Т. Г. Габбе
Быль и небыль

От издательства

Когда встречаешь что-либо талантливо сработанное, охватывает чувство благодарности к тому, кто не смотря ни на что преодолел устоявшуюся рутину и сделал доступной изначальную Красоту. Красота ведь – нет, не страшная сила, – она, как посылка из родного дома, как весточка с нашей общей человечьей Родины.

Тамара Григорьевна знала, что делает. Свой сборник она называет «светским» изданием народных сказок. А дальше: «мы не будем бороться за сохранение местного диалекта и оставим в неприкосновенности только причудливые обороты и даже неправильности речи, которые особенно тонко характеризуют интонацию и стиль рассказа». Тамару Григорьевну Габбе без преувеличения можно назвать сказительницей, рассказчицей всех сказок этого сборника. Ей каким-то образом удалось стилистически свести их все в одно гармоническое единство, в одну общую картину. И чувствует она себя при этом реставратором, поскольку ей пришлось удалить «все наносное, угадать, что утеряно, восстановить разрушенное, проявить побледневшее».

Устная передача – то, что мы (скорее, читатели, чем слушатели XXI века) почти перестали ощущать. Нельзя сказать, чтобы устность (в противовес письменности) совсем исчезла. Мы начинаем с того, что детьми изустно получаем знание этого мира от матери и от отца. Посредством устной речи мы научаемся также понимать и произносить слова, предложения; выражать мысли, передавать собственные впечатления; рассказывать и пересказывать. Но время, в которое мы живем, все меньше и меньше оставляет нам для восприятия область слуха, а в ней звучащее слово. Искусству рассказа, искусству сказывания по-прежнему отдают должное и по-настоящему ценят его лишь в местах вынужденной изоляции. И теперь редко, кто из читателей готов согласиться с тем, что устная и письменная речь принципиально отличаются друг от друга.

Вот как говорит об этом Тамара Григорьевна: «Интонация, … которая звучала при устном рассказе и заменяла … художественные средства, необходимые для изображения лиц и событий, в самой точной стенографической записи зачастую исчезает». И чуть раньше: «Читатель не всегда заметит и оценит драгоценные сказки – отчасти … потому, что сами они – в большинстве случаев – не вполне перешли из устной формы в письменную».

Каждая сказка этого сборника свидетельствует о том, что Т. Г. Габбе – мастер перевода из устной формы в письменную. Ее сказки пробуждают в нас забытый вкус устного изложения, они полны тем, что теперь принято называть драйвом. Их читаешь глазами, а они звучат; они звучат, и когда закрываешь книгу, и долго после того:

«…Хозяин давай поигрывать кремешком по заслонке:

Тринь, тринь, тринь, Васильевна,
Тринь, тринь, тринь, куды пошла!..

А леший под эту музыку и ну плясать! Чуть потолок в избе головой не выломил.

Плясал, плясал, да вдруг и пропал совсем. Будто и не было его…

Все скорей к окошкам, к дверям. А уж он вон где идет! Раз шагнул – через реку, два – через лес…

Обернулся сыздали, махнул рукой.

– Живите! – говорит.

И ушел».

2008 год

С. Гражданкин

Вместо предисловия

Наша страна принадлежит к числу тех счастливых стран, где сказка еще жива. Не только в глухих и отдаленных углах нашей родины, но повсюду, на всех путях и перепутьях, в вагоне железной дороги, на палубе парохода, в бараке строительных рабочих или сплавщиков, а в годы войны – даже в бомбоубежищах, вы могли услышать неожиданный вариант сказки или ее беглый пересказ.

Сказка никогда не была оседлой. Она странствует по большим и проселочным дорогам, по рекам и морям, на грузовике, на поезде – как угодно, и в этих странствованиях больше обогащается, чем теряет.

А в дни великих походов и больших переселений она шла вместе с войсками на фронт, с эшелонами в глубокие тылы, с Поволжья – на Карпаты, из-под Москвы – в Казахстан.

Никогда еще люди нашей страны, жители самых разных областей не сходились так близко, деля меж собой заботы, труды и редкие досуги.

Во время этих встреч люди немало пересказали друг другу – о себе, о своих родных местах, о своей новизне и старине.

Русские люди любят рассказывать, умеют рассказывать и знают толк в народном анекдоте, в шутливой новелле, в историческом предании и, может быть, более всего в том чудесном сочетании были и небыли, которое называется сказкой.

Она прельщает рассказчиков и слушателей своим особенным музыкальным строем, который не теряется даже в самом вольном и прозаическом пересказе.

Она привлекает смелыми и глубокими обобщениями философского и этического характера и тем особенным сочетанием были и небылицы, волшебства и реальности, которое так присуще этому тонкому, сложному и в то же время доступному виду народной поэзии.

Война научила нас еще сильнее и глубже любить землю, на которой мы родились и выросли. Нам еще дороже стал ее язык во всех оттенках и переливах местных говоров и наречий. Мы стали бережней ценить ее старину, ее сказанья и поверья, за которыми так явственно проступает народный ум, юмор, острое чувство реальности.

На сказку отзываются не только дети.

Правда, ее конкретность, увлекательность фабулы, стремительный темп повествования, позволяющий охватывать бесконечные времена и пространства, богатство фантастических образов и приключений – все это как нельзя больше соответствует воображению ребенка и юноши.

Но ее здравый смысл и житейский опыт, ее философия и мораль, наконец, ее стилистические особенности обращены к читателю зрелому, искушенному жизнью и книгой.

Между тем сборники сказок чаще всего издаются либо как детские книжки, либо как сборники фольклорных изысканий.

А ведь, в сущности говоря, сказки имеют бесспорное право на те полки библиотеки, которые отводятся художественной литературе – беллетристике и поэзии.

Их должны были бы читать наряду с повестями, романами, рассказами и лирическими стихами. Если это не происходит, если фольклорный сборник снимают с полки реже, чем любую бойкую повесть, в этом виновата не сказка.

Успех, которым она может и должна пользоваться, тысячекратно проверен и сомнению не подлежит.

Но для того, чтобы народная сказка пользовалась у читателей тем же вниманием, какое завоевано ею у слушателей, она должна быть рассчитана именно на читателя.

Самые лучшие, самые богатые и достоверные из фольклорных собраний не заменят собою сборников, предназначенных для чтения, так же, как и самое изящное и поэтическое «светское» издание сказок, рассчитанное на широкую аудиторию, не может служить безоговорочно материалом для изучения особенностей местных говоров, путей развития сказочных сюжетов, образов и т.д.

Скажем – в предисловии к одному из солидных трудов научного характера собиратель сказок Д. К. Зеленин предупреждает читателя: «…Упадок, постепенное вымиранье народной сказки в Яранском уезде – вне всякого сомнения». Далее (на стр. Х) он сообщает, что в отделе примечаний он дает краткий пересказ всех сказок и прибавляет «Советую читателям обращаться предварительно к этому пересказу во всех тех случаях, когда подлинник сказки почему-либо (вследствие обилия местных слов, вследствие спутанности рассказа и пропусков, что встречается, напр., у дряхлого Краева) малопонятен: после знакомства с содержанием сказки по краткому пересказу подлинная сказка будет много понятнее».

Не обсуждая по существу вопрос о том, действительно ли выродилась и вымерла сказка в Яранском уезде, мы вряд ли включим в сборник антологического типа образцы «упадочных» сказок с таким количеством диалектизмов, пропусков и несообразностей, что и понять-то их можно только после предварительной подготовки по конспекту.

Или вот другой пример. В богатейшем собрании Белозерских сказок бр. Б. и Ю. Соколовых, в введении ко всей книге (гл. V) специально выделена категория «неумелых сказочников». Собиратели пишут: «Помимо сказочников опытных, умелых, есть немало и других. Есть плохие, мало искусные сказочники, из рук вон плохо владеющие рассказом. Сказок знают мало. Речь их обычно нетверда и путана. Но и они представляют несомненный интерес для объективного исследования сказочного творчества. Сказочные формулы их нестройны, нескладно переданы, рассказ очень краток. Подробности забываются, и сказочник употребляет усилия их припомнить… В качестве яркого примера полного неуменья владеть сказочной речью и облекать рассказ в связную форму мы можем привести старушку Дарью Гавриловну Шарашову…»

Возможно, что для объективного исследователя яркие примеры такого рода представляют какой-то особый специальный интерес, но в сборник, предназначенный для широкого читателя, мы не включили бы сказок старушки Шарашовой, хоть она и занимает такое выдающееся место среди всех неумелых сказочников.

Точно так же мы не рискнули бы предложить широкому читателю варианты незаконченные и несовершенные, даже если эти варианты ни разу не были опубликованы в печати.

В сборнике, предназначенном для большой аудитории, мы не будем бороться за безусловное сохранение местного диалекта и оставим в неприкосновенности только причудливые обороты и даже неправильности речи, которые особенно тонко характеризуют интонацию и стиль рассказа.

Научное и «светское» издания народных сказок не исключают одно другое, не спорят друг с другом. Они имеют равное право на существование и, в сущности говоря, даже сотрудничают между собой.

Художественное издание народных сказок немыслимо без той огромной работы, которую проделывают предварительно фольклорист-исследователь и собиратель.

А с другой стороны – популярное издание всегда вызывает приток интереса и внимания к народной поэзии и вербует новых людей в ряды ее ревнителей и собирателей.

Примечательно, что почти во всех классических сказочных сводах – в сказках Перро, братьев Гримм, в «Тысяче и одной ночи», обработанной Галланом, в норвежских сказках Асбьернсена, в русских сказках Афанасьева, сыгравших такую большую роль в фольклористике, несомненно, учитывались интересы и широкого читателя. Недаром книги эти завоевали прочную любовь стольких поколений.

Правда, сейчас не те времена и не те песни, вернее – сказки.

Со времен Асбьерсена, братьев Гримм и даже Афанасьева наука о народной поэзии настолько развилась, задачи ее настолько дифференцировались, что уже почти немыслимо представить себе сборник сказок, одновременно и научный, и популярный.

Наши современники должны выбирать один из этих двух путей.

Все эти соображения положены мною в основу работы над настоящим сборником.

В сборниках наших фольклористов, наряду с вариантами фрагментарными, сбивчивыми, рассказанными иной раз «нестройно и нескладно» (по свидетельству самих же фольклористов), встречается множество драгоценных сказок.

Читатель не всегда заметит и оценит их – отчасти потому, что они затеряны в массе несовершенного и трудного для восприятия материала, отчасти же потому, чтоб и сами они – в большинстве случаев – не вполне перешил из устной формы в письменную.

Интонация, та живая, выразительная интонация, которая звучала при устном рассказе и заменяла собою очень многие художественные средства, необходимые для изображения лиц и событий, в самой точной стенографической записи зачастую исчезает. Одни детали рассказчику удаются, другие нет, или он просто их не помнит. Сюжет бывает нестроен и непропорционален. Рассказчик может прервать сказку или сократить ее – в зависимости от внешних обстоятельств. Он может, наконец, повернуть рассказ в другую сторону, на ходу перекроив сюжет – под влиянием своего собственного настроения – или вкуса аудитории.

Человеку, которого интересует сказка как законченное произведение, приходится зачастую проделывать ту же работу, что и реставратору картины. Он должен снять все наносное, угадать, что утеряно, восстановить разрушенное, проявить побледневшее.

Работая над одной сказкой, он пользуется многими смежными вариантами и тем запасом сказочных деталей – зачинов, концовок, присловий, отдельных мотивов и сентенций, которыми непременно должен располагать человек, приступая к работе такого рода.

При составлении и редактировании этого сборника я пользовалась по преимуществу сказочными сводами Афанасьева, Худякова, Смирнова, Ончукова, Садовникова, Зеленина, бр. Соколовых.

Я сознательно воздержалась от включения в сборник тех сказок, которые изданы нашими фольклористами за последнее время и, следовательно, могут быть достаточно известны читателю.

По той же причине я не слишком часто прибегала к собранию Афанасьева.

Запас русских сказок огромен и разнообразен.

Приступая к составлению сборника, я ограничила свою задачу подбором тех чудесных историй, которые у читателя, собственно говоря, называются сказками.

Сюда входит и традиционная волшебная сказка, и предания, и притчи, и так называемые «былички» – то есть самые смелые и фантастические небылицы, которые только можно выдумать.

Впрочем, в каком-то смысле название «быличка» подходит почти ко всем русским волшебным сказкам. Столько в них среди небылиц рассеяно всякой были – точных и метких наблюдений, бытовых подробностей, здравых и трезвых мыслей о человеческих отношениях. Наконец, так верно и точно отразилась в них русская природа. Великан наших сказок, какой-нибудь леший, ростом не с гору, как это бывает в сказках горских народов, – а с хорошую сосну. Да и то не всегда он так велик. «Бором иду – вровень с сосною, полем иду – вровень с травою». А среди людей он такой же, как они, разве чуть-чуть поболе. Мужик мужиком.

И не только леших, даже и святых наделили русские сказки обликом и характером вполне реальным, земным, русским. Это не иконописные святые с венчиками и темными бесстрастными ликами. Это совсем живые и даже как будто знакомые нам люди. Они хитрят, спорят друг с другом, попадают впросак и даже предпочитают хорошо спетую мирскую песню плохо спетым духовным стихам.

Уж если кто взят русской сказкой с иконы, так это, пожалуй, черти. Они, не в пример лешим, никогда не меняются, не становятся вровень с травою и сосною, а всегда остаются теми же хвостатыми, рогатыми, черноглазыми озорниками – иностранцами среди русской природы.

Недаром же, когда им случается в сказке столкнуться с лешими, человек – и герой сказки и автор – всегда оказывается на стороне своего земляка – лешего.

Черти существуют в сказке словно только для того, чтобы быть посрамленными. Они никогда не бывают достаточно умны и дальновидны, чтобы одолеть хорошего человека.

Тем-то и пленительна народная сказка, что энергия добра и сила разума всегда преодолевают в ней все ухищрения злости, коварства, жадности и своекорыстия.

Если этому сборнику удастся донести до читателя своеобразное сочетание фантастического и реального, причудливость выдумки и трезвость наблюдения, присущие русской сказке, он в какой-то степени оправдает себя и осуществит намерения составителя.

1946 год

Т. Габбе

Про двух братьев – про богатого и бедного

Жили в одной деревне два брата – богатый и бедный.

Богатый ездил в город и продавал пшеницу, а у бедного дети по миру ходили – себя кормили да отцу с матерью носили.

Вот раз надумал бедный брат богатому поклониться и просит его чем ни на есть пособить.

А богатый и говорит ему:

– Чем просить, братец, собери-кось весь свой хлеб да снаряжайся со мной в город на базар. Нынче на пшеницу цены хорошие, да и на другой хлеб цена хороша.

Пошел бедный брат – все засеки подмел, собрал весь хлеб до зернышка – сколько было у него.

Набралось мер пять.

Запряг лошадку. А лошаденка была у него худая-прехудая. Ну, да не тяжело везти, авось потянет.

А богатый брат такой воз накрутил, что едва лошадь повезла. А была хорошая, – сытая да резвая.

Вот и отправились оба в дорогу.

Богатый перéже едет, а бедный сзади.

Подъезжают к горе. Богатый хвоснул лошадь кнутом и живо в гору поднялся, а бедный до полугоры доехал, и стала лошадь.

Вынул он из саней сена, наклал лошадке – время-то уж к вечеру было, – а сам пошел сучьев наломать, костерок развести.

Шел лесом, шел и отбился от своей лошади. Густо лес стоит – и вперед не пойти, и назад не выйти.

Вот он влез на дерево, чтобы поглядеть – нет ли в какой стороне огонечка.

Глядел-глядел – и видит: в одной стороне чуть светится.

Он и пошел туда, на огонек.

Выходит на широкую поляну. На поляне дом стоит большущий-пребольшущий, нигде такого не видывал.

Заходит он в этот дом, а в доме никого нет, пусто.

Он одну дверь отворил, другую отворил, туда заглянул, сюда посмотрел – и видит: стоит стол накрытый, и на столе много всякой еды и вина всякого разного.

Только он хотел за стол сесть, слышит – за стеной кто-то голос подает:

– Коли ты добрый человек, поди сюда!

Он пошел. А там женщина, незнаемо какая, родами мучается. И некому у ней младенца принять, некому обмыть.

Ну, мужик принял у ней ребеночка, прибрал, обмыл да тут же и окрестил.

После того повела его эта женщина к столу, посадила и давай угощать. Наелся бедный брат так, что бока на сторону, и вина напился допьяна.

А женщина ему и говорит:

– Иди теперь схоронись до поры под печку. А то худо будет. Придет мой муж и убьет тебя.

Он пошел, залез под печь и сидит там.

Слышит: застучало в дверях – приходит муж той бабы.

Зашел в дом, спрашивает:

– Что это будто у нас русским духом пахнет. Нет ли кого чужого?

Она говорит:

– Чужих нет.

Ну, он больше спрашивать не стал, сел за стол.

– Давай, жена, ужинать.

Она подает. То подает, другое подает, а потом и говорит:

– Да, ты ведь и не знаешь, что тут без тебя было.

– А что было?

– Да кабы не добрый человек, я бы, может, и по земле боле не ходила.

– А чем тебе добрый человек помог?

– То-то, что помог. Сынка принял. И обмыл, и окрестил. Теперь он нам кум.

– А где он у тебя? – спрашивает тот мужик.

– Да вон под печкой сидит.

– Ну, кум, выходи! – говорит хозяин. – Выходи, не опасайся. Попьем, поедим!

Вылез бедный из-под печки и сел за стол с новым кумом.

Пьют да едят да песни поют.

А бедный нет-нет и задумается.

– Ох, – говорит, – кум, я-то здесь сыт да пьян, а дети и жена дома голодом сидят.

– Не толкуй, кум! У меня им брошен узелок оржаной муки – хватит до твоего приезду.

Один день гостит мужик у кума с кумой и другой день гостит.

А на третий говорит куму:

– Пора мне, куманек, в город ехать.

– Что же, коли надо, поезжай. Я тебе своего Серка дам.

И вот запряг он куму Серка и насыпал целый воз пшеницы, а кумушка в скатерку попутничков завязала.

– На тебе, кум! Хватит, пока домой не приедешь!

Взял он эти попутнички и сел в сани. А кум ему и говорит:

– Поезжай с богом. Да только крепче на возу держись. В гору поедешь – там твоя лошадь стоит. Я ей сена подбросил. А под гору поедешь – там твой брат лежит. Его опрокинуло и возом придавило. Так ты, когда мимо проезжать будешь, задень легонько за рóспуски, вот и выручишь его. Прощай, кум!

Махнул он шапкой. И как махнул, так и покатил этот Серко – только снег из-под саней порхает. А править им и не надо – сам знает, куда идти. Да только не идет, а ветром летит.

Бедный брат привалился на возу ни жив ни мертв. Вот, – думает, – убьет его Серко.

Да нет, ничего, живой едет – хоть и скоро да споро.

Идет мимо горы, где лошадь была оставлена. Смотрит-смотрит, а ее едва видать, до того много сена кругом навалено!

Стал под гору спускаться. Верно – братний воз опрокинут лежит, и хозяин под ним чуть жив.

Ну, он мимо поехал, за роспуски задел и распрокинул воз.

Поднялся богатый брат и поехал вслед за бедным. Да только теперь и не угнаться за ним. Зря лошадь мучает. К вечеру добрался до постоялого двора. А брат уже там, – вместе пристали ночевать.

Богатый спрашивает бедного: где, мол, такого коня взял?

Тот рассказывает: так, мол, и так.

Богатому это обидно показалось.

«Пойду, – думает, – на двор и наложу ему каменьев в воз. Пускай приостановит своего Серка».

Подумал и сделал. Ночью пошел во двор и давай под хлеб да под рогожу каменья класть. Кладет, кладет – полкуба наложил…

– Ну, теперь, – говорит, – с места не скрянуть.

И пошел обратно в избу.

Утром, чуть свет, собирается богатый брат в город. А бедный еще на печи лежит.

– Поезжай, – говорит, – братец, вперед. Я тебя настигну.

«Настигнешь теперь! – думает богатый брат. – Как бы не так!»

Вот едет он, едет, погоняет коня. А сам нет-нет да и оборотится назад – не видать ли брата?

Раз оборотился, другой оборотился – никого не видно.

А в третий раз обернулся да поглядел – снег столбом стоит! Вот он – Серко! Догоняет, догоняет – и перегнал!

Богатого брата ажно пот на морозе прошиб.

Думает: «Что ж такое? Столько каменья наложил, а он везет, воза своего не слышит…»

И вот приехали оба брата в город. Стали рядом и раскрыли воза.

Пошел народ пшеницу покупать.

Подойдут к богатому брату, посмотрят: ничего, хлеб как хлеб.

А подойдут к бедному брату – и остановятся: не видано такой пшеницы! Зерно в зерно! И где выросла!

Стали вокруг него толпиться, толкаться. Всякому купить охота.

Распродал бедный брат всю пшеницу – до зернышка. Глядь, на дне воза, где каменье было наложено, – сахарные головы лежат.

Богатый брат как увидел это дело, так почернел весь.

А бедный уж и дивиться перестал.

– Сахару, – говорит, – кому надо? Сахар продаю!

Продал – и цельный мешок денег выручил.

Потом воз закрыл, сел на возу.

– Прощай, – говорит, – братец! – И махнул шапкой.

И как махнул – так Серко и покатил, что сильней ветру!

Привез его обратно, к куму.

Кум спрашивает:

– Ну что? Продал пшеницу?

– Продал, – говорит и подает куму денег мешок.

А тот не берет.

– Тяжел ли мешок? – спрашивает.

– Ничего!

– А довольно ли тебе на поправку будет?

Бедный брат только кланяется.

– Довольно, кум.

– Ну, садись теперь с дорожки пообедать! И винца попьем.

Сели за стол. Бедный и говорит:

– Мне-то здесь хорошо. А дети там голодом!

– Не толкуй, кум! У меня им два узелка брошено. Хватит до твоего приезду.

Два дня погостил мужик у кума с кумушкой, а на третий собираться стал.

– Ну, кум, спасибо тебе, а мне домой пора.

Кум говорит:

– Коли пора, то и пора.

И свел мужика в погреб. А в том погребе три засека с деньгами: в одном – медные, в другом – серебряные, в третьем – золотые.

Он ему насыпал три мешка золота, три мешка серебра и четыре мешка меди.

Вынес, положил на дровни и говорит:

– Это тебе в придачу. Да еще дарю тебе своего Серка, а ежели этот Серко плох будет – приезжай. Я тебе нового дам!

И вот попрощался он с кумом и кумушкой, сел в дровни, свистнул – и как покатил Серко! Шапки на голове не удержать!

Опять едет мимо той горы, где лошадь у него оставлена была. Смотрит: она как стояла, так вся в сене и стоит.

Не видно даже, где она есть.

Ну, он выкопал лошадь из сена, привязал ее сзади и приехал домой.

Впустил Серка на двор, а дети бегут, встречают отца.

– Папа, теперь у нас хлеба много. Теперь мы не будем плакать да у чужих просить.

Заходит он в сени, а там четыре куля муки принесены. Заходит в избу – по всем по лавошникам много хлеба напечено.

А богатый брат как поехал, так и вернулся назад. Всю пшеницу обратно привез. Никто у него и горсти не взял. Будто он всю свою удачу вместе с каменьем на братний воз переложил.

Так с тех пор и стало. Что ни делает богатый – все без толку. Хоть брось! Никакому началу нет хорошего конца.

А бедному во всем удача пошла. Живи да радуйся да кума добром поминай!

А кто он есть тот кум – про то неведомо. Человек ли, нет ли – иди знай!

Всяко бывает.

Сват Наум

Жил на свете мóлодец. Парень ладный был – хорош, пригож, а именья – ни кола, ни двора, ни мила живота. Хлеба – что в брюхе, а платья – что на себе.

Вот он и раздумался:

– Долго ли мне бобылем мыкаться – на чужих дворах, при чужих полях? Видно, надо свой дом заводить. Да лиха беда – начало. Сам я молодой, а ум в голове и того моложе. Эх, были бы у меня живы покойник-батюшка али матушка-покойница, сказали б они мне, с какого краю начинать.

В таких мыслях шел раз парень по бережку. Видит – лодочка плывет, а в лодочке женщина – не так, чтобы древняя, не так, чтобы молодая. Бабушка – не скажешь, сестрицей не назовешь.

Снял парень шапку, покивал, помахал.

– Тетенька, – кричит, – а, тетенька! Пристань к берегу!

Подгребла женщина к берегу, спрашивает:

– Что тебе, молодец, надо?

– Да вот что, тетенька, была у меня на ручье мельница. Мельницу в разлив водой унесло, а жернова по воде уплыли. Ты, часом, не видела ли их?

– Тьфу, дурак! – говорит женщина. – Да когда же это жернова по воде плавали?

– Так-то так, тетка! – говорит парень. – Да все на свете бывает.

Плюнула женщина и оттолкнулась от берега, а он дальше идет. Прошел немного – видит: опять лодочка выплывает, а в лодочке – старичок.

– Эй, дедушка, не видал ли жернова? Мельницу у меня давеча унесло, а жернова по воде уплыли…

– А, так это твои жернова плавали? Видел я их вчерась, видел. Только они не вниз, а вверх по реке пошли. Вороти назад – не там ищешь.

Поклонился парень старичку и говорит:

– Нет, дедушка, где искал, там и нашел. Сделай милость, пристань к берегу!

Причалил старичок.

– Как тебя величать, дедушка? – спрашивает парень.

– Дед Наум.

– Ну, дед Наум, наставь на ум. Научи меня, как на свете жить.

Посмотрел на него старичок.

– А тебе, что ж, – говорит, – своего ума не хватает?

– Отчего не хватает? Как раз хватает, чтобы чужого призанять.

– Ишь ты какой! Ну, залезай в лодку, берись за весла, а я на корму сяду.

Поплевал парень на ладони, налег на весла, а старичок за руль взялся – правит. Ходко идет лодочка, как ножом воду режет.

– Ну, – говорит старичок, – сказывай, какая у тебя забота?

– Так и так, – отвечает парень, – один я на свете, нет у меня ни дома, ни родни…

– Что ж, это беда поправимая. Жениться тебе надо.

– Правда твоя, дедушка, женился бы я, да разве за меня выдадут? Какой у меня зажиток? Весь я тут.

– А что? – говорит старичок. – И этого не мало. Только надо за дело умеючи браться. Есть у меня невеста на примете – и собой хороша, и на работу проворна, и родители богатые – полон дом добра. Отца хлебом не корми, а похвастать дай.

– Ну, – говорит парень. – Разве такой за меня отдаст?

– Такой-то и отдаст. Погоди маленько, сам увидишь.

– Ах, дедушка, сосватай ты меня, дак будешь мне родней родного батюшки. Право слово – заместо отца почитать тебя стану.

Старичок говорит:

– Ладно, ладно, сосватаю. Подгребай-ка, братец, к берегу. Заночуешь у меня, а завтра, благословясь, и пойдем.

Вот утречком встали сват и жених, студеной водицей умылись и пошли себе.

Недолго шли, видят: дом – не дом, а хоромы! Двор большой, метен чисто, окошки светлые, и крыльцо с навесом.

Остановился жених, поглядел на свата: вперед ли идти, или назад ворочаться? Ворочаться-то будет жалко, а вперед идти – будто страшно. Не ровен час, прогонит хозяин.

А сват говорит:

– Ничего, не робей! Ничем ты его не хуже. Он нынче богат, а ты завтра богат будешь. У него дочка пригожая, дак пусть он ее за тебя отдаст, твои дочки еще приглядней будут. Он хвастаться горазд, а мы его и тут за пояс заткнем. Знай одно – держись веселей.

Заходят они в дом – хозяевам поклон, дочке особо. Хороша дочка – глаз не отвесть. Загляделся на нее парень и про хозяев забыл. Ну, да благо сват свое дело помнит: прямо к свадьбе разговор ведет.

Слушает его хозяин, потчует гостей винцом да закусочкой, а сам промежду прочим спрашивает:

– А что же вас двое только? Неужто больше никого и родни нет?

– Как не быть! Да если всю нашу родню и породу собирать, так два года надобно. Наши-то по всей России живут – здесь пашут, там рубят, там сети заводят, там стены кладут… Никак нельзя их от хозяйства отымать. А мы-то двое уж тут – и на свадьбе оба будем, коли дело сладится.

– Что ж, – говорит хозяин, – парень будто ничего… Да есть ли у него такой дом, как у меня? Ты погляди, сватушка, из какого лесу строено. Такого лесу и на дворец не ставят. Корабельный лес!

Встал сват с места, походил под стеною, погладил дерево ладошкой.

– Правда твоя, – говорит, – прочная постройка. Два века выстоит. А все не то, что у нашего жениха. Поверишь ли, почтенный, у него, когда бревна на дом возили, так в понедельник видишь, что комель везут, а в середу только вершина мимо прошла!

Покачал головой хозяин – не понять ему: то ли бахвалится сват, то ли смеется над ним.

– Вот что! – говорит. – Покажу я вам своего любимого конька. Дорого он мне стал, да я не жалею. Всем коням конь! И сбруя на нем под стать: до последнего гвоздика серебряная. Пусть-ка жених на таком коне за невестой приедет – отдам за него дочку, слова не скажу. А не приедет на таком коне, то и свадьбе не бывать.

Вышли они на крыльцо, и проводят перед ними коня. Не конь – загляденье! И сбруя на солнышке, как ручеек, блестит – смотреть больно!

Понурил голову жених, а сват ничего, не робеет.

– Ты, – говорит, – не думай, хозяин, что мы тебе врем, на сватовстве у тебя выпивши. А конь – что! Коня мы еще получше найдем. Приготовляйся к свадьбе.

Идут они домой. Жених только под ноги себе смотрит да кудрями трясет.

А свату все нипочем. Глядит весело и жениха утешает:

– Да полно ты! Не горюй! Все хорошо. Только что вот ехать нам не на чем. Да разве это задача? На свадьбу съездить и черт коня даст.

Едва слово обронил, а черт тут как тут.

– Дам, – говорит, – как не дать! Завтра и поезжайте! Вот приходите на зорьке сюда, к этому самому месту – все и будет готово.

На другой день пришли сват и жених, куда приказано, видят: стоит конь, да такой, что и во сне никому не приснится, и сбруя на нем золотая, так огнем и горит. А рядом – другой конь, малость по-тяжельше, и сбруя на нем наборная, с серебром. Это уж, видно, для свата. Сели они и поехали.

Диву дался хозяин, как увидел этаких коней.

«Ну, – думает, – значит, жених и вправду богатый, побогаче меня».

И порешил отдать за парня дочку.

Честным пирком да и за свадебку. Гостей созвали, в колокола ударили, повенчали молодых, а после венца, как водится, – веселье. Пьют, едят, песни поют… Под конец на лошадях кататься вздумали.

Хозяин говорит:

– Вот у моего зятя – конь! Такого коня и на свете нет!

Идут смотреть – вот те и на! И вправду нет коня – как не бывало! Даже слуху не слыхать. Да и сватов конь куды-то слинял.

Помертвел жених, а сват его в бок толкает: «дескать, прежде смерти ничего не бойся. Наше от нас не уйдет».

А сам шапку в руки.

– Что ж, – говорит, – честные гости, свадьба! Смотреть-то, выходит, некого, – свели коней. Да ведь недаром говорят: не то худо, что потерял, а то худо, что не хватился. Вы себе пейте, кушайте да веселитесь – ваше дело пир пировать, а мое дело – коней искать. Я женихов сват, я за него и в ответе.

Повернулся старичок, да и за ворота. Никто ему и слова сказать не поспел.

Вот идет он, идет – не путем, не дорогой, не полем, не лесом – а как ноги несут.

Идет и думает:

«И на что нечистому эдакие кони? Ему на козле скакать положено. Эх, знал бы дорогу, сам бы, кажись, в пекло пошел да и вывел оттуда лошадок наших».

Только сказал, глядь: перед ним большой камень. И под камнем нора.

Заглянул он в нору, – глубокая, так холодом и несет. Обогнул камень и пошел дальше.

Шел, шел, ни вправо, ни влево, а все прямо, да прямо. Смотрит: опять тот самый камень и нора холодом дышит.

Что за чудо? Он опять обогнул камень и дальше идет.

Идет-идет, идет-идет, – и пришел. Опять перед ним тот же камень, а под камнем нора.

– Ну, – говорит, – которую дорогу не обойдешь, не объедешь, та, стало быть, и прямая.

И, недолго думая, полез в нору.

На земле – день белый, солнышко, теплынь, а под землей холодно да темно. Ночная дорога – длинная. Притомился старичок, продрог.

«Что, – думает, – уж не повернуть ли мне назад?»

А тут, глядь, и кончилась нора: вышел он на простор.

Вышел и смотрит по сторонам, – как тут под землей нелюди живут? А как мы живем, так и они живут. Все у них есть – небо и земля, песок и вода, березки и камушки. Только чтó у нас черное, то у них белое, а чтó у нас белое, то черное. Всего-то и разницы. А так – худого слова не скажешь. И лес высоко стоит, и трава густо стелется – смотреть весело.

Идет сват Наум мимо поля по дорожке, – любуется на хлеба. Вдруг слышит: лошадь сгорготала! Он туда-сюда поглядел, так и есть – давешние кони! Забрались, татаре, в хлеб и хозяйствуют: не столько рвут, сколько мнут да топчут.

– А, голубчики, вот вы где!

Отломил он с березы ветку, выгнал коней на дорогу да и привязал их к дереву. А сам дальше пошел.

Идет, идет – видит, луга широкие, а на лугах стада пасутся. Справа-то все овцы, а слева-то все свиньи, и стережет оба стада змея. Свернулась на солнышке в три кольца и дремлет. А голову – нет-нет да и подымет: раз направо поглядит, раз налево.

Приметила змея незваного гостя да как зашипит… А сват, недолго думая, подобрал с земли острый камешек, прицелился и бросил. Свистнул камешек и будто ножиком голову змее срезал. Она и развернуться-то не поспела. А он дальше пошел.

Шел, шел, долго ли, коротко ли, а пришел наконец. Привела его дорожка к большому дому. Он – во двор. Пусто. На крылечко, в сени – никого! А в горнице шумно, гамно, посудой брякают, песни кричат… Хоть святых вон выноси!

Заглянул старичок в дверь: полным-полно. Народу – что людей! И все такие сытые, гладкие… Кто по-городскому одет, кто по-деревенскому, а у всех одежа чистая, хорошая. Бедных вовсе не видать.

И что за господа под землей живут? Поглядел он, поглядел, и екнуло у него сердце. Глаза-то у господ у всех, как у одного, – черные, без белка. Будто уголь черны, будто уголь горят. Ясное дело – черти!

Попятился старик, да поздно. Приметили его хозяева.

– А-а! – кричат. – Сват Наум пришел! Иди сюда, сват! Садись, сват! Там не доел – здесь доешь! Там не допил, здесь допьешь! Там не допел – здесь допоешь!

И уж за рукава его хватают.

Делать нечего, собрался он с духом.

– Хлеб да соль! – говорит. И шагнул через порог.

Раздвинулись черти, дали ему место на лавке.

– Ну, ну! – кричат. – Угощайся! Больше гостей на свадьбе, больше веселья.

Посмотрел сват по сторонам, покачал головой.

– Это разве свадьба, – говорит. – Были бы у вас поминки, тогда дело другое. На поминках-то оно водится, что в дому гости, а хозяин на погосте. А свадьба без молодых не бывает.

Перемигнулись черти черными своими глазищами, рассмехнулись. А один, горбатый, седой, говорит:

– Наши молодые покуда наверху, за своим столом сидят, а придет время – и за наш угодят. Дай срок!

– Какие же это молодые? – спрашивает сват.

– Эвона! Сам сватал, а не знает. Какие у вас, такие и у нас.

– Вон что! – Примолк сват. Сидит на лавочке, примечает. Ишь ты! Ведь и впрямь накрыт у чертей свадебный стол, да мало того, что свадебный, точь-в-точь такой, как наверху, у богатого тестя: там поросята молочные, и здесь – молочные, там уха с головизной, и здесь – с головизной, с чем там пироги, с тем и здесь пироги…

– А вот чего я в толк не возьму, – говорит сват, – какая вам радость чужую свадьбу справлять? Не великое веселье – во чужом пиру похмелье.

– Что за чужой пир? – отвечает горбатый. – Нынче наш праздник. Как узнает тесть, что у зятя ни гроша за душой, так и начнет он его поедом есть. А муж на жене станет сердце срывать, а жена муженька попрекать, а все втроем – свата дорогого ругать, ко всем чертям посылать… А нам того и надобно. Где свары да ссоры – тут уж наша пожива, наша добыча! Так-то, сватушка!

Тут один молоденький чертик обиделся, да как закричит:

– Какой это сватушка! Не он сватал, – я сватал. Кабы не дал я жениху коней на свадьбу, не едать бы вам нынче свадебных пирогов.

– Э, нет, – говорит сват. – Не тот мастер сватать, кто сватает конем, а тот, кто сватает умом. Были бы у меня такие лошадки, как у вашей милости, я бы за своего жениха царевну высватал, а не то что…

– Думаешь, умнее черта быть?

– Умней, может, и не умнее, а глупей – так, может, и не глупее!

Подмигнул молодой черт всему своему проклятому братству и говорит:

– Что ж, давай потягаемся, кто кого умней. Загадаю я тебе загадку. Угадаешь – полную шапку золота насыплю и домой отпущу. Не угадаешь – останешься здесь на веки вечные, служить мне будешь! Идет?

– Идет.

– Ну, вот тебе загадка: с копытами, а не конь, с хвостом, а не пес, с рогами, а не козел, о двух ногах, а не человек. Угадаешь?

– Как не угадать! – отвечает сват. – Обидно даже! Видно, вы наш умок ни во что не считаете.

– Да ты не финти! Говори, коли гадал!

– Что ж говорить? Где загадка, там и отгадка. Самая это ваша милость в полной форме.

Захохотали черти. Копытами стучат, рога расправляют, хвосты кажут. Смотреть страшно!

Зажмурился сват Наум, встал с места – и к дверям.

А молодой черт его за полы хватает.

– Погоди! – кричит. – Эта загадка и вправду легкая. Я тебе другую загадаю.

Рассердился сват.

– Это против уговору, – говорит. – Ну, да ладно. Хочешь умом хвастаться, хвастайся. Только уж теперь мой черед. Я загадку загадаю, а ты отгадывай.

– А заклад какой?

– Да все тот же: отгадаешь, останусь у вас навечно копыта твои чистить, не угадаешь, мне вольная воля, да шапка золота, да в придачу, что спрошу. Идет?

– Идет.

– Ладно. Слушай. Шел я путем-дорогой, видел: добро добро топчет. Взял я добро да и выгнал добром добро из добра. Добро из добра от добра убежало. Угадывай!

Стоит черт, с копыта на копыто переступает.

– Что? – говорит. – Как ты сказал? Добро добром из добра… Ума не приложу… Это, видать, от Писания. Нам, чертям, эдакое и угадывать зазорно.

– Стало быть, не знаешь? Ладно, мой заклад. Или, может, хочешь – еще одну загадку загану? Угадаешь – все насмарку, у тебя останусь. Не угадаешь – уйду и что приглянется с собой возьму. Идет?

– Идет.

– Слушай. Шел не путем, не дорогой, видел: зло добро стережет. Взял я зло да злом зло и ударил. От того зла злу конец пришел. Угадаешь?

Мнется черт, хвост ниже земли опустил.

– Это, – говорит, – опять от Писания. Откуда мне знать?

– Стало быть, мой заклад?

– Выходит, твой!

– Ну, сыпь золото в шапку!

Насыпал черт полный картуз до самого верху.

– А в придачу-то что берешь? – спрашивает.

– А тое самое добро, что из добра выгнал.

– Да полно тебе загадки загадывать – толком говори!

Засмеялся сват.

– Видел я, – говорит, – давеча в хлебах лошадок наших свадебных. Взял добрую погонялку да и выгнал добро из добра. Вот мне этих коньков за первую загадочку и пожалуйте.

– Ладно, пусть твои. А за вторую что?

– А как шел я к вам, так приметил два стада: справа-то все овечки, а слева-то все свинки. И сторожит оба стада змея. Вы уж не гневайтесь – змейку-то я камешком прикончил. У вас, чай, и без нее этого зла довольно. А свинок да овечек мне бы с собой прихватить!

– Ишь ты, хитрый какой! – говорят черти. – Да что с тобой поделаешь, бери!

Поклонился сват.

– Счастливо оставаться! – говорит. И на крыльцо.

Смотрит – что такое? Пусто кругом. Ни тропы, ни дороги, – одна трясина.

– Как же быть-то? – спрашивает сват. – Где у вас тут обратная дорога?

– А на что нам обратная дорога? – говорят черти. – От нас обратно не ходят.

– Да ведь мне наверх надо! И со всем добром. Неужто мне здесь на коне гарцевать да свиней пасти.

Усмехаются черти:

– А что тебя держит? Иди. А не хочешь идти – на коне скачи. Ишь, кони-то у тебя какие! Царские!

Призадумался сват Наум.

– Так, – говорит. – Кони царские, стада барские, а идти, видать, некуда. Ну, что ж, останусь у вас век вековать.

Достал он из кармана веревочку и дает один конец молодому черту.

– Подержи-ка, братец!

Тот удивился, взял. А сват Наум так и эдак веревочку натягивает, то вдоль, то поперек.

– Отсюда – туды – две сажени, – говорит. – Оттуда – сюды – три…

– Ты что это меришь? – черти спрашивают.

Поглядел на них сват Наум скóса.

– Как это что? – говорит. – Местность мерю. Келейку ставить хочу. А поживем да попривыкнем, так и цельный монастырь построим. Чай, у вас не праведники живут, а грешники. Надо же им грехи-то замаливать…

Всполошились черти.

– Пошел ты от нас прочь, – кричат, – со своим с монастырем. Навязался на нашу голову! Гоните его, братцы! Гоните! Что смотрите!

Да как дадут ему в спину пинка…

Перышком взвился сват Наум и полетел. Сколько летел – неизвестно, куда летел – неведомо… Закрылись у него от страха глаза, и ничего он не видел. Только слышал, как ветер в ушах свистит.

И вдруг, батюшки-светы! Летел будто вверх, а упал вниз. Брякнулся оземь и открыл глаза.

Видит – полная ночь кругом, с неба месяц светит, и стоит он перед теми самыми воротами, откуда днем ушел. Рядом кони дремлют, а свиньи да овцы по всей дороге полегли – конца краю не видать. Ну, он хозяев будить не стал, а дождался утречка. Чуть солнышко встало, заходит в дом и говорит:

– Вот что, хозяева, пришел я к вам не без горя, да и не без радости. Пока мы здесь свадьбу играли, погорел женихов двор. Как есть – погорел, до щепочки. Только и выручил я из пекла, что овец, да свиней, да жениховых коней, да вот старую шапку и золота охапку. Получайте свое!

Потемнел было тесть. «Вот, – думает, – выдал дочку за богача, а он – погорелец. Приведет в дом пару овец да паленую свинью – и взятки гладки».

А как вышел за ворота, да поглядел – сразу и обмяк.

– Зятюшка, дорогой, – говорит, – не горюй, оставайся у меня в доме жить. Мне же и с дочкой расставаться жалко. В тесноте, да не в обиде…

Поклонился зять тестю:

– Твоя воля, батюшка. Останусь. Только я ведь не один. Мой сват мне заместо отца родного, я без него и шагу не ступлю.

– А мы и ему поклонимся, – говорит тесть. – Кланяйся, дочка, проси свата нашим домком не побрезговать.

Молодая кланяется, а молодой еще ниже.

– Оставайся с нами, сват Наум, наставляй нас на ум!

Ну что ж, погордился сват, сколько следует.

«Что вы да что вы!» – говорит. А потом и согласился.

Так и зажили они вместе тихо да мирно – себе и добрым людям на радость, а чертям – нáзло.

Петров день

Вот, говорят, в прежние-то времена Господь часто по земле ходил. Примет какое ни на есть мирское обличие и ходит меж нас, грешных, сердца испытует.

Неспорно, нынче в эдакое плохо верится. А как подумаешь, дак ведь и вера – тоже! Дело темное! Недалеко ходить – было времячко, что люди – вон по железной дороге ездить опасались, картошечку кушать отказывались, табак курить за грех почитали. Верится, ай нет? А ведь было!..

Ну вот, стало быть, соскучился Господь на небесах. Мудреного нет: тоже, поди, человеком был. Какая ни есть, а прилюбилась ему, значит, земля.

Он и говорит апостолу Петру:

– Петр, а Петр, давай-ка мы с тобой, братец, на землю сходим, поглядим, как там да что. Ну! Какое твое мнение?

Апостол Петр отвечает:

– Сходить-то можно, да вот служба как? Мне райские двери сторожить надо.

– А что – двери? Не убегут двери.

– А ключи куда?

– Ключи на гвоздик повесь.

– А возьмет кто?

– Ну, кому тут взять! Народ кругом праведный.

А Петр-апостол сомневается:

– Праведный, праведный! Как соблазну нет, так и праведный. А как найдет искушенье, откуда и грешники взялись! Нет уж, лучше не искушать. Бес, он тоже силен!

Покачал головой Господь:

– Маловер ты, Петр. Был маловер, маловер и есть. Ну, коли опасаешься, под порог спрячь. Вон щелочка-то…

– Разве что под порог!..

Спрятал апостол Петр ключи под порог, щелку щепочкой заткнул, и пошли себе.

Ну вот, значит, идут они в самом то есть рабском виде: лапотки плохонькие, одежонка еле держится, на боку – сума…

Апостолу было обидно.

– Что ж это мы, – говорит, – Господи? Хуже последнего нищего?..

А Господь ему:

– А как в Писании про последних-то сказано?

– Последние будут первыми.

– То-то!

Апостол и примолк.

Ну, вот ходят это они, смотрят, разговоры разговаривают. Где утешут, где присоветуют, где просто слово доброе скажут, – время-то и бежит.

На ночь глядя пришли они в деревню.

Притомился Господь. Сел у крайней избушки на завалинку и говорит:

– Постучись, Петр. Авось либо ночевать пустят.

Изумился Петр-апостол.

– Полно те, Господи! В эту избенку-то ночевать!

– А чем тебе избенка нехороша?

– Да ведь бедность, Господи! Хуже этой избы, кажись, во всей деревне нет. Того и жди – развалится.

– Стоит покуда.

– Нет уж, Господи, воля твоя, а я в другую избу постучусь.

– Это в какую же?

– А вон отсюда видать – не изба, хоромы! Там и ночевать пристанем.

– Да ведь не пустят!

– Как не пустят? Там и места и добра – всего много. А здесь, прости Господи, – босоты да голоты понавешаны шесты. Анбары – ветром полны.

Махнул рукой Господь:

– Ладно уж. Покуда не научишься, умен не будешь. Ступай, стучись.

Пошел апостол Петр. Пошел да и пропал. Час ходит, другой ходит… Уж на что Господь долготерпелив, а и то соскучился, вздремнул на завалинке.

А времячко-то идет. Вовсе темно стало, холодно – ночь полная… Тут и воротился апостол Петр. Сел подле Господа одесную и молчит, разбудить боится. Да Господь и в тишине слышит. Открыл глаза, оборотился к апостолу и спрашивает:

– Ну что, Петруша? Пошли ночевать?

– Да куды, Господи? Правда твоя – не пускают ведь. Почитай, всю деревню обошел, только и слышал: «Проваливай, да проваливай! Много вас таких-то!» А того и не знают, что един Бог в небе…

– Ну а в том, богатом-то доме как? В хоромах-то?

– И не спрашивай, Господи! Так обругали, что и сказать совестно. И побирушки-то, и воры, и бездельники… Мне, апостолу, и повторять зазорно. Истинно – нет стыда у людей: корки жалеют, углы берегут… А ведь хозяйство какое богатое!

Вздохнул Господь:

– А что в Писании-то про богатых сказано?

– Легче верблюду войти в игольное ушко, чем богатому в Царствие Божие.

– То-то. Забыл ты Писание, Петр!

– Помилуй, Господи! Да меня ночью разбуди, я каждую букву помню.

– Что ж ночью? Во сне ума не надобно. Ты днем помни.

Встал Господь и постучал в дверь:

– Милость ваша… родителям Царство Небесное… Пустите странников ночку переночевать.

Глядь – отворили дверь.

Вышла на порог хозяйка.

– Заходите, странички, заходите, Господь с вами… Ночка-то нынче холодная, росная… Грейтесь!

Зашли. Поглядел апостол кругом: ох, бедно живут! Корочку попросить – и то стыдно.

А хозяйка уже хлопочет, на стол собирает.

– Вот, – говорит, – хлебца краюшечка, вот – кваску, вот – капустки. Не осудите, странички. Был хозяин жив, все у нас было. А нынче сами едва перебиваемся.

Кланяется ей Господь:

– Спасибо, хозяюшка! Много довольны.

А Петр-апостол не вытерпел.

– Эх, – говорит, – горяченького бы сейчас! Озябли мы!

Призадумалась хозяйка. На печку поглядела, на ребятишек, на странников… А потом и говорит:

– Видно, не зря вас Господь нынче-то привел. Завтра у нас праздник – Петров день. Престол справляем. Так я для праздника ребятишкам-то похлебки наварила. Да авось и без похлебки сыты будут. Кушайте, странички, на здоровье. В печке-то не простыло.

Подала на стол чашку с похлебкой и маслица влила.

– Надо бы, – говорит, – побольше, да нету больше. Не осудите.

– А завтра что есть будете? – апостол спрашивает. – В Петров-то день?

– А что Бог пошлет…

Взялись они за ложки.

– Петр, а Петр? – Господь говорит. – Ведь хороша похлебка?

А Петр-апостол только усмехается.

– Это, – говорит, – батюшка, с голоду так оказывает. А хорошенько распробовать, так и слова доброго она не стоит, похлебка эта. Варена на праздник, а вовсе постная, жиру и не видать.

Поглядел на него Господь строго.

– Ой ли? – говорит. – А ну, считай, сколько в чашке глазков плавает. Со вниманием считай!

Стал считать апостол.

Считал-считал, сбился.

– Тьфу, прости Господи, – говорит, – да разве их сосчитаешь! Ведь не монета – масло! В очах рябит…

– Ну, коли рябит, круглым счетом говори!

– Круглым счетом – до сотни будет.

– Не меньше?

– Да и не больше.

– Ладно. Подай мне суму.

Подал суму апостол Петр, а Господь пошарил в ней рукой и достает горсть золотых. Положил на стол.

– Считай, Петр, не масло – монета.

Тот сосчитал.

– Ровно сто будет.

– Не меньше.

– Как раз.

– Ну, – говорит Господь вдовице, – это тебе, голубушка. Прими, сделай милость.

А та не берет.

– Господи! За что же это?

– А за похлебку. Сколько глазков – столько и монет.

– Что ты, батюшка! Да разве оно стоит?

– Стоит, милая, стоит, не сомневайся. Еще мы у тебя в долгу – дай срок, разочтемся. А пока суд да дело, покажи-ка ты нам, где ночь ночевать. Устали мы.

Уложила она их как могла. И сама в уголочке прикорнула. Спит и не спит: от радости, как от горя, плохо спится. «Чем, – думает, – завтра гостей своих потчевать буду?»

Утречком, чуть свет, вскочила она, один золотой в кулак, и скорей – к богатой соседке.

– Акимовна, благодетельница, продай ты мне мучицы, сделай божецкую милость! Да яичек, да сметанки, да молочка…

– Ишь ты! Продай! А платить чем будешь?

Та ладошку-то и раскрыла.

– Вот, – говорит.

Акимовна аж глаза распахнула.

– Где взяла? Клад нашла, что ли?

– Клад не клад, а вчерась, под самую под полночь… – и рассказала соседке про странников все как было.

Та и взвилась:

– Ах-ти мне, горе какое! Ведь и ко мне вечор странники эти стучались. Прогнала я их, матушка, сама прогнала, голубушка. Кто ж их, разбойников, знал. Деньги-то в суме не светят.

Отсчитала она соседке яичек десятка два, что помельче, сметанки отлила, что пожиже, да и говорит:

– Кумушка, голубушка, что ж тебе на них, иродов, разоряться! Вчера кормила и нынче кормить будешь? Дай-кось я их к себе покличу. Люди, видать, святые – от них и в дому светлее, и в мошне полнее.

Накинула платок на плечи – и к бедной соседке.

Стала на пороге – кланяется:

– Странички, люди божьи! Не погневайтесь! Милости прошу к нашему шалашу. Откушайте нашего хлеба-соли, ради Петрова дня.

Поклонились ей в ответ странники, с хозяйкой попрощались и пошли.

Привела их Акимовна в свои хоромы, за стол усадила. Сама ног не чует, вкруг стола так и летает. Что есть в печи – на стол мечи! Двенадцать перемен подала: три каши, блины, пироги, рыбное, студень, лапша… А уж щи-то, щи! Эдаких щей и царь не едал, – со свининой, с салом, и такие-то жирные, что будто ледком их подернуло.

Ест апостол Петр, похваливает.

– Вот это, – говорит, – полдник! Не чета вчерашнему ужину.

– Неспорно, – Господь отвечает, – вчерашнему не чета!

А сам, почитай, и не ест. Так только – попробовал.

Ну вот, погостили они у этой хозяйки, помолились, поклонились, – идти хотят.

А хозяйка на суму поглядывает.

– А что ж, – говорит, – благодетели! Милостивцы! Неужто ж вы меня не одарите? Уж так я вам угождала, так старалася…

– Отчего не одарить? Петр, сосчитай, сколько во щах глазков плавает?

Поглядел в миску Петр-апостол.

– Ох, – говорит, – щи! Жирней жирного! Тут и считать не мудрено: одно око на всю миску, да зато – во всю миску.

– Ладно, – говорит Господь.

Опустил он руку в суму, достает монету. Одну монету, да зато большую, тяжелую – медную!

– Вот, – говорит, – хозяюшка! Прими! Какое угощенье – такая и плата.

И пошел себе. Апостол Петр за ним.

А хозяйка как стояла на пороге, так и осталась стоять. Может, и посейчас стоит.

Вот идут Господь с апостолом по дороге. Качает головой апостол, под ноги себе смотрит, думает.

– А что, – говорит, – Господи, спросить я тебя хочу.

– Спроси, Петр.

– Да вот не возьму я в толк: как это так? Вчерашняя-то похлебка дрянь была, а мы за нее сто золотых отдали. А сегодняшние щи, прямо сказать, – золото, а мы за них один медяк пожертвовали. Справедливость-то господня где? Гляжу, а не вижу.

Вздохнул Господь:

– Эх, Петр, Петр, туда ли смотришь? Поверху ты глядишь, а поверху, известно, один жир плавает. Ты поглубже, поглубже зачерпни – со дна.

– А что на дне-то? Капуста?

– Нет, другого огороду овощь! Да что ж ты? Апостол! Капусту разглядел, а душу человечью не приметил. Сам-то посуди. Похлебка вчерашняя – дрянь, говоришь? Ну, верно, дрянь – похлебка, да зато баба – золото. А сегодняшние щи – золото, да баба – дрянь. Уразумел?

Ничего не ответил Петр-апостол. Сумный идет, раздумчивый.

– Ты чего? – спрашивает Господь. – Какая у тебя печаль?

– Да что, – отвечает апостол, – хожу я по стопам твоим с младых ногтей и о законе твоем размышляю день и ночь, а мудрости твоей никак не постигну. Хоть бы мне денек один – от восходу до закату – в твоем звании побыть. Может, и я бы, скудоумный, умудрился.

Усмехнулся Господь.

– Будь, – говорит, – по-твоему. Нынче ты именинник – надо тебя почтить. Господствуй, пока солнышко на покой не уйдет. Милуй, карай, молитвы принимай. С чего начинать станешь?

– В церкву пойду, – апостол говорит. – Молитвы принимать.

– Ладно, пойдем.

Пошли они. Идут лугом. А на лугу гусей! гусей! – как снег выпал. Травы не видать. И стережет гусей баба.

Приметила она странников и кричит:

– Страннички, а страннички! Вы не в церкву ли?

– В церкву.

– Погодите, и я с вами. Петру-апостолу свечку поставить.

Погладил апостол бороду.

– Похвально, тетка, – говорит, – пойдем. Только гуси-то твои как? На кого оставишь? Кто их без тебя беречь будет?

А баба не сомневается.

– Пусть, – говорит, – Господь бережет. Он всевидящий, доглядит.

Тот так и стал. А Господь эдак тихонько, под самое ухо, говорит ему:

– Ну, брат, не постыди упования.

Что тут будешь делать? Сел Петр-апостол на пенек и весь денек – до закату солнечного – гусиную обедню слушал. А как солнышко на покой ушло, воротилась баба.

– Слава тебе, Господи, – говорит, – целы мои гуси!

Встал апостол, размял ноги и говорит ей строго:

– Ты, баба, вот что: ты на Бога-то уповай, да и сама не зевай. Мыслимое ли дело, чтобы Господь за тебя гусей стерег. Ныне ты его в гусятнике поставишь, а завтра куды? К печке? Щи варить? Ой, баба! Смотри у меня!

И пошел себе. А Господь уже при дороге стоит. Ждет.

– Ну что, Петр, – спрашивает, – умудрился?

– Да вишь, как оно обернулось, Господи, – Петр отвечает. – Большую власть ты мне дал, да на малые дела.

– А Богу и малое не малó, и великое – не великó.

– Темны слова твои, Господи.

– А ты вникай. Слова темны, да мысли светлы.

И пошли дальше. Господь – впереди, апостол – позади, как полагается. А на селе праздник, пьют, гуляют… Там – на гармони играют, там – песни поют.

Вот остановился Господь под окошечком и слушает.

А в доме поют, да так славно, – и про дороженьку, и про березыньку, и как дéвица мóлодца полюбила…

Опустил голову Господь, внемлет. И апостол рядом стоит, тоже слушает.

Про березыньку послушал и про дороженьку послушал, а как запели про дéвицу да про мóлодца – дале пошел. Уж больно песня-то мирская.

Пошел, пошел, оглянулся, а Господь все под окошечком стоит.

Он до угла дошел и снова назад поглядел. Стоит Господь под окошечком – песню слушает.

– Да что же это, Господи? Уж и ночь на дворе, а нам ведь далеко…

Вздохнул Господь:

– Ладно, ладно, пойдем. В рай, видно, захотелось? Не настоялся у ворот!

Пошли.

А Петру-апостолу уж и стыдно стало, что он Господа поторопил.

«В кои-то веки, – думает, – он, милостивец, не для чужой беды, – для своего умиления в пути помедлил. А я ему и минутки лишней не подарил. Хоть назад ворочайся!»

Да нет, зачем назад?

Вон в другом доме тоже поют, да не песни – молитвы.

Обрадовался апостол.

– Господи, – говорит, – вот где пенье-то! Постоим, послушаем?

Остановился Господь, прислушался, головой покачал и пошел себе далее. Апостол – за ним.

– Господи, – говорит, – просвети ты меня, сделай божецкую милость!

– Ну чего тебе, говори!

– Да как же это так? Там мирское пели, а ты цельный час под окошком простоял, а здесь духовный стих выводят, а ты и минутки не помедлил. Не возьму я в толк…

– Эх, Петр, Петр! Там мирские поют, да хорошо. А здесь – духовное, да плохо. Неужто невдомек?

Апостол только руками развел.

Вот она – премудрость-то божья!

Проще простого, а поди-ка, уразумей.

Змеиный язык

Рассейские люди спокон веку по работам ходят. Бывает, что и до самых границ дойдут, а то и подальше.

Вот один мужик пошел, пошел себе да и зашел к черкесской границе. А там его черкесы поймали и продали на морские острова, к песьеглавцам, – вот что людей-то едят. Ну, что касаемо голов, так, говорят, – байки. Головы-то у них, как у всех прочих, зато нрав чисто собачий. За нрав-то их песьеглавцами и прозвали.

Ну, купил этого мужика один тамошний хозяин и определил на конюшню, к лошадям. У него как раз тройка была – кобыла и два мерина. И ходил за ними допреж того тоже русский один, купленный человек. Три года ходил, а после зарезал его хозяин, а себе нового достал. «Пусть, – думает, – лошадок покормит да подкормится малость, а после и сам на корм пойдет».

А русский, хоть и знает, что ждет его беда, да делать ему нечего: не убежишь, не спрячешься! Живет помаленьку.

Вот как-то раз поехал с ним хозяин в лес. Приехали, выпрягли лошадей, и показывает ему старик место под большим деревом. Копай, мол, тут яму!

Что ж, рыть – так рыть! Вырыл он яму широченную, глубоченную, ну, чисто могилу, а хозяин спрятал в ту яму эдакую машину булатную, навел ее и говорит:

– Ну, русский, полезем на дерево!

Влезли. Достает хозяин из кармана дудочку и начинает тонехонько, тихохонько высвистывать.

И вот, видят, ползет к ним змей, как говорится, пóлоз, да такой огромадный, ядовитый, что трава под ним горит. Наполз он на эту яму, где они машину-то схоронили, и тут хозяин как дернет за веревочку! Стукнули булатные ножи, и пересекло змея надвое.

Хозяин сейчас с дерева долой, велит русскому рубить змея на части. Тот перерубил. Хозяин кажный кусок перемыл и склал в кадку для ветчины (там это не в диковинку, что змея солят. Народ такой – и собак, и кошек ест, и змеевиной не брезгует). А один кусок дал русскому и сказал варить.

Русский взял, положил этот кусок в котел, налил воды – закипела вода, как на огне. Хозяин говорит русскому: «Слей на земь». Он вылил воду на траву, трава ажно до земли выгорела. Такой, стало быть, в той воде яд был.

А песьеглавец опять приказывает: «Наливай другую воду!» И та вода закипела.

«Выливай!» – Вылил. Смотрит – на этот раз трава пожелтела, высохла, но не сгорела.

– Ну, наливай третью воду, сыпь крупу, да вари кашу!

Ему что? Человек подневольный – сварил.

– Снимай котелок! Подавай!

Он подал.

Взял хозяин ложку и давай эту кашу уплетать, сольцой и то не посолил.

Убрал весь котелок, остались в котле одни пригарки. Он и говорит русскому:

– Возьми, русский, вымый котел и чисто выскобли. Только смотри – крупинки не съешь! А как поешь – так и знай, – умрешь. Вам, русским, это не годится.

Русский говорит:

– Да у нас в Рассее этого и не видано, а не то что есть. В рот не возьму…

Достал хозяин войлок, подушку, положил под дубом и лег отдыхать. А русский пошел к воде котел мыть. Идет и думает: «Смерти не миновать. Как того зарезал, так и меня зарежет. Дай попробую!»

По русскому образованию перекрестился и давай эти пригарки убирать. Отскоблит корочку – и в рот, отскоблит – и в рот.

Дочиста все съел, и мыть не надо стало.

И только он последнюю корочку прибрал, смотрит – что такое? Стало ему все понятно, все разговоры, что звери, птицы, скоты всякого звания промеж себя ведут. Как есть все уразумел. Засмеялся он. «Вот, – думает, – какая хитрость! Вам, русским, это не годится! Ишь ты! Ну, теперь мне главное дело, чтобы хозяин про это не прознал!»

Вымыл он скорее котел, отнес на место и поставил под повозку, а сам сел на пенек, про свою судьбу думает.

Вдруг и слышит, – говорит кобыла сыну своему мерину:

– Что это хозяин долго спит? Ведь нам ехать далеко.

А хозяин сразу и проснулся.

– Да, – говорит, – пора! Русский, давай лошадей, поедем!

Русский привел лошадей. Запрягли. Кадку с этим мясом змеиным на повозку поставили. Сели себе и поехали ко двору.

Под вечер добрались до места. Русский сейчас лошадок отпрег, прибрал их, корму задал.

Уж и спать давно пора, а он все ходит возле них, холит, чистит. Ему с лошадками-то хорошо: лошадки и здесь будто свои, будто русские… Никакой разницы нет.

И вдруг опять слышит он, – говорит меньшóй мерин старшóму:

– Вот попадаются нам добрые люди, да недолго живут. Тот, – говорит, – за нами хорошо ходил (это которого зарезали-то), а нынешний еще лучше ходит – и покоит, и жалеет!..

А старшóй присунулся к нему и говорит, будто на ухо шепчет:

– Как он ни старайся, как ни служи, а заслуга та же будет. Зарежут словно барана.

А русский стоит себе и слухает, как меренья разговаривают.

Вот старшóй опять говорит:

– Кончится этот месяц, и созовет к себе хозяин гостей. Праздник у них будет. Тут нашему конюху и конец, как тому было. Небось помнишь?

А меньшóй опять:

– Знал бы это русский да сел бы на меня, я б его на ихнюю границу вывез! Жалко мне парня.

Старшой мерин мотнул головой и говорит:

– Нет, ты не вывезешь! А вот я вывезу, коли он на меня сядет.

Тут мать ихняя, соловая кобыла, как топнет копытом, ажно искры полетели:

– Зря хвалитесь! На кого он ни садись, вы оба пропадете и его погубите. Нагонит вас хозяин и в куски изрубит. Вот если б он знал да на меня сел, я бы его вывезла. А ваш разговор пустой.

Пошел русский из конюшни. Идет, а сам думает:

– Ну, погляжу, если и вправду ихние слова сбудутся, и хозяин на тот месяц гостей созовет, сяду я на кобылу и попробую – не вывезет ли?

Вот и кончается месяц. По дому суета пошла, то, другое стряпают – пекут, солят, пиво варят – значит, ждут гостей.

И вправду стали гости съезжаться. Только одного какого-то нет, не приехал.

Хозяин и говорит русскому:

– Заложи мне одну лошадь, я сам за ним поеду.

Ну, русский-то и рад – заложил меньшого мерина, проводил хозяина со двора, а сам скорей в конюшню, оседлал кобылу да и поскакал на свою сторону.

Немного времени прошло, воротился хозяин домой. Только он во двор, а старшóй мерин и говорит меньшому:

– А матушка-то наша убежала и русского увезла!

Хозяин сейчас в конюшню, оседлал свежую лошадь и погнал в догон за ними.

Услышала кобыла топ и говорит русскому:

– Ну, смотри, русский, держись крепче. Да не трогай меня за повода. Я сама все знаю. И не бойся ничего – ни горы, ни воды. Вывезу!

Вот подъезжают они к реке Кубани, и тут нагоняет их хозяин.

Русский говорит:

– Ну, пропали мы! Обоим нам живыми не быть.

А кобыла подскакала к реке да и бросилась со всех ног прямо в воду.

Она на ту сторону выплывает, а хозяин к этому берегу подъезжает.

Закричал он по-своему и тоже в реку!

Плывет, плывет, а кобыла уже берегом против воды гонит.

Только хозяин на землю ступил, она опять в воду и на свою сторону гребет. Догребла, оглянулась назад, а хозяин с этого берега снова за нею. Его вода вниз сносит, а она вверх по реке бежит.

Добрался хозяин до берега и вышел из воды, а она опять в воду – в третий раз. Выплыла на русскую сторону и говорит:

– Ну, теперь, русский, он нас не догонит. Живы будем. Только ты берегись – назад не оглядывайся и ничего не говори, а пуще всего не говори слова «чернобыл-трава». Скажешь – всю свою премудрость позабудешь.

А хозяин уж видит, что не догнать ему русского. Стоит на своем берегу и кричит:

– Русский! Русский! Я тебя поил, кормил, а ты мою лошадь угнал! Отдай хоть лошадь! Я тебе за нее чернобыл-травы дам. Богатый станешь, счастливый станешь! Только скажи: дай мне чернобыл-травы. Ну, скажи!

А русский уж знает: и слова не сказал, и назад не поглядел. Поскакал дальше.

Увезла его кобыла за русскую границу и говорит ему:

– Ну, теперь слезай с меня и все чисто снимай – седло, уздечку – все! Я больше к хозяину не пойду: мне у него живой не быть. Только смотри, русский, никому не сказывай, чтó ты теперь знаешь. А как скажешь, и часу не проживешь, помрешь сразу. Слышишь? Я тебе добра хочу – зря говорить не стану.

Сказала и пошла вольным ходом в заповедные луга, а русский своей дорогой идет.

Идет он, глядит по сторонам и радуется: Рассея кругом! И горки и пригорки, и леса и перелески, и луга и поля – все, как есть – Рассея. Землей сыт, ветерком пьян. Хорошо! А дорожка-то вьется, вьется и привела его к большому озеру. Славное озеро – продовольствие для диких птиц! Шагает он бережком и видит: летит великое стадо гусей. Он голову закинул, смотрит, а задние гуси вдруг и зашумели переднему:

– Давайте на этом озере садиться, тут и пространно и сытно.

А передний кричит:

– Нет, дальше полетим! Тут хоть и сытно, а тратно, много бьют!

Полетели они дальше, а мужик низом идет. Дошел до лесу, видит: на краю леса преогромный дуб стоит. Гуси и закричали:

– Давайте на этом дубе садиться!

А передний им отвечает:

– Что вы! Нельзя! Вот черная туча заходит. Ударит она грозой в этот самый дуб и разобьет его от вершины до корня.

И полетели гуси дальше. А русский стоит, смотрит на дерево и удивляется.

«Ишь, – думает, – экая деревина! Верхушки не видать. Сучья такие густые, что и дождь не пробьет, – и пропадать ему!»

И тут подъезжает к лесу помещик на паре коней. Поглядел по сторонам, где бы ему от дождя укрыться, и приказывает кучеру:

– Подъезжай под этот дуб, покуда туча не пройдет!

Мужик услыхал, подошел к нему и говорит:

– Нет, сударь, не извольте тут становиться!

– Почему же?

– Потому что гром в этот дуб ударит и вас заодно побьет.

Рассердился помещик:

– Ты что за пророк?

– Пророк не пророк, а говорю, что знаю. Прошу покорно, отъезжайте!

Помещик приказал кучеру отъехать и остановиться в недальнем расстоянии.

– Ну, – говорит, – погляжу, что ты знаешь, чего не знаешь! Коли это ты меня зря под дождем держишь, шкуру спущу!

И вот ударил гром. Да ведь куда! В самую верхушку этого дуба старого.

Ударил и разбил его до корня – в мелкие щепки.

Как увидел это помещик, отворил дверцу кареты и сажает мужика рядом с собой на подушку.

– Ну, брат, – говорит, – приедем домой, я тебя деньгами награжу и тройку лошадей дам со всем убором. Верное слово!

Кто же от своего счастья отказываться станет? Кланяется мужик.

– Покорно, – говорит, – благодарю!

А с помещиком в карете сидели собачки маленькие. Сидят они, в окошко смотрят и вдруг залаяли:

– Наши! Наши!

Мужик выглянул в окно – видит: бегут по дороге большие дворовые собаки. Это они хозяина встречать выбегли.

Маленькие им и тявкают:

– А с нами так и так случилось… Вот тут подле нашего барина мужик сидит, он нас всех от беды отвел.

А дворовые собаки отвечают:

– От дорожной беды отвел, а домашняя беда за порогом ждет.

– Кака-така беда?

– Да деньги у нас украли – сорок тысяч, и со шкатулкой. Шкатулка-то и сейчас в конюшне стоит, под доской… а никому невдомек.

– А вы-то на что? – собачки тявкают. – Чего смотрели? Что вора не хватали?

– Да воры-то свои – лакей и конюх. А своих кто же хватать будет. Они нас кормят.

Услыхал это мужик и говорит помещику:

– Сударь, у вас дома беда. Воры деньги украли.

– Что ты бредишь?

– Какой бред! Сами увидите! Да вы не извольте беспокоиться. Один украдет, другой найдет. Не будете в накладе.

Приказывает помещик кучеру гнать лошадей во весь скок.

Прискакали, прикатили – смотрят: так и есть! В доме переполох, барыня плачет, люди туды-сюды бегают, – а все без толку.

Помещик и говорит мужику:

– Ну, брат, твоя правда! Отыщи ты мне шкатулку, уж сделай такую милость. Отыщешь – по-царски награжу.

Раздумался мужик: отыскать-то немудрено, да лакея с конюхом будет жалко. Что ж на радостях-то людей губить?

Он и говорит:

– Вот что, сударь, предоставлю я вам ваши денежки, только повремените малость. Далеко сейчас ваша шкатулка.

– А как далеко?

– Да вот останусь здесь ночевать, так поутру будет у вас. А раньше – ни-ни!

– Ладно!

Ушел барин к себе, а мужик прямо в людскую. Подзывает к себе лакея и конюха:

– Ну, – говорит, – братцы!..

Они сразу в ноги:

– Помилуйте! Не выдавайте!

– Не бойтесь, не выдам! Все ли только деньги?

– Все, покамест.

– Ну, подите на конюшню, принесите.

Они даже охнули, поглядели друг на друга: «Все, дескать, знает!» Пошли и принесли.

Мужик берет у них шкатулку, вынимает сто рублей: «нате, мол, погуляйте», – и опять в дом.

Поутру встает барин.

– Где мужик?

– Здесь. Дожидается.

– Позвать его сюда.

Мужичок приходит, приносит шкатулку с деньгами.

– Ну, друг мой, это услуга так услуга! А что, не покажешь ли ты мне вора?

– Нет, сударь, эти воры далеко. Они шкатулку вашу в овраге спрятали, а сами опять в работу пошли.

– Ладно, не велика беда! Главное дело – деньги нашлись. Ну, мне с тобой рассчитываться. Перво-наперво выбирай тройку самых лучших лошадей, упряжь и карету.

– Что вы, сударь, на что ж мне такое богатство! Мне бы хоть какую тройку да простую бричку!

– Твое дело! – говорит помещик и призывает к себе шесть кучеров.

– Выбирай любого!

– А какой вызовется, тот и хорош будет.

Вызвался один. Мужик говорит:

– Пожалуйте ему, сударь, вольную, потому что я его в работу посылать буду.

Помещик сейчас написал ему вольную, отдает бумагу мужику, а кучеру приказывает:

– Смотри, служи ему, как мне служил. Ступай, заложи тройку соловых и такую-то бричку. – Потом вынимает денег тысяч десять, а то и побольше, и говорит мужику: – Держи! Твое!

Мужик поклонился помещику, а помещик мужику кланяется.

Попрощались они, и съехал мужик со двора.

Едут, едут путем-дорогою, мужик и говорит кучеру:

– Остановись, кучер!

Тот придержал лошадей.

– Ну, – говорит ему мужик, – вот тебе, братец, вольная, а вот денег для начала и ступай, куда тебе надобно. Я сам себе хозяин, сам себе кучер, и ты так живи.

Обрадовался кучер, поклонился мужику в пояс и пошел свое счастье искать, а мужик дальше поехал, к себе на деревню.

Вот приезжает он домой. Народ к нему бежит, шумит… Шутка сказать, три года человек пропадал!

Позвали его и к помещику. Тот расспрашивает: как да что? А мужик все рассказывает: был в таких-то краях, всякого натерпелся, а потом вот убег и счастливо в Рассею прибыл.

Помещик говорит:

– Ну, ступай домой, отдыхай после такого страдания.

Пошел мужик к себе на двор, с хозяйкой поздоровался, лошадок убрал и зажил с того дня не хуже барина.

Что ж? денег много, лошадки хорошие – всякий проживет.

А жена смотрит, смотрит, и не понять ей – уходил муженек из дому, только и было, что топор за поясом да лапти на ногах, а приехал на тройке и с деньгами… И так-то она дивится, что и ночью ей не спится. Терпела, терпела да и спрашивает:

– Скажи ты мне, голубчик, где был, пропадал?

– А я, – муж говорит, – был в таких-то местах, на морских островах.

– Далеко ли?

– Отсюда не видать.

– А где ж ты эдакое богатство взял?

– Да так, счастье мне мое послужило.

– Ой, муженек, ты, видно, клад нашел… Скажи мне правду истинную. Не таись! Только скоты бессловесные молчат…

– Не велено мне говорить.

– Своей жене, да не велено! Нет уж, ты сделай милость, скажи.

– Отвяжись, жена! Что знал, сказал. А боле ничего не скажу.

Рассердилась жена:

– Врешь, врешь, старый дурак, скажешь! Скажешь! А коли не хочешь говорить, я к барину побегу и сама скажу, что ты по разбоям ходил да тринадцать душ загубил! Во хмелю, скажу, батюшка, признался.

Тесно стало мужику.

– Слышь, жена, – говорит, – коли я тебе скажу, так смертью помру.

– И-и, миленький, хоть помри, да скажи.

Что станешь с бабой делать?

– Ну, давай белую рубаху, – говорит муж.

Надел белую рубаху, лег в переднем углу под образа, приготовился помирать.

А хозяйка в головах стоит, свечку держит.

– Ну, милок? – спрашивает. – Ну?

Он уж совсем было собрался рассказать своей хозяюшке всю правду истинную, да на ту пору забежали в избу три курочки, а за ними петушок – масляна головушка, шелкова бородушка. И давай этот петушок хохлаточек своих гвоздить. Гвоздит, а сам приговаривает:

– Вот вам! Вот вам! Вот вам! Дураку и с одной женой не управиться, а у меня тридцать, да я всем порядок дам!

Услышал эти слова мужик, вскочил с лавки да за плетку.

– Вот тебе, – говорит, – жена, правда! Вот тебе, – говорит, – истинная.

Присмирела она.

– Прости, – говорит, – муженек! Прости, не гневайся!

И такая с той поры стала добрая да ласковая, все завидуют.

Волшебное зеркало

В одной деревне жил крестьянин со своей хозяйкой. И был у них сын-малолеток.

Никуда они его не посылали. Все берегли.

«Что, мол, без пользы лапти-то трепать! Ушибешься, простынешь… Посиди-ка лучше на печи!»

Вот он и привык. У добрых людей стали ребята в лес по дрова ездить, а этот дома и дома, с кошкой да с собакой играет, учит их на задних лапках ходить и поноску носить.

Один раз старуха и говорит старику:

– Надо нам Ваню приучать. У людей ребята все при деле, и туда, и сюда, а наш как в землю врос. Ваня! Бери топорок, съезди в лесок, хоть лучинок привезешь.

Ваня напихал в мешок сена, запряг лошадь, взял топор, сел и поехал.

Приезжает он в лес, становит лошадку. Отдал ей сено, а сам топор в руку – и пошел лучину искать.

Ходит-ходит, все дерево не приберет. Вдруг видит: сосна стоит, голая, высокая, вершины не разглядишь. Он и давай эту сосну рубить. Ссек старую, она и повалилась. А в верхушке у нее как зашумит! Будто что живое хлопается.

Он подошел, ветки разобрал. Видит – птица!

И говорит птица человечьим голосом:

– Положь топор, не бей меня, а я тебе за это заплачу, садись на меня, – увидишь, что будет.

Ваня топор положил, подошел к птице, сел на нее. А птица как взмахнет крыльями – и поднялась выше лесу. Полетела, полетела, и понесла Ваню неизвестно куда.

И увидел Ваня край моря, а на краю моря – большой камень и большая луговина, и такое красивое, вольное место, что лучше, кажись, и не бывает.

Он и говорит сам себе:

– Эх, кабы деньги были, переехал бы я на это место жить.

А тут птица и пошла на низ. Ниже, ниже – и опустилась на землю.

Слез Ваня с птицы. Она крыльями взмахнула, в землю ударилась и стала птица – не птица, а такой же молодец, как и Ванюшка, – только на голове не волоса, а перья растут.

– Ну, Вань, – парень этот говорит, – теперь слушай, что я тебе скажу. Поведу я тебя к себе домой, выйдет навстречу старый старик и станет строго спрашивать, кто ты такой есть и зачем в наши края прибыл. Ты молчи, а я сам скажу, что ты меня от лютой смерти спас. Станет он тебя угощать, станет серебром-золотом дарить. Ты ешь и пей, сколько душа примет, а серебра и золота не бери: скажи, что у тебя и своего много. Проси у него одно только зеркало.

Как он сказал, так все и стало. Вышел к ним старик, гроза грозой. А как услыхал, что за гость пожаловал, – раздобрился. В горницу повел, стал угощать.

И прожил у него Ваня трое суток. А как собрался он уходить, стал его старик награждать серебром да золотом.

А Ваня не берет.

– Нет, – говорит, – дедушка, этого добра у нас и своего много.

– Так чего ж тебе надоть?

А Ваня говорит:

– Отдай ты мне зеркало, дед. Зеркало хочу.

Посмотрел на него старик.

– Ладно, – говорит. – Бери. Только сперва сослужи ты мне службу.

– Какую, дедушка?

– А вот есть у меня колесо. Обернись раз на колесе – отдам тебе зеркало.

– Что ж, пойдем! Сослужу тебе эту службу.

Пошли. Повел его старик в погреб, показал колесо, а сам наверх ушел.

Смотрит Ваня: вертится колесо – спица красная, спица черная, спица красная, спица черная… В глазах рябит.

Приловчился он – и скок на красные спицы! Обернулся разок и пошел из погреба наверх.

Глядь, а перед погребом старик лежит, будто неживой.

– Это что такое с им подеялось?

А тот парень ему говорит:

– Это смерть его. Кабы ты не на красные, а на черные спицы вскочил, так ты бы теперь мертвый был. Такое уж колесо – «жисть» называется. Ну, бери свое зеркало. Отнесу тебя, откуда взял.

Ударился он в землю и обернулся птицей. Не успел Ваня и оглянуться – опять в лесу стоит, возле лошадки своей. Лошадка как была, так и есть – сено кончает.

– Ну, братец, прощай. Боле не увидимся.

Улетела птица, а Ваня сушняку нарубил, увязал воз и поехал домой.

Вот едет он, едет, и раздумался:

– И пошто я это зеркало взял? Другому на беду, да и себе-то, может, не на радость… Ах ты, зеркало, зеркало!..

А зеркало вдруг и отвечает:

– Чего тебе, Ваня, надо?

– Надо чего? А набей ты мне полный мешок денег, вместо сена! Вот чего надо.

Только сказал, смотрит, так и есть! Полон мешок денег.

Вот приезжает Ваня домой. Глядит по сторонам – что такое? Улица будто та, а люди не такие. Прежних ребят никого не узнает.

И люди на него дивятся, один другому кричит:

– Эвона! Ванька Дедин едет! Пропадал, пропадал да и объявился.

Завернул он к себе на двор, распряг лошадку. Мешок с деньгами в избу занес. А мешок-то тяжеленный. Как свалил он его с плеч, так и брякнуло.

Мать и давай Ваню ругать:

– Да где ты, плут, был? Откуда денег столько привез? Небось подорожничал? Три года дома не бывал, отца уморил… Теперь и мать родную уморить хочешь? Сейчас в правление пойду – старшине заявлю.

Ваня и рта раскрыть не успел, а уж она дверью стук-хлоп и ушла.

Он сидит, в окошко смотрит. Видит – идут! Старшина, сотский, понятые…

Что делать? Достал он свое зеркало, погляделся в него и говорит:

– Зеркало, зеркало! Обирай деньги и наложи полный мешок клюквы!

Только сказал, заходит в избу старшина, за ним – сотский, за ним – понятые.

– Ты где, – спрашивают, – пропадал? Где денег взял эдакую прорву? Мать заявляет, что ты полный мешок привез.

А Ваня им:

– Да я и сам не знаю, где ездил-то. Вот мешок клюквы насобирал.

Схватились они за мешок. И вправду – клюква!

Они к хозяйке:

– Ах ты, старый черт! Наклюкалась с клюквы, что ли? Начальство зря беспокоишь.

И ушли все.

А Ваня говорит:

– Ну, матушка, видно, нам с тобой не житье.

Взял он свое ружье и вышел на крылечко. А кошка с собакой – за ним. Узнали хозяина, в глаза ему глядят. Кошка у ног трется, собака о землю хвостом стучит – обрадовались.

Вот он их погладил, потрепал и вынул свое зеркальце.

– Ах, зеркало, зеркало! Перенеси ты меня с кошкой и собакой на край света, – где большой камень лежит, где море шумит!

Отвечает ему зеркало:

– Закрой глаза.

Он глаза закрыл. А как снова открыл, так и увидел: стоит он на том самом берегу морском, на привольном месте, под большим камнем… И кошка при нем, и собака.

– Ах, зеркало, зеркало, построй ты мне на этом бережку домок-теремок, – чтобы крыша золотая, чтобы лесенка витая!

И поднялся на берегу дом – не дом, дворец не дворец, а лучше дворца.

Определился Ваня в этом дому жить. И кошка при нем, и собака. Вместе на охоту ходят, вместе за столом сидят – кашу едят, вместе у печки греются. Хорошо, только скучно.

И вот от скуки или еще от чего приснился Ване сон. Приснилась ему царевна, японского царя дочка. И до того эта царевна ему показалась, что хоть и не просыпайся совсем.

Цельный день он по лесу зря ходил – зайцев смешил, а вечерком, как воротился с охоты, так и схватился за зеркало.

– Ах, зеркало, зеркало! Принеси ты мне на эту ночку японского царя дочку!

Смотрит, – она уж тут как тут, будто в комнате сидела. А где была, там нету…

Утром хватились царевны в японском царстве. Ищут во дворце, ищут в городе, ищут по всему государству… Нет ее нигде – будто в воду канула.

Рассердился царь. По всем странам послов разослал.

– Найти, – говорит, – живую или мертвую!

Объехали послы все царства, все государства. Живые живут, мертвые в могилах лежат – нет нигде японской царевны. Ни с чем воротились послы.

А поблиз царского дворца жила одна знахарка. Хитрая была баба – хитрей черта. Посмотрела она в свою книгу, раскинула карты и пошла к японскому царю.

– Я, – говорит, – могу твою дочку разыскать, только дайте мне, что я потребую.

– Говори, чего тебе надобно.

– А вот чего: постройте корабль, чтобы против ветру ходил, как пó ветру, дайте матросов сотни три и капитана-молодца. Надо нам на край света плыть!

Сегодня сказала, а завтра уж все и готово.

Взошла знахарка на корабль и велела к тому берегу править, где Ванин дом стоит.

Приплыли. Вышла она на берег, стучит в ворота, просится ночевать.

Пустила ее царевна японская и спрашивает:

– А ты, старушка, куда идешь?

– Я, – говорит, – проходом. Богомолка я, – говорит. – Богу молиться иду. А тебе, красавица, не скучно ли тут? Кто у тебя в дому есть?

– У меня один муж.

– А где ж он сейчас?

– Да он каждый день на охоту ходит.

– А как уходит, он ничего не говорит?

– Нет, он всякий раз в зеркало поглядится и примолвит: «Зеркало, зеркало, дай нам хорошей охоты».

– А нельзя ли это зеркало посмотреть?

– Да оно у него под ключом.

– А ты выпроси ключи. Коли он тебя любит, он даст.

– Ладно, попрошу.

Вечером приходит Ваня с охоты.

– Это что за человек? – спрашивает.

Царевна объясняет: так и так – богомолка, Богу идет молиться. Ну, Ваня больше ничего и не спросил, пошел спать. А утром опять берет ружье, кошку с собакой – собирается на охоту.

Только ушел, знахарка спрашивает:

– Не оставил ключей?

– Нет. Да я сейчас за ним сбегаю, попрошу.

– Сбегай, милая, сбегай!

Она побежала, догнала его и просит:

– Ах, Ваня, оставь от шкапа ключи!

Вынул Ваня ключи, подает ей:

– Бери, коли надобны.

Приносит царевна ключи домой. Знахарка сейчас взяла их и отпирает шкап.

Достала зеркальце, а зеркальце ажно помутилось все, дрожит, звенит… Протерла его знахарка рукавом, поглядела в стекло и говорит:

– Зеркало! Обери этот дом, очисти площадь и перенеси на корабль все как есть – живое и неживое!

Подхватило дом с царевной и будто ветром сдуло. Снесло с площади и шлеп на корабль!

А Ваня на ту пору недалеко был. Увидел он с пригорка беду свою – и скорей бежать. Добежал до берега, прыгнул в воду и доплыл до корабля. Влез на палубу потихоньку, да и схоронился под шлюпкой. И кошка при нем, и собака – тоже приплыли и притаились.

А как отвалил корабль в море, вышел Ваня с-под лодки и сказался капитану.

Капитан спрашивает:

– Какой ты человек?

– Так и так, – Ваня отвечает. – Нечаянно попал.

– А работать ты что можешь?

– Все могу работать, что прикажете.

– А суп мне приготовить можешь? А то повар нам попался плохой. Кок – не кок, а хоть вилы в бок.

– Дай крупы, да мяса, да маслица побольше, – дак сварю.

– Ну, смотри же! Как я потребую, чтобы все мне было готово.

Час, другой прошел, капитан и говорит:

– Что, брат, готово у тебя?

– Готово.

Попробовал капитан суп – и диву дался: не то что едал, а и не слыхал про эдакий суп, – и горячо-то, и густо, и с наваром. Цельную миску съел да еще попросил. Другим не осталось.

Так Ваня ему и готовил суп, покуда они в царство японское не приехали.

А как прибыли они в японское царство да представили царевну во дворец – царь им пир задал. И знахарку позвал, и капитана, и всех матросов. Подали вина, угощенья всякого.

Капитан и говорит:

– А вот у меня на корабле повар был, суп варил – словами не сказать, только надо похлебать. Не слыхано такого супу.

Царь сейчас приказывает этого повара позвать. Позвали Ваню. Пришел он, кланяется.

Царь спрашивает:

– Можешь ты мне супу приготовить?

– Могу.

– Только чтобы было у меня готово, чуть я потребую!

– Будет!

Сварил ему Ваня суп. Подает. Царь попробовал и говорит:

– Оставайся у меня в поварах. Я не то что едал, а и не слыхал про эдакий суп – а ведь я царь…

Остался Ваня у него в поварах. И кошка при нем, и собака. Живут трое. Ваня суп варит, а сам смотрит да слушает – не скажут ли чего про царевну японскую.

И услыхал, наконец, что сидит она, победная головушка, в башне высокой, за семью дверями крепкими, за семью замками железными. Сторожат башню семь сторожей и никого не пропускают, окромя девушек-служаночек. Это, – люди говорят, – знахарка царя надоумила, а самому бы ему невдогад.

Стал Ваня мимо этой башни похаживать, стал на эту башню поглядывать. А сквозь решетки царевна смотрит, – что там внизу делается. Смотрела она, смотрела да и разглядела своего Ванюшку.

Сейчас написала письмецо, набила кошелек золотом да и бросила ему в окошко.

Поднял Ваня находку. Деньги пересчитал, письмо прочитал. А было в том письмеце написано:

«Найми на эти деньги людей и проведи под башню подземный ход. Будешь этой дорогой ко мне ходить».

Он так и сделал. Прорыл под башню подземный ход и стал к царевне ходить каждую ночь.

Вот как-то ночью не спалось им, не дремалось. Они утром-то и проспали.

Пришли в башню служаночки прибирать-подметать, видят: вор в ихнее царство забрался, на постели спит. Позвали они стражу да и захватили его сонного.

Докладывают царю:

«Так и так, ваше царское величество! Хоть и высокая у вас башня, а не помогло…»

Рассердился царь, ажно взбесился. Приказал Ваню накрепко связать и бросить в глубокий ров.

– Пусть, – говорит, – он, вор, там и помирает. Стряпал, стряпал да и настряпал!

Взяли Ванюшку, связали, повезли в дремучий лес, ко глубокому рву… Те – за руки, эти – за ноги, раскачали да и бросили в пропасть…

И без крыльев, мол, долетишь!

Бросили и ушли. А собака с кошкой разнюхали следы да и прибежали в лес. Сидят над провалищем, смотрят вниз: не видать ли хозяина? Да где там! Уж больно глубокая яма-то…

Они себе смотрят, а Ваня летит… Летел, летел, летел-летел… Сколько дней, сколько ночей. А как упал, так и память потерял…

Лежит, бедняга, ни живой ни мертвый – не думает, не дышит и снов не видит… А сверху на помощь ему дружки ползут… Зверь – он не человек, в беде не покинет!

Очувствовался Ваня, поглядел кругом и видит: сидит в яме кошка на задних лапках и войсками своими командует. А кроты и мыши навытяжку перед ей стоят.

Говорит кошка:

– Все ли собрались? Кого на перекличке нет?

А кроты и мыши отвечают ей:

– Нет, матушка-государыня, не все, не все! Нету еще хромого писаря.

– Да где ж он?

– А вон, матушка, идет-ковыляет, за другими не поспевает.

Тут подходит хромой писарь – серая шкурка, длинный хвост. Мала мыша, да повадка хороша.

Бегает не скоро, смекает споро.

– Ты что, хромой черт? Где пропадал?

– Матушка-государыня, не гневайся! Как ходил я на белый свет, да как ударила меня та старуха проклятая поленом по ноге, так и стал я хромцом-тихоходом. Не угнаться мне за братьями-сестрицами.

– А помнишь ли ты дорогу на белый свет?

– Помню, матушка-государыня, помню. Как не помнить!

– Ну, так поди вперед, показывай путь. А мы все за тобой.

Махнула кошка лапкой, и пошло в поход войско мышиное, полки кротовые. Иду-идут, дорогу Ване расчищают. Сперва стоймя шли, потом пошли на коленках, потом – четвероного, потом – ползком поползли.

Землю кусали, пылью дышали – еле на белый свет выбились, Ваню вытащили.

А как вышли на белый свет, хромой писарь и говорит:

– Эта старуха, Ваня, что у тебя зеркало отняла, она и меня сильно обидела – ногу мне перебила. Пойдемте-ка да украдем у ней зеркало. Ты оставайся, Ваня, здесь, жди-поджидай, грибы собирай, а мы и без тебя управимся. Эй вы, кошка-собака, за мной.

Ждет Ваня – поджидает, грибы собирает, а те трое под дверью у старухи сидят, совет держат.

Мышонок и говорит:

– Ты, кошка, у ей в головах сядь. Ты, собака, под изголовьем стань, а я к ней на грудь заберусь и стану под носом хвостом водить. Она чихнет да и отдерет голову от подушки. Тут уж ты, кошка, не зевай! Я знаю – зеркало у ней под подушкой лежит. Ты его хватай да собаке подавай. А собака пущай из дому утащит.

Сказано – и сделано.

Пробрались они в дом – мышка в щелку пролезла, кошка – в окошко. Пролезли и отворили дверь – собаку впустили. Собака у кровати стала, кошка в изголовье села, мышка на одеяло всползла. А знахарка-то спит – ничего не знает.

Подобрался мышонок к ей поближе, сел на грудь, давай под носом у старухи хвостишком водить – туды-сюды, туды-сюды!.. И не захочешь, да чихнешь!

Чихнула старуха и отодрала голову от подушки… Не успела затылок отпустить, а уж кошка схватила зеркало и собаке подала. А собака со всех ног – скок на порог, да из комнаты, да с крыльца, да по двору, да по дороге – и принесла зеркало Ване.

Взял его Ваня в руки, погляделся в него и говорит:

– Ах, зеркало, зеркало! Как же ты меня оставило?

А зеркало ему отвечает:

– Такая уж у меня, Ваня, судьба. Не в твоих руках было, не тебе и служило. Смотри же, крепче меня держи. С глаз не спускай, из рук не выпускай!

– Нет, уже теперь не выпущу, – Ваня говорит. – А ты, зеркало мое, зеркало, перенеси меня опять на край моря, где камень лежит, где море шумит. И товарищей моих верных прихвати – кошку-подружку, собаку-дружка.

Не успели оглянуться, а уж зеркало их перенесло… Ходит Ваня по берегу, не наглядится, не надышится. Вот хорошо-то: домой воротился!

– Зеркало, зеркало! Построй мне дворец всем дворцам на образец!

И встал на берегу дворец. И нигде на свете такого дворца нет, да, может, и не было.

Погулял Ваня по комнатам, полюбовался.

– Зеркало, зеркало, принеси ко мне японского царя дочку!

А она будто здесь и была.

– Ну, – говорит ей Ваня, – больше не бывать тебе в царстве японском. Так ты и знай.

А царевна отвечает:

– Да я и сама туда больше не хочу. Насиделась в башне-то. Я и батюшке так напишу: «Остаюсь при своем Иване».

Получил царь японский письмецо, пишет ответ:

«Коли уж поженились – делать нечего: не разженишь. Приезжайте в таком разе в нашей столице жить».

А Ваня и сам не поехал, и жену не пустил.

«Коли хотите, – отвечает, – милости просим сюда, до нашего порога, к нашему пирогу. А нам и дома хорошо».

Обиделся японский царь и открыл Рассее войну.

Чудо-чудное

Жили старик со старухой. Вот старуха и говорит:

– Старик! Пустил бы ты морду в реку – не попадет ли какая рыбинка.

– Отчего не пустить? Можно.

Наутро, чуть только колокол к заутрене, побежал старик к морде. Смотрит, попала щука большая-пребольшая. Старик и обрадел.

– Нам со старухой завтра на обед да на ужин хороша еда будет.

Взял щуку, очистил и говорит:

– Вот, старуха, голову – на латку, а хвост – на другую, а середку – в рыбник.

Она все сделала, как хозяин велел.

Воротился старик от обедни и говорит:

– Ну, старуха, давай обедать. Неси латку с головой.

Старуха принесла. Старик побрел ложкой, раз глотнул, другой зачерпнул – одна уха, а рыбы нет. Что за притча?

– Старуха, слышь, старуха? А рыба-то где ж?

– А не знаю, – говорит старуха, – я не выбирала.

– Ну, тащи другую латку, с хвостом. Неужели ж и хвост пропал?

Старуха и другую латку притащила. Смотрят: и хвоста нет.

– Ну, старуха, неси уж и рыбник. Поглядим, чего осталось.

Она скорей рыбник на стол. Разломала корку – середки нет. Ушла щука.

Делать нечего. Старик корки пожевал, ушицы похлебал, а рыбы-то и не видел – какова была.

Обтер он усы-бороду, Богу помолился и говорит:

– Пойду-ка я, старуха, на люди – рассказывать, какó чудо у нас случилось. Это слыханное ли дело, чтобы вареная щука из латки ушла? А уж из рабника, из-под аржаной корки, – такого дива и на веках не бывало!

Старуха говорит:

– Ступай, батюшка, ступай! Расскажи!

Вот пришел он то ли в Беричиво, то ли в Маркомусы, – глядит, – тоже старик со старухой сидят, обедают.

– Хлеб да соль, люди добрые!

– И тебе хлеба кушать, добрый человек. Заходи с дороги.

Сидят за столом, обедают – тут хозяева, тут гость, старик и рассказал про щуку-то.

– Вот, – говорит, – чудо какое: не у другого, не у третьего, в своем дому!

А хозяин ему отвечает:

– Это что! Вот со мной было – почудней твоей щуки. Погоди, я тебе расскажу, а ты послушай. Было это годов полста назад. Я еще молодой был. И вот оженили меня родители. Взяли женку из богатого дома. Хорошая родня попалась – тесть степенный, теща ласковая, а свояк разбитной.

Одна беда, – женка хоть красивая, да гулливая. Года со мной не прожила – завела полюбовника. Мне-то самому невдомек, да люди сказали.

Вот один раз собрался я в лес за дровами, запрег лошадь, выехал за околицу. С полчала времени постоял, а потом и воротился потихоньку да и спрятался на дворе.

Как стемнело, слышу я, что моя хозяйка со своим дружком в избе гуляет.

Я скорей в избу. Только шагнул, женка ко мне навстречу.

– А, – говорит, – воротился? Подглядывать за мной вздумал?

Да как хлестнет меня плеткой:

– Был молодец, стань жеребец.

И стал я жеребцом.

Выпустили меня в поле. Я день хожу, и другой хожу… И раздумался: что же мне теперь делать-то? Дай-кось к себе на двор понаведаюсь, не помилует ли жена?

Только я в подворотню, а она тут как тут. Хлестнула меня плеткой, и стал жеребец кобелем.

Испугался я – мечусь по двору, а она за мной. Я под крыльцо, и она под крыльцо, я на сарай, и она на сарай. До той поры плеткой меня возила, покуда я на улицу не выскочил.

Тут она скорей подворотню заставила, и остался я на вольной воле.

Не успел дух перевести, набежали собаки и давай меня грызть-трепать. Охти-мнеченьки! Кое-как урвался я от собак, махнул в лес и по лесу бегу, бегу – сам не знаю, близко ли, далеко ли…

Есть мне нечего, истощал весь. Вижу падину, а есть не могу: ведь человеком был!

Смотрю, на одной поляне пастух ходит с коровами. Манит меня пастух к себе, а я не смею близко подойти.

«Бить, – думаю, – будет, дак опять беда».

Ну, да голод – не тетка. Слышу: пахнет жареным, и осмелел помаленьку. Поджал хвост, подошел поближе.

Пастух мне кусочек кинул. Я съел и гляжу, что дальше будет. А он и еще кинул, и еще… Я уж сыт стал, а пастух все кидает…

– Ах ты! – говорит. – Надо на деревню бежать, хоть хлебца еще принесть.

Побег он на деревню, а я около стада хожу, присматриваю.

Воротился пастух, опять мне дает, да я-то уж не беру, потому шкура-то у меня собачья, а сметка человечья. Слыхал я от старых людей: много наешься с голоду, дак пропадешь совсем.

Вот солнышко не рано встало, и пошли мы с пастухом коров собирать. Собрали и гоним. Он себе идет да посвистывает, а я гоню и гоню. Пригнали в деревню весь скот. Пастух пошел ужинать и меня с собой берет. Заходит он в избу, а я не смею идти – повалился под порог, лег на веник и гляжу, не бранятся ли хозяева, зачем собаку пастух привел. Вижу – нет, не бранятся… Я кой-как ползунком, ползунком и – под лавочку.

«Вот, – думаю, – сидел за столом, да в переднем углу, да на лавочке, и за честь не считал, а нынче и под лавочкой лежу, дрожмя дрожу: не прогнали бы, не прогневались бы!»

Да ничего, не прогнали, накормили, напоили, и пошел я за пастухом на ту фатеру, где ему ночевать черед. Он спать повалился, а я у него в ногах.

Утром опять вместе пошли: пастух коровушек выгонять, а я подгонять.

Так и живем двое все лето: пастух больше спит да гуляет, а я больше пасу.

Приметили это мужики и говорят пастуху:

– Ты что ж свое дело не справляешь?

– Как так не справляю? У меня весь скот в лучшем виде – хоть бы шерстинка пропала.

– Да ты спишь!

– А чего же мне не спать? У меня один пес за всем стадом углядит.

– Ан не углядит.

Вот и побились они об заклад.

Мужики говорят:

– Сегодня ты не ходи. Пусть кобель один пойдет.

– Ладно.

Пошел я в лес один со скотом. Пригнал на хорошо место, глаза не завел – присматриваю. Вот солнышко на вечер покатилось, и тут – на! Приходит волк. Приходит и сейчас – в стадо.

Схватились мы с им драться, я его рву, а он меня пуще! Он меня рвет, а я его пуще! Никоторый никоторого перемогчи не может: сила наравни.

А скот мой, гляжу – где-нигде… И не видать его стало!

«Ахти мне, – думаю, – далеко разбежались, во всю ночь не соберу».

И до того я рассердился, ажно впился волку в горло. Он и туда, и сюда – ничего не может сделать. Повалился – хоть домертва грызи!

Бросил я его и побежал скот собирать. Всех коров собрал до единой скотинки и ночью, в потемках уже, гоню в деревню, а крестьяне все стоят на улице.

– Нет, – говорят, – добра! Ночь на дворе, – видно, волк всю скотину придавил…

А тут колокольцы-то и забóтали. Идут коровушки, выменем до земли достают, – кормленные, сытые… А я справа забегу да слева подгоню, полаиваю да потявкиваю – берегу скот.

Крестьяне говорят:

– Вот мои идут!

– И мои идут!

– Идут! Идут!

Все коровушки домой пришли, никого не придавил волк.

– Ну, – говорят, – и пес! Ну и пес! Чисто человек!

И пошла слава про меня широко и далеко. Был человеком – дак псом ругали, а стал псом – дак человеком хвалят.

– Есть, – говорят, – кобель, что один пасет скота, сколько голов ни дай. Умный кобель, умней писаря.

А что писарь? Я этих писарей, может, два десятка видал: всякие бывают.

Ну а все ж таки лестно мне: кормят сытно, по шерсти гладят, я и живу себе помаленьку.

Вот уж и лето к концу. «Как, – думаю, – зимой будет?»

А тут вдруг в соседском городе покражи начались. Ходит вор, все лавки подламывает, и никак его поймать нельзя.

Всполошились купцы и послали одного за мной к пастуху.

– Что, – говорят, – запросит, то и давай. Товар да спокой дороже денег.

Приезжает купец на тройке и сейчас к пастуху.

– Продай кобеля!

Пастух не продает.

– Что угодно бери, а только продай.

Пастух запросил триста рублей, а купец уже и деньги подает.

– Мой, – говорит, – кобель!

Я вижу – купил меня купец, да и бросился ему сейчас на грудь (уже и всяки собачьи повадки знаю). Купец мало-мало на затылок не улетел, а не сердится.

– Вот, – говорит, – резвый! Вот, – говорит, – сильный!

Посадил он меня в повозку, а мне в повозке не сидится. Я прыгнул туда, где кучера сидят, выстроился на облучке, ветром дышу.

Эх, везут меня, а шерсть на мне так и расступается: отъелся в пастухах-то!

Ну, привезли меня в город, где пропажа случилась.

Услыхали люди, что кобель прибыл, бегут смотреть, кто булку несет, кто сайку, а ничего не беру. Разве кто подаст на тарелочке закусочку, – то слизну.

Построили мне в гостином дворе будочку, и меня на цепь посадили.

«Вот, – думаю, – не городской голова, а цепь на шею пожаловали, не каторжник, а к стенке приковали. Одно слово – собака!»

Сижу около своей будки – про старое вспоминать неохота, про новое загадывать – боязно.

Уж и ночь настала. Только собаки полаивают, только караульные покрыкивают. А как глухая полночь – и собаки замолкли, и караульные не кричат: все равно, как нигде никого нет.

И слышу я, идет по пришпекту, по панели, будто сенная куча катит. И прикатила эта сенная куча прямо к моей лавке. Коленком уперлась и двери выломила.

Вижу, самолучший товар набирает и кладет в тюк. И набрала этого товару самолучшего, сколько унести могла, и выходит из лавочки с товаром.

Я гляжу и думаю, как бы это ее захватить, чтобы цепи хватило.

Соскочил с будочки – да прямо на вора, едва и живого отпустил, кое-как он от меня уплелся.

А я на товар повалился и лежу, чтобы кто другой не унес.

Вот глухая полночь прошла, и опять собаки залаяли и караульные запокрыкивали. Утренняя заря настала. Вижу – обход идет, лавки осматривать.

Заходят в мою да так и стали – кругом все чисто. Крали да и украли. Ничего не оставили.

– Вот, – говорят, – триста рублей за кобеля дали, а лавка подломлена. Где он, сторож этот хваленый? Спит небось!

Пошли к моей будке и видят: весь товар тут, только что примялся маленько. Ну, взяли они из-под меня и понесли в лавку. На много тыщ украдено было. Сами и определить не могли – оценщиков приводили.

Ну, сняли с меня цепь и повели по домам обедом кормить. Опять несут булки, сайки, а я на это и не гляжу, только закусочки с тарелочки слизну, да и пошел себе!

Живу я в этом городе долго ли, коротко ли, гостиный двор караулю, а слава моя далеко покатилась.

Докатилась славушка и до самого царя.

А царь в ту пору в большой заботе ходил. У него во дворце неспокойно стало. Все, что ни есть лучшего, невесть куды теряется. До того дошло, что хоть корону руками держи.

А тут еще царица тяжела сделалась – ей время родить, а она плачет, боится… Пропадет наследник, что будет делать? И царь сомневается, так и так прикинет, а ничего не выдумает.

Ему и говорят:

– Надо этого кобеля купить, – пусть сторожит.

Царь обрадел, сейчас сряжает за мной генерала одного.

– Купи у купцов кобеля. Что запросят, то и давай.

А если на деньги не согласятся, то дал тако письмо, что, мол, и так везите.

Поскакал генерал. Собрал всех купцов, показывает записку.

Они молчат. Царско слово, брат! Что отвечать станешь?

Генерал говорит:

– Ну, не хотите за деньги, задарма увезу. Какой ваш приговор?

Купцы говорят:

– Что, робята, чем без денег, так лучше за деньги…

И согласились взять с генерала пятьсот рублей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.