# Завещание старого вора

Евгений Сухов

В конце войны в своей московской квартире зверски убит адвокат Глеб Серебряков. Квартира ограблена. Следователь МУРа Ефим Бережной уверен, что злоумышленники искали что-то конкретное: на теле адвоката остались следы пыток. Бандиты оставили на месте преступления свои «визитки» – два карточных туза. Точно такие же метки оставляла после себя особо опасная банда, которая грабила и убивала людей еще до войны. Бережной поднимает старые дела и устанавливает, что во время задержания тех, довоенных, налетчиков бесследно пропала часть драгоценностей, которые сыскари использовали в качестве наживки, и что Серебряков играл не последнюю роль в том деле. Что, если смерть адвоката – это отголосок той темной и запутанной истории?

## Часть первая. Дело адвоката Серебрякова

### Глава 1. Дурное предчувствие

13 июля 1944 года

Через маскировочные занавески в квартиру просачивался блеклый вечерний свет, погружающий ее в полумрак. Адвокат Глеб Серебряков сидел за письменным столом и потягивал из пузатой низенькой рюмки темно-коричневый душистый армянский коньяк двадцатипятилетней выдержки.

Жена его находилась в соседней комнате и слушала пластинку с чарующим, удивительно красивым голосом Варвары Паниной. Говорят, что сам Федор Шаляпин приходил послушать цыганку Варю. Ее голос с широким диапазоном бархатного низкого звучания буквально завораживал. Если его сравнивать с каким-то инструментом, то более всего он походил на виолончель, созданную талантливым итальянским мастером. Знающие люди утверждали, что у певицы была особая манера исполнения, сдержанная и в то же время невероятно сердечная.

Адвокат Глеб Сергеевич Серебряков невольно вслушался в колдовское звучание, доносившееся из приоткрытой двери. Ему вообще нравились женские певческие голоса, особенно те, которые звучали на закате Российской империи. Они, вне всякого сомнения, входили в золотой музыкальный фонд.

В его обширной коллекции была представлена Надежда Плевицкая, одна из самых востребованных певиц начала двадцатого века. Слава ее была потрясающей. Сам Николай Второй называл ее «курским соловьем» и нередко приглашал на ужин во дворец. И было за что! Одна только «Лучинушка» в ее исполнении пробирала до дрожи. А русских народных песен в ее репертуаре насчитывалось десятки.

Но более всего адвокату Серебрякову нравилась Анастасия Дмитриевна Вяльцева. Ее уникальный по красоте голос просто не знал равных. Без всякого преувеличения можно было сказать, что в обществе ее боготворили. В течение короткого времени из простой статистки в балетной группе она превратилась в одну из самых известных и богатейших женщин Российской империи. Ее ранняя кончина воспринималась страной едва ли не как личное горе.

В зависимости от настроения Глеб Сергеевич слушал тех или иных исполнительниц. Когда он пребывал в хорошем расположении духа, ему более всего подходило пение Варвары Паниной. Если в душу закрадывалась меланхоличность, то наступало время Анастасии Вяльцевой, способной своим экспрессивным тембром ввести в самый настоящий транс. А уж если сердце разрывалось от минорных нот, то наступала очередь «Лучинушки» в исполнении несравненной Надежды Васильевны Плевицкой.

Сейчас душу его царапала скверна, и ему хотелось умерить нарастающее уныние именно ее пением, но жена, переодеваясь для выхода в Большой театр, продолжала наслаждаться голосом Варвары Паниной, меняя одну пластинку на другую.

Глеб Серебряков был завзятым ценителем голосов начала двадцатого века. Он неустанно собирал пластинки, отдавал за них порой значительные суммы. Некоторые из этих приобретений были весьма редкостными, выпускались ограниченным числом и лишь для царской фамилии. Раритеты выменивались или покупались у таких же коллекционеров, как он сам. Иногда Серебряков отдавал за них нечто значимое из собственной коллекции. Так, например, за последнюю запись Изабеллы Кремер Глеб Сергеевич не пожалел трех пластинок Федора Шаляпина разных годов.

Бывало, что пополнить коллекцию ему помогал случай. Неделю назад он купил на Тишинском рынке граммофонные малотиражные пластинки Михаила Вавича «Грусть и тоска безысходная» и Юрия Морфесси «Маруся отравилась». Цена за них была чисто символической – две буханки хлеба и бутылка подсолнечного масла. Продавцом оказался старик лет семидесяти пяти, прекрасно разбиравшийся в музыке. Среди людского многоцветья, с вызывающей красной бабочкой на тощей шее, он казался декоративным цветком, правда изрядно увядшим.

Прежде чем отдать покупателю пластинки, старик успел рассказать ему немало интересного из жизни этих исполнителей. Оказалось, что Михаил Вавич, эмигрировавший в Америку, снимался в голливудских фильмах и умер в сорок девять лет от сердечного приступа прямо за рулем своего автомобиля. А Юрий Морфесси, осевший в Югославии, вступил там в артистическую бригаду Русского охранного корпуса, созданного белогвардейскими эмигрантами, служившими фашистам. Он ездил в Берлин и давал там концерты. Его пластинки до сих пор находились под запретом, так что старик здорово рисковал, продавая их в открытую на рынке.

Глеб Сергеевич допил коньяк, закурил сигарету, откинулся на спинку стула и пустил узкую быструю струйку дыма под хрустальную люстру. В какой-то момент он хотел попросить жену, чтобы она все-таки поставила Плевицкую, но тотчас передумал, решил, что не стоит досаждать ей минорными аккордами. Лариса пребывала в хорошем настроении, что следовало ценить, и испытывала приятное чувство от предстоящего посещения Большого театра. В этот раз там шла опера «Ромео и Джульетта» Шарля Гуно.

Причиной скверного расположения духа Глеба Сергеевича стали некоторые неприятности на работе. Пошел уже седьмой год, как он служил адвокатом, причем вполне успешно. Серебряков обзавелся солидной клиентурой, заполучил материальный достаток, заслужил уважение. Но вот последние несколько месяцев обстоятельства складывались против него. Формально коллегия защитников являлась самостоятельным органом, но в действительности ее деятельность едва ли не всецело зависела от прокуратуры, которая беспрестанно вмешивалась в работу адвокатов.

Взять хотя бы два последних дела. Первое из них о краже в магазине. Казалось бы, рядовое преступление, каковые в Москве совершаются каждый день, но неожиданно по указу «О военном положении» дело было передано на рассмотрение военного трибунала. Как выяснилось немного позже, подзащитный Глеба Сергеевича полгода назад совершил преступление против социалистической собственности: ограбил склад с продовольствием. Дело принимало весьма серьезный оборот, и повлиять на решение суда было невозможно.

Один из приятелей подзащитного подошел к нему сразу после заседания суда и, перекладывая языком папиросину из одного уголка рта в другой, выдал невыразительным и холодным тоном:

– Ты хрусты получил? Сумма хорошая? Доволен остался? Вот теперь и отрабатывай их!

Серебряков выдержал тяжеловатый взгляд вора и ответил столь же спокойно, хотя и осознавал, что ему не удастся укрыться от мщения даже за толстыми дверями собственной квартиры:

– В том, что произошло, он сам виноват. Я с ним довольно откровенно разговаривал. Мой подзащитный уверял меня в том, что за ним нет более страшного греха, чем кошелек с мелочью, украденный у старой бабки. Если бы я раньше узнал о том, что он склад с хлебом ограбил, то мог бы построить другую линию защиты.

Дело его клиента будет решаться в ближайшие часы безо всякой защиты. Если он отделается длительным сроком, то можно будет посчитать, что ему невероятно повезло.

– Мы могли бы добиваться защиты по требованию судов. Там свой порядок выделения адвокатов, в том числе по делам, рассматриваемым военными трибуналами, – горячо проговорил Серебряков.

– А сейчас нельзя, что ли? – спросил вор.

Он мог бы вытащить окурок изо рта и аккуратно откинуть его в сторону. Со стороны данного типа это выглядело бы весьма уважительно по отношению к собеседнику. Но уголовник намеренно сцедил его с губ, давая понять, что спрос с адвоката будет большой.

По спине Глеба Сергеевича пробежал неприятный холодок. Он выдержал паузу, давая понять, что ему не все нравится в этом разговоре. На губах блатного промелькнула едва заметная усмешка. Они понимали друг друга без слов, может быть, потому, что слеплены были из одного теста, вот только играли за разные команды.

– Вот что я тебе скажу. Я не умею бодаться с государственной машиной. Ты не хуже меня знаешь, что у судей всегда на руках главные козыри. Можно было бы попробовать сыграть против государства похитрее и потоньше. Но сейчас момент безнадежно упущен. Я, конечно, буду делать все, что от меня зависит, но обещать положительный результат не рискну, – проговорил Серебряков ледяным тоном.

За себя Глеб Сергеевич не беспокоился. Ему и не с такими вещами приходилось сталкиваться. Он знал, что уголовники его не тронут. Таков неписаный свод воровских правил. Но вот за жену Глеб Сергеевич переживал всерьез. Уголовники могли наказать ее из-за его несговорчивости.

На теперешнюю свою должность Глеб Серебряков попал не сразу. Сначала он отработал положенные три года в Московском уголовном розыске, а потом перешел в коллегию адвокатов. Уголовный мир и своих будущих клиентов он представлял хорошо. Они знали его прежнюю репутацию и не особенно сторонились состоявшегося адвоката. Так что клиентуру он расширил быстро.

За годы оперативной работы в нем обострились чувства, несвойственные обычному человеку, например ощущение опасности. При разговоре с клиентом Глеб Сергеевич отчетливо представлял, что следует от него ожидать. Собеседник мог пребывать в хорошем расположении духа, смотреть на адвоката с безмятежным лицом ангела и источать любезность. Но Серебряков всегда знал, в каком кармане у него находится заточка и в какой именно момент тот рассчитывает нанести смертельный удар. Интуиция дважды спасла ему жизнь.

Еще Глеб Серебряков научился чувствовать слежку. Между лопатками у него начинался зуд. Далее следовало незаметно обернуться и утвердиться в собственных опасениях. Они его не обманули ни разу.

Вчера вечером на улице он почувствовал некую тревогу, на первый взгляд вроде бы необъяснимую. Глеб Сергеевич прекрасно осознавал, что она не возникает из ниоткуда. Его глаза уже зафиксировали скрытую опасность и передали сообщение в мозг, который, в свою очередь, мгновенно среагировал на внешнюю угрозу. У него зачесалась спина.

Серебряков украдкой обернулся и увидел в тридцати шагах от себя человека, стоявшего подле придорожной липы и пристально смотревшего в другую сторону. По тротуару проходили люди, парами, переговариваясь между собой, в одиночестве, а то и плотными группами. Они даже не смотрели в его сторону.

Человек, стоявший у липы, совершенно не вписывался в толпу, был чужеродным элементом, не подчинялся ей и как бы существовал по собственным законам. Его вообще не интересовало окружающее пространство, хотя он старательно делал вид, что это не так. Вот сейчас пропустит дребезжащий грузовик и перейдет через дорогу.

Этот субъект был одет в серый шерстяной костюм в белую тонкую полоску, брюки опущены поверх сапог, смятых в гармошку. Типичный уголовный типаж, у которого водятся приличные деньжата. Таких персонажей сейчас в городе было немало.

Глеб Серебряков слепил озабоченное лицо и потопал дальше. Пусть этот фрукт укрепится во мнении, что его не раскрыли.

Оставалось загадкой, кто именно за ним следил: уголовный розыск или какой-то фраер, нанятый местными бандитами. Поразмыслив, Серебряков решил, что это кто-то из местной шпаны. Уголовный розыск будет действовать тоньше, не станет столь назойливо дышать в затылок.

Лариса весьма успешно подпевала Варваре Паниной, совершенно не подозревая о его внутренних резонансных вибрациях.

Кому он мог помешать? Вроде бы в последнее время у него не было каких-то серьезных дел, которые могли бы перерасти в крутые неприятности.

Была у Глеба Сергеевича и еще одна причина для беспокойства, могущая весьма болезненно ударить по размеренной семейной жизни, – домработница Дарья, с которой у него образовались весьма сложные взаимоотношения. С этим тоже следовало что-то делать. Жена о его тайной привязанности пока не догадывалась, иначе учинила бы грандиозный скандал. Она просто собрала бы свои вещи и съехала бы к матушке. А женой Глеб Сергеевич дорожил. Все-таки десять лет брака просто так из жизни не вычеркнешь.

Дверь широко распахнулась. Вместе с усиливающимся голосом Варвары Паниной в зал стремительно вошла жена в темно-зеленом приталенном платье с широким поясом и в черных туфлях на высоком каблуке. На воротнике красивая гранатовая брошь, каштановые волосы собраны в высокую копну.

Она ослепительно улыбнулась, показав ровные перламутровые зубы, и осведомилась:

– Как я тебе?

– У меня нет слов! Очаровательна, как всегда. Другой ты просто быть не можешь.

– Значит, ты одобряешь мой выбор? А то я даже не знаю, какое платье надеть.

– Очень хорошо, когда есть из чего выбирать. Сегодня в театре ты всех сразишь своим нарядом.

– Ты у меня такой милый, – сказала жена, наклонилась и поцеловала мужа в щеку, окатив тонким ароматом духов. – Это ведь все благодаря тебе. А ты чего не собираешься?

– Все думаю, какой мне повязать галстук, – улыбнувшись, отвечал Глеб Сергеевич.

Лариса отнеслась к такому объяснению со всей серьезностью, призадумалась на секунду и произнесла:

– Может, темно-синий в белый горошек? Он очень тебе идет.

– Ты находишь? – удивленно протянул Глеб Сергеевич. – Мне казалось, что он меня как-то старит.

– Скажешь тоже! Это в твои-то годы! Ты еще лет двадцать можешь ни о чем не волноваться. У тебя даже морщин нет! А из обуви что?.. Может, черные ботинки?

– Они мне немного натирают. Лучше коричневые. Они как-то поторжественнее будут. Все-таки в Большой театр идем. А помнишь, двадцать второго июня сорок первого мы пошли туда? Тогда там как раз была премьера оперы «Ромео и Джульетта». Больше она в Большом и не шла. Сегодня второе представление за всю войну.

– Помню, конечно. Вот только никто из нас тогда не думал, что война будет такой долгой.

В гостиную из кухни неслышно вошла Дарья, милое расторопное существо, помогавшее жене по хозяйству.

– Глеб Сергеевич, я у вас отпрашивалась позавчера. Вы мне сказали, что отпустите меня сегодня пораньше. Родственница приезжает. Ее нужно встретить и…

– Помню, не забыл, – перебил девушку Серебряков.

Не самое хорошее время, чтобы отпускать домработницу, оставлять квартиру без присмотра. По Москве прокатилась череда краж, бо́льшая часть из которых так и осталась нераскрытыми. В уголовном розыске существовало предположение, что в столице действовали несколько банд гастролеров. Однако тактика у них у всех была одна. Грабанули богатую хату, тотчас съехали из города и возвратились, когда закончились деньги.

Но Глеб Серебряков, опираясь на свой прежний опыт сыскаря, видел эту проблему иначе. Он считал, что в городе орудовала какая-то крепкая и очень сплоченная банда, имевшая хитрого и весьма умного главаря. Свидетелей ограблений не наблюдалось, следов на месте преступления тоже не оставалось. Уголовники работали чисто, тщательно подбирали адреса, прекрасно знали расписание домочадцев, заявлялись на квартиры только тогда, когда в них никого не было, и взламывали замки.

Специализация «домушник» в уголовной среде являлась весьма уважаемой. Она требовала от человека большой подготовки и готовности идти на крайний риск. А там, где адреналин зашкаливает, нередко случаются и особо тяжкие преступления. Однако пока как-то все обходилось. Банда на убийство не шла. Но это был только вопрос времени.

Было бы правильнее, если бы Дарья все-таки этим вечером осталась дома, но ее просьба оказалась столь настойчивой, что Глеб Сергеевич вынужден был согласиться. Да и как же можно отказать таким выразительным глазищам?

– Иди, Даша. Мы же договорились.

– Ой, спасибо большое, Глеб Сергеевич! – с радостью произнесла девушка.

– Только не забывай, в девять часов утра ты должна быть здесь, – напомнила ей Лариса Васильевна. – Нужно будет сделать генеральную уборку, вымыть стекла. Мы хотели бы пригласить друзей.

– Да, конечно, – с некоторой обидой в голосе произнесла домработница. – Я даже раньше подойду.

– А вот раньше не нужно, – с улыбкой проговорил Серебряков. – Ведь утренний сон самый сладкий.

Дарья надела туфельки, подхватила с вешалки брезентовую сумку, попрощалась, выскочила за порог и неслышно прикрыла за собой дверь.

Гнетущее настроение адвоката усиливалось. Откуда оно взялась? Давило, накатывало, перехватывало дыхание, буквально держало за глотку. Просто так эта заноза не проходит. Такому чувству есть какое-то объяснение. Осталось только найти его.

Серебряков поднялся и подошел к окну. С третьего этажа хорошо просматривался пустынный, заросший старыми липами двор. Большинство людей сейчас находилось на работе. Старики сидели по домам. Двор пересекла женщина лет семидесяти с небольшой сумкой в правой руке. Она приостановилась, перевела дыхание, переложила ношу в другую руку, слегка сгорбилась и потопала дальше.

Неожиданно в дверь кто-то позвонил.

Тревога Глеба Сергеевича усилилась.

«Кто же это может быть? Ведь никого не ждем».

– Глеб, открой, пожалуйста. Это Маришка из сорок первой квартиры пришла. Я ей вчера туфли отдавала. Она на концерт с мужем ходила. Сказала, что принесет перед нашим уходом. Может, я их надену. Они как-то понаряднее будут.

– Ну как знаешь, – буркнул Серебряков и пошел открывать дверь.

### Глава 2. Убийство на Ямской

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом Московского уголовного розыска майор Бережной Ефим Григорьевич пришел со службы около двенадцати часов ночи. Выглядел он усталым, озабоченным, был задавлен невеселыми мыслями, неразговорчив. Ефим едва поздоровался с женой, выскочившей навстречу, и отправился в ванную комнату. Там он долго мыл руки, потом ополоснул холодной водой лицо, несколько посвежел и прошел в комнату.

– Где Люся? – спросил Бережной, устраиваясь за столом.

– У нее сегодня была вторая смена, потом ее на какие-то курсы от завода отправили. Предупредила, что будет ночевать у подруги.

– Почему она не сказала об этом мне? – Бережной нахмурился. – Или мое слово уже ничего не значит?

– Ты был на работе, – попыталась успокоить мужа Прасковья.

– Могла хотя бы позвонить.

– Ефим…

– Что? – удивленно посмотрел Бережной на жену.

– Она хотела с тобой поговорить.

– О чем?

– Я не знаю. Она тебе сама все скажет.

На столе уже стоял разогретый куриный суп, на небольшой тарелке лежали два куска ржаного хлеба. Ефим Григорьевич вдохнул аромат супа и взял ложку.

Прасковья, выучившая мужа за двадцать лет совместной жизни едва ли не назубок, не приставала к нему с расспросами. Она сидела в сторонке и, подперев аккуратную ухоженную голову кулачком, наблюдала за тем, как тот неторопливо, продувая каждую ложку горячего супа, ужинал.

Ефим буквально размякал и добрел с каждой порцией проглоченного варева. Прасковья видела, как уходили переживания этого дня. Ее муж понемногу становился прежним, каковым она его полюбила.

Ефим Бережной посмотрел на жену, сидевшую рядом, попытался улыбнуться. Однако получилось это у него как-то очень тускло, под стать вечерней усталости.

Весь прошедший день он вместе со своими подчиненными проверял жилой фонд. Большинство граждан работало сейчас по двенадцать часов в сутки, так что значительная часть жилья на долгое время оставалась без надзора. Преступники чувствовали себя в опустевших домах весьма вольготно. Квартирные кражи выходили на первое место среди всех уголовных преступлений.

Сегодня милиционеры целый день занимались осмотром домов. Уже в первой многоэтажке они обнаружили шесть ограбленных квартир. Преступники действовали безо всяких затей, были уверены в своей безнаказанности. Короткими ломиками, называемыми в народе фомками, они взламывали входные двери, проникали в жилище, забирали деньги, драгоценности, одежду и обувь, все, что можно было быстро продать на рынке, и тотчас уходили.

Нельзя сказать, что такие рейды были чем-то особенным. Милиция практиковала их все время, вот только в последние месяцы ограбленного жилья становилось все больше. Особенно доставалось квартирам граждан, призванных в Красную армию. Они буквально годами стояли безо всякого присмотра и находились на особом счету у преступников.

Однако сегодняшний день морально был особенно тяжел. Бандиты ограбили квартиру Олега Харитонова, его одноклассника, воевавшего сейчас на Первом Украинском фронте. До войны Ефим Григорьевич не однажды бывал в этой квартире, прекрасно был знаком с его отцом Федором Евграфовичем, профессором, доктором географических наук, и с матерью Лидией Ивановной, известным искусствоведом. Она скончалась в самом начале войны.

Олег был поздним ребенком, он появился на свет, когда обоим его родителям было далеко за сорок. По просьбе своего друга майор Бережной не однажды навещал престарелого профессора и, как уж мог, старался облегчить его судьбу. Последний раз он был у Федора Евграфовича с месяц назад, застал его вполне деятельным, бодрым, выпил вместе с ним крепкого чая с печеньем и вернулся в отдел. После этого Бережной несколько раз звонил старику. Голос профессора был звонким, даже где-то боевитым, что не могло не радовать.

Так уж получилось, что последняя неделя выдалась у Ефима Григорьевича весьма напряженной. У него не было возможности навестить профессора и провести время в обстоятельном разговоре с ним. Он позвонил ему вчера в середине дня, но профессор трубку не взял. Повода для беспокойства вроде бы не было. Мало ли где тот мог находиться в обеденный час? Однако утром Бережной опять не сумел дозвониться до Федора Евграфовича. В душу его стало закрадываться беспокойство. Поэтому сегодня при плановом обходе жилых домов майор милиции решил посетить квартиру профессора.

Пятиэтажный дом Федора Евграфовича был вторым на очереди. Уже поднимаясь на лестничную площадку третьего этажа, Бережной почувствовал нечто недоброе. Сердце его стучало гулко и взволнованно. Он даже не удивился, когда подошел к двери и увидел, что она слегка приоткрыта.

Милиционеры вошли вовнутрь.

Ефим Бережной прекрасно помнил, какой квартира профессора была до войны, когда здесь хозяйничала Лидия Ивановна. С ее преждевременным уходом жилище как-то сразу поблекло и обветшало, как будто у него забрали душу. Сейчас он видел перед собой лишь осколки того прежнего великолепия, каковое его встречало здесь до войны. Громоздкий дубовый лакированный шкаф, стоявший в самом углу комнаты, теперь выглядел архаичным и некрасивым. Хрустальная люстра, некогда несомненное украшение просторного зала, потускнела и посматривала на сотрудников милиции как-то мутно, весьма неприветливо.

Квартира была ограблена. Бережной понял это, едва перешагнув порог. В этом жилище он помнил каждую вещь. Все они годами находились на одном и том же месте: книги с цветными корешками, аккуратным рядком стоявшие на полках, фарфоровые статуэтки в шкафу со стеклянными дверцами.

Сейчас большинство вещей, которые он наблюдал прежде, исчезло. Например, пропала экзотическая маска из черного дерева, висевшая на стене у окна. По заверениям Федора Евграфовича, она обладала магическими свойствами, и получил он ее в качестве подарка во время экспедиции в Южную Африку от одного из тамошних вождей. Из шкафа грабители унесли фарфоровую посуду, а в шифоньере не стало одежды.

Майор с усиливающимся волнением прошел в смежную комнату и увидел профессора, лежащего на диване. Самое жуткое было в том, что Федор Евграфович был абсолютно голым. Его тощее длинное высохшее тело, перевернутое на бок, выглядело невероятно нескладным, даже каким-то ужасным на темно-коричневой коже старинного, еще дореволюционного дивана.

Выражение лица профессора было каким-то умиротворенным, каковое бывает у людей, тихо умерших во сне. На тощем теле со сморщенной кожей ни царапины, ни синяка, ничего такого, что могло бы указывать на насилие.

Обычно дома Федор Евграфович облачался в любимый темно-красный халат с драконами, вышитыми желтой шелковой нитью. Он привез его из Тибета. Халат тоже пропал: не обнаружился ни в шкафу, ни в комнатах, ни в ванной. Скорее всего, мародеры сняли его прямо с покойника. На запястье левой руки профессора отсутствовали швейцарские часы, с которыми он практически не расставался.

Возможно, Федор Евграфович умер от нервной болезни, подломленный нежданным уходом супруги и в переживаниях за судьбу сына. В военное время такое происходит нередко.

В квартиру вошли домушники. Они забрали все ценные вещи, каковых в квартире профессора было немало, сняли с него любимый халат и старенькие швейцарские часы, а потом, нагруженные баулами и сумками, ушли так же незаметно, как и проникли в дом.

Мародеры! По законам военного времени их следовало поставить к стенке!

Ефим Бережной с силой сжал ложку и глухо застонал.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила Прасковья. – Рана беспокоит?

Пулю в плечо Бережной получил в прошлом году, во время перестрелки с бандитами, проникшими на территорию хлебных складов. Лечение прошло без осложнений, рана затянулась, но иногда давала о себе знать ноющей болью.

Бережной посмотрел на жену, не оставлявшую без внимания ни один его чих, улыбнулся и сказал:

– Не переживай. Со мной все в порядке. Суп очень вкусный. Может быть, добавки?

– Ой, я сейчас. – Прасковья быстро поднялась. – Суп и вправду удался. Знаешь, цены опять подросли. Теперь свинина на рынке стоит триста рублей. Это где же такое видано! А ты помнишь, сколько она стоила в январе сорок первого? – Половник бойко застучал по стенкам кастрюли.

– Что-то не припоминаю, – хмуро произнес Ефим, забирая у жены тарелку горячего супа.

– Двадцать девять рублей! Может, ты хочешь сметаны?

– И сметана есть? – удивленно протянул Бережной. – Что у нас сегодня за праздник?

– Праздника нет, просто сэкономила, вот и взяла баночку.

Прасковья аккуратно положила в суп ложку сметаны и тщательно размешала.

Ефим отметил, что сметана была густой и плотной. Именно таковой потчевала его бабка в далеком детстве, когда родители оставляли сына в деревне на целое лето. Интересное было время. Где теперь вся эта ребятня, с которой он был так дружен?

– Идет война, – сдержанно заметил Ефим. – Когда все это закончится, будет лучше.

Суп был наваристый, самый настоящий, с каплями желтого куриного жира на поверхности.

Жена присела рядом и с радостью наблюдала за тем, с каким удовольствием муж хлебал этот суп.

Воспоминания вновь вернули его к прошедшему дню. Бережной должен был написать Олегу о смерти отца, и это удручало его. Ефим не знал, как облегчить участь друга, не сомневался в том, что воевать ему теперь станет тяжелее.

Этой квартирой обход не закончился. В следующих двух домах обнаружились еще четыре, откуда была вывезена вся мебель вместе с ее содержимым. Остались лишь голые стены. Хозяевами этих квартир были руководители крупных производств, эвакуированных за Урал.

По случаям ограбления были заведены уголовные дела. Оставшееся рабочее время Бережной потратил на то, чтобы связаться с хозяевами квартир и в полной мере оценить ущерб, нанесенный грабителями.

По квартире Федора Евграфовича свидетелем выступил он сам, подробно описал пропавшие вещи. Список майор велел размножить, а украденное добро искать на всех московских рынках, где оно непременно должно было всплыть.

– Может, в Большой театр пойдем?

– А что там сегодня? – несколько рассеянно спросил Бережной.

– Опера «Ромео и Джульетта».

Телефонный звонок заставил Ефима Григорьевича прервать поздний ужин.

– Бережной у аппарата, – произнес он громко, понимая, что случилось нечто важное.

– Вот что, Ефим, – услышал майор голос начальника МУРа комиссара милиции третьего ранга Урусова. – Не хотелось бы сейчас тебя отрывать от семьи, знаю, что только что пришел, но сам понимаешь, работа у нас такая. На Ямской, дом номер девять, произошло убийство. Нужно немедленно выезжать! Оперативная группа уже там, ты ее возглавишь.

– Есть возглавить, товарищ комиссар милиции третьего ранга!

– Дело с самого начала видится непростым. Убит адвокат Серебряков.

– Серебряков Глеб Сергеевич? – уточнил Бережной.

– Он самый. Вот до чего дошло. Уголовники даже адвокатов не щадят. Так что будь готов к самым большим неожиданностям. Действуй!

– Выезжаю, товарищ комиссар третьего ранга! – Ефим положил трубку и сказал жене: – Звонил Урусов, нужно ехать. Было очень вкусно. Суп и в самом деле великолепный!

– Но ты же не доел. А потом я достала свиные ножки, приготовила холодец, думала, что ты попробуешь.

– Чего же ты раньше-то не сказала? – шутя посетовал Бережной. – Я бы с него и начал.

– Ну вот!.. – не на шутку расстроилась супруга.

– Вернусь, обязательно попробую, – пообещал Ефим, подхватил с вешалки пиджак и вышел на лестничную площадку.


Через полчаса майор Бережной подошел к месту происшествия. Его встретил дремучий пустынный темный двор, заросший густыми высокими акациями. Лишь на лавочке в самом углу подле забора, подсвеченного матовым лунным светом, сидели двое мужчин и курили. Рассмотреть их лица в темноте не представлялось возможным, разговоров тоже не было слышно. Зато в ночи были отчетливо различимы крошечные фитильки горящего табака, яростно вспыхивающего во время глубокой затяжки.

У входа в подъезд, где произошло убийство, дежурил сержант милиции. Он узнал майора Бережного, уважительно отдал честь и отошел в сторону, пропуская его в подъезд.

– В какой квартире убийство?

– В тридцать седьмой, товарищ майор.

Бережной поднялся по широкой лестнице и вошел в квартиру, где уже работали оперативники. Эксперт-криминалист капитан Гараев рассматривал нечеткие следы обуви. Из соседней комнаты, где работал фотограф, через настежь распахнутую дверь на паркетный пол падали яркие блики вспышки.

Капитан Полуянов увидел Бережного, подошел к нему и сообщил:

– Двойное убийство, товарищ майор, – муж и жена Серебряковы. Предположительно это произошло четыре часа назад. Предварительная версия – ограбление.

– Еще что-нибудь выяснили?

– Преступники пытали своих жертв. Очень жестоко. Скорее всего, хотели узнать, где те прячут драгоценности.

– Та-ак… Это что-то новенькое. Обычно домушники не зверствуют.

Майор Бережной поздоровался с капитаном Гараевым, пересек зал и подошел к столу, рядом с которым сидел на стуле задушенный хозяин квартиры, адвокат Глеб Серебряков. Руки его были связаны за спиной.

Вот уж кого Ефим никак не ожидал увидеть в качестве жертвы. Ухоженный, всегда в дорогом костюме, он буквально излучал благополучие. При встрече с этим человеком у Бережного всякий раз невольно создавалось ощущение, что брызги от его успехов оставляют следы на одежде всех тех, кто стоял с ним рядом.

Таких удачливых людей немного, они видны издалека, как маяки, и уж совсем сложно представить их убитыми в собственной квартире. Его тонкое лицо с правильными чертами было разбито, на нем буквально не было ни одного живого места. На шее затянута удавка, отчего лицо стало багровым, а вспухший страшно глаз вываливался наружу.

Запоминающаяся картина. Из тех самых, что могут появиться только в кошмарных снах.

Ясно было, что преступники изуверски пытали адвоката перед смертью. Они кололи его чем-то острым, скорее всего, ножом, прижигали лицо папиросами, пытались выведать, где находятся тайники с драгоценностями. Судя по паркету, разобранному в углу комнаты, им удалось добиться своего. В сторонке лежал лист фанеры, который, по всей видимости, прикрывал тайник, а сам он, аккуратно обшитый тонкой рейкой, пустовал. На полу не было ни случайно оброненной монеты, ни купюры, ни клочка бумаги – ровным счетом ничего такого, что могло бы указать на содержимое тайника.

На столе лежали два туза: бубновый и пиковый. Что же это могло значить?

Внимательнейшим образом осмотрев зал, майор Бережной прошел в соседнюю комнату. Там на полу лежала молодая женщина в узком платье, задранном под самую грудь. Ноги ее были раздвинуты, лицо перекошено от ужаса, глаза открыты и неестественно выпучены. Хозяйка квартиры Серебрякова Лариса Васильевна тоже была задушена. На лице ее четко проступали следы побоев. На голых ногах, белых как мрамор, запеклась кровь, вытекшая из порезов, темнели пятна от недавних ожогов. Перед смертью женщину изнасиловали.

Фотограф едва кивнул майору и вновь углубился в работу. Он делал снимки с разных ракурсов, запечатлевал неприглядную позу мертвой женщины.

Майор Бережной повернулся к капитану Полуянову, и Бережной негромко спросил:

– У соседей взяли показания?

– Допрашиваем, товарищ майор. Этим сейчас занимаются лейтенант Трубачев и старший лейтенант Кондрашов.

– Что сказали соседи?

– Они говорили, что поздним вечером в квартире громко играл патефон. Вот из-за музыки и криков никто не слышал. Но Серебряковы частенько слушали пластинки, так что ничего необычного в этом не было. Где-то около десяти часов вечера патефон умолк.

– Понятно, – безрадостно протянул Бережной и осведомился: – А почему они так хорошо одеты? Серебряков в костюме, а его жена в нарядном платье? Они куда-то собирались?

– В сумочке у женщины мы нашли два билета в Большой театр. Событие в Москве большое. Около года назад труппа вернулась из эвакуации. Билеты на спектакли пользуются большим спросом.

– Я в курсе, – безрадостно проговорил майор. – Прошлым вечером там шла опера «Ромео и Джульетта».

– Так точно! А месяц назад состоялась премьера оперы «Евгений Онегин», где партию Ленского исполняет Иван Козловский. Сам товарищ Сталин на нее приходил. Через две недели обещают спектакль «Иван Сусанин».

– Я смотрю, ты большой театрал.

Капитан Полуянов смущенно улыбнулся и пояснил:

– Жена у меня в театры любит ходить, а я при ней.

Фотограф закончил снимать убитую хозяйку квартиры и принялся фиксировать вещи, валявшиеся на полу. Там были меховая шапка, вечернее платье, синяя шерстяная кофта. Каждая из них, казалось бы, должна была вызвать у домушников немалый интерес. Ее можно было хорошо продать на Тишинском рынке, где уголовники нередко сбывали краденое добро. Но преступников они даже не заинтересовали. Следовательно, они унесли с собой нечто гораздо более ценное.

Бережной вернулся в зал.

В комнате не было ничего такого, что могло указывать на личность преступников. Но майор не сомневался в одном. В квартире они появились не случайно, кто-то их навел.

– А колоду карт нашли? – спросил майор у Полуянова.

Уголовникам свойственны всякого рода сценические действия и красивые жесты. Часто подле трупа человека, приговоренного ими, воры оставляют записку, разъясняющую, за что именно был наказан отступник. Блатной мир должен знать, что неотвратимая кара настигнет всякого отверженного, где бы он ни находился.

Но Серебряков не входил в криминальный мир. Его законы на адвоката не распространялись. Наоборот, он постоянно защищал уголовников, прослыл весьма приличным специалистом, пользовался хорошей репутацией. Почему же в таком случае убийцы подбросили ему два туза? Что это должно означать?

Ефим Бережной поднял со стола бубнового туза и внимательно осмотрел эту карту. Она была совершенно новой, без каких-либо отметок или помарок, не крапленая. Пиковый туз оказался точно таким же.

– Нет, не нашли. Похоже, что карты убийцы принесли с собой.

Майор знал, что у Глеба Серебрякова была весьма непростая судьба. Прежде чем стать адвокатом, он несколько лет проработал в Московском уголовном розыске. А вдруг это месть бандитов за те дела, с которыми он не справился и его подзащитные получили большие сроки? Чтобы разобраться с этим, придется поднять все дела и выявить те, которые вызывают наибольшее сомнение.

Преступников было несколько, как минимум двое. Один вряд ли сумел бы справиться с двумя взрослыми людьми, особенно с хозяином дома, который был физически развитым человеком.

Майор Бережной аккуратно положил карты на место.

– Что вы скажете об этих убийствах, товарищ майор? – спросил капитан Полуянов. – На моей памяти такое впервые, чтобы убили адвоката, да еще и карты ему положили.

– На моей памяти такое тоже впервые, – невесело буркнул майор.

Ефим Григорьевич наклонился и некоторое время изучал веревку, каковой был связан Серебряков. Пеньковая, самая что ни на есть обычная. Такая продается в любой лавчонке. Тоже не самая большая зацепка.

– Узнавали, кто за стеной живет? – спросил Бережной у Полуянова.

– Полина Яковлевна Ларионова, одинокая старушка лет семидесяти. Мы с ней уже беседовали.

– Загляну и я. Сам поговорю с ней.

Ефим Григорьевич вышел из квартиры и негромко постучал в соседнюю дверь. По ту сторону порога раздались старческие шаркающие шаги: хозяйка не спала.

Затем прозвучал глуховатый женский голос:

– Кто там?

– Это майор Бережной из уголовного розыска. Откройте, пожалуйста. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

В квартире установилась затяжная тишина. Старушка всерьез была озабочена собственной безопасностью. Когда любопытство все-таки взяло верх над благоразумием, майор услышал звук сброшенной металлической цепочки. Дверь слегка приоткрылась. В полутемном проеме, освещенном слабой лампочкой, он разглядел старушечью седую голову со сморщенным лицом и крупным пористым носом. В глазах непосредственность, замешенная на детском любопытстве.

Бережной продемонстрировал удостоверение сотрудника уголовного розыска и широко улыбнулся для пущей убедительности, чем окончательно расположил к себе старушку, а потом бодро произнес:

– Темно тут у вас. Я чуть лоб не расшиб.

– Мы бы и рады, чтобы горело поярче, да лампочек других нет нигде. Проходите.

Дверь широко отворилась. Так всегда поступают радушные хозяева, встречающие желанного гостя.

Внутри квартиры царила опрятная неброская беднота. На окнах висели занавески, выцветшие от времени, через которые просматривалась луна, вышедшая из плена облаков. В какой-то момент Бережному показалось, что своим светом она может прожечь старенькую ткань. В комнатке стояла обшарпанная мебель, пережившая не одну смену хозяев. На вешалке в виде загнутых кверху металлических крючочков висела обветшавшая, изрядно облезшая верхняя одежда, выглядевшая такой же доисторической, как и сама хозяйка.

Помещение давно не проветривалось. Затхлый воздух буквально пробирал до кишок.

– Располагайтесь. – Старушка показала на крепкий стул с изогнутой спинкой, и майор Бережной сел на него. – Так что вы хотели узнать?

– Как вас, простите, величать?

– Нина Гавриловна.

– Нина Гавриловна, вы знаете, что произошло в соседней квартире?

– Ой, да как же мне не знать-то! – заявила старушка и с какой-то горестной готовностью всплеснула руками. – Это надо же такому случиться! Со мной уже беседовал ваш молодой человек. Какое горе! – Седая голова закачалась из стороны в сторону. – Ведь такие молодые, счастливые. Им жить бы да жить еще.

– А что вы можете сказать о своих соседях?

– Ничего дурного сказать не могу. Это правда! Приветливые, очень доброжелательные. А Глеб Сергеевич вообще золотой человек был. Бывало, заметит меня еще издалека и во весь голос так: «Здравствуйте, Нина Гавриловна». А то еще и рукой помашет. Дескать, рад видеть вас.

– А чужие люди к ним часто приходили? Все-таки Глеб Сергеевич адвокатом был, а эта работа располагает к общительности. Или, может, кто-то заглядывал к его жене? Например, школьные подруги? Какие-то приятели?

– Никого из посторонних я не видела. Не привечали они чужих. Жили очень замкнуто. Наверное, им и вдвоем хорошо было.

– Неужели никто так и не приходил?

– Нет, – уверенно произнесла бабка. – Все-таки они у меня за стеной живут. Если бы кто-то чужой был, так я бы непременно знала. Вот, правда, к ним домработница приходит. Но она не чужая, вроде бы как уже своя.

– Домработница, говорите? – Бережной чуть напрягся.

Об этой особе Полуяновым не было сказано ни слова.

– Давно она у них работает?

– Не хочу сказать, что давно, но уже с год или около того.

– И что же про нее хозяйка говорила? Вы с ней беседовали об этом?

– Иногда что-нибудь рассказывала. – Старушка несколько воодушевилась.

Случившийся разговор был для нее некоторой отдушиной в размеренной жизни.

– Бывало, что и жаловалась на нее.

– А что так?

– Девчонка-то она хорошая, – тотчас поправилась старушка. – Ничего такого за ней не водилось. Опрятная, не скандальная. Вот только хозяйка жаловалась, что у нее все время какие-то дела обнаруживались. Она частенько отпрашивалась и куда-то уходила. А какой хозяйке такое понравится? Лариса поговаривала даже, что присмотрела уже новую помощницу. Я так думаю, если тебя наняли и деньги хорошие платят, так ты будь добра работать как положено. Или я что-то неправильное говорю? – спросила бабулька и пристально посмотрела на майора.

– Все верно, – охотно поддакнул Бережной. – Как бы мне найти эту домработницу? Вы случайно не знаете, где она проживает?

– Даже не подскажу. – Старушка на минутку призадумалась. – Хотя постойте. Видела я ее на шоссе Энтузиастов. Это в двух кварталах отсюда будет. Я ее приостановила даже и спрашиваю: «Куда это ты, Дашенька?» А она мне показывает на угловой дом, пятиэтажный с балконами, и говорит: «А я живу здесь, квартиру снимаю».

– А как фамилия домработницы, не вспомните?

– Ой, дайте подумать. – Старушка наморщила лоб. – Ко… Ко… Точно, Коваленкова!

– Вы нам очень помогли, – сказал майор Бережной и быстро записал в тетрадь показания Нины Гавриловны. – Спасибо. – Он поднялся, зашагал к двери, приостановился у порога и добавил: – Желаю вам хорошего сна, надеюсь, что вас больше никто не побеспокоит. Вам и так сегодня уже досталось.

– Да какой там сон, милок, – отмахнулась старушка. – Разве после всего этого уснешь? Да и просыпаться уже пора.

Ефим Григорьевич плотно прикрыл за собой дверь и тут же услышал, как повернулся язычок замка и легонько звякнула металлическая цепочка.

– Вот что, капитан, – обратился Бережной к Полуянову, курившему папиросу на лестничной площадке. – Сходи на Энтузиастов. В самом начале улицы будет угловой пятиэтажный дом с балконами. В нем живет домработница Серебряковых Коваленкова. Узнай, в какой именно квартире она обитает, и приведи ее сюда. Побыстрее! Я тебя здесь буду ждать.

– Сделаю, – охотно отозвался капитан.

– Возьми с собой милиционера, – заявил Бережной. – Мало ли что там может быть.

Майор вернулся в квартиру Серебряковых и принялся писать протокол.

«Вечером 13 июля по улице Ямской, дом № 9, в квартире № 37 произошло двойное убийство. Был убит хозяин квартиры, адвокат Глеб Сергеевич Серебряков, 1910 г. р., а также его жена, домохозяйка Лариса Васильевна Серебрякова, 1916 г. р.

По предварительным данным, смерть супругов наступила 13 июля около 22 часов. Перед смертью Г. С. Серебрякова и его жену Л. В. Серебрякову пытали. На теле Г. С. Серебрякова обнаружены многочисленные колотые раны, а также ожоги, по всей видимости, от уголька папиросы. На шее удавка, пеньковая веревка около одного сантиметра в диаметре, ставшая, по всей видимости, причиной его смерти.

На теле Л. В. Серебряковой многочисленные ожоги, особенно на предплечьях и внутренней части бедер. Женщина тоже была задушена и перед смертью изнасилована.

Предположительно преступников было более двух. Установить их точное количество в настоящий момент не представляется возможным. Механических повреждений на двери и на замке не обнаружено.

По предварительной версии супруги сами впустили убийц в квартиру. Не исключено, что они были хорошо знакомы.

В зале на полу находится вскрытый тайник. Вещей и драгоценностей в нем не обнаружено».

Входная дверь открылась. В комнату в сопровождении капитана Полуянова вошла девушка лет двадцати двух в синем приталенном платьице с тонким кожаным ремешком на поясе. На аккуратной головке голубенький берет, слегка сдвинутый набок.

– Вот, привел, товарищ майор, – доложил Полуянов. – Дарья, домработница Серебряковых.

– Очень хорошо, – сказал Ефим Григорьевич и остановил на девушке внимательный взгляд. – Я сотрудник уголовного розыска майор Бережной. Местонахождение вещей в квартире вы хорошо знаете?

– Да. Я ведь здесь каждый день убираюсь.

– Тогда давайте с вами сейчас пройдем по комнатам, и вы нам подробно расскажете, что тут пропало. Постарайтесь собраться и не пропустить ни одну мелочь. Это очень важно. Ваши показания помогут нам в розыске преступников. Вы готовы?

– Да, – негромко и несколько растерянно произнесла девушка.

– Начнем вот с этого. – Майор показал на громоздкий темно-коричневый шкаф с массивными закругленными углами, в котором плотно, едва ли не налезая друг на друга, стояли фарфоровые сервизы, а центральное место оставалось пустым. – Вы здесь ничего не замечаете?

– Шкатулка на полке была, – уверенно проговорила девушка. – В ней Лариса Васильевна золотые украшения хранила.

– А вы можете вспомнить, какие именно украшения в ней были, сумеете как-то описать их?

– Я в шкатулку не заглядывала, – несколько сконфузившись, отвечала девушка. – Но она часто доставала оттуда колечки, браслеты, а еще бусы из жемчуга.

– Так, уже хорошо, – сказал майор Бережной, записал то, что сейчас услышал, в тонкую ученическую тетрадку и осведомился: – А нить жемчужных бус длинная была?

– Очень длинная, – подтвердила девушка. – Это ожерелье она два раза вокруг шеи обвивала, и оно еще вот до сих пор свисало. – Она провела ребром ладони по своей груди.

– Что еще хозяйка брала из шкатулки?

На какую-то секунду Дарья задумалась, потом ответила:

– Брошь еще была с камушками. Они очень красиво переливались, когда Лариса Васильевна у окна стояла, повернувшись к свету.

Тут ее взгляд упал на труп адвоката Серебрякова, находившийся на стуле в сидячем положении и укрытый белой простыней. Все следственные мероприятия уже были проведены. Теперь сотрудники уголовного розыска дожидались труповозку, чтобы загрузить в нее окоченевшие тела. По какой-то причине машина задерживалась. Как и полагается, покойников милиционеры укрыли простынями. Белый свет им был уже не нужен.

Лицо Серебрякова было разбито. Через простыню неряшливыми багровыми пятнами просачивалась кровь.

Губы домработницы вдруг задрожали, она кое-как удержала в себе крик, вырывающийся наружу, и простонала: