, подниму таким образом себе настроение, повторяя ее гениальное: «Что такое любовь по сравнению с бифштексом?».

Однако не успела я приблизиться ко входу в кафе, как меня тут же снесло ураганом, цунами, а может, просто неким колоссом из плоти, решительно маршировавшим к выходу. Отлетев в сторону, я перевела дыхание, огляделась и, к изумлению своему, обнаружила, что стихия, столкнувшая меня с пути, была хорошо мне знакома. Это снова оказалась мадам Серин, раскрасневшаяся, раздосадованная чем-то и оттого першая вперед напролом, не обращая внимания на встречавшиеся на пути помехи вроде меня. Признаться, мне уже становилось не по себе. Почему эта женщина все время оказывалась рядом со мной? Почему постоянно выскакивала, как чертик из табакерки – очень массивный чертик, страдающий одышкой и вызывающий своими прыжками вовсе не беспочвенный страх?

На этот раз мадам узнала меня, сначала смерила подозрительным взглядом, а потом вдруг расплылась в дружелюбной улыбке, такой фальшивой, что сводило зубы.

– Добрый день! – громовым голосом провозгласила она. – Вы меня не помните? Мы познакомились на вечеринке издательства. Я так рада вас видеть! Какими судьбами здесь?

Я объяснила, что поездку эту организовало мне издательство, что я приехала на пару дней развеяться, прежде чем снова с головой нырнуть в бешеный ритм стамбульской деловой жизни.

– Вот как, – недоверчиво протянула Серин, – значит, именно издательство отправило вас сюда? Понимаю, понимаю… – она заговорщицки подмигнула мне и добавила громким шепотом: – Больше допытываться не буду, как же, как же, конфиденциальность. Я – сама деликатность.

Что она хотела этим сказать, осталось для меня тайной. С какими загадочными целями я могла, по ее мнению, приехать сюда, прикрываясь издательством? Однако долго размышлять о том, что творится в голове у объемистой мисс Деликатность, я не стала – осторожно распрощалась с ней, опасаясь, что при любом намеке на сердечность с моей стороны эта порывистая дама может попытаться заключить меня в объятия и от наплыва чувств сломать пару ребер, и наконец все же отправилась добывать свои кюфте, искренне считая их лучшим антидепрессантом.

Но вечером, когда я вернулась в номер и, в завершении терапии выпив полбутылки вина, начала привычно изучать интернет на предмет новостей о смутившем мой покой Догдемире, мне неожиданно стало ясно, что было у нее на уме. Первая же публикация, встретившаяся мне в Инстаграме Вурала, являла собой подозрительно знакомый вид: слева угол белого высотного здания с рядами одинаковых балконов, справа внизу – квадратный бассейн, окруженный шезлонгами, плиточная дорожка к нему, две лохматые пальмы, а за всем этим – вскипающее пеной море. Видео длилось всего несколько секунд, но сопровождалось восторженными комментариями Вурала.

– Чок гузель! Чок гузель! – с придыханием произносил он за кадром.

И даже при моем практически полном незнании турецкого можно было понять, что говорит он: «Как красиво!»

Я изучила короткий ролик, затем, сжимая в руке мобильник, устремилась на балкон своего номера, глянула за перила и пришла к выводу, что вид, открывавшийся передо мной, идентичен тому, что был запечатлен на видео. Ну, может, точка, с которой снимал Вурал, располагалась чуть выше и левее… Но находилась она точно в этом же здании.

Так вот оно что! Мы с ним по случайности оказались в одном и том же городе, мало того, в одном и том же отеле. А одержимая влюбленностью мадам Серин, вероятно, решила, что все это – продуманная акция, что мы приехали сюда вместе, сочинив каждый свое объяснение, чтобы не афишировать нашу связь. Вот почему она так подозрительно смотрела на меня и так кисло улыбалась – должно быть, видела во мне счастливую соперницу. Если бы она только знала, как была далека от истины!

Невесело рассмеявшись над комичностью всей этой ситуации, я решила отпраздновать свое маленькое открытие, допив початую бутылку вина. В конце концов, нельзя же было игнорировать такой очевидный знак судьбы – ведь было же что-то у нее на уме, когда она забросила нас с ним в один и тот же отель.

Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем сильнее меня одолевали эти мысли. Не-ет, все не так просто, все связано в этом лучшем из миров! И в том, что мы с Догдемиром оказались так близко друг к другу, несомненно, заключен был глубокий смысл.

Поначалу я хотела вычислить по фото, где именно находится его номер, заявиться туда и со всей прямотой объяснить зарвавшемуся комиссару Гуруру турецкого разлива, как это неправильно – оскорблять русских писательниц. Я пылала жаждой возмездия, мне казалось, что за моей спиной стоят немым укором все женщины, когда-либо несправедливо обиженные и униженные мужской братией. Все они были со мной, даже мадам Серин негодующе пылала пухлыми щеками и топала обутыми в растоптанные сандалии ножищами. Все они, выбрав меня своей представительницей, требовали вступиться за них и дать отпор подлому и скользкому мужскому племени.

Однако, поразмыслив, я сообразила, что вычислить точное расположение номера мне вряд ли удастся. Отель находился в высотном здании и насчитывал множество помещений. Если же я начну ломиться во все комнаты подряд, разыскивая Вурала с целью призвать его к ответу, это будет выглядеть несколько странно. Кто-нибудь из потревоженных постояльцев еще, пожалуй, вызовет охрану.

Как же мне было разузнать, где находится Догдемир? Ведь он определенно был совсем рядом, под одной крышей со мной, в одной из клетушек этого гигантского муравейника…

Тут мне вспомнилось, как в ту ночь, когда я, еще окрыленная своей любовью, гуляла с Вуралом по ночным улицам, он с жаром рассказывал мне о своей мечте – сыграть в голливудском фильме. Да не каком-нибудь проходном боевике, а в драме, посвященной жизни и творчеству его любимого музыканта Джона Леннона.

– Я ведь даже немного похож на него, правда? – пытал он меня тогда, затаскивая под очередной фонарь и принимая немыслимые позы, скопированные, очевидно, с каких-то известных фотографий лидера «Битлов».

Я же, не желая его расстраивать, кивала:

– Ну конечно. К тому же с твоим талантом внешнее сходство не обязательно. Ты сыграешь любого…

Вспомнив эти милые сердцу подробности, я решила, что у них есть большой потенциал, схватила мобильник и набрала номер ресепшена.

– Добрый день, мисс, – деловым тоном обратилась я к откликнувшейся девушке. – Мне срочно нужно связаться с вашим постояльцем Вуралом Догдемиром. Соедините меня с его номером.

– Мы не вправе давать такую информацию, – заблеяла ресепшеонистка. – Конфиденциальность наших клиентов…

Но я ледяным голосом перебила ее:

– Мисс, с вами говорит ассистентка Мартина Скорсезе. Я звоню из Америки, мистер Скорсезе лично поручил мне как можно скорее переговорить с мистером Догдемиром. Он видит его в главной роли в своем новом фильме о Джоне Ленноне. Я все знаю о конфиденциальности, но, как вы считаете, мистер Догдемир скажет вам спасибо за то, что вы не дали ему возможности узнать эту информацию? Или, наоборот, щедро наградит вас за нарушение должностных инструкций, поспособствовавшее огромному шагу в его карьере?

Девушка замялась, пробормотала что-то. Мне прямо через трубку чувствовалась ее нерешительность. Еще бы, ведь речь шла о такой возможности – не каждый же день Вуралу звонили из Голливуда. Должно быть, служащая отеля уже представляла себе, как Догдемир благодарит ее со сцены, прижимая к груди только что полученного Оскара.

– Хорошо, – в конце концов решилась она, – я вас соединю.

В трубке что-то защелкало, и вскоре я услышала протяжный голос Вурала:

– Алло, Догдемир слушает, – пропел он по-английски с этим своим музыкальным турецким акцентом.

Меня же вдруг разобрал смех. Девушка с ресепшена наверняка уже объяснила бывшему комиссару Гуруру, кто звонит ему в столь поздний час. И я отчетливо представила себе, как он, весь подобравшись и преисполнившись сознания собственной важности, отвечает на звонок, приготовившись ломаться, кокетничать и набивать себе цену. Сам же при этом едва не скачет по номеру от восторга при мысли, что на него обратили внимание в Голливуде.

Моя невинная шалость с каждой секундой казалась мне все более забавной, и я, сдерживая смех, произнесла в трубку зловещим голосом:

– За все надо платить…

– Эээ… Что? – подавился на том конце Вурал.

– Как тебе понравился мой маленький сюрприз, дорогой? – отозвалась я уже своим голосом, звучавшим сейчас залихватски весело и глумливо.

– Кто говорит? – встревоженно вопросил Догдемир.

– Как, ты не узнал меня? – ахнула я. – Какое непостоянство! А ведь твердил, что я удивительная, что ты никогда таких не встречал.

В трубке замялись. Мне почему-то представилось, как напряженно гудят сейчас щедро спрыснутые вином и затуманенные гашишными парами мозги Вурала, пытаясь обработать расползающиеся клочки информации. Мои слова определенно что-то ему напомнили, да и голос показался знакомым. Но собрать все это воедино и сделать выводы – даа, задачка не для склонных к излишествам героев мыльных опер.

– Вы… из Голливуда? – все еще не в силах поверить в такой коварный обман, бормотал он. – Помощница Мартина Скорсезе? Мне сказали…

– Нет, друг мой, тебя неправильно информировали, – рассмеялась я. – Я всего лишь преданная поклонница твоего немеркнущего таланта.

Наконец на том конце раздался какой-то сдавленный возглас. Видимо, моего собеседника наконец осенило. Мне, в этом моем странном нервическом веселье, почему-то представилось, как во лбу у него вспыхнула ярким светом электрическая лампочка и глаза сразу прояснились.

– Я понял, кто ты! – обвиняющим тоном провозгласил он. – Ты русская писательница. Ну та, моя фанатка. Я вас всех люблю… Masha… Natasha…

– Видишь, как хорошо, – радостно поддержала его я. – Вот уже и память к тебе возвращается. Еще чуть-чуть, и ты, может, даже вспомнишь мое настоящее имя.

– Я… – снова замялся он и вдруг, резко сменив тон, возмущенно воскликнул:

– Я тебя не понимаю, твой английский отвратителен. Ну правильно, ты же из России, там у вас до сих пор медведи бродят. Зачем ты звонишь? Что тебе от меня нужно?

– Как ты невнимателен, – продолжала развлекаться я. – Я ведь сразу сказала тебе, мне интересно, как тебе понравился мой маленький сюрприз.

– О чем ты говоришь? Я не получал никаких сюрпризов, – продолжал горячиться он.

И тут я, решив, что достаточно подогрела его раздражение, выдала победным тоном:

– Ну как же… Ты ведь столько значения придаешь своему облику в соцсетях и прессе. То удачный портрет запостишь, то подсунешь в кадр томик Кафки, чтобы прослыть интеллектуалом. Столько времени этому уделяешь! Неужели ничего не заметил?

– Я не понимаю…

Вурал вдруг замолчал на полуслове, забулькал, словно закипающий чайник, заклокотал, тщетно пытаясь что-то произнести.

– Я вижу, ты сообразил наконец, – елейным голосом произнесла я. – Как же ты так, милый мой? Ведь во время нашей беседы ты так восхищался русскими женщинами, твердил мне, какие они гордые, решительные, сильные. Неужели ты не сообразил, что при таком положении вещей обижать русскую женщину не стоит? Не догадался, ах, какая жалость.

– О чем ты говоришь?

– Ну вспомни… – я подпустила в голос трагического пафоса и продекламировала: – «Все тлен и плен, а мы живем в мире измен». «Кто поворачивается лицом к влюбленной женщине, поворачивается лицом к аду!»

– Так это была ты? – наконец пробился сквозь неразборчивый клекот его голос. – Это ты меня терроризировала?

– Ну конечно, – дружелюбно подтвердила я. – Так, значит, моя маленькая игра тебя впечатлила? Что ж, я очень рада. Мне она тоже доставила огромное удовольствие. Как это, помнишь? «И восходит солнце, и заходит солнце…» Ладно, на этом, думаю, нам стоит попрощаться. Будь здоров, Вурал. И в следующий раз подумай дважды, прежде чем оскорблять женщин.

Вурал еще пытался что-то проверещать в трубку, но я уже дала отбой, отшвырнула мобильник в кресло и удовлетворенно улыбнулась. Мне ясно было, конечно, что Догдемир мог поверить в мою причастность к своим неприятностям только от неожиданности. Что уже завтра он сложит два и два и поймет, что я никак не могу быть злобным анонимом, который ему досаждает. И все-таки этот разговор вернул мне хорошее расположение духа.

Я представила себе, как Вурал сейчас, взбешенный, мечется по своему номеру. Досадует на то, что намечтанный звонок из Голливуда оказался фикцией. Злится на хитрую русскую писательницу, сумевшую до него дозвониться. Негодуя, перелистывает в айфоне особо неприятные комментарии. Вволю посмеявшись над этими воображаемыми картинами, я плеснула в бокал остатки вина, подняла его и звонко произнесла:

– Так будет с каждым, кто покусится!

Затем осушила бокал, забралась в постель и впервые за несколько последних недель сладко уснула.

Телефонный звонок ворвался в мой блаженный сон, как рев сирены. Я подскочила на постели, огляделась по сторонам, не сразу вспомнив, где нахожусь. Затем увидела перед собой шторы, мягкими складками спадающие до пола. В щель между них можно было разглядеть кусочек моря, солнечные блики на воде и скользящий у горизонта белый силуэт яхты. Эта умиротворяющая картинка напомнила мне, что я на курорте, что приехала сюда отдыхать и набираться душевных сил и вчера ночью поставила жирную точку в истории, так сильно меня задевшей. Все было хорошо. Вот только кто же это так настойчиво мне названивал?

На экране телефона определился незнакомый номер, я сняла трубку и тут же услышала:

– Негодяйка! Как ты посмела так поступить? Скоро ты поплатишься за все свои козни!

– Эээ… Что?

Я отодвинула трубку от уха и потрясла головой, гадая, не является ли этот звонок продолжением сна. Я бы, может быть, даже предположила, что это Вурал решил отомстить мне за мой ночной розыгрыш, только голос в трубке был женским и при этом очень взвинченным, истеричным. Этот голос выкрикивал английские слова с уже ставшим привычным мне певучим турецким акцентом, а в паузах между репликами было слышно, как обладательница его тяжело переводит дыхание, будто ее мучила одышка.

– Кто говорит? – спросила я. – Что вам нужно?

И нервно хмыкнула, понимая, что невольно повторяю наш с Вуралом ночной диалог, только в перевернутом вверх тормашками виде.

– Говорит адвокат господина Догдемира госпожа Серин! – с пафосом изрекла моя собеседница.

– Госпожа Серин? Адвокат господина Догдемира? – недоверчиво повторила я.

То есть это слоновья дама сейчас орала на меня с такой экспрессией? Ну, положим, то, что особа она, несмотря на стати, весьма темпераментная, я поняла давно. Но адвокат господина Догдемира? Серьезно? Покопавшись в памяти, я вспомнила, что Вурал сказал мне об этой женщине при нашем первом знакомстве. Якобы мадам Серин влюбилась в него и не дает ему проходу, утверждая, что он не обойдется ни без ее личных, ни без профессиональных услуг. Кажется, я тогда пропустила это «профессиональных» мимо ушей, решив, что дородная воздыхательница зарабатывает на жизнь массажем, парикмахерским искусством или чем-то в этом роде. Но адвокат? И что же, Вурал, значит, примирился с ней, раз она называла себя его юристом?

– А, госпожа Серин, ну конечно. Мы с вами, кажется, вчера виделись, – отозвалась наконец я, поборов первое изумление. – А вы, собственно, по какому вопросу?

– По какому я вопросу? – задохнулась от возмущения та. – А ты не догадываешься? Ты втерлась в доверие к гениальному актеру, проникла в круг его приближенных, вынюхивала, выведывала только для того, чтобы затем обрушиться на него с травлей. Но ты не думай, теперь мы выведем тебя на чистую воду. Вурал все мне рассказал, и я уже подала иск в суд. Мы вычислим все твои левые аккаунты, мы заведем на тебя семьдесят… нет, семьдесят два уголовных дела по факту преследования, угроз, проникновения в частную собственность, попытку покушения на убийство…

– В какую еще частную собственность? – заморгала я. – Я даже не знаю, где этот нарциссичный придурок живет. Хотя он, помнится, очень настойчиво зазывал меня осмотреть его квартиру. И покушение на убийство… Мадам Серин, вы, простите, приложились к гашишному запасу вашего клиента?

– Отпирайся сколько хочешь, – продолжала негодовать Серин.

Мне почему-то представилось, как она сейчас топает своими колоннообразными ножками, обутыми в стоптанные сандалии, а в помещении этажом ниже с потолка осыпается штукатурка.

– Мы все про тебя знаем, тупая эмигрантка. Знаем, где ты живешь в Стамбуле, в каких номерах останавливаешься. Мы достанем тебя из-под земли!

Тут в трубке что-то зашуршало, и я услышала, как недавний герой моих грез визгливым голосом что-то внушает адвокатессе по-турецки. Та прервалась ненадолго, выслушала его и зачастила с удвоенным пылом, видимо, повторяя подсказанные ей слова:

– Ты сядешь! Сядешь на десять лет за все свои происки. А может, и на дольше. Но до тех пор мы устроим тебе такое, что ты сама будешь проситься в тюрьму. Берегись!

На этом последнем «берегись» терпение мое лопнуло, и я бросила трубку. Нет, каково? Эти двое пройдох названивали мне с угрозами, даже не зная, что я нахожусь сейчас совсем рядом, в том же здании. И что за чушь она несла? Какое преследование? Какое покушение? Ну да, пускай я с досады сболтнула, будто сама писала ему все эти странные комментарии. Но ведь проверить и доказать, что я не имею к этому отношения, ничего не стоит. Не говоря уж о прочих прегрешениях – убийство, проникновение на частную территорию… Да что они там курят?

Этот истеричный звонок нисколько меня не напугал – я вообще-то не из пугливых! – но вот разозлил нешуточно. Ах, значит, я тупая эмигрантка? Как же это они не побоялись угрожать такой некультурной невежественной особе, прибывшей из дикой страны? Не подумали, что гнев первобытной женщины, выросшей среди медведей, будет так страшен, как им и не снилось?

Чувствуя, как внутри вскипает ярость, и двигаясь осторожно, чтобы не расплескать ее раньше времени, а всю до капельки донести до запланированного места, я поднялась с кровати, умылась, оделась и направилась прямиком в ближайший полицейский участок.

Отделение полиции, располагавшееся в большом одноэтажном здании, поразило меня царившей в нем атмосферой домашнего уюта. Аккуратные кабинеты, внутренние дворики, куда можно было выйти подышать свежим воздухом или покурить, чистота и порядок – все это было непривычно для меня. Войдя в приемное отделение, я окинула его взглядом, заметила немолодого мужчину в темно-синей форме, лицо которого показалось мне наиболее располагающим, и с порога заявила:

– Добрый день! Мне звонят с угрозами! Могу я попросить у вас защиты?

Наконец-то настал тот день, когда легкомысленный облик авантюрной блондинки сыграл мне на руку. Я скорбно прикусила губу, задрожала ресницами и всем своим видом постаралась изобразить трепетную, ранимую и сильно напуганную деву, нуждающуюся в помощи. Клянусь, этот спектакль разжалобил бы даже Железного Дровосека, не то что группу суровых турецких полицейских, дежурившую в тот день в участке.

Вскоре меня уже усадили в кресло, поднесли стакан крепкого чая. Подозвали переводчицу – бойкую девчонку, которая должна была помочь нам объясниться, и принялись осторожно расспрашивать, кто я такая и кто посмел обеспокоить меня угрозами.

И я рассказала все как есть. Что я русская писательница, что приехала сюда, в Турцию, по приглашению издательства, с которым собираюсь заключать контракт на выпуск моей именной серии в переводе на турецкий язык. Что в Стамбуле я на свою голову познакомилась с одним местным актером.

– Да вы же, наверное, его знаете? Он много снимался, даже играл полицейского в одном сериале. Комиссар Гурур.

– Кто? Какой комиссар? – переспросил беседовавший со мной инспектор и, обернувшись к более молодому сотруднику, поинтересовался:

– Ты такое смотрел?

– Нет, – покачал головой тот. – Подожди, давай в интернете поищем.

Полицейские сгрудились возле экрана компьютера, затем один бросил неуверенно:

– Вроде жена что-то такое смотрела. Лет семь назад. Как, вы говорите, его зовут?

Я повторила. Наконец кто-то из них защелкал пальцами, припоминая.

– Ааа… Вспомнил! Точно, был вроде такой артист. В последнее время его что-то и не видно на экранах…

– Вы продолжайте, – кивнул мне инспектор. – Что же он вам сделал, этот актер?

Я рассказала им про утренний телефонный звонок, заверила, что никогда никаких комментариев господину Догдемиру не оставляла. Не говоря уж о том, чтобы преследовать его и даже замышлять убийство. Сотрудники полиции выслушали меня, а затем один из них, тот, что был помоложе, спросил вдруг:

– А скажите, почему ваши книги будут издавать именно в Турции?

– Дело в том, – объяснила я, – что я много писала о войне. Притом о военных действиях в восточных и азиатских регионах. И издательство посчитало, что здешнему читателю это будет интересно.

– Что вы говорите? – почему-то обрадовался парень и тут же принялся стучать по клавиатуре компьютера.

Остальные сотрудники собрались вокруг, заглядывая через его плечо в экран.

– Это все ваши книги? – тем временем расспрашивал меня полицейский, зачитывая найденные в интернете названия моих романов. – И о войне в Сирии вы тоже писали? Надо же…

– Писала, да, – кивнула я. – Там происходит действие одного из недавних моих романов, естественно, тему войны нельзя было обойти стороной…

Полицейский посмотрел на меня с уважением, встал из-за стола, шагнул ближе и даже с каким-то трепетом пожал мою руку.

– Инспектор Элмас, – представился он. – Удивительное совпадение, мисс. Наша опергруппа только что прибыла из Сирии, где мы находились на охране государственной границы.

Тут я заметила, что и все остальные обитатели полицейского участка заметно переменились в лице, услышав о моих военных историях. Ленивую скуку и снисходительное сочувствие, заволакивавшие их глаза еще недавно, словно сдуло ветром. Все они теперь, сгрудившись вокруг меня, смотрели уважительно и с участием и в полном составе готовы были помочь мне в решении моих проблем.

Изучив в свое время материал для новой книги, я знала, конечно, что служба на границе с воющей страной может быть очень опасна. Что наверняка многие из этих ребят получили ранения, не раз рисковали жизнью. И теперь, узнав о том, что и мне некоторым образом близка эта тема, они безоговорочно приняли меня в свое боевое братство.

Один из сотрудников что-то возмущенно сказал другому, и переводчица объяснила мне:

– Говорит, что эти стамбульские наглецы совсем совесть потеряли. Они, знаешь ли, столичных жителей вообще не очень жалуют. Мол, приезжают сюда с ощущением, что им все должны, беспокоят наших дорогих гостей… Нужно бы с этим выскочкой разобраться!

– Вы позволите номер телефона, с которого вам звонили? – обратился ко мне инспектор.

Я продиктовала ему телефонный номер мадам Серин. Инспектор набрал его на полицейском аппарате и прижал трубку к уху. Даже с моего места мне слышно было, как гневно верещит на том конце провода мадам Серин, как сквозь ее треск пробиваются отдельные выкрики Вурала. Оба они, видимо, в данный момент очень эмоционально объясняли полиции всю ту же чепуху про преследования и покушения, которую чуть ранее обрушили на меня. Я не сводила глаз с инспектора, не зная, чего теперь ожидать. Вдруг он поверит в эти беспочвенные обвинения? Вдруг, явившись сюда, я сделала только хуже?

Инспектор, слушая Серин, сдержанно кивал и задавал какие-то уточняющие вопросы на турецком. Ход их беседы был мне не ясен, и я уже приготовилась к худшему. Однако, положив трубку, инспектор быстро обвел взглядом кабинет и отдал какой-то приказ. Я увидела, как полицейские хватают оружие и устремляются к выходу.

– Что происходит? – спросила я у переводчицы.

Та, усмехнувшись, объяснила:

– Решили съездить посмотреть, что это за отчаянные головы осмеливаются так нахально врать полиции по телефону. Заодно объяснить, что тут, в Анталии, так дела не делаются.

Мне даже стало как-то не по себе. Как бы ни была сильна моя обида на Вурала, я все же не желала ему зла по-настоящему и теперь, обнаружив, что за ним с неизвестными мне целями отправляется отряд вооруженных людей, попросту испугалась.

– Что вы собираетесь с ним сделать? – встревоженно спросила я у инспектора.

– Не беспокойтесь, мы просто разберемся, что на самом деле произошло и в чем вас обвиняет этот человек, – коротко усмехнувшись, отозвался он.

Не то чтобы меня успокоили его слова, но что мне оставалось делать? Только предаваться бесцельным размышлениям о том, как это меня угораздило вляпаться в такую дикую историю. Черт побери! Еще в самом начале, на внезапно вспыхнувшей у меня пламенной страсти к мужчине с экрана, стоило понять, что что-то пошло не так. Это явно был не мой сюжет. Я не влюблялась в актеров, я не связывалась с одержимыми комплексами наркоманами, меня не обвиняли в преследованиях и попытках покушения. Вся эта фантасмагория требовала на главную роль кого-то другого, меня же занесло в нее по ошибке.

Примерно в таком направлении текли мои мысли, когда в приемном отделении участка раздался шум, захлопали двери и зазвучали отрывочные выкрики. Я на секунду выглянула из кабинета, в котором меня опрашивали, и увидела, как два дюжих молодца в синей форме вталкивают в помещение помятого и встрепанного Вурала Догдемира. Несмотря на неказистый внешний вид, держаться он старался с достоинством оскорбленной звезды, взирал на полицейских с негодованием и возмущенно кричал что-то по-турецки. Понять его реплики я, конечно, не могла, но примерный их смысл был мне ясен. «Вы за это ответите! По какому праву? Я вас всех засужу! Я известный актер!»

Мне вдруг представилось, как происходило задержание. Как эти бравые вояки, недавно вернувшиеся с опасной пограничной службы и не привыкшие нежничать, вооруженные до зубов, влетают в пятизвездочный отель, спрашивают на ресепшене, в каком номере остановился постоялец Вурал Догдемир. Как Вурала под любопытными взглядами глазеющей публики выволакивают из комнаты и препровождают в полицейский автомобиль. А кто-то наверняка щелкает камерой, кто-то снимает видео… И уже вечером новости запестрят сообщениями о том, что звезду турецких сериалов, прославившуюся ролью комиссара-психопата, повторяя сюжет нашумевшего сериала, среди бела дня тащат в полицейский участок. Неудивительно, что Догдемир был так взбешен!

Я поспешно шагнула обратно в кабинет, но этой секунды было достаточно, чтобы Вурал увидел меня в дверном проеме, произвел в уме нехитрые сопоставления и принялся орать уже по-английски, с явным расчетом на то, чтобы я услышала и поняла.

– Не подпускайте ко мне эту мегеру! Она сумасшедшая! Чокнутая русская! Она специально приехала в Анталию, чтобы убить меня! Выследила!

Инспектор, оттеснив меня от двери, вышел навстречу всей ввалившейся в участок компании, отдал распоряжения, и Вурала, все еще продолжавшего громогласно возмущаться, отвели в соседний кабинет. Дальнейшие его выкрики доносились до меня через неплотно прикрытую дверь, так же, как и монотонное жужжание голоса допрашивавшего его полицейского.

Не зная турецкого, я, конечно, не могла понять, о чем шел разговор. Но судя по тому, что периодически Догдемир снова и снова начинал возмущенно голосить, догадывалась, что беседа явно клонилась в неожиданное для него русло. Иногда он, очевидно, вспомнив о моем присутствии за стенкой, переходил на английский и кричал:

– Она преследует меня, пишет и пишет свой любовный бред! Я ее знать не знаю, я никогда с ней не встречался.

Полицейский негромко задал ему какой-то вопрос, и переводчица, усмехаясь, объяснила мне:

– Спрашивает, откуда же он тогда знает, кто вы такая, если никогда с вами не встречался.

– Да мало ли их, этих сумасшедших престарелых ведьм, которые за мной охотятся. Сами подумайте – я известный актер, меня приглашали на пробы в Голливуд. Зачем она мне нужна? Тупая русская фанатка! Она не простила мне отказа и решила меня прикончить.

– Вот же подонок! – не удержавшись, один раз все-таки высказалась я.

Мне слышно было, как полицейский, беседовавший с Вуралом, спокойно сказал ему что-то, после чего тот слегка притих. А переводчица пояснила:

– Говорит – здесь вам не Стамбул! Рекомендует ему вести себя спокойнее и проявлять больше уважения. Объясняет, что обратившаяся к ним женщина – известный писатель, и если он не прекратит оскорблять ее, тем более здесь, в месте, где вершится правосудие, ему придется ответить за это по закону.

Я, конечно, не ожидала, что после всего случившегося мы с Вуралом еще когда-нибудь сможем мирно щебетать друг с другом, но такого внезапно прорвавшегося гейзера дерьма предвидеть тоже не могла. Инспектор сочувственно посмотрел на меня, сходил куда-то и принес мне еще один стакан чаю.

– Выпейте, мисс! И ни о чем не волнуйтесь. Даю вам гарантию, что все будет хорошо.

– Легко вам говорить, – пробормотала я. – Этот одержимый уверен, что я строила против него козни, и не успокоится, пока не засадит меня в тюрьму.

– Поверьте мне, все уладится, – знающе усмехнулся инспектор.

И, разумеется, оказался прав.

С Вуралом разговаривали несколько часов, и все это время я тоже вынуждена была торчать в полицейском участке, умирая от духоты и усталости. Переводчица, заглянув в соседнее помещение, рассказала мне, что Вурал, сообразив, что его замашки заходящей звезды здесь не котируются, сильно задергался, весь взмок, и сотрудники полиции невольно отшатываются от него, не в силах переносить специфического запаха, исходящего от пропотевшей и пропитанной гашишным дымом одежды. Описывая мне эту сцену, она посмеивалась. Мне, однако же, от всего этого зашкаливающего абсурда было нисколько не легче.

Хорошеньким же финалом обернулся мой отдых у моря! Вместо того чтобы лежать сейчас на пляже и, вслушиваясь в шепот волн, разрабатывать сюжет нового романа, я оказалась втянутой в какой-то театр абсурда. Однако, когда голова у меня разболелась окончательно и я уже согласна была подписать что угодно, только бы этот кошмар наконец закончился, за стенкой началось какое-то движение. Вурала, который уже давно не орал, видимо, тоже выдохся, вывели в приемную.

А к нам с инспектором, сияя, влетел молодой полицейский.

– Похоже, его действительно кто-то преследует, – сообщил он с таким довольным видом, будто только что раскрыл самое запутанное преступление в мире, – но вы, – кивнул он мне, – можете быть свободны. Вас он ни в чем не обвиняет.

– Как же не обвиняет? – изумилась я. – Ведь он столько гадостей кричал обо мне. А утром его адвокатша звонила мне и твердила, что они заведут на меня сотню уголовных дел…

– А вот так, – развел руками Элмас. – Как только мы ему разъяснили, что ему грозит за клевету, и попросили подумать, точно ли он уверен в своих обвинениях и готов ли будет изложить их письменно и подписать, его пыл сразу утих.

А инспектор, хитро улыбнувшись, добавил:

– Я же говорил вам, что все будет хорошо. Неприятности с законом не нужны никому, даже бывшим звездам экрана из Стамбула. Сейчас мы подготовим бумаги, вы с ним подпишете мировое соглашение о том, что не имеете друг к другу претензий, и разойдетесь в разные стороны. И все, продолжайте свой отдых и ни о чем не беспокойтесь. Больше он не посмеет вам досаждать.

Я вышла в приемное отделение. Вурал, завидев меня, бросил в мою сторону негодующий взгляд и демонстративно отвернулся. Он и бумаги, подготовленные полицейскими, подписывал почти вслепую, гордо вздернув подбородок с видом поруганной примадонны. А затем, круто развернувшись, вылетел из участка. Я распрощалась с полицейскими и направилась обратно в отель.

Конечно, первым моим побуждением после всего этого фарса было собрать вещи и улететь обратно в Стамбул. Но, немного остыв, я рассудила, что не стану лишаться остатков отдыха из-за этого истеричного нарцисса и его недалекой адвокатши. Теперь, после подписания мировой, они меня точно не тронут. Так что пускай сами пакуют вещички и, обиженные, уезжают из неприветливой к ним Анталии! А я еще немного наслажусь местными красотами, морем, солнцем, ароматной едой и богатыми бархатистыми винами. Разве не заслужила я хоть немного покоя после этой дурной комедии?

Такой план я составила в голове и тут же приступила к его реализации. Прежде всего вкусно поужинала в одном из прибрежных ресторанов, потом прогулялась по вечерней Анталии, запила свои невзгоды парой бокалов вина, подышала морским воздухом, и жизнь уже перестала казаться мне такой отвратительной злой пародией. Да, нелепая, да, невеселая, но в ней все же было место простым радостям. И я, не привыкшая подолгу сосредотачиваться на собственных драмах, отправилась в номер в меланхоличном, но не подавленном настроении. Может быть, это было и к лучшему, что судьба дала мне такую жестокую прививку от влюбленностей в выдуманных персонажей? Да, мужчина моей мечты оказался неумным истеричным хамом, да, он публично оскорбил меня, унизил и втянул в отвратительный фарс. Немного успокаивала мысль о том, что я-то в конце концов переживу эту историю и двинусь дальше, а вот ему с собой мириться всю жизнь.

В таком нерадостном, но достаточно умиротворенном состоянии я провела два дня. Вурал действительно больше не досаждал мне. Отель, в котором мы оба по случайности оказались, был большой, к тому же несостоявшийся мужчина моей мечты не знал, что я остановилась там же, и потому мы не пересекались. А может быть, он действительно уже уехал в Стамбул вместе со своей мадам Серин.

Однако жизнь – самый лучший драматург, и с ее стороны было бы глубочайшим упущением не довести эту сатирическую пьесу до финала. Что она и не замедлила сделать несколькими днями позже.

Стоял солнечный летний день. Я, забросив на плечо летнюю сумку, возвращалась с пляжа, намереваясь переждать пик жары в прохладном номере, а затем отправиться на вечернюю прогулку. Фойе гостиницы встретило меня какой-то странной возней и криками, что было, прямо скажем, неожиданно в этом солидном фешенебельном заведении. Привлеченная любопытством, я подошла поближе, чтобы понять, что происходит, и, к своему удивлению, увидела вездесущую мадам Серин, которую держали под руки уже знакомые мне полицейские из того до странности уютного участка.

Мадам Серин что-то возмущенно выкрикивала. Грудь ее опасно вздымалась, щеки алели, а колоссальные ноги, с которыми я однажды имела несчастье познакомиться поближе, топали, грозя пробить мраморный пол. Полицейские вели себя корректно, но настойчиво и, кажется, уговаривали Серин не поднимать шуму и пройти с ними в машину. Затем со стороны лифтов началось какое-то движение, и на авансцену вдруг выскочил главный герой этого трагифарса – Вурал Догдемир. Вращая глазами, он подскочил к Серин, ткнул пальцем в ее сторону и загремел что-то гневное и, разумеется, мне непонятное.

Я, честно сказать, представления не имела, что же снова рассорило эту закадычную пару. Но мое недоумение развеял оказавшийся поблизости полицейский – тот самый, который так обрадовался, узнав, что я писала книгу о войне в Сирии.

– Добрый день, – улыбаясь, поздоровался он. – Как вам отдыхается? Никто больше не беспокоил?

– Нет, спасибо вам, у меня все хорошо, – отозвалась я и кивнула на разворачивающуюся перед нами сцену: – А что здесь происходит?

– Вы не поверите, чем обернулась эта история, – в глазах полицейского заплясали чертенята. Он очень старался сохранить серьезный вид, подобающий стражу порядка, но я видела, что смех так и рвется из его груди. – Убедившись, что кто-то и в самом деле преследует господина Догдемира, мы провели расследование. И выяснили, что все комментарии с угрозами, все клеветнические заметки о нем были сделаны с одного и того же мобильного устройства. А принадлежит оно… адвокату господина Догдемира госпоже Серин.

– Что? – охнула я. – То есть вы хотите сказать, что она же сама и интриговала против своего клиента? Но зачем?

Вурал и Серин меж тем продолжали голосить. Она прижимала к груди стиснутые руки и плачущим голосом убеждала его в чем-то. Он же кривился, сверкал глазами и, не останавливаясь, осыпал ее проклятиями.

– Сложно судить, – ответил полицейский. – Госпожа Серин очень эмоциональна и непоследовательна в своих показаниях. Насколько мне удалось понять, господин Догдемир вступил с ней в связь, а затем бросил ее и, более того, отказался от ее профессиональных услуг, когда она предложила ему продолжить общение хотя бы в рабочем формате. Тогда госпожа Серин решила доказать своему бывшему любовнику, что ему действительно грозит опасность и без ее помощи ему не обойтись. Заодно, наверное, и отомстить за нанесенную обиду.

– Вот оно что…

Я смотрела на брызгавшего слюной Вурала, на сотрясающуюся от рыданий Серин и понимала, как я счастлива, что мое участие во всей этой пошлой драме обернулось эпизодической ролью. Догдемир увлеченно изображал негодующую звезду экрана – сверкал глазами, драматически поводил плечами, заламывал руки и сыпал угрозами о том, что несчастную Серин за такие происки разорвут его оскорбленные поклонники. И самым печальным во всем этом зрелище было то, что он – теперь я знала это наверняка – сам в это верил. Не осознавал, что пик его карьеры давно прошел, что он сам испортил себе все своим пьянством, пристрастием к гашишу, скверным характером и истеричными выходками. Он все еще мнил себя актером первой величины, которому не сегодня завтра позвонят из Голливуда, все еще верил, что впереди у него блестящее будущее, а потому он может позволить себе выпендриваться и оскорблять всех вокруг.

И эту бедную пышнотелую госпожу Серин мне тоже было откровенно жаль. Теперь я уже знала, что не до конца еще сгинувшее в гашишном дыму обаяние Вурала может быть сокрушительным оружием, и понимала, что заставило эту женщину так к нему прикипеть. Я представляла себе, какие душевные муки, должно быть, она испытывала, раз решилась на такой опасный и бессмысленный подлог. У меня не было ни малейших сомнений, что Вурал не пожалеет ее.

– Что ей грозит? – спросила я полицейского, показав глазами на мадам Серин.

Та, продолжая рыдать, пыталась что-то сказать Вуралу. Но он, не желая ничего слушать, по-прежнему топал ногами и испепелял незадачливую адвокатшу взглядом.

– Этот актер наверняка теперь затаскает ее по судам, – отозвался полицейский. – Вы, наверное, не знали, но мы, в процессе расследования, выяснили, что он большой любитель этого дела. За ним числятся несколько исков – и все к женщинам. То они, по его словам, чересчур активно ему поклонялись, то выставляли где-то без его ведома их совместные фотографии, то преследовали и угрожали. В общем, я бы порекомендовал милым дамам держаться от этого типа подальше. Он – неприятный человек, любитель затевать судебные дрязги.

– Да уж, теперь я в этом нисколько не сомневаюсь! – поддержала я.

Сцена в холле наконец подошла к логическому концу. Серин препроводили к выходу из отеля, а там, должно быть, усадили в полицейский автомобиль. Вурал, театрально прижав руку к взмокшему лбу, картинно застонал, попросил у служащего стакан воды – подчеркнуть, до какого состояния его, гениального актера, довела очередная одержимая страстью к нему баба, и, осушив его, вышел следом. Наверное, тоже поехал в участок – рассказать, какие адские муки испытал, читая поступавшие на его аккаунты сообщения.

Полицейский осторожно тронул меня за руку:

– Мне нужно идти. Служба, – сказал он. Потом замялся и смущенно предложил: – А вы заняты сегодня вечером? Может быть, мы могли бы с вами выпить где-нибудь кофе.

Я улыбнулась. Этот бравый, многое повидавший, раненный в боях вояка, оказывается, умел так трогательно краснеть.

– Спасибо, господин полицейский, за приглашение, – ответила я, – но, к сожалению, нет. Боюсь, что знакомство с Вуралом Догдемиром отбило у меня желание встречаться с кем бы то ни было на ближайшие несколько месяцев.

– Очень жаль, – погрустнел полицейский. – Тогда до свидания. Удачи вам!

– И вам! – махнула ему рукой я.

Тем и закончился мой несостоявшийся роман с Вуралом Догдемиром – некогда одаренным турецким актером, с этим заигравшимся, рано постаревшим мальчишкой, с таким напряжением натягивавшим на себя образ великосветского мачо, рокера, брутала и новой реинкарнации Джона Леннона. С комиссаром Гуруром, запутавшимся плохишом из наивного турецкого сериала, отныне вызывавшим у меня лишь брезгливую жалость и вялую обиду на собственную доверчивость.

Заключительный аккорд, прогремевший в Анталии, подвел для меня черту под всей этой историей. Я перестала мучиться неопределенностью, гадать, что сделала не так. И окончательно убедилась в том, что судьба, со свойственной ей мудростью, позволила мне отделаться легким испугом, не дав влипнуть с головой в болото, выбраться из которого было бы очень нелегко. Я больше не страдала ни от разбитого сердца, ни от задетого самолюбия, ни от уязвленной национальной гордости. Мне просто хотелось поскорее отмыться от этого случая и большим ластиком стереть его из памяти. Чем я, собственно, и занялась, как только вернулась в Стамбул.

Все не случайно в этом мире. И дурацкие события происходят в нашей жизни для того, чтобы дать нам пищу для размышлений, навести на определенную идею, сместить точку видения мира. Ну а лично в моей жизни все абсурдные истории определенно происходили только с одной целью – подарить мне сюжет нового романа.

К тому моменту, как я сошла с самолета в Стамбуле и, уже наученная опытом, твердо заявила зазывале-водителю автобуса:

– Десять лир. И ни курушем больше. И только вздумай рот раскрыть, я тут же позову полицию.

Так вот, к этому моменту, когда черноусый турок, растерявшись перед моим напором, взял у меня деньги и уважительно перехватил чемодан, чтобы положить его в багажное отделение, идея новой книги уже прочно поселилась у меня в голове. И благодарить за нее следовало, конечно, Вурала Догдемира, с его комплексами и манией величия, и госпожу Серин, с ее страстью на грани одержимости. Все было не зря, все пошло в дело.

Вурала я больше не видела. Но от общих знакомых – того самого популярного автора романов в жанре фэнтези – слышала, что после долгих судебных разбирательств они с Серин пошли на мировую. Муж женщины – оказывается, у нее и муж был, вот неожиданность! – заплатил Догдемиру отступного и потребовал от жены, чтобы та бросила свои безнадежные попытки открыть юридическую практику и уехала из Стамбула в район Измира, небольшой поселок рядом с Чешме, где располагался их дом.

В следующий раз я встретилась с Вуралом только через год, когда снова приехала в Турцию для очередных переговоров с издательством. К этому времени моя именная серия уже вовсю издавалась и пользовалась большим спросом у турецких читателей. Встреча с представителями издательского дома касалась моего нового романа, который должен был выйти на турецком языке в ближайшее время.

Получив приглашение снова приехать в этот цветущий край, я искренне обрадовалась. Еще не забытые в серой Москве ароматы моря и кипарисов влекли меня к себе, так же, как и воспоминания о чудесных, тающих на языке кюфте и терпких турецких винах. Но больше всего меня радовало то, что это были единственные причины, заставляющие меня с мечтательной улыбкой ожидать нового визита в Стамбул. Никакие актеры с аквамариновыми глазами на помятом от излишеств лице больше не смущали мой покой. Я была спокойна, жизнерадостна, полна творческих идей и абсолютно равнодушна к Вуралу.

И все же нам было суждено увидеться еще один раз. Без этого последнего штриха грустная комедия, в которой оба мы сыграли свои роли, была бы не закончена.

В тот вечер я с моими коллегами из турецкого издательского дома, ставшими мне за этот год почти друзьями, сидели на террасе одного из стамбульских ресторанов, попивая вино и обсуждая тот самый мой готовящийся к выходу роман. Солнце недавно зашло, и небо окрасилось в удивительные нежно-лиловые оттенки. Жара спала, и вечерний воздух был пропитан запахами цветов и хвои. Я пригубила вино в бокале, подняла глаза и вдруг увидела стоящего перед нашим столиком Вурала Догдемира. Наверное, он тоже ужинал в этом ресторане – может быть, кутил со всегда окружавшей его разноголосой кликой или привел сюда очередную девицу, одну из тех, которые так нужны были ему, чтобы поддерживать перед самим собой имидж лихого мачо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.