Мудрец
София Кульбицкая

© София Кульбицкая, 2021

ISBN 978-5-4498-5258-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Ты живёшь так, как хотела бы жить я. Всякий раз я ощущаю это заново.

Да, образ мыслей. Но не только. Любая деталь интерьера, на которую случайно упал взгляд. Сейчас, например, он упал на письменный стол. Ну кто из пишущих не мечтал о таком столе? А стол-то вот он, и мне на такой в жизни не заработать: какой-то удивительный камень, флорентийская мозаика, и так всё подобрано, что из прожилок будто бы сам собой образуется орнамент. Красота неописуемая. Как это всё сделано, я даже и думать боюсь. И сколько стоит – тоже. А тебе досталось даром.

Глажу рукой, страдая и наслаждаясь. Удивительная гладкость, ни единого шва не прощупывается. Если закрыть глаза, можно представить себе, что это всё тот же казённо лакированный стол в казённом номере дома отдыха «Дубовые Аллеи». Такое же прохладное. Это столешница. А чуть ниже – ещё одно общее место пишущих мечтателей: ящички. Тут разница. В «…Аллеях», если помнишь, их было два. А здесь четыре, и на каждом – нефритовая ручечка, янтарная ручечка.

Подарили? Мне вот почему-то никто ничего такого не дарит. С другой стороны грех жаловаться – я знаю, что при желании могу выпросить у тебя что угодно, может быть, даже этот стол. «Бери что хочешь».

– Да бери что хочешь, – пытаюсь я сымитировать твою интонацию и, как всегда, понимаю, что вот-вот зареву. Ты лжёшь. Если б я и правда могла взять у тебя то, чего мне хочется, вся моя жизнь сложилась бы по-другому.

***

Нет, только не конфеты, мне ведь уже давно не четырнадцать. Да и тогда, если помнишь, «Чёрный Шёлк» интересовал меня в последнюю очередь. Уж всяко меньше того, за чем мы с мамой ехали в эти несчастные «…Аллеи».

Да-да, и мама тоже. Хотя по ней и не скажешь. Вот уж кто совсем не был похож на искательницу приключений. В роду у нас, кажется, были дворяне. Обычно такие вещи люди пытаются доказать документально, но внешность и манеры моей мамы давно сделали всю эту бюрократическую ерунду ненужной. К тому же она, как и многие её коллеги-учителя, берегла голосовые связки.

Да и вообще, кто сказал, что женщина, ищущая секса, должна и выглядеть разнузданно? Глупый стереотип. Мама одевалась и вела себя как обычно, то есть как принято в её кругу. Конечно, секс в этом кругу раздобыть трудновато, но это ведь ещё не повод, чтобы ломать себя через колено.

У меня к тому же был отец. Я и до сих пор его помню: мрачный, но весьма обаятельный пожилой господин. Время от времени он появлялся из ниоткуда, осыпал меня иностранными жвачками и гостил у нас – иногда по нескольку дней. Эти дни были похожи на длинную, чуть-чуть страшную волшебную сказку.

В нашей «двушке» у него даже была своя комната. В ней он и жил. А когда уезжал, комнату запирали и входить туда было строго запрещено. Всё же однажды, когда мне было лет семь, я каким-то образом туда проникла. Там оказалось совсем неинтересно – тесно и очень пыльно. Пыль лежала на письменном столе и книгах толстым слоем – убирать там мама не могла, вернувшийся отец не снёс бы такого нарушения его частного пространства. Кстати, много позже я узнала, что он и в этот раз как-то учуял постороннее вторжение, за что мама серьёзно поплатилась. Я хочу сказать, физически – как бывало и раньше, за более мелкие косяки.

Не то что бы я очень рвалась туда снова, но мама-то этого не знала. Она была уверена, что я сплю и вижу, как бы залезть в отцовскую комнату. Ключам она не доверяла, поэтому сказала мне, что там живёт человек-невидимка. С тех пор я делала свои дела прямо в постель, потому что путь к туалету лежал мимо белой двери.

Потом я не выдержала и решила с кем-то поделиться. Это было не так-то просто – в нашем 1-м «Б» у меня до сих пор не было подружки. Да и маме я обещала хранить всё в страшном секрете. Так что единственной реальной кандидатурой оказалась моя соседка по парте – малахольная Юлечка.

Честно говоря, до сей поры мне как-то не приходило в голову, что с Юлечкой можно разговаривать. Я даже не была уверена, что она вообще подозревает о моём существовании. Но сейчас это было мне на руку – я могла рассказывать всё без утайки, как иной одинокий ребёнок поверяет тайны вымышленному другу.

Как бы там ни было, результат был мгновенный и превзошёл все мои ожидания. Всю последующую четверть Юлечка, как зомби, таскалась за мной по школьным коридорам, беспрестанно требуя свежих новостей о похождениях невидимки. Приходилось выдавать их ей в промышленных количествах, не могла же я унизиться до того, чтобы показать свою слабость и страх. (Жаль, что мне тогда ещё не было четырнадцати – уж я бы ей насочиняла, всё-таки человек-невидимка – это, по-моему, очень секси.) Читать я почти не умела, только вслух и по слогам, так что все мои сводки питались, в основном, скудным бытом никому не нужного семилетнего человека. Например, история о том, как невидимка съел мой завтрак. Или спрятался в шкафу, я полезла за формой, а там чья-то грудь!..

Поначалу мне и самой было неловко – всё-таки я не раз слышала от взрослых, что мы, дети, такие фантазёры. Но со временем поняла, что Юлечку всё устраивает. Точнее даже, мои рассказы и привлекали её именно своей достоверностью. Чем скучнее они были, тем более завороженно она слушала, не замечая, как изо рта на фартук тянется ниточка слюны. Но вот однажды я разродилась натуральным экшеном, диким напряжением воли изнасиловав в извращённой форме свою убогую фантазию, – куда-то мы с человеком-невидимкой летели по воздуху, – и в наивысшей точке сюжетного конфликта вдруг обнаружила, что Юлечка зыркает по сторонам с самым что ни на есть социализированным видом.

Какое-то время мы ещё дружили, но было ясно, что наше общее дело близится к концу. Но и некоему началу для Юлечки, которая всё необратимее менялась в лучшую сторону. У неё завелись новые подруги, потом её отсадили от меня на перевоспитание какого-то хулигана, а потом и вовсе пришлось отправить человека-невидимку к отцу на съёмки. Впрочем, к тому времени я уже и сама в него не верила.

***

Не знаю, был ли у моих родителей какой-то общий круг, или же их круги просто соприкасались по касательной. Вроде бы работа отца была как-то связана с кинематографом, но это не точно – мама и до сих пор избегает вдаваться в подробности. Хотя он был намного старше, так что сейчас его, скорее всего, уже нет на свете. Но тоже не факт. Так что остаётся только гадать, как и где они могли познакомиться: одно время мама вела у нас в школе модный в те годы предмет «киноведение», но я и сейчас не уверена, что между этими явлениями есть какая-то связь.

Не могу судить я и о том, зачем они так долго сохраняли брак. Может быть, из-за меня, может быть – и правда – из-за странной, но глубокой любви отца к моей матери, как мне рассказывали; но, скорее, из соображений простого расчёта – женатого отца легче выпускали в заграничные командировки. Как бы там ни было, мама лучше б застрелилась, чем дала бы в каком-нибудь из этих кругов повод заподозрить, будто она ему неверна.

Вот почему, выезжая на отдых, она всегда брала меня с собой. Я побывала, наверное, на всех морях, какие только могли быть в то время доступны простому советскому ребёнку. Помню турбазу в Голубицкой и миролюбивое Азовское море; чуть более комфортную базу отдыха в Одессе и Чёрное море, полное сопливых медуз и светящихся в темноте креветок. То же Чёрное море, но уже со стороны Таманского полуострова, где ничего подобного не водилось, зато были большие круглые камни. Мама хотела набрать этих камушков для домашнего интерьера, и море разгневалось, ночью нашу палатку чуть не снесло грозой, и наутро мама вернула все камни на место. Можно вспомнить даже озеро Баскунчак, куда мы долго-долго шли через огромную соляную пустыню, и как я ревела, когда коварная жидкость, казавшаяся такой ласковой, попала мне в глаза. И конечно, знаменитую косу Финского залива, белый песок и корабельные сосны, и как высокий, загорелый блондин толкнул дверь туалета, где отсутствовала задвижка. Хуже всего было даже не то, что я не успела натянуть штаны, – а то, что блондин (моя тайная любовь), глядя мимо меня, буркнул: «А где Лена?» – и, получив от меня приблизительные координаты, равнодушно удалился прочь.

***

Теперь-то мне ясно, что удручающая скромность её последней гастроли была вызвана именно тем, что где-то между 88-м и 90-м годом ей всё-таки удалось каким-то чудом отодрать от себя злобную усатую пиявку. Проще говоря, на моря у нас больше не было денег. Но тогда я в эти подробности не вникала, да вряд ли и замечала их.

У меня и своих проблем хватало. Я была уже подростком, и мои одноклассницы одна за другой обзаводились парнями. Пора было и мне срочно добывать где-то парня, пока окружающие не заметили, что у меня его нет. Но как его добудешь?.. Всё-таки здесь, кроме собственного волевого решения, нужно ещё и согласие другого человека…

Одноклассницы решали эту проблему как-то просто. Знакомились в компаниях (везёт, у них есть компании!). Какие-то сейшены (что это?). Ещё было модно гулять с братьями подруг (старшими, а на безрыбье и младшими) или друзьями собственных братьев. Одной Марине такой «брат» подарил золотые серёжки и теперь она ждала его из армии. Вот только у моей подруги брата не было, как не было его и у меня.

Некоторое время я вынашивала план подкараулить в подъезде почтальона. Я видела его как-то раз – совсем мальчишка и, как мне показалось, симпатичный. (Мы жили на первом этаже, что делало план вполне реальным). Вечерняя почта приходила около восьми часов, очень удобно. Но за минуту до часа-икс мама заметила, что я стою у дверного глазка накрашенная, в своих единственных праздничных туфлях, лакированных, на каблуках, – и мысль пришлось оставить как чересчур громоздкую.

Я знала, что многие мои ровесники ищут себе друзей по переписке – через газеты, журналы и прочие молодёжные издания. Особо удачливые находили, после чего основной статьёй их досуга становилось мучительное ожидание. Заветное письмо могло идти сколько угодно – несколько дней, неделю, а то и месяц. Особенно если речь шла о друзьях из других республик или даже стран, что считалось весьма респектабельным. В чём-то я им даже завидовала, но не могла похвастаться столь героическим терпением.

Мальчики из класса отпадали, мы были слишком давно знакомы. То же касалось и мальчишек со двора, а также пионерского лагеря «Солнышко», где привычный контингент почти не менялся, а только некрасиво взрослел из года в год. Да, честно сказать, я и сама никому там не нравилась.

***

Зато именно там, в лагере, меня второй раз в жизни настигло творческое вдохновение. Ты, наверное, и сам не раз видел, как мало-мальски высокое руководство перенимает манеры текущего главы государства. (Равно как и мелкие подчинённые копируют своего ненавистного начальника: разные словечки, приколы, так же говорят через губу, щёлкают пальцами и т.д.)

В конце 80-х бессменный директор «Солнышка» Семён Семёныч довольно успешно косплеил Генерального Секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачёва. И я даже не про мелкие речевые особенности, вроде округлого говорка и общего добродушия, это уж само собой; но гораздо сильнее удавались ему поведенческие эффекты. Например, у него была фишка: подкрадываться к мелюзге и какое-то время наблюдать, как они играются, – а потом, когда те заметят и бросятся врассыпную, ухватить за штаны самого нерасторопного и ещё минут пять допрашивать: как тебе тут, дескать, живётся, не обижает ли кто?.. Это он так спускался в народ.

А однажды на рассвете нас разбудил сигнал тревоги и мы, повскакав с коек, кто в чём побежали на линейку, не успев умыться и как следует застегнуть что у кого было. А на трибуне уже стоял Семён Семёныч с большим пакетом в руках. Он объявил, что в нашем лагере произошло ЧП – в первом отряде засорился женский туалет и, когда сантехники полезли его прочищать, то обнаружили там вот что…

Директор сунул руку в пакет и извлёк оттуда какую-то тряпку. – Вот посмотрите, колготочки эластичные бежевые… Кто хозяюшка? Вот ещё колготки, в сеточку… Чьи, никто не признаётся? А вот трусики беленькие, кружевные… Никому не нужны?

Погрустнев, Семён Семёныч резюмировал:

– Видно, девушкам из первого отряда лень стирать своё нижнее бельё. Проще спустить его в унитаз. Ничего, мама новое купит. А мамы ваши, между прочим, спины гнут на вас, чтобы на эти трусики заработать. Нехорошо…

Кличка у него в народе была Цап Царапыч. Во мне же это свойство двойного имени, наоборот, вызывало странное ощущение родства – товарищ по несчастью, почти брат, такая же, как и я, жертва тупых отцовских амбиций.

Он-то и стал моей новой музой. Впервые за всю свою скучную лагерную жизнь я не зачёркивала дни в самодельном календаре, а с упоением творила искусство. Это оказалось очень увлекательно; остановить меня смогла только подоспевшая своим чередом оргия королевской ночи, едва не утопившая нас всех в реках зубной пасты, губной помады и чернил.

Рассказы о Семён Семёныче

1

Плачет бедный старик: построил он с детьми крепость из песка, а Мурзаев (физрук) прошёл, не заметив – да и сломал постройку.

Подбежал Семён Семёныч, смотрит на испорченную крепость, головой качает, слёзы из глаз катятся. Начал было восстанавливать – не выходит.

И вдруг подбегают к нему две пионерки. Стали помогать. Втроём быстро восстановили всю крепость.

Обрадовался старик, пляшет от радости! Любуется своей крепостью, глаз не может отвести:

– Ай да постройка!

2

Плачет бедный старик: посадил занозу в палец, да вытащить не может. Больно Семён Семёнычу. Пошёл было к врачу, да расковырял [гинеколог] весь палец, а занозу-то не вытащил!

Плачет Семён Семёныч. И вдруг видит – бегут к нему две пионерки с булавкой:

– Давайте палец, Семён Семёныч, вытащим мы вашу занозу!

Подцепили булавкой, да и вытащили. После йодом прижгли, хоть и охал бедный старик.

Растрогался Семён Семёныч:

– Приезжайте, милые, каждый год в наш лагерь, путёвки для вас забиты!

3

Плачет бедный старик: хочется ему виноградику. Пошёл в сельпо, а там больша-а-ая очередь! Стоял-стоял, да взяла тётка перед носом последний килограмм.

Обидно старику: столько стоял… Вдруг видит – бегут к нему две пионерки, вручают пакет:

– Кушайте на здоровье, Семён Семёнович!

Растрогался старик, уж и слеза выкатилась из глаза, да вдруг вспомнил: они же за территорией лагеря!

Что же победит: чувство радости или чувство долга?

4

Плачет бедный старик: штопал он носки, да и потерял иголку. Ищет, ищет, да не может найти. Плачет Семён Семёныч, ползает на коленях, ищет – нет иголки!

И вдруг подбегают к нему две пионерки:

– Семён Семёнович! Вот, возьмите набор иголок, специально для вас в сельпо покупали!

Растрогался Семён Семёныч.

– Спасибо, деточки, спасибо, милые! Зашейте старику и носочки, а то ведь мужчина, не умеет.

Сели зашивать. Глядит на них с умилением Семён Семёныч, не нарадуется…

5

Плачет бедный старик: потерял он любимую Жучку. – Жучка, Жучка, – зовёт. Не откликается собака.

И вдруг подбегают к нему две пионерки:

– Семён Семёнович! Нашли мы вашу Жучку! В лифт она забежала, да и каталась там. Жучка, Жучка!

Посмотрел Семён Семёныч – бежит Жучка во весь опор, машет ушами! Подбежала, прыгает, лижет в лицо!

Радуется старик и вдруг вспоминает: они же за территорией лагеря! Что же победит: чувство радости или чувство долга?

6

Плачет бедный старик: хочется ему сухариков, а повариха баба Шура возьми, да и не насуши с вечера. Знает ведь: любит Семён Семёныч сухарики. Да видно, серчает на старика.

Вечер наступил, хочется старику сухариков. Да нету. Решил с горя прогуляться на свежем воздухе.

И вдруг видит – бегут к нему две пионерки, а в руках – пакеты с сухариками!

– Угощайтесь, Семён Семёнович!

Накинулся старик на сухарики, уплетает за обе щеки. – Ох, хороши! – приговаривает. Наелся сухариков, подобрел, подарил пионеркам по почётной грамоте…

7

Плачет бедный старик: гуляет он вокруг бассейна. Дети радуются, купаются, плещутся, только брызги летят. А жарко! Хочется и Семён Семёнычу искупаться, да не положено.

И вдруг подплывают к бортику две пионерки:

– Лезьте в воду, Семён Семёнович, не стесняйтесь!

Обрадовался старик, плюхнулся в воду. Отфыркивается, плавает взад-вперёд по бассейну:

– Эх, хороша водичка!

Столпились дети у бортиков, хлопают в ладоши в такт гребкам Семён Семёныча. А старик знай себе плавает, ничего вокруг не замечает…

8

Плачет бедный старик: потерял он любимый кружевной платочек, подарок жены. А на платочке том рукой жены было вышито: С.С.

Плачет Семён Семёныч, ищет: куда мог задевать? Помнит, что положил в карман брюк, а дальше – ничего не помнит. Вот жена-то расстроится!

И вдруг подбегают к нему две пионерки:

– Семён Семёнович! Нашли мы ваш платочек! Вы его около бассейна обронили!

Обрадовался старик. – Где платочек? – говорит. – А вы попляшите сперва, Семён Семёнович! – Стал старик плясать, вошёл в раж…

9

Плачет бедный старик: нет у него аквариума с маленькими рыбками. Давно мечтал он о гуппёшках и паре меченосцев. Представлял себе, как кормит рыбок, как подплывают они к корму, как хватают…

И вдруг подбегают к нему две пионерки:

– Семён Семёнович! Мы вам дарим…

Посмотрел Семён Семёныч – а там аквариум с рыбками! Схватил он его и побежал со всех ног домой! Поставил на подоконник, не нарадуется!

Хоть и ругалась жена, счастлив по уши старик. Не налюбуется рыбками!

(…)

Как раз в те дни мне исполнилось четырнадцать – верхняя возрастная граница юных гостей «Солнышка». Нелегко было прощаться с лирическим героем – даром что и сам его прототип был всего лишь плохой пародией. Всё-таки навсегда – это навсегда.

Зато теперь нам с мамой предстояла поездка в дом отдыха. Не морской курорт, конечно, но всё-таки… Мама уверяла, что парни там водятся в огромных количествах. Какой-нибудь из них хотя бы по теории вероятности должен был стать моим.

Итак, на сей раз мы с ней отправлялись путешествовать в одном статусе. «В активном поиске».

***

Поиск наш благополучно закончился в первые же полчаса после заезда. А конкретно – в столовой, куда мы, ещё не успев разложить вещи, примчались на обед. С дороги мы обе были жутко голодные.

Там, за небольшим столиком, застеленным серой полотняной скатертью, уже сидели наши будущие соседи, ведя неспешный смолл-ток. Их было двое. Симпатичная, очень подвижная старушка в белом спортивном костюме – и Он.

Нет, не бабушка с внуком – они не имели друг к другу никакого отношения, просто уже успели подружиться. Наше появление на миг прервало беседу, но уже минуту спустя мы органично влились в неё.

Бодрая Марья Генриховна очень понравилась мне тем, что всё-таки не оказалась его бабушкой. Она была из тех милых самодостаточных людей, уместных в любой компании, поскольку умеют создавать приятный фон вовремя поданными репликами, не навязывая себя. Её собеседник отбивал эти подачи прямо-таки с удивительным искусством. Может быть потому, что дома он и правда жил с бабушкой, она-то и отправила его сюда. Он влюбился в одну женщину с их курса, она была старше… – в этом месте мама слегка подсобралась, но то была ложная тревога: героиня оказалась старше рассказчика всего на три года. Зато она была замужем, в общем, бабушка взяла ему путёвку в дом отдыха, чтобы он тут немного развеялся, а в идеале – нашёл себе нормальную девушку.

«Ты нашёл её, – думала я, трепеща. – Вот же я, вот».

Конечно, всё это Петя рассказал нам не за обедом – для этого он был слишком хорошо воспитан, – а чуть позже, когда мы все втроём, проводив обаятельную Марью Генриховну до её номера, пошли к прудам кормить уток. В том, что мы так быстро внедрились ему в душу, едва ли была повинна моя неземная красота (хотя мне и приятно было думать, что Петя взаимно влюбился в меня с первого взгляда). Просто мама всегда умела располагать к себе людей.

Он и на неё произвёл впечатление, я это видела. Не как мужчина, конечно – разница в годах была слишком велика даже при её красоте и моложавости, хотя мама и не могла удержаться от лёгкого кокетства. Может быть как возможный зять? Тактичная мама наверняка заметила моё состояние. Но дело, наверное, было в другом, в Пете уже тогда просматривалось что-то такое, чего маме, да и всем нам, не хватало как воздуха. И совершенно неважно, сколько ему было лет (двадцать два-двадцать три, не больше).

– Ну и как идут дела? – ревниво спросила она. – Присмотрели уже кого-нибудь?

Петя галантно ответил, что он, дескать, на этом не зациклен. И подмигнул мне, отчего я чуть в небеса не улетела.

Сама не знаю, почему я так на него запала. Парень как парень, стройный, симпатичный, с усиками. Может, дело именно в усиках? Или в этом его добром, чуть грустном взгляде?.. Он был похож на умного, негордого принца. Или ещё ближе – на червонного валета из потрёпанной бабушкиной колоды. Именно червонного, самого юного и нежного из всех.

Мама лукаво заметила, что бабушку расстраивать нельзя. Петя сказал, что он и не думал её расстраивать, что доказывает тот факт, что он вообще сюда приехал. А где вы, Пётр, обычно отдыхаете, продолжала флиртовать мама. На что её собеседник очень серьёзно ответил, что он, наверное, ещё недостаточно устал.

Пока они обсуждали всё это, а также бабушек, своих и чужих, я думала о том, что только теперь начинаю понимать свою лучшую и единственную подругу Катю Томуц. Пожалуй, зря я ей тогда наваляла. Если он будет моим парнем, думала я, если только он им будет (а он им обязательно будет!) – никому, ни за что на свете ничего о нём не расскажу.

***

Ах, да, Катя. Она здесь особо ни к чему, но и без неё тоже никак.

Это было ещё до начала каникул. Пока я изо всех сил соображала, где бы мне найти парня, он завёлся у Кати. Это бы ещё ничего, в конце концов, бегать за парнями в нашем возрасте – нормальное явление.

Куда хуже было то, что я узнала об этом не от неё. Другая девочка (дура-Танька) стукнула мне, что видела мою Катю с каким-то кексом – как раз в тот вечер, когда по официальной версии она должна была помогать маме мыть полы.

Тут я вспомнила и другие мелкие признаки и несостыковки последних дней. То у неё телефон часами занят, то живот заболел… Конечно же, я закатила Кате Томуц жуткий скандал (такой, что Катина мама даже позвонила моей и возмущалась, что я тиран и что Катя пыталась отравиться. После чего мама устроила скандал уже мне). Но легче от этого не стало. У меня в голове не укладывалось, что Катя скрывает от меня… – нет, не дружбу с другой девчонкой (это бы я ещё могла если не простить, то понять) – но парня?!..

Я изо всех сил пыталась поставить себя на её место. Да если бы у меня вдруг откуда-то появился парень – ну мало ли какие чудеса бывают, – то, естественно, первой, кто бы об этом узнал, была бы Катя! В конце концов, зачем ещё и нужны влюблённые поклонники, если не для того, чтобы хвастаться ими лучшей подруге?!

То есть получается, я-то для Кати вовсе не «лучшая». Да и не подруга, в общем. Я для неё – что-то вроде ревнивого мужа, который ходит за ней мрачной тенью и мешает развлекаться…

Я даже испугалась – а вдруг я неправильной ориентации, просто раньше об этом не задумывалась?!.. Но нет. Мне нравились (без взаимности) два-три мальчика в классе, некоторые киноактёры, певец Малинин. Конечно, мне нравилось и тискать Катю, по-дружески обнимать и щипать её. Но когда я попыталась представить, что мы с ней, к примеру, целуемся взасос, меня аж передёрнуло.

Уффф. Слава тебе господи.

Я вдруг вспомнила первый класс и Юлечку. С ней всё было по-другому, мне никогда не хотелось прикасаться к ней, да и вообще она мне не особо нравилась. Это было скорее интеллектуальное партнёрство. Но даже Юлечка в конце концов сбежала от меня ради устойчивой прописки в социуме.

Вот и Катя. Пока я вкладывала душу и всё что имела в отношения с ней, она, как когда-то Юлечка, зыркала глазами по сторонам. И так будет с каждой.

Я немного поплакала, а потом встала и подошла к зеркалу. Всё верно. Даже в школьной форме я была больше похожа на молодые папины фотки, чем на девочку. Крепкая фигура, волевое лицо, глаза-буравчики. И подруги меня ненавидят и боятся так же, как мама – отца.

Я открыла платяной шкаф – человека-невидимки там уже не было. Достала самое красивое платье, распустила волосы. Вот так я уже вполне себе девушка. Похожая скорее на маму, а мама-то у меня – красавица. Кстати, под платьем нарисовалась и вполне достойная грудь, Кате на зависть.

Осталось только найти какое-нибудь хобби – тогда со мной всем будет интересно. Вот Юлечка, например, увлекается биологией, все говорят, что она будущий учёный. Уже в который раз ассоциативно вспомнив о человеке-невидимке, я решила, что буду писательницей. Мысль была удачной ещё и тем, что не влекла за собой никаких расходов – не нужно клянчить у мамы деньги на электронный микроскоп или ещё какие-нибудь курсы. Я была уже настолько взрослой, чтобы понимать, что такое семейный бюджет.

Ну да, и конечно же, парень, парень! В тот миг это казалось мне самым сложным. Но здесь, в «…Аллеях», я уже не сомневалась, что его нашла.

***

Вот только до его отъезда, оказывается, осталось совсем чуть-чуть. Так что над моей личной жизнью нависла реальная угроза. Мы рисковали так и не успеть выяснить отношения.

Если бы не мама! Такое чувство, что она ни на минуту не может оставить без своего общества… – о, ладно бы меня! Это было бы не так обидно. Петю! Прошло уже три дня, а мы по-прежнему всюду ходили вместе («неразлучная троица» – Марья Генриховна), и, что самое противное, им всегда было о чём поговорить.

Два мудрых человека. Два страдальца, потрёпанных жизнью, но не сломленных, о нет, не сломленных. Они нашли друг друга.

Я начинала не на шутку ревновать. Даже тогда, в свои четырнадцать, я уже понимала, что тайны сексуального влечения безграничны и не до конца изучены, и какие-то там тридцать лет разницы и несколько смешливых морщинок – не гарантия. Особенно если речь идёт о такой женщине, как моя мама.

В таких делах всегда лучше перестраховаться. Права я или не права, на всякий случай я решила смотреть за ней как следует – и никуда не отпускать одну.

А с мамой и впрямь происходило что-то удивительное. Она как будто переключилась. Похоже, она впервые нашла что-то настолько интересное, что заставило её начисто забыть о сексе для здоровья и вообще отношениях с мужчинами. И, в общем-то, тот факт, что она предпочла всему этому бесконечные разговоры с Петей, меня не удивлял.

Гораздо больше удивлял, а, точнее, возмущал меня сам Петя. К чему эти бессмысленные таскания по дубовым аллеям? Он что, не видит, что я с ума по нему схожу?!..

От злости и обиды я опустилась ниже некуда – под большим секретом дала ему прочесть «Рассказы о Семёне Семёныче». (Тетрадка с ними до сих пор лежала на дне моего чемодана в знак того, что я, как-никак, писательница.)

Как ни смешно, это сработало. Нет, не то что бы Петя пал к моим ногам или приполз весь в слезах, сражённый талантом. Но в целом отозвался о моём творчестве позитивно. – Ты знаешь, ничего, – сказал он с удивлением, возвращая мне рукопись. – Я боялся, честно говоря… Я думал, там такое… девчачье…

Я поняла, что он думал. Что там всякое про любовь, комиксы про девушку, в которую влюбляются все мужчины, что-нибудь такое. Может быть, даже любовные признания в его адрес. Или стихи.

Это было оскорбительно и пошло. Наверное, это был первый случай, когда я разозлилась на него и даже хуже – он упал в моих глазах. Ещё вчера я бы не поверила в такую возможность.

Но факт есть факт – с тех пор в наших отношениях произошёл качественный скачок. Я наконец-то перестала быть бесплатным приложением, на которое в пылу интеллектуального спора даже не реагируют – или, в лучшем случае, держат на подхвате для Марьи Генриховны. Теперь я встала с ними на равных, на правах творческой личности – и мне даже дозволялось оппонировать в разговорах на самые животрепещущие темы. Такие, например, как: «Может ли женщина быть намного старше своего мужчины?» или «Развод: хорошо это или плохо?»

Вот что значит – иметь правильное хобби, с удивлением думала я. Может быть, подсуетиться, пока не поздно, да и написать ещё что-нибудь?..

И всё-таки меня не отпускала мысль, что все мои проблемы – оттого, что нам с ним никак не удаётся остаться наедине. Я изо всех сил искала повод, но он не находился. Нужен был какой-то счастливый случай.

***

И я его дождалась.

Видимо, небо услышало мои молитвы, а, может, всё объясняется гораздо прозаичнее и мама просто перегрелась на солнце. Конечно, если до остервенения загорать на прудах с Петей, то и не такое может случиться.

Соседи по столу не на шутку разволновались, увидев, что я пришла на завтрак одна. Я их успокоила: мы с мамой уже посетили здравпункт, врач выдал ей два-три нехитрых снадобья и прописал постельный режим. Я даже успела сбегать в библиотеку и притащить оттуда подшивку «Нового Мира» за прошлый и текущий год – там было несколько запрещённых при советской власти романов, которые мама давно хотела прочесть, да всё никак не доходили руки за более интересными занятиями.

Петя вздумал было строить из себя рыцаря и с энтузиазмом предложил «всем вместе навестить Елену Алексеевну». Я сухо заметила, что мама плохо себя чувствует. Что, в общем-то, было правдой.

Неожиданно меня поддержала Марья Генриховна – как раз когда я соображала, как ей ответить, если она мне возразит. Не стоит этого делать, сказала она. Леночка – женщина, ей хочется всегда быть на высоте. Зачем ставить её в неловкое положение. Погуляйте вот лучше с Тонечкой, сходите куда-нибудь. Молодое тянется к молодому.

Мудрая, мудрая Марья Генриховна!..

Впоследствии я узнала, что в тот день она воспользовалась случаем и сама навестила «Леночку» в её одиноком номере. Ей давно не терпелось остаться с ней наедине и дать несколько материнских советов, которые, как она считала, могли стать маме полезными. Забегая вперёд, скажу, что так оно и вышло.

Но тогда я всего этого ещё не знала, а просто очень обрадовалась, когда Петя ответил доброй старушке, что её воля – закон.

Обычно после завтрака мы все вместе шли на пруды. Если была хорошая погода – загорали, в пасмурный день просто гуляли вокруг. А то брали лодку и катались часами; иногда мне удавалось упросить Петра дать погрести. Там была одна редкая лодка – белая с красным крестом, «спасательская», среди десятка одинаковых красных и голубых. При большом наплыве желающих её пускали в дело, и хоть у неё были очень тяжёлые вёсла и плохая остойчивость, получить эту лодку считалось у отдыхающих офигенно добрым знаком.

Но сегодня случилось кое-что получше. Уже когда мы встали из-за стола, я услышала снаружи слабое погромыхивание, а пока шли через холл, оно сделалось гораздо сильнее. Не успели мы открыть входную дверь, как ливануло вовсю, и Петру, который, собственно, в этом корпусе и жил, ничего не оставалось, как пригласить нас в номер переждать грозу.

Я не сомневалась, что Марья Генриховна с радостью согласится, но тут случилось нечто удивительное – такое, что ещё больше усилило бы моё уважение к ней, если б только это было возможно. Не дав Пете договорить и почти оттолкнув нас, она выскочила на залитую дождём террасу, по которой уже стучал и с треском раскатывался крупный ледяной горох. Ему-то старушка, одетая по июльской жаре в лёгкий сарафан, и подставляла теперь то лицо, то грудь, то обнажённую холку, досадливо отмахиваясь в ответ на наши испуганные крики.

– Естественный криомассаж! – ликующе кричала она. – Идите, идите, не ждите меня!..

В тёплом, уютном холле Петя повторил своё приглашение – уже не так уверенно. – Ты не бойся, я приставать не буду, – смущённо сказал он. Я подумала, что это мы ещё посмотрим.

Пока поднимались по прокуренной лестнице на третий этаж, а потом шагали по длинному тёмному коридору, устланному ковровой дорожкой, говорили всё ещё о Марье Генриховне, открывшейся нам с такой яркой стороны. Петя сказал, что и раньше знал, что она занимается йогой и всякими интересными практиками, но подобного сюрприза не ожидал даже он. Тут мы и пришли. Достав из кармана ключ с большой бомбошкой-брелком, он впустил меня внутрь.

Мне вдруг подумалось, как странно, что мы с мамой тут до сих пор не бывали. Самого-то Петю мы приглашали к себе не раз, и он прекрасненько себе принимал приглашения. Благо водить гостей из других корпусов правилами не возбранялось. А вот нас почему-то не звал. Даже маму. Или я чего-то не знаю и она сюда захаживает?..

На мгновение во мне поднялась чёрная волна ревности. Но тут Петя щёлкнул выключателем (взбесившаяся погода превратила день в ночь), и я в эйфории обессиливающего облегчения поняла: нет, мамы здесь не было. Иначе она ни за что бы не смогла сохранить такие чудеса в тайне. Это ей не комната человека-невидимки.

Нет, ничего экстраординарного. Петя просто изменил планировку казённого номера. Передвинул мебель – и как это ему администрация разрешила?.. Кровать поставил поперёк, шатучий столик, где изначально стоял графин и два стакана, превратил в журнальный. Графин теперь ваза на подоконнике, а в ней – букет луговых цветов. На большом столе вдоль окна – кухонный уголок: набор чашек под хохлому и такой же чайничек. Печенье в плетёной корзинке. Очень уютно. Всё не на своих местах. То есть, наоборот, на своих. Впервые в своей короткой жизни вещи встали правильно.

Яркий оскал Мэрилин прилеплен скотчем на дверце платяного шкафа. Пучки сухих трав по стенам. И какое-то необычное одеяло из лоскутков, я нигде такого не видела:

– Это ты с собой, что ли, привёз?

Он рассмеялся.

– Нет, конечно. Подарили.

– Здесь?!

– Ну да. Я за территорию погулять вышел и заблудился. Девчонка местная показала дорогу, мы шли, разговаривали, а потом как раз мимо её дома проходили и она вынесла мне одеяло. Это пэчворк.

– Везёт. Мне вот никто ничего такого не дарит.

– Хочешь, возьми. Нет, правда. Я ведь раньше уеду, заберёте с мамой. У меня всё равно в сумку не влезет…

– У нас тоже не влезет. Мы пешком. И забрать нас некому…

Я вдруг с ужасом почувствовала, что мой голос дрожит. Вот-вот зареву. Ещё подумает, что я какая-то истеричка. К счастью, именно в этот момент в стекло что-то с силой ударило.

– Ух ты, посмотри… красота какая… – Петя шагнул к окну. Никакой особой красоты там не было, если, конечно, не считать ею сплошное белое марево. Ещё и град размером с голубиное яйцо барабанил по подоконнику. Но Петю всё это, видимо, завораживало, ну, а меня завораживал Петя.

Поэтому спорить я не стала, а просто подошла и встала рядом. Несколько минут мы стояли так, молча и глядя на шумное отсутствие внешнего мира. Я даже понемногу начала находить в этом красоту. Потом до меня дошло, что дождь вот-вот закончится, а я так и не приблизилась к своей цели. Я придвинулась к Пете поближе. Потом ещё ближе. Прижалась всем телом.

Но он стоял как ни в чём не бывало, любуясь грозой, и тогда я сделала то, чего никогда ещё не делала с мужчиной – обняла его за талию. Было так странно и непривычно чувствовать под пальцами горячее, живое чужое тело, что в первую секунду я чуть не отдёрнула руку. Но сдержалась – это было бы глупо. Да я сразу же и привыкла, как будто с рождения только тем и занималась, что обнимала мужчин.

Ещё несколько секунд прошли в счастливой уверенности, что Петя так взволнован моим прикосновением, что боится шевельнуться и спугнуть меня. Пока, наконец, он не положил мне руку на плечо – таким простым и дружеским, почти братским жестом, что я вдруг с внезапной и несомненной ясностью поняла, что он ни капельки в меня не влюблён. Собственно, и обнял-то он меня больше потому, что держать руку зажатой между нашими телами ему было неудобно. Тут-то дождь и кончился, и смотреть стало не на что.

– Ну что, чайку?..

Я кивнула, с тоскливым удовольствием наблюдая, как Пётр орудует запрещённым здесь кипятильником. У нас был точно такой же, да, думаю, и у всех отдыхающих. На одном курорте мы однажды прожгли им простыню, и мама скрыла следы преступления, ушив её посередине бельевым швом – вручную, но с точной имитацией машинной строчки.

– Петь, а кто она, та женщина? – спросила я.

– Какая женщина?

– Ну, которую ты любишь…

Я была уверена, что он оскорбится моей бестактностью. Да и осмелилась-то на неё лишь потому, что мне, как я думала, всё равно уже было нечего терять. Но он и не думал сердиться:

– А-а… Я уж и забыл, что рассказал… Дочка профессора.

– Красивая?

– Очень красивая, – Петя мечтательно улыбнулся. И тут же поморщился. – Хотя… трудно сказать. Она такая, ну как бы тебе сказать, модная. Я её ненакрашенной ни разу не видел. Так что кто её там знает, красивая она или нет…

– И ты любишь такую женщину? – возмутилась я. Мама с детства учила меня, что мужчинам нравится простота и естественность, и, справедливости ради, не раз доказывала это личным примером.

– Я и не говорил, что люблю. Я сказал, что влюбился. Это немного другое…

Пока я размышляла над этим многообещающим тезисом, Пётр выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда одну за другой три коробки шоколадных конфет. Ещё целенькие, невскрытые: «Синий Шёлк», «Красный…», «Чёрный…». Я ревниво наблюдала за ловкими движениями его пальцев, сражающихся с целлофаном:

– Зачем тебе столько? Девушек угощать?.. Или это ммм… сами девушки тебя угощают?

– Нет. Это я купил. Сам не знаю, зачем так много. Увидел и захотелось. Хочешь, возьми одну…

– Конфетку?

– Да это уж само собой. Я хотел сказать, коробку. Маму угостишь. Нет, правда, я столько не съем. Сам не знаю, с чего у меня такие руки загребущие…

Но я-то знала, только тогда ещё не могла объяснить. Это и было началом того, что я имею в виду, когда говорю «я хотела бы жить так, как живёшь ты». Радость бытия, изобилие и щедрость даже в мелочах, разрешение себе делать то, что хочется.

– Я понимаю, – сказала я. – Ты их купил по той же причине, что и влюбился в ту женщину.

Петя вздрогнул, оставил в покое коробку и впервые на моей памяти взглянул на меня как на человека.

– Да, – сказал он после паузы. – Ты права. Смотри-ка ты, я об этом и не думал… Пей, остынет, – мы ещё немного помолчали, думая каждый о своём. Я осторожно прихлёбывала красивый красноватый чай из хрупкого стакана.

– Как ты так всё поняла?.. Да, наверное. Она такая, знаешь? – как будто красотка с гангстерской вечеринки. То есть мне сначала так показалось. Потом, когда я увидел её отца, а он такой усталый, замученный профессор, я, конечно, понял, что это просто иллюзия… Бери конфеты, чего ты как бедная родственница?

– Я вон те хочу. Которые ты не открыл.

– «Чёрный Шёлк»?!

– Да. Он мне больше всех нравится.

– Ну вот, – обречённо сказал он. – Так и знал. Ох, Антоновна ты моя. У тебя тоже непросто всё будет в личной жизни…

– Это с чего вдруг такие выводы?

– С твоего выбора.

Я смутилась, в первый миг решив, что Петя имеет в виду себя. Но тут же сообразила:

– А-а! Ты хочешь сказать, что я выбрала чёрный и у меня теперь в жизни всё будет плохо!

Он усмехнулся.

– Ну, не настолько я примитивен. Хотя и это тоже. Ты выбираешь драму. А не позитив, – он указал на «Красный Шёлк», – и не спокойствие. Ну да ладно, это возрастное, пройдёт. Самое страшное не это.

– Хватит меня пугать…

– Посмотри на картинку.

Я посмотрела. Картинка была везде одна и та же – несколько конфет в хрустальной вазочке-конфетнице. Различался только цвет драпировки.

– И что не так?

– Смотри внимательнее.

Я ещё раз пригляделась, но ничего особенного не увидела. Хотя вазочки и вправду слегка отличались друг от друга. Формой. Ну и количеством конфет: у «чёрного» их было три, у остальных – по четыре.

– Вот видишь. Эти парни… – он придвинул ко мне сразу обе коробки, красную и синюю, – эти парни без двойного дна. Четыре конфеты. Ему две и тебе две…

– Может, я три хочу! Или вообще все!

– Дело твоё. Можешь проявить инициативу. Но ты не обязана. Всё по-честному. А этот…

– У красного ещё и ваза квадратная. Сама надёжность.

– Скучно? Ничего, с чёрным не заскучаешь. Три на два не делится. Вы съели по конфете, осталась одна. И ты уже в проигрыше…

– Почему это? Я просто съем её и всё!

– По умолчанию. Какой бы выбор ты ни сделала. Съешь ты её, отдашь ему или оставишь в вазочке – ты уже проиграла. Потому что ответственность – на тебе…

Я хотела покрутить пальцем у виска и сказать, что он сам какой-то слишком сложный. Так бы я и сделала, если б это не был он, Петя. И потому, что было что-то в его словах. И ещё потому, что этот мужчина, которого он описал – тёмный и коварный манипулятор – был точь-в-точь похож на моего отца.

– А ты сам-то какой? Чёрный, синий или красный?

– А я Моцарт, – он снова выдвинул ящик и достал из самой глубины – не коробку, а всего лишь одну круглую конфету с портретом на маковке. – Это меня угостили. Ещё до вашего заезда…

– Напополам?

Он понял и снова рассмеялся:

– Не надо быть такой буквалисткой. Ешь, она вкусная.

– Ты и сейчас её любишь?

– Кого?! А-а… Я же сказал. Не знаю. Я, может, и не любил ещё никого. Может, я и вообще не умею любить…

То был июль 90-го года, «моцартов» в наше сельпо ещё не завезли. Может быть, поэтому та конфета до сих пор кажется мне самой вкусной из всего, что я в своей жизни пробовала.

***

Равнодушие Пети ко мне было так очевидно – а времени осталось так мало, – что я решила выйти из игры, не дожидаясь её окончания. Так я могла сохранить хотя бы остатки женской гордости. (У девушки должна быть гордость!)

Тем более, утешала я себя, фактического материала я набрала уже достаточно. Кате Томуц расскажу, что мы с Петей попили чаю под шум ливня, а потом у нас был головокружительный секс. Я же писательница.

В день Петиного отъезда я даже не пошла провожать его до автобуса. И на следующий день, когда уехала Марья Генриховна, унеся с собою последний отсвет недавнего счастья, мы с мамой остались в «…Аллеях» одни-одинёшеньки…

Нет, вру. Всё было совсем не так.

То есть не совсем так. Я и вправду больше никуда с ними не ходила. Сказала, что ввиду приближения нового учебного года мне пора засесть за рекомендованную на лето литературу. (Это, кстати, было чистой правдой, которую все приняли с уважительным восторгом).

Так я и поступила. Взяв книжку, уходила туда, где их нога не ступала, за территорию, к роще, на уединённую поляну, где рос огромный дуб. Или ещё дальше, к развалинам старого храма.

Конечно, здесь было не без корыстных целей с моей стороны. Я всё ещё надеялась, что эти двое рано или поздно заметят моё отсутствие – должны же у них когда-нибудь иссякнуть общие темы! – и поймут, кого потеряли. (Поздно!) Но как-то раз, гуляя сама по себе, я встретила их где-то в районе заброшенной конной станции – и с радостью обнаружила, что мою печальную роль с успехом играет другой статист – бодрая Марья Генриховна. Очевидно, перспектива приближения момента, когда придётся делить условные конфеты, смущала обоих.

Может быть, поэтому я на сей раз не стала ломаться, а присоединилась к ним. Взрослые как раз обсуждали одну из самых популярных в нашем узком кругу тем. Как всё-таки жаль, тактично заметила Марья Генриховна, что «институт семьи» в последнее время пришёл в упадок.

Мама надтреснутым голосом крикнула, что это как раз очень хорошо, пусть разваливается к чёртям, да побыстрее!.. Марья Генриховна, любившая мою маму, да и знавшая в общих чертах её ситуацию, сокрушённо покачала головой, но возразить не осмелилась.

На помощь им пришёл Петя с заявлением, что они обе правы. И ты прав, Петенька, нестройным дуэтом ответили дамы. Но он ещё и готов объяснить, почему. Ну что ж, отозвались дамы, валяй, раз готов.

«Какая же я дура, – думала я, впивая его голос. – Как я могла потратить столько времени зря. Ведь он завтра уедет и мы никогда больше не увидимся.»

Но почтенные дамы были настроены менее лирично. Это было поучительное зрелище: как две милых женщины, обе донельзя тактичные, интеллигентные и тонкие, вдруг разом как по команде отбросили эти наработанные столетиями качества, чтобы сварливо поинтересоваться – так сказать, стерео: да что он, молокосос, вообще может знать об институте семьи, о браке и подобных материях? Не говоря уж о том, чтобы разговаривать с опытными игроками в таком нравоучительном тоне?!.. (Марья Генриховна была замужем аж два раза.)

Петя растерялся, оглянулся, ловя мой взгляд… – и компания естественным образом развалилась, чтобы тут же разделиться 2х2. Впервые удобным партнёром на подхвате для Марьи Генриховны оказалась не я.

А мы с Петей чуть поотстали, он уже привычно обнимал меня за плечи и нервно говорил, говорил, – этим двум тёткам удалось выбить его из колеи, я впервые видела его таким. Я много чего знаю, понимаешь, я много знаю такого, в чём у меня даже нет личного опыта. Потому что я просто вижу, я видящий. Но доказать мне нечем и рассказать некому, вот только ты… ты, наверное, могла бы понять… Как жаль, что скоро уезжать, как жаль, что мы только познакомились и уже расстаёмся…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.