# День города

Илья Борисович Пряхин

Вадим – бывший военный и бывший бизнесмен, – пережив тяжелую контузию, потерю бизнеса, развал семьи и предательство друзей, возвращается на свою малую родину – тихий, провинциальный городок Шмаров, затерянный на просторах сибирской тайги, чтобы тихо зализывать нанесенные судьбой раны, ни на что больше не претендуя и ни к чему не стремясь.

Но безобидный и мало кому известный Шмаров, неожиданно для всех, становится центром пересечения интересов людей, считающих себя хозяевами города. В Шмаров приходит беда, и Вадиму, случайно оказавшемуся в эпицентре катастрофы, придется решить самый важный в своей жизни вопрос: кто он? Тихо спивающийся неудачник или человек, способный взять ответственность за себя и за других людей?

В книге присутствует нецензурная брань!

## Пролог

То лето выдалось на редкость спокойным: нигде не падали самолеты, не вспыхивали вооруженные конфликты, не зарождались эпидемии, не просматривалось признаков хотя бы легкого финансового кризиса. Возможно, поэтому апокалипсис местного масштаба, случившийся в маленьком сибирском Шмарове во время празднования дня города, поначалу вызвал столь бурный интерес у всех российских СМИ. Самые первые сообщения, как всегда в таких случаях, непроверенные, эмоциональные и просто лживые, содержали столь шокирующую информацию, что тихому, провинциальному Шмарову пришлось пережить наплыв шумной орды не только московских, но и иностранных журналистов. Когда же выяснилось, что количество жертв в первых информационных выпусках было преувеличено по меньшей мере в десять раз, интерес западной прессы заметно ослаб, однако российские журналисты, нутром чуя, что начавшееся расследование обещает преподнести множество сенсационных сюрпризов, продолжали смаковать подробности трагедии.

Профессиональные революционеры, давно не получавшие серьезного повода для своих выступлений, мгновенно возбудились и пришли в необычайное оживление. Не дожидаясь никакой официальной информации, они спешно мобилизовали свою крикливую паству и вывели ее на улицы под лозунгом «Власть уничтожает малые города». Но, то ли по причине жаркой погоды, то ли по недостатку финансирования, то ли из-за отсутствия самой активной части протестующих, разъехавшихся из Москвы на летние каникулы, акция вышла немногочисленной, и после нескольких, довольно вялых, стычек с полицией, заглохла сама собой.

Между тем, чутье не подвело журналистов, решивших работать в Шмарове до тех пор, пока окончательно не прояснится вся картина случившегося. В ходе следствия, одно за другим стали выявляться обстоятельства и события, никак не связанные между собой изначально, но удивительным образом наложившиеся друг на друга в день праздника. Сразу же возник острый дефицит информации – следственные органы делились новостями неохотно, каждый представитель местных властей был занят переваливанием вины на коллег, а те несколько человек, кому действительно было что рассказать, оказались на удивление неразговорчивыми, – и это оставляло широкий простор для вольных домыслов и конспиралогических версий.

Молодой корреспондент мелкой областной газетки, прибывший в Шмаров для освещения праздничных мероприятий и волей судьбы оказавшийся в самом эпицентре трагических событий, уже на следующий день выдал убойный материал, мгновенно растиражированный центральными изданиями и долго остававшийся главным источником информации о Шмаровских событиях. Вопреки всеобщим ожиданиям и самой логике профессии, парень не горел желанием общаться с коллегами, и лишь после долгих раздумий согласился на единственное большое интервью федеральному каналу. Но и после часового ток-шоу, несмотря на все усилия ведущего, у зрителей осталось ощущение недосказанности: провинциальный журналист явно говорил меньше, чем знал, парируя наводящие вопросы неизменным «да я в статье своей все написал, как было». Ведущий, двадцать лет назад прибывший в столицу в общем вагоне поезда Тамбов-Москва и пешком явившийся в Останкино, чтобы начать долгий путь к славе и богатству, не поверил своим ушам, когда гость его шоу, ставший знаменитостью всего несколько дней назад, заявил, что передумал делать карьеру в журналистике и уже отклонил несколько предложений о работе в штате ведущих федеральных СМИ. Доходчиво объяснить свое решение он не смог или не захотел, невнятно пробормотав что-то о «смене приоритетов, возникшей необходимости выстраивать семейную жизнь, желании заняться литературным трудом и поиске других источников заработка». На прямой вопрос ведущего, не связана ли эта смена приоритетов со Шмаровскими событиями, бывший журналист, после явно затянувшейся паузы, выдал туманную сентенцию, только усилившую общую интригу: «Я знаю нескольких человек, которые всегда будут вспоминать Шмаровскую трагедию с благодарностью, потому что она сделала с их жизнью то, чего у них самих никак не получалось. Возможно, это звучит цинично, но так бывает».

Город Шмаров похоронил своих погибших, СМИ постепенно вернулись к рутинным будням бесконечной информационной войны, руководители следственных органов получили благодарности и повышения за выявление длинной цепочки приведших к трагедии обстоятельств, кто-то громко пропиарился, кто-то лишился должности, кто-то попал за решетку. А кто-то, словно очнувшись от долгого летаргического сна, нашел в себе силы начать заново строить свою жизнь.

## Глава первая

1.

Он проснулся за минуту до сигнала будильника, и первая же мысль, проворно просочившаяся в еще заторможенное сном сознание, оказалась приятной: сегодня, впервые за бесчисленное количество ночей ему не снились родные. Кристина не появлялась ни в одном из своих излюбленных образов – ни шкодливо смеющаяся, с блудливо торчащей сквозь разорванный сарафан грудью, ни отчаянно ревущая с протянутыми в немой мольбе руками; не было расширенных от бешенства глаз Надежды, не звучало ее змеино шипящее «ненавижу тебя!». Так же не изволил явиться частый в последнее время гость – упитанно-холеный Сектант с тонкой ухмылкой садиста, с затуманенными похотью глазами и с лживым сочувствием, за которым проступало брезгливое презрение.

Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок на длинную, причудливо изогнутую и изученную до миллиметра трещину в штукатурке. Он думал о том, означает ли сегодняшняя относительно спокойная ночь начало избавления от тяжелых психоделических сновидений, наполненных раскаянья за надуманные грехи и бессильной яростью, вызванной недосягаемостью врагов и невозможностью оправдаться перед родными. Вместе с тем он не забывал привычно прислушиваться к организму, пытаясь предсказать степень тяжести предстоящих утренних часов с учетом выпитого накануне.

Древний будильник на прикроватной тумбочке, словно собирая последние силы для исполнения осточертевшего ритуала, издал короткое натужное хрипение, пару глухих щелчков, чем-то тихо скрипнул и разразился, наконец, оглушительной механической трелью. Не поворачивая головы, Демидов протянул руку и хлопнул ладонью по большой красной кнопке. Он сознательно не менял этот древний раритет на современные электронные пищалки, потому что только такой бодрящий звон мгновенно разгонял ленивую утреннюю дрему независимо от степени похмелья и тяжести ночных сновидений.

Он сел на кровати, пошарив ногами по холодному полу, нащупал шлепанцы, встал, на секунду оперевшись рукой о стену, медленной шаркающей походкой вышел из крохотной спальни, пересек гостиную, почти половину которой занимала большая русская печь, прошел на веранду-кухню, нажал кнопку электрического чайника и открыл холодильник. Бутылка пива оказалась там, где ей и положено было встречать хозяина – в нише на дверце. Демидов накинул рубашку, предварительно проверив наличие в нагрудном кармане сигарет, сковырнул с бутылки пробку и, распахнув дверь, вышел на залитый робким утренним светом двор.

Длинный семиквартирный дом, сложенный из толстых рассохшихся бревен, окнами тыльной стороны смотрел на покрытую редкими островками асфальта проезжую часть улицы Красноармейской, парадная же сторона выходила на замкнутый и довольно обширный двор. Короткие грядки принадлежащих жильцам миниогородов, ровный строй сараев и дровников, выкрашенная в зеленый цвет будка общего туалета в дальнем углу, веревки с бельем, натянутые прямо над тянущейся вдоль дома гравийной дорожкой – все это было обнесено старым, но еще довольно крепким забором.

Год назад, въезжая в оставшуюся после матери квартиру, Демидов сразу оценил глухую замкнутость немноголюдного двора, тишину, опускающуюся на город ранним вечером, дремотно-размеренный образ жизни немногочисленных соседей и первым делом соорудил себе во дворе персональное «место неторопливых раздумий и блаженного забвенья». К двум круглым чурбакам он прибил широкую струганую доску, третий чурбак, врытый в землю рядом с этой импровизированной скамейкой, выполнял функцию хоть и низкого, но ровного стола, на котором, в зависимости от настроя располагалась либо бутылка водки с неизменной банкой соленых огурцов, либо пара полуторалитровых пивных «сисек». На своем посту, особенно летом, Демидов проводил наверно больше времени, чем дома. Собутыльников он не любил и не нуждался в них, но в этом вопросе ему повезло – мужское население дома было представлено лишь тремя персонажами: дряхлым, почти не вылезающим из квартиры дедом Митей, пятидесятилетним «наглухо зашитым» Степанычем, и Юркой, недавно вернувшимся из армии и работавшим охранником в тюрьме. Пару раз Юрка делал попытки разбавить одиночество молчаливого соседа и «потрещать за жизнь», но быстро понял, что даже собственная вынесенная из дома выпивка не делает его желанным собеседником и не помогает разговорить этого всегда мрачного, непонятно откуда взявшегося мужика.

Демидов вышел во двор, слегка поежился от утренней прохлады, бережно установил на чурбак открытую бутылку пива, присел и достал из кармана сигареты. Первый глоток и первая затяжка – два самых блаженных действия, составляющих давно привычный ритуал начала нового дня. В полшестого утра над городом висела тишина, лишь изредка разрываемая хриплыми криками ранних петухов. Он успел сделать лишь два медленных глотка и выкурить сигарету на треть, когда тишину нарушил возникший издалека, но неумолимо приближающийся шум автомобильного мотора. Судя по звуку, машина двигалась медленно, безуспешно пытаясь объехать многочисленные ямы. Вскоре стали различимы стуки раздолбанной подвески и периодические удары о землю болтающегося глушителя. «Блядовозка тащится, – лениво подумал Демидов, – небось, Настьку со смены везет».

Невидимая со двора машина остановилась с противоположной стороны дома. «Все, Гарик, до среды отдыхаю. Позвоню, когда забрать». Из глубины салона о чем-то весело спросили. «Не твое дело». Звук захлопываемой дверцы, короткий скрип калитки, хруст гравийной дорожки под неуклюжими из-за тонких каблуков шагами.

– Ха, знакомая картина: «Те же и пиво».

Из-за угла дома появилась невысокая темноволосая девушка в кожаной юбочке-шортиках, полупрозрачной блузке и накинутом на плечи по причине утренней прохлады коротком приталенным пиджачке.

– Рабочий класс готовится к новым трудовым подвигам?

Она подошла к Демидову, насмешливым взглядом окинула привычный натюрморт на чурбаке – бутылку пива и пачку сигарет.

– Здорово, Сергеич. Ну-ка, подвинься.

– Здорово, Насть, – он послушно подвинулся, освобождая ей место рядом с собой. – А ты свои подвиги на сегодня, похоже, закончила. И как успехи?

– Да какое там…, – она досадливо поморщилась. – На трассе опять ремонт замутили. Прикинь, от самой Захаровки – а это километров семьдесят – одну полосу перекрыли. Там теперь даже по ночам стоят все. Ну, и, понятное дело, водилы как попарятся часа три-четыре, поматерятся, только свободу почуют – и давай топить, время наверстывать. В «Пит-стопе» сейчас даже пожрать мало кто останавливается. Правда, обещают к празднику закончить канитель, врут, наверно. Дашь хлебнуть? – спросила она полуутвердительным тоном, не дожидаясь ответа, по-хозяйски взяла бутылку и жадно присосалась к горлышку.

– Задолбалась чего-то на этой неделе. До среды отгулы взяла. Отосплюсь пока, а в субботу, на дне города, хочу оторваться по полной.

Она поставила на чурбак почти опустевшую бутылку, достала из маленькой потертой сумочки пачку сигарет.

– Слушай, Сергеич, а давай в субботу вместе зажжём? – она заливисто рассмеялась – такой удачной ей показалась идея. – А чего? Мужичок ты, конечно, потасканный изрядно, но вот сдается мне почему-то, что при грамотном подходе ты еще вполне можешь кое на что сгодиться.

– Ты что ли подход искать собралась? – усмехнулся Демидов. – Ну-ну. А еще чего тебе сдается?

– Еще? – Настя комично нахмурила брови, изображая глубокое раздумье – было видно, что, несмотря на раннее сонное утро, она пребывает в игривом настроении. – Сдается мне, что пойдешь ты сейчас в гараж свой гайки крутить, на дядю Орловского за копейки горбатиться, но фуфло это только для отвода глаз. Бабы говорят – и я им верю почему-то, – что деньги у тебя имеются и не малые, что в дыре нашей прячешься ты от кого-то, что прошлое у тебя мутное и что, вообще, лучше держаться от тебя подальше.

Демидов чуть заметно поморщился. Настя, соседка из седьмой квартиры, оставалась единственным обитателем дома, чье общество не вызывало у него молчаливого отторжения, и дело было не только в легком и незлобивом характере. В отличие от других соседей, пытавшихся почти с первого дня появления Демидова в городе прямыми расспросами или незамысловатыми душевными беседами вызнать историю нового жильца, она, казалось, не проявляла ни малейшего интереса к его прошлому.

Ей было девятнадцать, она работала официанткой в ресторане мотеля «Пит-стоп», расположенном на федеральной трассе, в тридцати километрах от города. На первый взгляд мотель мало чем отличался от множества аналогичных заведений, расположенных по обе стороны трассы федерального значения. Но почти каждый дальнобойщик или просто водитель, часто путешествующий в этих краях, был в курсе, что молоденькие, как на подбор, официантки «Пит-стопа» весьма отзывчиво реагируют на ухаживания и флирт, и если девушка понравилась, нужно просто подойти к дежурившему за стойкой бармену и прямо сказать об этом.

Настя жила с матерью, бывшей работницей хлебозавода – крупной и шумной сорокапятилетней женщиной, и младшим братом Антоном – щуплым хромоногим пареньком двенадцати лет с ярко выраженным синдромом Дауна. Отец восемь лет назад утонул в Шмаровке, шумно отметив с приятелями на берегу собственный день рожденья. С тех пор уволившаяся с завода мать занималась в основном тем, что пропивала получаемое на Антона пособие, мало интересуясь домашними делами и судьбой подрастающей дочери. Настя не раз призналась Демидову: «Кабы не Антоха, хрен бы я тухла в этой глухомани, давно свалила б куда-нибудь, да ведь корова эта, как глаза зальет, так даже жрать ему не приготовит. Пропадет с ней пацан».

– Так чего, Сергеич, – Настя игриво толкнула Демидова плечом, – найдутся бабки даму в люди вывести? Например, в «Купце» на вечер зависнуть? Ты не ссы, я к тебе в кошелек лезть не собираюсь и мне похер, откуда у тебя деньги. Просто праздника захотелось, а какой праздник без кавалера?

– Помоложе кавалеров не нашлось?

– Ты о чем, Демидов? – весело изумилась Настя. – Где ты тут кавалеров видел? Алката одна нищебродная. Ты, конечно, тоже алкаш, только вот есть в тебе чего-то… короче, сама не пойму, чего. Как-то не похож ты на бичей наших.

Демидов взял бутылку, опустошил ее двумя большими глотками, тяжело поднялся с лавки и направился к крыльцу квартиры.

– Ладно, пойду я. Собираться пора.

– Ты все-таки подумай насчет субботы. – Настя посмотрела ему вслед с едва заметной насмешкой. – Мэр обещал шоу крутое устроить, артисты всякие, фейерверки. И «Шмаровский купец», говорят, до утра открыт будет.

– Мэр? – Демидов зашел на крыльцо и открыл дверь, – мэр – он пообещает… фейерверки.

2.

Ресторан «Шмаровский купец» – самое большое и респектабельное заведение города размещался в изрядно переделанном изнутри каменном двухэтажном здании небесно-голубого цвета, построенном в семидесятых годах как Центральный универмаг. Широкие витражные окна, покрытые легкой тонировкой, гордо взирали из-под изящных навесных козырьков на главную городскую площадь, обсаженную по периметру высокими голубыми елями. Бывший ЦУМ оставался единственным объектом на площади, претерпевшим в последние десятилетия столь существенные преобразования: старая четырехэтажная гостиница «Юбилейная», ядовито-зеленая коробка кинотеатра «Космос», массивное, с помпезной белой колоннадой здание городской администрации с развевающимся над крышей флагом, казалось, вообще не заметили произошедших в стране потрясений, полностью сохранив полученные при рождении внешний вид и функционал.

Вечером в четверг, в то время, когда Демидов, вернувшись с работы, неторопливо скручивал пробку с только что купленной бутылки, в ресторане, в заполненном наполовину зале первого этажа ненавязчивым фоном звучала медленная музыка и стоял сдержанный гул голосов. Весь этот шум не достигал второго этажа, на котором, кроме нескольких административных помещений находились и отдельные кабинеты для VIP-гостей. В одном из таких кабинетов, в так называемой Красной комнате, за столом, обильно заставленным закусками, на мягких, обитых бархатом диванах, с комфортом расположись трое уже изрядно захмелевших подростков.

– Ну что, пацаны, я так понимаю, подготовительные работы можно считать завершенными?

Дима Манцур вальяжно откинулся на спинку дивана, покручивая в пальцах фужер с коньяком, смотрел на приятелей со снисходительным одобрением, словно генерал, осматривающий свое идеально подготовленное войско.

– Давай, Васек, начнем с тебя. Как с хлопушками, все готово? Докладывай.

– Не извольте беспокоиться, – с готовностью поддержал тон приятеля Васек – худой прыщавый парень, привычным движением поправил пальцем на носу дужку очков и азартно продолжил: – Тут, ведь, что было самое главное? Чтобы жахнуло во всех местах одновременно, детонацию надо обеспечить мгновенную. Помозговать пришлось, конечно, – он выдержал короткую паузу, глядя на Манцура с нескрываемой гордостью. – Ну, в итоге я схемку одну придумал интересную – надежную и простую. Короче так: берем мобильник…

– Ладно-ладно, Кулибин, – прервал Манцур. – Схемами своими не грузи, мы с Серым все равно не поймем ни хрена. Задача – чтобы рвануло по команде в трех местах. Сделал?

– Обижаешь, Димон, – с радостным видом Васек развел руками, слегка подпрыгивая на мягком диване от нетерпения и азарта. – Бабахнет так – полгорода потом колготки не отстирают.

Он захихикал над собственной шуткой, потянулся за бутылкой и щедро плеснул себе в бокал коньяка.

Манцур снисходительно улыбнулся, перевел взгляд на Серегу.

– А у тебя, Серый, как? Все готово?

– У меня порядок.

В отличие от смешливого и разговорчивого Васька, Серый почти никогда не улыбался, говорил мало, на вопросы отвечал коротко и по существу, предпочитая не смотреть при этом в глаза собеседнику. Он был на пять лет старше своих товарищей, не скрывал своего полного пренебрежения к Ваське, однако авторитет Димона молчаливо признавал в любой ситуации.

– Аппаратура готова. Как подключиться – решил. Записи подходящие нашел, качнул из Сети. Там все как нам нужно.

– Отлично. Теперь, если у нас все получится, то мое торжественное отбытие, – надеюсь – навсегда, в родном городке запомнят надолго, – произнес Манцур с довольной и мечтательной улыбкой.

Как всегда при планировании очередного «прикола» он ощущал в душе радостный подъем, предвкушая и само веселье, и бурное отмечание удачной шутки с друзьями и подругами, в глазах которых авторитет бесшабашного, веселого и остроумного парня в этот, последний раз должен был подняться просто на заоблачную высоту.

Месяц назад он вымучил ЕГЭ в Шмаровской средней школе и готовился отбыть в Москву, где каким-то волшебным способом был зачислен в МГИМО на факультет международной торговли.

– Ну, вы, пацаны, тут без меня не менжуйтесь, – Манцур покровительственно посмотрел на приятелей, которые не могли похвастаться столь завидной перспективой. – Я вам тут протухнуть не дам. Осмотрюсь, маленько, пообвыкнусь там – и выпишу вас к себе обоих. Там-то уж мы развернемся, там, сами понимаете, масштаб другой, там мы с вами серьезные дела крутить начнем, бабки зарабатывать станем. Это здесь одна радость – над лохами прикалываться, а в столице надо делом заниматься.

Ему вдруг захотелось как-то усилить впечатление от сказанного, лишний раз показать приятелям свое неоспоримое, данное навсегда по праву рождения превосходство над тупой серостью окружающих. Он уставился мутным взглядом на заваленный закусками стол, молча нажал на вмонтированную в стену кнопку вызова персонала.

– Та-ак, Санек, – обратился Манцур к появившемуся в дверях официанту. – Скажи-ка мне, мил человек, кто сегодня на кухне рулит?

– Демченко сегодня, Дмитрий Максимович.

– Демченко, значит, да? – после довольно продолжительной паузы он заговорил тихим холодным голосом: – Так вот, передай Демченко, что я его вышвырну отсюда. Вышвырну завтра же, одним днем и без выходного пособия. И ты, Санек, следом за ним отправишься. Это что – свинина? – Манцур ткнул вилкой в недоеденный кусок бифштекса. – Это – свинина, я тебя спрашиваю? Ее жрать нельзя – вся в жилах. Один утырок чего-то там сварганил, не опохмелившись, а другой и рад стараться – гостям тащит.

«Саньку» было под пятьдесят, он стоял, виновато опустив глаза, даже не думая возражать или оправдываться. Найти в Шмарове и менее сытную работу было проблематично, а уж о такой, какая способна в прямом смысле прокормить семью, нечего даже и мечтать. Поэтому очередная пьяная выходка «хозяйского щенка» переносилась с привычным смирением. Быстро входя в раж, Манцур собрался уже развить любимую тему о том, как он «всех их, раздолбаев, продаст оптом туда, где им вправят мозги и научат работать», но вдруг запнулся на полуслове, а выражение ледяной злобы на лице сменилось сначала растерянностью, а затем явной досадой. В дверях кабинета произошло какое-то мимолетное движение, и вместо фигуры мнущегося официанта как по волшебству вдруг возник, почти заслонив плечами дверной проем, высокий мужчина в безупречном деловом костюме.

– Дмитрий Максимович, Максим Александрович ждет вас в машине.

Тон был подчеркнуто вежливым, но содержал какие-то едва уловимые нотки, отбивающие почему-то всякое желание сопротивляться или возражать.

– Я… это…, – Дима бросил быстрый взгляд на приятелей, которые при виде стоящего на пороге человека – хорошо знакомого им водителя-телохранителя Манцура-старшего, приняли вдруг какой-то зажатый и принужденный вид, – через пять минут. Мы, собственно, расходиться собрались…

– Дмитрий Максимович, Максим Александрович просит вас пройти в машинунемедленно.

Манцур хмыкнул с показным равнодушием, опрокинул в себя остатки коньяка из рюмки, тяжело поднялся с низкого дивана и, не глядя на своих друзей, снисходительно проговорил:

– Короче, пацаны, я пошел. Сами понимаете – сыновний долг, так сказать. Папашка беспокоиться, уважить надо. Вы тут, потусите еще, если охота.

– Дмитрий Максимович, Максим Александрович попросил, чтобы ваши товарищи покинули ресторан сразу после вас.

Манцур, уже направившийся к выходу, замер, хмуро глянул на охранника, постоял, плотно сжав побелевшие от бешенства губы и явно придумывая слова для достойного выхода из ситуации. Ничего не придумав и не обернувшись больше на друзей, он молча вышел из кабинета, слегка задев плечом посторонившегося охранника.

У входа в ресторан мягко урчал мощным дизелем черный тойотовский внедорожник. Дмитрий разместился на заднем сиденье, захлопнул дверцу и, откинувшись на подголовник, устало закрыл глаза, всем своим видом показывая, что не расположен сейчас к общению с сидящим рядом отцом. Охранник занял место водителя, вопросительно взглянул в зеркало заднего вида, и, услышав короткую команду «Домой», вырулил на пустынную в этот час центральную улицу Шмарова.

– Я сколько раз говорил, чтобы ты не смел заявляться в ресторан с этими отморозками? – голос Манцура-старшего звучал ровно, и только, человек, хорошо его изучивший смог бы уловить в этих словах еле сдерживаемую ярость. – Сколько раз говорил, чтобы ты не смел нажираться там у всех на виду, не смел хамить персоналу…

– Мы тихо сидели в отдельном кабинете, – не открывая глаз, процедил Дмитрий.

Некоторое время Манцур молчал, глядя остановившимся взглядом в подголовник водительского кресла. Поддавшись давно копившемуся раздражению, он начал разговор совсем не так как планировал, сын сразу ощетинился, заняв давно отработанную оборонительную позицию, и беседа грозила перерасти в привычную и изрядно надоевшую обоим перебранку.

– Тихо сидели. Хорошо, допустим, – он машинально провел ладонью по обширной лысине, явно пытаясь взять себя в руки. – Я, собственно, не об этом сейчас.

– Дима, через две недели ты уедешь в Москву, – продолжал Максим Александрович мягким, увещевательным тоном. – Ты, конечно, знаешь, в какую сумму обошлось твое поступление в МГИМО? Между прочим, это выручка «Купца» за полгода. Это большие деньги, Дима, которые я инвестирую в наше общее будущее. За эти деньги я хочу через шесть лет видеть молодого, грамотного и амбициозного выпускника топового ВУЗа, которому нужно будет лишь слегка помочь, дать легкий толчок, расчистив место для первого шага и поставив на правильный путь. Я дам этот толчок, я расчищу место, куплю нужных людей и ты окажешься на том пути, на котором уже через пару лет начнешь отрабатывать вложенные в тебя деньги. У меня большие планы на тебя, Дима, и придет время, когда уже ты будешь помогать мне в моих делах.

– Слушай, папан, ей богу, устал сегодня, спать хочу, – жалобно затянул Дмитрий. – Давай завтра, а?

– Отчего ты устал? Ты сегодня что-то делал? – сухо поинтересовался Манцур-старший.

– Ну-у, опять за свое. Ну чего я, по пояс деревянный, не секу ничего что ли? Со всей, так сказать, сыновней гордостью осознаю: папанька у меня крутой, Шмаров весь в карман себе положил. Только какой нормальный чел на этом успокоиться, всякому большего хочется, масштаба, так сказать. Ничего, папан, не менжуйся, – с пьяной улыбкой Дмитрий одной рукой обнял отца за плечи, хитро подмигнул. – Вот стану министром, ты у меня не Шмаров какой-то потный, ты у меня Москву в карман положишь. Мы с тобой, папанька вдвоем еще таких дел…

Машина влетела одним колесом в яму, салон ощутимо тряхнуло, Дмитрий, громко икнув, завалился на отца, обдав его густым коньячным выхлопом. Поморщившись, как от внезапной зубной боли, Манцур раздраженно сбросил с плеча руку сына, резко отпихнул его от себя.

– Мне все чаще кажется, – заговорил он злобно, задыхаясь, как после спринтерского забега, – что я вкладываю свои деньги, заработанные кровавым потом, в простой, ни на что не годный кусок дерьма, который никогда не будет в состоянии отработать даже надетые на нем шмотки.

– Ты что начал себе позволять?! – заорал он вдруг. – Ты – щенок, не заработавший в этой жизни ни копейки, стал подкидывать мне проблемы, которых мне не создавали злейшие конкуренты. Ты знаешь, маркетолог ты херов, чего мне стоил разговор с начальником ГУВД после твоей пакости со шлюхами у «Пит-стопа»?!

Дмитрий поспешно отвернулся к окну, чтобы скрыть от отца довольную ухмылку, которую был не в состоянии сдержать. Да, тот прикол на трассе недалеко от мотеля «Пит-стоп», на сегодня мог по праву считаться высшим достижением по юмору и изобретательности среди всех проведенных им акций, и лишь планируемая потеха на праздновании Дня города была призвана поднять планку еще выше.

С организацией тогда пришлось изрядно повозиться: девочек собирали не только по трассе, нескольких даже привезли из областного центра, и стоило все это немало, зато и веселье вышло знатное. Поздно вечером, на неосвещенном участке дороги фары проезжающих машин внезапно выхватывали из темноты пару десятков выстроившихся вдоль обочины абсолютно голых девиц, которые усердно (каждая – в силу своих способностей) исполняли зажигательный рок-н-ролл, призывно тряся всеми подвижными частями тела. В конце этой очаровательной шеренги стояла старая ржавая «Нива», из динамиков которой, собственно, и гремела музыка. На крыше машины одна из девиц – специально выписанная из элитного ночного клуба стриптизерша – энергично вращая бедрами, держала над головой плакат с надписью «Одень нас в «Элеганте». Магазины мужской и женской одежды сети «Элегант», принадлежащей Манцуру-старшему, были разбросаны по всей области и в силу широкого ассортимента и доступных цен пользовались неизменной популярностью у населения.

Столь оригинальный маркетинговый ход чуть не закончился тогда для его автора крупными неприятностями. Водитель полного пассажирами микроавтобуса так увлекся зрелищем, что пришел в себя уже в кювете, в опрокинутой машине; второй при виде таких очаровательных промоутеров почему-то резко нажал на тормоз, тут же получив ощутимый удар от следовавшего сзади автомобиля; кто-то сигналил, кто-то останавливался и начинал сдавать задом, от счастливого волнения забыв включить аварийки. Сам танец и вызванный им автомобильный хаос длились не более трех минут, после чего хохочущие девицы шустро погрузились в подъехавшую за ними «Газель» и исчезли в темноте одной из примыкавших к трассе проселочных дорог, провожаемые восхищенными и разочарованными взглядами вылезших из своих машин автомобилистов. Общий итог акции: два перелома, одно сотрясение, несколько ушибов, четыре машины с повреждениями разной степени. Усилению последующего скандала способствовало и то, что запись видеорегистратора одной из машин попала в Сеть, где Шмаровские девицы за какие-то сутки приобрели огромную популярность, и происшествием заинтересовались некоторые федеральные каналы.

Подполковник Самохин, начальник городского УВД, давно грозившийся разобраться с методами ведения бизнеса «нашего доморощенного олигарха», был в ярости, требовал возбуждения уголовного дела и порывался начать расследование, только руки у него оказались коротки: во-первых, участок проходившей в стороне от города федеральной трассы не входил в зону его ответственности, во-вторых, следаки из областной прокуратуры и следственного комитета отнеслись к «невинной шутке эксцентричного юноши» с куда большей лояльностью.

Манцур-старший быстро и добровольно выплатил всем пострадавшим солидные компенсации, не ограничившись только стоимостью лечения и ремонта машин, и скандал быстро замяли. Зато Манцур-младший надолго запомнил последовавший вскоре разговор с отцом. Спокойно и деловито, ни разу не повысив голос, Максим Александрович объявил сыну, что «снимает его с довольствия», что уже позвонил людям, которым, слава Богу, еще не успел ничего заплатить, и отозвал свою просьбу о зачислении Дмитрия в МГИМО, что Дмитрий волен сам выбрать себе ВУЗ и поступать туда на общих основаниях, а если не получится (успехи в школе давно не радовали) – ничего страшного, – военкомату нужны призывники, а Шмаровскому электродному заводу – рабочие, так что свой путь в жизни Дмитрий, можно сказать, выбрал сам. Хладнокровие и показное равнодушие отца тогда не на шутку испугали Дмитрия и почти заставили поверить в то, что Манцур действительно способен поставить крест на будущем единственного сына. Но уже через пару дней, не ощутив никаких перемен в привычном укладе жизни, убедившись, что кредитная карта с внушительным лимитом, находящаяся в его распоряжении и оформленная на имя отца, продолжает действовать, Дмитрий понял, что на этот раз, похоже, все обошлось.

Полностью отказываться от любимых развлечений он, конечно, не собирался, однако все последующие акции задумывались менее масштабными, не выходящими за рамки города, и, что самое главное, не указывающими столь явно на своего автора. После того, как в солнечное субботнее утро на стене здания городской администрации появилась исполненная ровными, метровой высоты буквами надпись «ЛЕХА – ЧМО!», явно намекавшая на мэра города Алексея Орловского, Манцур-старший лишь мрачно поинтересовался у сына: «Ты никак решил из маркетологов в политики податься? Ты – идиот? Заняться нечем?» и, не получив ответа, обреченно добавил: «Когда же ты угомонишься?».

Кадры с жестким немецким порно, внезапно сменившие тягучую голливудскую мелодраму на экране кинотеатра «Космос», вызвали бурную, хоть и неоднозначную (в зависимости от пола и возраста зрителей) реакцию зала.

Реалистично выполненный муляж залитого кровью обезглавленного трупа, периодически появлявшийся в ночные часы на пути припозднившихся прохожих в разных частях города, доставлял шутникам удовольствие до тех пор, пока слухи об «убитом» не расползлись по городу, постепенно нивелировав эффект неожиданности.

Все эти, в общем, безобидные развлечения лишь на время рассеивали скуку провинциальной жизни, хотелось чего-то грандиозного и по-настоящему шумного, но планирование каждой акции приходилось делать с оглядкой на возможную реакцию отца, гнева которого Манцур-младший после случая на трассе стал серьезно опасаться.

И только теперь, когда окончена школа, когда благополучно свершилось зачисление в легендарный МГИМО, когда до отъезда в Москву осталось меньше двух недель, и отец уже вряд ли даст задний ход, он все-таки решился претворить в жизнь идею, которую вынашивал последние полгода. Все был готово, и этот неожиданный и жесткий наезд отца оказался сейчас совсем некстати.

– Па, ну чего ты опять про тот случай вспомнил? Это когда было-то? Сколько можно попрекать? Ну, переборщил тогда, ну, виноват, мы поговорили, больше же такого не повторялось. Чего сейчас-то завелся?

– Я завелся, потому, что слишком редко вижу тебя трезвым. Потому что люди рассказывают мне, что ты вместе со своими дебильными дружками-люмпенами вытворяешь в ночных клубах и барделях. Потому что официанты в «Купце» бросают жребий, кто пойдет обслуживать стол, за которым приземлилась твоя гоп-компания. И я хочу предупредить тебя, Дмитрий, предупредить сейчас, чтобы больше никогда не возвращаться к этому вопросу. В Москве за тобой будут приглядывать – ты это учти, лимит на твоей карте будет снижен до ста тысяч и, если не хватит, ищи, где хочешь, а ко мне обращаться не смей. Далее: если ты от большого ума решишь поразвлечь в своем стиле публику в Москве – а Москва – не Шмаров, там и публика и менты другие, – то вытащить тебя из дерьма я вряд ли смогу, и знаешь – не факт, что захочу.

Давно отмелькали за окнами машины огни редких уличных фонарей Шмарова, остались позади вереницы заборов частной застройки окраин, вдоль обочин тянулся густой сосновый лес. Притормозив, машина свернула на неприметную, неотмеченную никаким указателем дорогу, проложенную по вырубленной в лесу просеке, и гулкая тряска на колдобинах областного шоссе мгновенно сменилась мягким шуршанием шин по идеально ровному асфальту. Вскоре фары высветили высокий глухой забор, украшенный поверху рядом кованных стальных наконечников, массивные ворота и кирпичный домик охраны. Створки ворот бесшумно раздвинулись, и машина оказалась на единственной улице небольшого, участков на двадцать, коттеджного поселка. Нажатием кнопки на маленьком брелке водитель привел в действие ворота предпоследнего по левой стороне улицы участка.

Прошуршав по гравию подъездной дорожки, машина остановилась у ярко освещенного крыльца большого трехэтажного коттеджа, выстроенного в стиле средневекового замка, с выступающими по углам островерхими башенками, с закругленными окнами-бойницами, с металлическим флажком, венчающим черепичную крышу. В темноте дом выглядел довольно мрачно, и если бы не два мощных фонаря, освещавших главный вход, да узенькая полоска света, пробивавшаяся сквозь шторы одного из окон на первом этаже, казался бы абсолютно вымершим.

Водитель распахнул дверцу со стороны Манцура-старшего.

– Спасибо, Володя. Завтра будь готов в восемь.

– Хорошо, Максим Александрович. Спокойной ночи.

Поднявшись по ступеням крыльца, Манцур с сыном прошли через тяжелые дубовые двери и оказались в обширном холле. Расположенные вдоль стен и горевшие в полнакала матовые светильники-бра создавали холодный сумрак, в котором призрачно терялись границы просторного помещения. Дмитрий привычно направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась его комната.

– Я еще не закончил, – остановил его Манцур.

Дмитрий замер на первой ступеньке, нехотя повернулся.

– Я сообщил тебе сегодня только некоторые детали твоей предстоящей жизни в Москве, полную информацию получишь перед отъездом. А сейчас я просто хочу, чтобы в оставшиеся две недели ты был пай-мальчиком: развязался, наконец, со своими отморозками, стал тише воды и ниже травы, чтобы в городе вообще забыли о твоем существовании. А то ведь, ты знаешь, я могу и сопровождение к тебе приставить. Не доводи меня до крайностей, Дима.

– Хорошо, отец, – ровным, абсолютно трезвым голосом произнес Дмитрий, повернулся и стал медленно подниматься по лестнице.

Тяжелой походкой уставшего человека Манцур направился по длинному коридору в левое крыло дома, к своему кабинету. Мимо спальни жены, из-под дверей которой пробивалась тусклая полоска света, он прошел, не замедляя шагов, задумчиво глядя под ноги, на покрывающую лакированный паркет широкую ковровую дорожку.

Не зажигая свет, он пересек темный кабинет, тяжело опустился в кресло, на ощупь нажал кнопку включения стоящего на столе ноутбука. После короткой загрузки на засветившемся экране появилась заставка новостного портала «Шмаров сегодня». Равнодушно пробежав глазами незатейливые местные новости, о большей части которых Манцур знал еще до того как они случились, он загрузил почту, просмотрел последние вечерние сообщения. Некоторые оказались довольно важными и требовали быстрого ответа, но он лишь пометил их, чтобы не забыть еще раз посмотреть утром.

Вновь вернулась тупая ноющая головная боль, Манцур поморщился, привычным уже движением потер ладонями абсолютно лысый череп, откинул спинку кресла, приняв почти горизонтальное положение. Тяжелый груз забот и нерешенных проблем вместо обычного злого азарта, впервые вызвал незнакомое чувство равнодушной апатии. Наверно, их, этих забот и проблем, за короткое время появилось слишком много.

За Дмитрием – это уже очевидно – придется установить в Москве плотный контроль, который будет стоить приличных денег при, возможно, весьма сомнительной эффективности.

Самохин – начальник городского УВД, не создавая явных проблем, в последнее время стал вызывать у Манцура какое-то беспокойное ощущение постоянного дискомфорта. Его публичный выпад после идиотской выходки Димы на трассе оставался пока единственным случаем открытого конфликта, однако полицейскому с завидным постоянством удавалось как-то ненавязчиво напоминать о себе, создавая иллюзию некоего недремлющего ока, придирчиво наблюдающего за всей деятельностью бизнесмена. Внезапная проверка офиса торговой сети с какими-то невнятными пояснениями цели визита; посещение для «неформальной беседы» директора принадлежащего Манцуру молокозавода; облава на складе стройматериалов и тотальная проверка всех работников с целью поиска иностранцев-нелегалов – все эти события, незначительные по отдельности, складываясь в цепочку, постепенно создавали ощущение нависшей угрозы.

Самохин был одним из тех очень немногих людей, которых Манцур попытался и не смог купить. Предложение было сделано аккуратно, со всеми предосторожностями, причем выглядело довольно щедрым. Однако полицейский не проявил к нему никакого интереса и, более того, примерно после этого случая стал проявлять столь нездоровый интерес к бизнесу Максима Александровича.

Самохин явно становился опасен, и Манцур решил впервые испытать его на прочность, подготовив небольшой сюрприз на праздновании Дня города, который планировалось провести в этом году с особым размахом (и не удивительно – в ноябре выборы мэра), а работа полиции во время массовых гуляний будет одним из центров внимания властей и прессы.

И если с будущим Самохина Максиму Александровичу было все ясно, то вполне безоблачные до недавнего времени отношения с Алексеем Орловским, который будет баллотироваться на второй срок и, скорее всего, благополучно переизберётся, внушали смутное беспокойство.

Из двух независимых источников пришла даже не информация, а так – легкий намек на то, что мэр стал проявлять живой интерес к находящемуся в предбанкротном состоянии Шмаровскому электродному заводу. Это была неприятная новость, поскольку Манцур уже сумел найти подход к серьезным столичным людям, которым предложил обсудить дальнейшую судьбу завода. У него были свои планы на случай вероятного банкротства предприятия, и интерес Орловского мог смешать ему все карты.

Не выключая компьютера, Манцур с тихим кряхтением выбрался из глубокого кресла и направился к выходу из кабинета.

## Глава вторая

Настенные часы над входной дверью показали без пятнадцати пять. До конца рабочего дня оставалось еще три четверти часа, а Демидов мысленно уже преодолел триста метров от проходной автокомбината до тяжелых, обитых железом дверей маленького продуктового магазина. Охваченный нетерпеливым предвкушением, он решал сейчас важный для себя вопрос, касающийся проведения предстоящего вечера: взять без затей пол литра водки, или ограничиться на сегодня двумя-тремя полуторалитровыми бутылями пива. Он помнил, что в холодильнике найдется кое-какая закуска на оба варианта, и в приятном томлением, то и дело поглядывая на часы, раздумывал над нехитрой дилеммой.

Крохотный кабинет-закуток контрольного мастера вмещал в себя старый расшатанный стол, поверхность которого пестрела множественными трещинами, порезами, следами пролитых когда-то чернил и засохшими пятнами неизвестного происхождения, два стула, массивный стальной сейф с вечно распахнутой дверцей, в недрах которого проглядывались горы картонных папок, дыроколы, степлеры и прочая канцелярская мелочь, и установленную в углу деревянную вешалку. На стенах, всеми забытые, скромно пылились раритеты прошедшей эпохи: графики выполнения квартальных планов и итоги социалистического соревнования бригад слесарного цеха.

Судя по доносящимся из-за закрытой двери звукам – шипению сжатого воздуха, визга «болгарки», коротким завываниям гайковерта, звонким ударам молотков – казалось, что давно канувшее в Лету социалистическое соревнование вновь овладело умами современных работяг. Обычно в это время, под конец рабочего дня, в цехах было значительно тише, и высокие потолки чаще отражали эхо уже не совсем трезвых голосов слесарей, чем производственные шумы.

Однако месяц назад директор и главный инженер муниципального предприятия «Шмаровский автокомбинат» были вызваны в мэрию, где лично Орловский сообщил им, что в месячный срок, а точнее – ко Дню города, предприятие должно из числа того автохлама, что тихо гниет сейчас на его территории, реанимировать и выставить на маршруты пять дополнительных автобусов для доставки из областного центра многочисленных гостей праздника. Из запрошенной директором суммы на закупку запчастей обещал выделить ровно треть, торопливо добавив при этом: «Выкрутитесь как-нибудь, не мне вас учить. Главное – сами запомните и рабочим всем скажите: сделаете – премия в два оклада каждому как с куста».

Выкручивались: их трех давно отслуживших свой срок автобусов собирали один, переваривали, перетачивали, подгоняли запчасти вместо тех древних, которые было уже не купить не за какие деньги.

«А ведь, пожалуй, успеем, – лениво размышлял Демидов, механически перекладывая на столе заказ-наряды, карты диагностики, накладные и коряво написанные слесарями служебные записки. – Вряд ли эти корыта можно будет потом оставить на маршрутах, но свое дело – допыхтеть до области и обратно – они сделают. Любопытно все-таки, зачем Орловскому понадобилось реанимировать этот хлам, если гораздо дешевле было бы нанять автобусы на время у любого перевозчика? Воистину, неисповедимы пути денежных потоков в муниципальном бюджете».

Дверь распахнулась, и кабинет мгновенно наполнился ворвавшимся из цеха грохотом. На пороге стоял, механически обтирая ветошью руки, черные от въевшегося навечно масла, Денисыч – ветеран комбината, шестидесятилетний мужик в своей неизменной застиранной тельняшке, выглядывающей из-под распахнутой спецовки.

– Слышь, Вадим Сергеевич, ты это… пойдем-ка, глянешь.

– На что мне глядеть, Денисыч?

– На что, на что, – недовольно проворчал слесарь. – На двести семнадцатую машину – вот на что.

– И чего мне на нее глядеть? – спросил Демидов. – Я ее уже месяц каждый день наблюдаю.

– То-то и дело, что наблюдаешь. Мы вот движок-то перебрали, а бензонасос ее ты видел? Он уже салом каким-то забит весь – хрен промоешь. Мертвый он, короче. Пойдем, говорю, сам глянешь. Да и на колодки взглянуть не мешало бы, если собираешься машину в рейс с пассажирами выпускать.

В Денисыче медленно закипала профессиональная гордость, смешанная с вечным презрением ко всем этим, которые, типа, с высшим образованием, институтов покончали, а, к примеру, зажигание выставить, или там цилинды расточить – так руки из жопы растут.

– Машина-то эта, почитай, миллион пробегала, там места живого нет.

– Ну, раз миллион прошла, еще пятьсот как-нибудь осилит, – спокойно, с усталой снисходительностью произнес Демидов, вставая, тем не менее, со стула, чтобы выйти со слесарем в цех.

– Как-нибудь, – проворчал Денисыч. – Все у вас…

Он вдруг замолчал, удивленно глядя куда-то за спину Демидову.

– Ни хрена себе, гость пожаловал. К директору, как пить дать – по его душу. Пойду-ка я от греха в цех, вы, начальство, сами тут с ним разбирайтесь.

Демидов обернулся, посмотрел в запыленное, забранное решеткой окно кабинета.

Напротив проходной сверкал на солнце полиролью черный Мерседес GLS. Алексей Леонидович Орловский, мэр города Шмарова, обогнув по широкой дуге никогда не пересыхающую грязную лужу, направился к дверям комбината.

Как всегда, за исключением разве что совсем официальных мероприятий, он был одет с подчеркнутым демократизмом: в джинсы и свитер. В общении с людьми, независимо от их социального положения, он так же предпочитал открытый демократический стиль, часто шутил и балагурил, если что-то советовал, то как бы по-дружески, без тени снисходительного превосходства. Он был слегка полноват (с чем периодически пытался бороться, правда, всегда безуспешно), ходил неторопливой вальяжной походкой, чуть наклонив вперед голову. Однако тех, кто хорошо его знал, эта неуклюжесть простоватого увальня не могла ввести в заблуждение: Орловский помнил каждое слово, услышанное им когда-то, пусть даже в случайном пустяковом разговоре, замечал и фиксировал вокруг себя каждую мелочь, часто не комментируя ее вслух, зато много позже вспоминая в нужный момент и приводя в качестве последнего убойного аргумента. Его выводы и решения часто оказывались полной неожиданностью для окружающих, потому что он подолгу вынашивал их внутри, анализируя и сопоставляя множество факторов: кто, с кем и как общается, кто кому чем-то обязан, кто слишком любит деньги, кто хочет подсидеть начальство, и кого можно на чем-то прижать. На основании столь кропотливого анализа Орловский принимал решение о том, кого нужно приблизить к себе, дать толчок в карьере, заставить человека чувствовать себя обязанным, а кому, наоборот, усложнить жизнь, переместить вниз, уволить, убрать из поля зрения.

В тот момент, когда Демидов, вслед за упорхнувшим Денисычем вышел из кабинета, мимо его двери с озабоченным видом пробегал мелкой трусцой главный инженер комбината. Увидев Демидова, он резко затормозил.

– О, Вадим, хорошо, что ты здесь. Видал? – он мотнул головой в сторону коридора, ведущего из цеха к проходной. – Принесла нелегкая. Гриша, падла, как чувствовал – свалил полчаса назад. Слушай, Вадик, пошли со мной, а? Не люблю я с этим упырем общаться, тем более – один на один. Лыбится все, зубоскалит, а чего у него на уме – поди, разбери. А ты поддержишь там, если что, подтвердишь, что, типа, все путем.

Демидов, ни разу не общавшийся с мэром, планировал избежать этой процедура и сейчас, выбирая, какой вариант надежней – отсидеться в кабинете, или затеряться среди стоящих в цеху автобусов, хотя бы у той же злополучной двести семнадцатой машины. У него не было никакого предубеждения к Орловскому и, тем более, страха перед ним, просто он в последнее время старался вообще избегать новых знакомств, к тому же, люди, наделенные властью, вызывали у него какое-то смутное брезгливое отторжение. Но Паша, школьный приятель, который и помог Демидову устроиться на комбинат после возвращения в родной город, с самого детства страдающий панической боязнью любого начальства, уже тянул его за рукав.

– Ну, Паша, ты даешь: до главного инженера дорос, а перед любым пупком мелким коленками слабеешь. Ладно, пошли…

Тем временем Орловский уже появился на входе в цех, стоял, с любопытством оглядываясь, и, увидев спешащего к нему инженера, широко улыбнулся.

– Привет труженикам общественного транспорта! Здравствуй, Пал Палыч, здравствуй, дорогой. Ты, что ли, сегодня за старшего?

– Да, понимаете, Григорий Алексеевич сейчас…

– А это, если не ошибаюсь, ваш контрольный мастер? – поздоровавшись с инженером, Орловский протянул руку Демидову. – Кажется, ваша фамилия Демидов? Вадим, простите?..

– Сергеевич, – подсказал Демидов, не скрывая удивления. – А мы, извините, разве с вами встречались?

– Да бросьте, Вадим Сергеевич, – развел руками мэр. – Я в своем городе всех знаю, потому мне и народ доверяет. А уж такого земляка – участника боевых действий, ответственного сотрудника важнейшего для города предприятия и прочее, просто обязан знать.

Глядя на хмурое лицо Демидова, Орловский многозначительно добавил:

– Более того, Вадим Сергеевич, у меня к вам и разговорчик небольшой будет. Это хорошо, что вы мне сегодня встретились, на ловца, как говориться…

Инженер и мастер молча переглянулись, и если во взгляде Паши сквозило радостное любопытство – его, казалось, так и тянуло хитро подмигнуть и прошептать что-то типа «Ну вот, Вадик, похоже, и на твоей улице праздник случится», – то Демидов вовсе не выглядел обрадованным таким вниманием высокого гостя.

– Ну, так что, Пал Палыч? – благодушная улыбка мэра сменилась озабоченно-деловым выражением. – Не подведете город? Гостей мы на этот раз пригласили, я говорил вам с Григорием Алексеевичем, просто уйму. Мало того, что губернатор и половина областной Думы прибудут, еще и артисты всякие, пресса, делегации из соседних областей, ну, и, конечно, просто граждане – жители области на праздник взглянуть захотят. На ночь нам всех не разместить – «Юбилейная», сами понимаете, тот еще отель, – поэтому нужно будет организовать как доставку людей в город, так и вывоз их по окончании мероприятий. Транспорта катастрофически не хватает, так что, на вас вся надежда. Весь парк автобусов должен быть на ходу и, как договаривались, еще, как минимум, пяток понадобится.

– Да мы, Алексей Леонидович, вроде готовы, – старательно отводя глаза, проговорил Паша. – Автобусы, конечно, не новые, комфорта особого не обещаю, кондиционеров, например, и вообще…

– Комфорт мне от тебя не нужен, – усмехнулся Орловский. – Те гости, для кого важен комфорт – это моя забота. Ты мне обеспечь доставку человеков из пункта А в пункт Б и обратно, желательно живых и здоровых. Водителям – сверхурочные, слесарям – премии, как договаривались. Сделаешь? Ну, вот и ладненько. Давай-ка пройдемся, покажешь мне, как у тебя тут все работает. Давненько я у вас здесь не был.

В сопровождении инженера и мастера мэр прошелся по цеху, рассеянно выслушивая торопливые пояснения Паши, кидая короткие одобрительные реплики рабочим, с любопытством, будто впервые, оглядывая как рейсовые, проходящие плановое ТО, так и вновь возрождаемые к жизни автобусы комбината. Проходя мимо автобуса, числящегося в ведомостях под номером двести семнадцать, вокруг которого, словно на автобарахолке, были в беспорядке разложены на промасленном брезенте грязно-ржавые внутренности (хитрый Денисыч заранее нырнул в яму и при свете переноски, почти скрытый от стороннего наблюдателя, деловито ковырялся в заднем мосту), Орловский с сомнением покачал головой, но от вопросов и комментариев воздержался.

Демидова, скромно плетущегося позади начальства, ни на секунду не покидало ощущение, что вся эта экскурсия – плохо разыгранный спектакль, что мэр не сомневается в своевременном выполнении поставленной им задачи, и его внезапный визит преследует какую-то другую, непонятную пока цель. Это ощущение подтвердилось сразу же по окончании осмотра цеха, оказавшегося довольно коротким и поверхностным.

– Ну ладно, я смотрю, у тебя тут, в общем, порядок, – удовлетворенно заключил Орловский. – Вижу, что в оставшееся время управитесь, вопросов к тебе нет.

Он повернулся к Демидову, на которого во время блужданий по цеху подчеркнуто не обращал внимания.

– А у вас, Вадим Сергеевич, насколько я понимаю, рабочий день почти закончен?

– Почти, – подтвердил Демидов.

– Вот и отлично. Знаете, раз уж мы сегодня встретились, я бы хотел воспользоваться случаем и немного с вами пообщаться. Здесь будет не очень удобно, давайте так: если вам нужно переодеться, я подожду в машине, потом мы просто чуть-чуть прокатимся. Надолго я вас не задержу, и уж до дома заодно подброшу. Как, Пал Палыч, не возражаешь, заберу у тебя мастера?

– Да я чего? Как скажете.

– Значит, решили. Вадим Сергеевич, я вас жду.

Демидов подумал о том, что от дома до ближайшего магазина придется добираться чуть дальше, чем до привычного места у комбината, но решил не озвучивать столь веский аргумент, к тому же ему стало просто любопытно узнать, что вдруг понадобилось от него столь высокому гостю.

Деловито пожав руку Паше, Орловский направился к выходу из цеха.

Когда, спустя пять минут, комбинат покидал Демидов, он почти физически ощущал на себе заинтересованные взгляды коллег. Из ремонтной ямы под двести семнадцатым автобусом понимающе щурился Денисыч, заявивший стоящему рядом молодому слесарю: «Здается мне, Родька, нашего мастера мы тут больше не увидим. Должно быть, высокого полета птица оказалась, на взлет пошел. Не обломал бы только крылья с таким-то вожаком»; из своей каморки, машинально кусая губы, задумчиво смотрел главный инженер Пал Палыч; и даже вернувшиеся с маршрутов водители, кучковавшиеся около въездных ворот, казалось, отвлеклись от молчаливого пересчета наличности в загрубевших руках перед отправкой гонца в «чепок» и многозначительно посмотрели вслед мастеру, садившемуся в известный всему городу Мерседес.

Открыв заднюю дверцу, Демидов окунулся в кондиционированную прохладу просторного салона, уселся на обитое светлой кожей сиденье.

– Покатай-ка нас Ринат, – обратился Орловский к бритому затылку шофера. – Давай, что ли, к Шмаровке для начала. Через Космонавтов езжай, там хоть дорога поновее.

– Ну так что, Вадим Сергеевич, – спросил он, когда машина, отъехав от проходной, затряслась на привычных Шмаровских колдобинах. – Как работается на комбинате? Как отношения с начальством, с сотрудниками?

– Не жалуюсь.

Демидов решил не помогать собеседнику, активно поддерживая беседу, пока не поймет, что, собственно, мэру от него нужно.

– Ваш выбор трудоустройства после возвращения в город мне понятен. Вы же офицер-танкист, закончили, если не ошибаюсь, Омское училище?

– Не ошибаетесь.

– Вот-вот. Наверняка любой дизель знаете, как свои пять пальцев, а уж с нашими-то калымагами городскими разобраться для вас вообще не проблема.

Орловский помолчал, искоса поглядывая на собеседника. Демидов безразлично смотрел в окно, терпеливо ожидая продолжения.

– И все же, Вадим Сергеевич, – участливо поинтересовался мэр. – Не слишком ли низкую планку вы себе поставили – мастер ремонтного цеха автокомбината? Неужели амбиции не мучают?

– А я никогда не страдал особыми амбициями.

– Ой-ли, Вадим Сергеевич? – лукаво сощурился Орловский. – Человек, не страдающий амбициями, никогда не организовал бы бизнес такого уровня, какой был у вас в Краснодаре. И ведь что характерно – без связей, без опыта, лишь с небольшим стартовым капиталом от партнеров. А какой в итоге получился проект, какой масштаб, сколько вовлечено людей, как все четко работало! И все это – без амбиций? Простите, не поверю.

Удар оказался сильным и, главное, неожиданным. По глубокому убеждению Демидова ни один человек в Шмарове не был информирован о его бизнес-прошлом. Даже друзья-одноклассники, знавшие Вадима с детства, имели весьма смутное представление и периоде его жизни между увольнением из армии и возвращением в Шмаров.

Он медленно повернул голову, посмотрел на собеседника скучающим равнодушным взглядом.