# Солнце завтрашнего дня

Екатерина Барсова

Первое же дело Павла Рудягина оказывается необыкновенно сложным и запутанным. Это череда странных и страшных убийств, загадочным образом связанных с творчеством великого Пушкина. Чтобы разобраться в истории, корни которой уходят далеко в прошлое, молодому неопытному следователю придется вытащить на свет немало мрачных тайн. Пытаясь понять, какую роль в жестоких убийствах играют стихи Пушкина, Павел просит о помощи сотрудников историко-консультативного центра «Клио», и Василий с Анной рассказывают ему много интересного о тайной жизни поэта. Оказывается, он был секретным агентом на службе у правительства…

© Барсова Е., 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

## Пролог

> И нет отрады мне – и тихо предо мной

> Встают два призрака младые,

> Две тени милые, – два данные судьбой

> Мне ангела во дни былые…

> А. С. Пушкин

Боже! Было не просто холодно, а омерзительно холодно – ледяная мгла проникала под кожу. Дышать было трудно. Он старался делать вдохи как можно реже, но это помогало мало, в какой-то момент показалось, что еще немного – и его скрутит беспощадный сердечный приступ. Один раз так уже было, но слава небесам – отпустило, а вот теперь…

Он видел перед собой спину проводника и старался не отставать от него. Если разрыв увеличится, он может упасть и не подняться, а проводник так и будет идти вперед, не оглядываясь. Ужасно… В душе шевелился зыбкий страх, что эта тягучая зимняя мгла в конце концов поглотит всех. И никого не останется… Они уйдут под воду, и их тела найдут по весне.

Он обругал себя, поморщившись: ну что ты, как баба! Разнюнился, усмехнулся он про себя. Боевой офицер, а струсил. Если суждено тут умереть, значит, пусть так… Он глубоко вздохнул, ледяной воздух проник в легкие, и он закашлялся… Спина впереди слабо шевельнулась, но проводник не остановился, только немного замедлил шаг. Смерть, она всегда рядом, неожиданно подумал он. При слове «смерть» возникла картинка из детской книжки, которую он читал своей дочери пяти лет от роду. Машуле, Машеньке, Мышке, Мышонку, как ласково звал он ее за любовь к сказке про Щелкунчика… Еще они очень любили сказки Пушкина. Маша уже нарисовала кота на дубе со златой цепью. Цепь напоминала пшеничные зернышки – одно к одному… Кот был красивым, черным… Как Лиза останется одна – он даже себе и не представлял этого. При воспоминании о дочери и жене стало плохо, реально плохо… Ну ничего, сказал он сам себе, стиснув зубы, я только обустроюсь и вызову их. Не могут они находиться там… Наступает царство безбожия, даже страшно подумать, что с ними станется. Он вознес Богу молитву – горячо, исступленно, он хотел приблизить тот момент, когда они все воссоединятся и заживут обычной жизнью. Он вдруг подумал, что, наверное, для России понятие «обычная жизнь» еще долго будет непривычным. Она вырвана из естественного хода вещей и теперь истекает кровью. Что ждет страну? Об этом не хотелось и думать… Повинуясь неожиданному импульсу, он достал из кармана медальон и покачал им. На медальоне было изображение двух людей – матери и дочери. Самых дорогих и близких ему людей. Да не разлучит их и смерть… Он приложился губами к холодному металлу и поцеловал. Губы обожгло холодом.

Дорогая, шептал он, дорогая, дай бог свидимся…

Проводник обернулся и остановился.

– Что такое? – хриплым голосом спросил он.

– Скоро уже придем? – почти беззвучно шевельнул губами мужчина.

– Еще немного. Постарайтесь не отставать… Поднимается сильная вьюга. Если вы остановитесь, то упадете и… – Он выразительно замолчал.

– Да-да, я понимаю… – Он поднял голову к небу. Иссиня-серому, мрачному… – Все будет хорошо… и я вернусь, – вырвалось у него. Он размашисто перекрестился, и тут очень странное и неприятное мелькнуло перед глазами, как будто он на белом снегу увидел две соединенных руки, а в них – засушенную розу. Видение было таким ярким и четким, что он помотал головой, чтобы прогнать его. Резкий порыв ветра ударил ему в лицо, и он зашептал слова молитвы.

## Глава первая. Тайник, найденный на крыше

> Из мудрых никто не осмелится на следующие три вещи: к царям приближаться, пить яд для пробы, вверять тайну женщине.

> Иоанн Дамаскин

Приморский город. 12 лет назад

Он поднялся на чердак. Это было его любимое место. Он часто поднимался туда и ощущал непонятное жжение в горле, словно его охватывала жажда и хотелось пить. Он предусмотрительно запасался большой бутылкой с прохладной водой, откупоривал ее и начинал пить жадными большими глотками. Напившись, он закрывал бутылку и приступал к своему ритуалу, не изменявшемуся на протяжении вот уже двух лет. Этот чердак достался ему по наследству. Он жил на последнем этаже старинного дома, находившегося в нескольких метрах от моря, и прежде на этот чердак, превращая его в кладовку, складывала разные вещи его мать. В помещении стоял чуть кисловатый запах, как от человека, который не мылся несколько дней. Он хмурился и пытался внушить матери, что старые вещи нужно выкидывать, а не ждать, пока они окончательно истлеют. Но его, как всегда, не слушали. Ах, ах, смеялась звонким голосом мать, что ты такое говоришь, это еще послужит тебе и мне… При этих словах она разворачивала какую-нибудь ветошь типа старого пальто. Встряхивала его и кидала ему, чтобы он поймал на лету. Он ругал себя последними словами, но ловил это тяжелое, пропахшее нафталином пальто, а поймав, стоял с непонятным выражением лица, ожидая дальнейших приказаний.

Мать два раза в год перетряхивала чердак. Старые вещи разворачивались и внимательно пересматривались. Иногда отправлялись на помойку, в основном складывались обратно. Зачем ей нужен был этот осмотр – он не знал. Да, они жили трудно с тех самых пор, как пропал отец, но ведь не до такой степени, чтобы складировать всякую рухлядь. Отец исчез из их жизни, когда ему было пять лет. Воспоминания об отце распадались на маленькие калейдоскопичные эпизоды, которые трудно было свести в одну картину. Он помнил, как крепкие отцовские руки подхватывали его и поднимали ввысь, и тогда он видел море и набережную, церковь, старые дома, песчаную полосу пляжа… Помнил он и руки отца – крепкие, мозолистые…

Отец, по словам матери, однажды просто не пришел домой. После заявления в полицию завели дело об исчезновении. Были опрошены соседи, знакомые, коллеги отца, но все было тщетно. Никаких следов, он словно испарился и превратился в морскую пену, как русалочка из сказки Андерсена, которую мать читала ему в детстве. Потом дело сдали в архив, и они с матерью стали жить вдвоем. Мать выбивалась изо всех сил, стараясь поддержать достойный образ жизни, но ее работа была неквалифицированной, и платили ей мало. Он привык к тому, что питались они скромно, он подолгу носил одежду и обувь, мать не баловала его игрушками и другими вещами. К этому он привык. Смириться с отсутствием отца было значительно труднее. Он мучительно завидовал тем, у кого отцы были, не важно какие: богатые или бедные, красивые или страшные, высокого роста или маленькие, примерные семьянины или алкоголики. Все это казалось ему неважным. Главное, сам факт наличия отца. Он с тоской смотрел на приятелей, которых воспитывали отцы, вели с ними мужские разговоры, наставляли, ругали и поддерживали. Втайне он злился на мать, но старался ей этого не показывать, хотя с годами это становилось все труднее.

Когда он подрос, то попытался расспросить мать: куда же мог пропасть отец? Не было ли у них ссор, как они жили? На все вопросы мать отвечала уклончиво, и складывалось впечатление, что отец был призраком, он словно и не существовал.

Но все же, но все же… Он часто натыкался на незримые, но оттого не менее ощутимые следы отца, его книги, вещи, которые мать не снесла на помойку, а отправила на чердак. Он подозревал, что именно после исчезновения отца мать и превратилась в мадам Плюшкину, трясущуюся над каждой вещью. Наверное, она не чувствовала себя уверенно в этом мире, и обилие предметов внушало ей чувство собственной значимости. Понятное дело, это были его домыслы, а как обстояло дело на самом деле – он не знал. Мать с ним своими сомнениями, мыслями и страхами не делилась.

Она работала уборщицей в поликлинике и еще подрабатывала посудомойкой в одном кафе. Приходила поздно, кратко говорила с ним и шла спать…

В его занятия она особо не вникала, учеником он был средним, учеба его интересовала мало. Ему не нравились ни технические, ни гуманитарные предметы. Кроме, пожалуй, истории. И то – выборочно. Но в отцовской библиотеке были старинные книги. Он любил доставать их, рассматривать… Книги были с ятями и ижицами. Ему нравилось читать их, перелистывать пожелтевшие страницы и вглядываться в виньетки, украшающие текст. Откуда они взялись – он не знал…

Жизнь текла параллельно… У матери – на работе, у него – в школе и дома. Он любил оставаться один, когда ему никто не мешал. Сам делал уроки, потом читал книги или уходил гулять. Друзей у него было немного, среди них – девчонка, с которой он учился в художественной школе. Втайне он был в нее влюблен, но она словно не замечала его… И это ужасно злило. Иногда он представлял, как она оказывается полностью в его власти и он делает с ней все, что хочет…

Однажды он узнал правду, которую старалась скрыть от него мать. Его отец был вором, и пропал он, видимо, не просто так. Скорее всего, его убили свои же, а тело выбросили в море. Поэтому его и не нашли…

Он уже привык к жизни с матерью и не мыслил себе другой, как внезапно наступила свобода – мать умерла, и он разом почувствовал себя хозяином большой квартиры в старинном доме с высокими потолками и чердаком. Надо было что-то делать с вещами матери. Он очистил ее комнату полностью, но что делать с чердаком – не знал… Старые пальто в количестве пяти штук он выкинул не глядя, так же как потертые на сгибах занавески, два чугунных утюга, коробки со старыми нитками для вязания, аккуратные юбки из материнской молодости. Немного поколебавшись, выкинул старые резиновые сапоги в хорошем состоянии. Потом настал черед старых журналов и брошюр, перевязанных бечевкой. Первый экземпляр, выцветший до неузнаваемости, назывался «Учебник акушерства и гинекологии». Зачем мать это хранила, непонятно… Книги отправились на свалку, как пальто и другие вещи. Но там, между книгами, он нашел старые тетради, хранившиеся в двойном полиэтиленовом пакете. Он развернул их и стал читать записи… И чем больше читал, тем страшнее ему становилось… Но вместе с тем в него проникал какой-то сладкий ужас. «А ты бы так смог?» – шептал непонятно чей голос. Почему бы и нет… Отрубленные человеческие руки. Роза…

Он понял, что в скором времени переедет в Москву и разыщет ту самую девочку, в которую когда-то был влюблен. Но прежде сделает небольшую пластическую операцию, чтобы его никто не мог узнать. Продаст квартиру и уедет…

Москва. Наши дни…

Павел Рудягин подумал о том, что еще несколько лет назад он и не мечтал жить в Москве, тем более обладать квартирой в историческом центре Первопрестольной. Многие считали, что Павлу Рудягину сказочно повезло. Из небольшого городка в Ярославской области переехать в Москву было пределом мечтаний для многих. Паша отнесся к этому философски спокойно. Дело в том, что в душе он не верил случившемуся. Ему казалось, что он просто самозванец, которого скоро разоблачат, и он вернется на свое место, то есть обратно в родной город. Честно говоря, он был бы этому рад. Он толком не привык к Москве и не мог ответить на вопрос, почему все рвутся в большой мегаполис. Еда невкусная, воздух загазованный, люди злые… Может быть, он чего-то не понимает? Отстал от жизни. Он говорил сам с собой, словно хотел кого-то убедить в собственной правде. Но по большому счету – кого и зачем?

Память его возвращалась к моменту, когда он узнал о том, что стал обладателем столичной недвижимости. Утро началось как обычно – отец уходил на работу, мать готовила им с сестрой завтрак. Неожиданно раздался звонок от московской родственницы, она всхлипывала и причитала, что Нина Семеновна умерла, а квартиру оставила сыну двоюродной племянницы, то есть ему, Паше. Более близкие родственники, претендовавшие на квартиру, к Нине Семеновне не ездили, отделываясь редкими визитами раз в полгода. Привозили с собой дежурные наборы конфет и фруктов и благополучно сваливали до следующего посещения, редко звонили и не справлялись, как дела… Понятно, почему старушка прокатила их с наследством. Но почему ее выбор пал на него? На Павла? Этого никто толком не мог объяснить. Мать вспомнила, что когда-то она собиралась по молодости, по глупости поступать в театральный. Приехала в Москву и остановилась на это время у Нины Семеновны. Та приняла ее и помогла подготовить басню «Стрекоза и Муравей» и монолог Софьи из «Горя от ума». В театральный мать не поступила, уехала к себе домой, подала документы в ярославский вуз, вышла замуж… На этом контакты с тетушкой оборвались. Мать регулярно отправляла Нине Семеновне поздравления и открытки – впоследствии Павел нашел их у нее дома, аккуратно сложенные в первом ящике буфета – и это были все их контакты…

Когда раздался звонок родственницы, все подумали, что это розыгрыш, но все оказалось правдой, и с этим новым поворотом в жизни надо было что-то делать. Сначала Паша старался просто успокоиться, потому что от неожиданного известия пульс его стал учащенным. О Москве он никогда не думал. А тут… Принесли все на голубом блюдечке, сказала школьная учительница, которая упорно ставила ему тройки, не обращая внимания на старания. Она попросту не любила Пашу, хотя ее предмет – алгебру – он знал на твердую четверку.

Эх, блюдечко, эх, голубая каемочка. Все это не так…

C того момента, когда он мог на законных основаниях вступить в права наследования квартирой, прошло полгода. И вот он с родителями выехал в Москву, чтобы поселиться на новом месте. Паша старался хранить безучастный вид, демонстрируя окружающим, что ему все равно. Пусть не думают, что он будет прыгать на задних лапках или скулить от щенячьего восторга.

Когда автобус подошел к остановке и они сошли на тротуар, Паша ахнул: прямо за остановкой раскинулось дерево – наполовину красное, наполовину золотое – как в сказке… Он пошел за родителями, не останавливаясь. Они двигались за нотариусом. Звали ее Аллой Федоровной, ее ярко-красный плащ сигналил им раздражающим маяком.

Через десять минут вошли во двор, пересекли его и оказались перед дверью шестиэтажного дома.

– Дом хороший, – сказала Алла Федоровна, окидывая здание цепким взглядом оценщика. – Крепкий, простоит еще сто лет и никакой реновации не потребует. – Она набрала код и потянула дверь на себя.

Они нырнули в подъезд, и дверь захлопнулась за ними с гулким звуком. В этот момент Паша обернулся назад, словно желая удостовериться, что дверь на месте и выход есть.

На третий этаж они поднялись пешком – лифт в шахте двигался медленно, ворча и громыхая цепями. Никто из них не захотел ждать, поэтому рванули вверх по лестнице, растянувшись в цепочку: первой Алла Федоровна, потом отец, следом мать. Замыкал это шествие Павел.

По лицу Аллы Федоровны было видно, что она изо всех сил старается скрыть зависть к деревенщине, которой внезапно повезло получить недвигу в центре Москвы. Эта зависть таилась в ее двойном подбородке, острых карих глазах, губах, которые она то поджимала, то вытягивала в трубочку, с шумом вдыхая воздух. Она таилась в нарочито суетливых жестах. Женщина смотрела то подобострастно, то презрительно, не понимая, как смешно она выглядит со стороны.

Перед тем как открыть дверь квартиры, Алла Федоровна с важностью взглянула на них, словно призывая отнестись к моменту со всей серьезностью, потом вставила ключ в замок, повернула на два оборота, с усилием нажала на дверь, и та распахнулась.

– Прошу! – торжественно произнесла Алла Федоровна.

Она зашла в коридор, они следом.

Первое, что бросилось в глаза Павлу, – старинный трельяж с тяжелой красивой окантовкой – литые розы с вензелями. Мама дорогая! Вот красота! Такие зеркала Паша видел только в музее, а здесь прямо дома! Они прошли на кухню – высокие потолки, мебель старая, похоже, еще из советских времен. Кухня была не очень большой, но из-за высоты потолков складывалось впечатление, что помещение залито светом. Потом осмотрели две комнаты: одна побольше – гостиная, сказала Алла Федоровна, растянув гласные, отчего получилось – го-о-остин-на-а-ая… да еще с блеском в глазах. У одной из стен стояло пианино – было видно, что тоже старинное. Буфет с посудой, легкие занавеси. Изящная люстра, на полу – сине-красный ковер.

– Теперь в спальню хозяйки, – тем же торжественным тоном объявила Алла.

В спальне находиться было тяжело, там еще держался стойкий запах лекарств, на стуле лежала стопка одежды, а на полу перед большой кроватью стояла пара разношенных тапочек неопределенного цвета.

– Это вы осмотрите потом. – Алла Федоровна быстро развернулась, и они вернулись в гостиную.

Паше было вручено свидетельство о наследстве. В голове у него стоял легкий туман, но мать и отец документы прочитали внимательно – два раза.

Затем Алла Федоровна выразительно посмотрела на них.

– Сверх гонорара – еще вознаграждение, – сказала она.

Грабительскую, по Пашиным меркам, сумму удалось скостить на тридцать процентов, и Алла Федоровна ушла, всей своей спиной в ярко-розовом плаще показывая презрение к выскочкам, которые прыгнули из грязи в князи.

Запах тяжелых духов выветрился, они сели на диван в гостиной. При каждом движении родителей диван издавал скрипучие звуки, словно жалуясь на непрошеных жильцов.

Павел сидел напротив них на стуле с изогнутой спинкой. Разговаривали они почему-то негромко, чуть ли не шепотом, как будто кто-то мог их услышать. Говорили о какой-то ерунде – о банках с консервированными помидорами, о соседке, у которой дочь рожала третьего, о том, что отца могут уволить с работы в любой момент, а его сестре Татьяне требуются новая куртка и сапоги. Наконец отец встал и слегка хлопнул ладонью по столу:

– Ну, мы с матерью поехали обратно. А ты здесь осваивайся.

– Звони нам, – прибавила мать.

– Вы не останетесь? – глупо спросил Павел. – Переночевали бы здесь.

– Нет. У нас дела, да и Татьяну оставлять одну не хочется.

Татьяна была Пашиной младшей сестрой двенадцати лет.

– Да-да. Я понимаю… Танька темноты боится. Один раз я ее напугал, так она со мной два дня не разговаривала.

– Герой! – Отец осуждающе фыркнул, но хлопнул его по плечу.

Павел проводил родителей до двери. Мать чмокнула его в щеку. Отец кивнул и сделал каменное лицо: мол, не дрейфь, прорвемся.

Хотелось сбежать вслед за ними по лестнице, он еще никогда не жил один, без семьи. Было чувство, что его рассекли пополам. Но Паша понимал что будет выглядеть маменьким сыночком и слюнтяем, а он уже взрослый человек и работает в полиции. Поэтому придется сдержать свои порывы и не раскисать.

Они ушли, и Павел остался один в незнакомой квартире, которая теперь принадлежала ему.

Он подошел к трельяжу в коридоре. В полутьме его глаза почему-то казались разного цвета: один черный, другой – зеленый.

Паша взъерошил волосы, в неярком свете не было видно его главного недостатка – светло-рыжих волос, которых он в детстве отчаянно стыдился. Потом-то свыкся, как и с веснушками, а со временем они еще выцвели и стали не такими яркими, как в детстве.

Он еще раз посмотрел в зеркало: запавшие глаза и твердый подбородок. Симпатичный он? Или так себе? Раньше вопросы внешности его не волновали. А вот теперь… Серьезных отношений у него еще ни с кем не было. Была случайная кратковременная связь с молодой женщиной из соседнего города, которая длилась пару месяцев. И все. Друг Витя перед отъездом напутствовал его:

– Ты смотри там, быстро женишься на москвичке, и всё! Пропала твоя холостяцкая свобода.

– Я об этом даже не думаю.

– Понятно, когда будешь думать – станет уже поздно, окольцуют, и глазом не моргнешь… – заржал Витька.

– Да ну тебя! – вспыхнул Паша. – Следи за базаром.

Ему сейчас не до москвичек: на днях должен был решиться вопрос о трудоустройстве. Папин бывший однокашник работал в московском МВД и обещал оказать содействие. Паша ждал с замиранием сердца: хоть бы скорее все решилось… Тогда бы он не был в подвешенном состоянии, не зная, что у него с работой. Правда, если бы сошелся пасьянс и с квартирой, и с работой – это было бы перебором, слишком много подарков судьбы сразу. Ну а вдруг… Паша не верил в чудеса с момента выхода из возраста, когда ожидаешь под Новый год Деда Мороза, но все же…

Ту свою первую ночь в чужой квартире Паша помнил смутно. Он лег на полу – постелил одеяло, думая о том, что теперь он здесь надолго. С утра начал разбор завалов. Нужно было вынести на помойку лишние вещи, которые ему не нужны… Он нашел таджика-дворника, вместе они вынесли кровать, потом пару табуреток. Одежду он собрал в мешок и вынес на помойку уже сам. Гардероб пока трогать не стал… Кухонную мебель решил сменить при первой же возможности… Вымыл полы, протер окна – к вечеру квартира засияла, задышала прохладной свежестью… Из холодильника Паша вынес испорченную еду и закупил новую.

И в первую, и во вторую ночь в квартире странно скрипели половицы. Паша ворочался с боку на бок… Ветер тоненько ударял в окна и нежно свистел, словно выводил серенады… Пару раз он просыпался и лежал, всматриваясь в темноту. А вдруг явится призрак хозяйки? Ругал себя за глупость и засыпал снова…

Через несколько дней вопрос его трудоустройства решился самым наилучшим образом: его взяли следователем в отдел соседнего района, и Павел готов был прыгать от радости, несмотря на то, что уже не мальчишка. Ему казалось, что впереди интересная классная жизнь. А как же иначе! Чудеса не должны прекращаться, пусть длятся в пространстве и времени, опровергая все расчеты и сомнения.

* * *

Она читала это письмо, конечно по ошибке попавшее к ней на электронную почту. Какой-то спам. Бред сумасшедшего. Ну почему, почему все это выпало ей? Она посмотрела на мужа-профессора, спящего на кровати безмятежным сном, и передернула плечами. Что будет с ней? А что с ним? Возникло искушение: разбудить мужа и во всем признаться… Тогда ей станет легче и она освободится от тяжелых мрачных мыслей. Это уже второе письмо. Следовательно, ее мысли о том, что оно попало к ней по ошибке – всего лишь ничем не подкрепленная иллюзия. На самом деле письмо доставлено точно адресату! Ей! Боже мой! Интересно, чем она прогневала небеса, раз ей стали приходить такие письма… Говорить ли вообще об этом кому-либо или промолчать? Она не знала, как быть. Ее мир, такой уютный, разлетался на ее глазах вдребезги, и что с этим делать – ни одной толковой мысли в голове не было.

Но если она признается мужу, то как он отнесется к наличию у нее молодого любовника? Она никогда не доставляла мужу хлопот, у каждого из них была своя жизнь… Он ее убьет, разведется, выкинет из дома? Какой вариант он выберет? И куда она пойдет, если своего дома у нее нет? Оказаться на улице – это ужасно! Снимать квартиру – нет денег! И как ей быть? Нет, допустить этого ни в коем случае нельзя. И что тогда? Молчать и делать вид, что ничего не происходит? И надолго ее хватит? А тот… кляузник и скотина… каковы будут его дальнейшие шаги?

Об этом было страшно думать… Так страшно, что у нее сводило скулы и стучали зубы – от невозможности что-либо изменить и собственного бессилия. На цыпочках она вышла из спальни на кухню и опустилась на табурет. Выпила холодной воды и снова включила сотовый. Там, на экране, горели, впиваясь в мозг, слова: «Ну что, сучка, допрыгалась? Скоро ты получишь свое! Наставляешь рога мужу, кувыркаясь с молодым трахалем. Не боишься, что муж все узнает? Ты, сучка, живи теперь в страхе, что в любой момент все выплывет наружу… Но я пока говорить не стану. У меня к тебе свой счет и отдельные требования… Так что – жди!»…

Она выключила сотовый и заплакала – тихо, боясь разбудить мужа… Вспомнила первое письмо. По содержанию оно было примерно таким же, но еще короче…

Кто же ее так возненавидел? Что за скотина? И тут ей впервые пришла в голову мысль, что это может быть женщина…

* * *

Первое же дело поставило его в тупик. Начальник Вась Васич вызвал его и сказал, строго глядя из-под очков:

– У нас труп. Бригада уже выехала. Сходи на место и пообщайся с соседями. Потом мне доложишь.

– Кто убит?

– Некий Диянов Александр Владиславович. 43 года. Человек без определенной профессии. Каскадер, актер кино, рекламный агент, менеджер в российско-французской компании IST. Наверняка есть еще куча мест, где он работал. Не женат, из родственников – сестра. Поезжай и побеседуй. Сестра уже выехала, ее поставили в известность.

– Понял.

Паша встал со стула и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Что-то еще? – В голосе Вась Васича прозвучало недовольство.

Ему хотелось сказать: благословите меня на первое дело, но вместо этого он кивнул:

– Нет, все понял.

– Тогда – с Богом!

Закрыв дверь, Паша подумал, что благословение от начальника он все-таки получил.

* * *

Квартира Диянова располагалась на пятом этаже хрущевки. Поднимаясь пешком, Павел подумал, как тяжело, наверное, пенсионерам подниматься несколько раз в день по этим ступенькам.

Но эти мысли сразу вытеснил шум, который – и в этом он не мог ошибиться – шел сверху.

В квартире работала бригада. Почти все Паше были знакомы, кроме одного – молодого человека с холодными глазами и коротко стриженными, светлыми волосами. Он посмотрел на Пашу.

– Новенький? – Тон был достаточно высокомерным.

Вместо ответа Паша достал корочки.

– Вижу, – процедил блондин сквозь зубы. – Я документы не спрашивал. Просто спросил, если ты не понял. Твоя ксива мне не нужна.

– А я показал.

– Андрей, кончай выпендриваться. – Это подала голос Светлана Самойленко, криминалист.

В соседней комнате находился судмедэксперт. Паша молча прошел туда.

С Виктором Николаевичем Костенаки он обменялся кратким энергичным рукопожатием.

– Убит поздно вечером или ночью. Кто-то пришел к нему, судя по всему, знакомый. Ему открыли дверь, так как нападения не ожидали. Убили, потом отрубили руки, а в них вложили розу.

– Ужинали вместе? Выпивали?

Виктор Николаевич отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Значит, вошел и убил? – подытожил Павел.

– Получается, что так. Соседи говорят, что ничего не видели и не слышали.

– Кстати, где они?

– Уже ушли. Вот показания.

– Можно?

Светлана протянула ему листы бумаги.

– Смотри.

Павел пробежал показания глазами. Сейчас ему важно было лично побеседовать с соседями и попытаться выжать из них максимум возможного. Эти слова он прочитал в какой-то рекламе заезжего гуру по психологии, и они ему понравились.

– Вот еще нашли рядом с трупом. – Светлана протянула ему листок бумаги, на котором были написаны стихи. «Я жил тогда в Одессе пыльной: Там долго ясны небеса…» Под стихами стояло: А. С. Пушкин. – К чему это?

– Будем выяснять…

В соседней комнате сидела молодая девушка. Она хлопала глазами и не очень понимала, что от нее хотят.

– Я же все написала.

– Да, – Павел стоял напротив нее, – это так. Но вы ничего не упустили? Вот смотрите, вы написали, что покойный любил приводить к себе друзей и из его квартиры доносился шум. Это так?

– Ну да! Он еще слушал музыку. Мне норм, а вот маман она раздражала, и та часто высказывала недовольство.

– И что она делала по этому поводу? Стучалась к соседу, чтобы тот уменьшил громкость?

Девица пожала плечами:

– Нет. Она понимала, что все бесполезно. Это она мне высказывала свое недовольство. Типа, утешения и поддержки искала. А я что могу?

– Можно поговорить с вашей мамой?

– Она сейчас в санатории. Дали путевку, и она уехала.

– Ясно. А когда вернется?

– Через две недели.

Павел достал блокнот и сделал пометку.

– Что еще вы можете сказать о вашем соседе?

– Обычный мужик. Ничего особенного я не заметила. Без примет… так, кажется, говорят на вашем сленге. – Она хихикнула.

У нее были светлые спутанные волосы и тонкие выщипанные брови. Худая, словно прозрачная…

– Женщин часто водил? Написано, что холостяк.

– Я не подглядывала. Постоянной не было…

– Тогда, Софья Николаевна, я с вами раскланиваюсь. Если что-то вспомните – сообщите. – С этими словами Павел протянул девице визитку, та убрала ее в карман и кивнула.

«Информативненько», – пробормотал про себя Павел.

Соседка в другой квартире – справа – была пожилой женщиной восьмидесяти трех лет. Она долго пыталась понять, что от нее хочет Павел.

– Ничего сказать не могу. Видела его не так уж часто. Я на улицу в последнее время выхожу редко. Все больше дома сижу. Трудно мне стало ходить. Суставы ноют да голова кружится. Пару раз видела его с женщиной – худой брюнеткой с перекошенным ртом.

– Почему с перекошенным?

– Молодой человек, откуда я знаю?

Судя по ее словам, Диянов прежде водил к себе друзей, но примерно два месяца назад стал вести жизнь отшельника.

– Вы его часто видели?

– Нет. Я редко выхожу из дома. Пятый этаж… Пока поднимешься, богу душу отдашь… Не набегаешься…

Задав еще несколько вопросов, Павел распрощался.

В квартире Диянова уже сидела его сестра – женщина лет сорока с небольшим, среднего телосложения, с кудрявыми волосами. Она вскинула на Павла глаза и тут же опустила их.

– Я не знаю, как это получилось… – Она сжимала и разжимала руки. Павел обратил внимание, что маникюр у нее облупился, на правой руке – обручальное кольцо.

– Вероника Сергеевна, – сказала Светлана. – Вы были близки с вашим братом?

– Ну как близки? Не особо. Мы сводные – по отцу. У нас разница в возрасте почти десять лет. Я старше, он моложе. У каждого из нас была своя жизнь.

– Когда вы видели брата в последний раз?

– Месяца два назад. Но мы перезванивались… Не часто, но общались.

– По какому поводу вы встречались?

Павлу показалось, что женщина несколько смутилась.

– Просто так. Пообщаться по-родственному.

– По-родственному? – с нажимом спросила Светлана.

– Ну… моя дочь Лиза хочет поступить в театральный. Я просила брата о содействии. У него связи, он в этих кругах давно вращается, и я надеялась, что он поможет Лизе, раз она так загорелась. – И женщина осуждающе поджала губы.

Паше вспомнилась собственная мать, которая давным-давно, во времена царя Гороха, как любил говорить отец, желая подчеркнуть давность события, тоже поступала в театральный. Все девчонки почему-то мечтают поступить в театральный! Почему? Неужели они думают, что жизнь актрисы – это молоко с медом? Дрязги. Интриги. Годами нужно ждать своей роли. А потом все умещается в слова «кушать подано». Зачем гробить на это жизнь, единственную и неповторимую? Какое счастье, что его мать провалилась. Уехала обратно в Ярославль, поступила в институт, а потом встретила отца. И сложилась у нее нормальная жизнь… Да, были вещи, неподвластные Пашиному уму, и завихрения молодых девиц на почве театра – одно из них.

– Он говорил, что у него есть связи?

– Да… обещал помочь.

– Что вы можете сказать по поводу личной жизни вашего брата? – спросил Павел.

– Он меня в известность об этом не ставил. Были подруги, женщины, как я догадываюсь, брат был привлекательным мужчиной, к тому же холостым. Конечно, в одиночестве не прозябал.

– И он ни разу не был женат?

– Нет.

– Вы можете назвать друзей вашего брата?

– Одного. Кирилла Морозова. Друг он там или нет – я не в курсе. Просто единственный, кого я знаю. Мы встречались с братом в кафе, а он еще одну встречу там же назначил. Я уходила, а Кирилл этот как раз пришел. Брат нас представил. А больше я никого не знаю.

– Ваш брат жаловался на что-нибудь в последнее время?

Вероника Сергеевна отрицательно покачала головой:

– Нет.

– А можно побеседовать с вашей дочерью? – вдруг задал вопрос Павел.

– Зачем?

– Она же общалась с вашим братом. Он хотел ей помочь поступить в театральный…

– Общалась…

– Не дадите ее телефон?

– Вряд ли это необходимо.