Мелани Кантор
Смерть и прочие хэппи-энды

Посвящаю моим маме и папе,

Дорин и Эдди, приглядывающим за мной с облаков,

и моим сыновьям,

Александру и Джозефу, счастливым продолжениям меня.

Кто-то скажет нам, что с момента нашего рождения мы начинаем двигаться к смерти. Поэтому мы должны жить в полную силу каждую минуту каждого дня. Сделайте же это – так я скажу. Что бы вы ни хотели, сделайте это сейчас! А иначе останется слишком много на «завтра».

(Слова, приписываемые папе Павлу VI)

Melanie Cantor

DEATH AND OTHER HAPPY ENDINGS

© Melanie Cantor, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Часть 1

Как всё начиналось

В мире есть люди, с которыми случаются разные штуки. Я не из их числа. Я веду размеренную жизнь, делаю обыкновенные вещи. Не сказать, что моя жизнь скучна, но это и не жизнь, полная историй из разряда «вы-не-поверите-что-со-мной произошло!». По крайней мере, так было до сих пор. До того, как все случилось. А это реально случилось…

– Вы сейчас с кем-нибудь встречаетесь, Дженнифер?

Я виновато улыбаюсь:

– Нет, я все еще одинока. – Я ерзаю в кресле. Ненавижу подобные вопросы. – Я иногда хожу на свидания, доктор Маккензи, но я не особо в ладах со всеми этими интернетными штучками, сайтами знакомств… – Бросив взгляд на его лицо, я неловко хихикаю: – Вы ведь не это имели в виду, да?

– Не это, – отвечает он, почесывая подбородок. – Здесь сегодня вы с кем-то?

Меня это слегка сбивает с толку. На секунду кажется, будто он собирается сообщить, что у меня ЗППП, что по крайней мере объяснило бы мой страх перед общественными туалетами.

– Зачем? – спрашиваю я. – А должна бы?

– Вам не помешала бы поддержка. Я просил секретаря передать вам это.

Кажется, секретарь говорила что-то такое. Я еще подумала, что у нее не все дома.

Доктор снимает очки со стальной оправой и потирает ладонями глаза.

– Мне очень жаль, Дженнифер. У меня плохие новости. У вас редкое заболевание крови.

У доктора мрачное лицо. Я никогда прежде не видала у него такого выражения.

В моих ушах стучит. Кажется, комната вокруг начала пульсировать.

Я пытаюсь сосредоточиться на лице доктора, на том, как он щиплет свою переносицу, испещренную венами кожу. Он искоса смотрит на меня, будто проверяя мою реакцию, а потом произносит какое-то непонятное название.

Я успеваю уловить только окончание – «…озис».

– Что это значит?

Вспоминается урок биологии, длинная и сложная лекция про тромбоциты и борьбу белых кровяных телец с красными тельцами. Я никогда не была особенно сильна в этой теме, а уж тем более теперь, когда целый мир пульсирует вокруг меня.

– Звучит как-то недружелюбно, – говорю я.

– Да, – бормочет доктор, – очень недружественно и агрессивно. – Он крутит в руках бумаги, выстукивая ими по столу какой-то мотив. Потом откашливается и добавляет: – И неизлечимо.

Я не уверена, что правильно его расслышала.

– Я не совсем понимаю…

– Я тщательно изучил этот вопрос, Дженнифер. Это редкое заболевание, большинство гематологов в нашей стране не встречают его за всю свою карьеру. Боюсь, что нет такого лечения, как, скажем, химиотерапия. Это ведь требует времени. – Его челюсть дергается влево, а затем возвращается назад, словно подвешена на резинке. – А я не уверен, что оно у вас есть. – Он кашляет. – В лучшем случае три месяца.

Повисает тишина. Он реально только что это сказал?

Нет, наверно, это ошибка, недоразумение. Или какое-то мошенничество, как бывает в заведениях с сомнительной репутацией, когда тебе норовят записать в счет лишнюю бутылку вина, надеясь, что ты ничего не заметишь.

В моих ушах стоит звон. Я стараюсь игнорировать желчь, подступающую к горлу, но у меня не получается.

– Доктор Маккензи, – выдавливаю я из себя, – боюсь, меня сейчас вырвет…

Он бросает на меня панический взгляд, а потом неловким движением пожилого человека лезет под стол, задев его локтем:

– Ох!

Мне кажется, что я чувствую его боль от ушиба.

Выпрямившись, доктор протягивает серое металлическое мусорное ведро, я беру его и устремляю взор внутрь.

Он деликатно ждет.

Я всем существом сосредотачиваюсь на ведре. Среди скомканных бумажных шариков лежит выброшенная обертка от «Сникерса». Меня тошнит, а затем рвет. В голове будто стучат барабаны. Доктор Маккензи протягивает мне несколько салфеток и стакан воды, стоявший на столе.

– Не торопитесь, – говорит он.

Обычная фраза для человека, у которого впереди полно времени. Но у меня его теперь нет.

Я отпиваю немного воды, пытаясь уложить в голове услышанное.

– Так вы не думаете, что стоит начинать лечение?

– Я навел некоторые справки по этому поводу, Дженнифер, но не хочу вызывать у вас ложных надежд. И должен предупредить – это лечение чисто паллиативное. – Его голос парил в едком воздухе, обрывками оседая в моем сознании. «Даже если… Это может только…» Эти слова грохочут в моих ушах. Я не хочу их слушать.

Стены его кабинета давят на меня, серые и мрачные, лишенные индивидуальности. Как и он сам.

Он был моим врачом на протяжении тридцати лет – моим семейным доктором, – а я знаю о нем не больше, чем об этих серых стенах.

Ну, вероятно, он жует «Cникерсы» на обед.

В кабинете нет ни одного семейного фото или снимка домашнего питомца, или хотя бы анатомической схемы.

Не висит даже ни одного из тех ужасных постеров, призывающих вас бросить курить, – не то чтобы я сама курила, но все же было бы мило с его стороны повесить на стену что-нибудь отвлекающее внимание.

Я не знаю, что сказать. А сам доктор, кажется, заканчивает. Его голос не внушает энтузиазма.

– Я просто пытаюсь быть честным с вами, Дженнифер, – произносит он, водружая очки обратно на нос. – Вы должны знать прогноз. Вам нужно быть готовой.

К чему, доктор?

– Спасибо, – говорю я.

Доктор Маккензи встает и открывает окно.

Я таращусь на бледный виниловый пол, вращаясь в поворотном кресле туда-сюда. Тут я осознаю, что все еще сжимаю мусорное ведро, и ставлю его на пол, подальше от своего носа.

– Но, доктор Маккензи, вы уверены? Я имею в виду, я чувствую просто… усталость. Не боль, просто усталость. И, может, я стала немного одутловатой. Вы уверены, что это не какое-нибудь ОРВИ, или ОРЗ, или что-то в этом роде?

Звучит так, будто я прошу поменять мне диагноз на одну из этих аббревиатур. Ну да, прошу! Что-нибудь вместо этого проклятого «озиса».

– Результат вашего анализа крови у меня здесь, Дженнифер, – произносит доктор, держа в руках стопку бумаг, как улики обвинения. – Мне бы очень хотелось сказать вам что-то другое, но боюсь, это не соответствовало бы истине.

Ну вот, просьба отклонена. Он устало вздыхает, а затем озвучивает приговор:

– Мне правда очень жаль. Мне бы хотелось, чтобы вы пришли раньше.

Я мысленно охаю.

Мне сорок три года, и мне только что сказали, что я не доживу до сорока четырех, потому что пропустила все сроки. Мне хочется плакать.

Нет!

Я не стану плакать.

Я не могу. Меня так учили. Я работаю в отделе кадров и должна скрывать свои эмоции. Кроме того, эта сцена явно тяжела для доктора. Нет нужды делать ее еще тяжелее.

– Мне тоже жаль, – откликаюсь я.

Доктор передает пачку брошюр через стол, как крупье фишки.

– Это может вам пригодиться, – мягко говорит он.

Я сухо улыбаюсь и небрежно смахиваю их в сумочку (честно говоря, я предпочла бы бросить их в мусорное ведро), глядя, как он выписывает рецепт.

– У фармацевта за углом все есть. Это должно помочь вам пока.

– Пока, – повторяю я, поняв зловещий смысл этого слова.

Я изучаю прыгающие каракули, надеясь на неожиданную удачу: валиум, или кодеин, или знакомый препарат из прежней маминой аптечки, ее ценной коллекции всего, что только могло понадобиться (особенно ей). Ничего знакомого.

– От чего они?

– Они помогают от усталости. И от боли.

Я гляжу на врача с любопытством и оттенком вежливого сомнения.

– Но…

Его губы вздрагивают.

Я понимаю, что это означает:читай инструкции.

Он откашливается и поднимается с места с резкой решимостью.

– Нам с вами нужно будет скоро снова встретиться. Юнис в приемной выберет вам какую-нибудь свободную дату, так что, пожалуйста, поговорите с ней на выходе. И не забудьте взять рецепт, дорогая.

Он назвал меня «дорогая». Он никогда раньше не называл меня «дорогая»! Я определенно скоро умру.

Доктор обходит вокруг своего стола и провожает меня до двери, что очень мило с его стороны, поскольку обычно я провожаю себя сама, а затем по-отечески хлопает по плечу.

– Извините за ведро, доктор, – напоследок говорю я.

Отсчет пошел: 90 дней

«Юнис в приемной выберет вам какую-нибудь свободную дату» – только этих дат мне и остается теперь ожидать.

Я обхожу стороной стойку регистрации – в любом случае я не знаю, кто из этих женщин Юнис, – и я просто не смогла бы подойти к ней сейчас.

Я прихожу домой. Наверно, прихожу. Я уже дома.

Это как проснуться с похмелья и обнаружить, что даже в сильном подпитии ты сумела добраться до своей квартиры и выполнить все обычные повседневные действия: положить ключи от входной двери в нужное место, смыть макияж, поставить телефон на зарядку.

Но вот только ты не помнишь ничего из перечисленного.

Вот на что был похож мой путь домой.

Я даже не помню, как заходила в аптеку, однако бумажный бело-зеленый пакет на моей кухонной столешнице подсказывает, что я это сделала. Там же стоит маленькая бутылка виски. Обычно я не пью виски, однако в помутнении разума вполне могла решить, что сейчас это то, что нужно.

Удивительно, какие рациональные решения можно принимать в совершенно иррациональном состоянии.

Теперь я сижу с чашкой чая в руках и пытаюсь восстановить в памяти вчерашний вечер. И никак не могу это сделать.

Может, в последние месяцы у меня развился лунатизм?

Меня начинает слегка трясти. От чего, интересно? Из-за паразита в моем теле, который сожрал все мои надежды на будущее, потому что я заметила его слишком поздно? Потому что я не относилась к своей усталости всерьез…

Что же мне теперь делать? Сидеть и ждать?

Где сейчас моя мама, когда я так нуждаюсь в ней?!

Я все еще не могу заплакать.

Наверно, это странно, что не могу. Просто я чувствую – не сейчас.

Возможно, мои слезные протоки до сих пор отказываются во все это верить?

Очевидно, я нахожусь на первой стадии горя, и эта стадия – отрицание.

Какая следующая? Гнев? Возможно.

Я чувствую, как он сидит и ждет за кулисами. Но не сейчас, гнев. Мне нравится отрицание. Пока…

Мне следует быть реалистом.

Я должна собрать всю возможную информацию и понять, что этот «озис» означает (я никогда не назову это полным названием – не удостою незваного гостя такой чести).

Я решаю прочесть бумаги, лежащие в сумочке, а затем загуглить мою новую мерзкую компаньонку-болезнь, хотя и сознаю связанные с этим опасности. (У меня однажды довольно долго кололо в руке, я погуглила и с ужасом поняла, что это рассеянный склероз. Естественно, это оказалось чушью.) Но Гугл едва ли испугает меня больше – куда уж больше! – так что не лучше ли подготовиться? Я иду за инструкциями, но затем останавливаюсь на обратном пути, выпустив сумку, и она выскальзывает из моих рук, словно живая.

Я не могу этого сделать.

Решимость меня покинула.

Если узнать слишком много, может, это только ускорит появление симптомов? Тех самых, которые могли бы проявиться позднее, если бы о них не догадывались?

Например, если прочитать про возможные побочные эффекты препарата и выяснить, что от него бывают спазмы в желудке, диарея, раздражение кожи или депрессия, то они у вас возникнут еще до того, как вы начнете принимать это проклятое лекарство.

Я мысленно кричу:Господи, если ты существуешь, пожалуйста, помоги мне! Пожалуйста, скажи, что мне делать.

Я растеряна.

Я напугана.

Я умираю…

Должно быть, в какой-то момент я заснула, потому что просыпаюсь, как по щелчку, свернувшись калачиком на диване, замерзнув и с тяжелой головой.

Честно говоря, это мое обычное состояние после такой кратковременной дневной дремоты, однако сейчас это ощущение ужасает меня.

Я немедленно чувствую себя больной, хотя и не испытывала ничего подобного до того, как узнала о диагнозе. Нет, я не должна этого делать…

Но вот наконец это происходит.

Я плачу.

Плачу с осознанием, что меня никто не услышит, и с горячим желанием быть услышанной.

Мне хочется, чтобы кто-нибудь пришел и поддержал меня, и сказал, что все будет хорошо.

Но я одна…

Неожиданно я чувствую дискомфорт оттого, что одинока. Ощущаю свою уязвимость и незащищенность.

Но ведь, помимо всего прочего, я прагматик! Я люблю составлять различные списки. Может, это способно помочь?

Я вытираю глаза, сморкаюсь, прекращаю шмыгать носом и хватаю со стола бумагу и ручку.

Посмотрим, что в этой ситуации можно найти позитивного:

1. Я могу больше не страдать из-за всякого дерьма. И, будем откровенны, прямо сейчас наш мир – довольно-таки дерьмовое место. Без Боуи[1], без Леонарда Коэна[2], без Майи Энджелоу[3]. Только правила, политика и бизнес – и никакой поэзии.

2. Я прожила на 12 лет дольше своей подруги Ванессы. Ванессе был 31 год, когда она умерла, а я успела чертовски много за 12 лет, которых у нее никогда не было.

3. Я не заполучу болезнь Паркинсона, как мой отец. Или Альцгеймера, как моя мать. У меня не будет глубоких морщин, или обвисшей груди, или зубов, которые выпадают при одном упоминании о яблоке. И возможно, меня запомнят как героическую страдалицу, ушедшую слишком рано. Приятно будет думать в таком ключе. Надеюсь, меня забудут не слишком быстро.

4. Я не боюсь смерти. Я наблюдала за этим процессом. Я находилась рядом с Ванессой, когда она умерла. Это была вполне умиротворяющая картина. В чем-то даже величественная. Я была рядом с отцом, а затем, двумя годами позже, – с матерью.

Знаете, есть те, кто держит умирающих за руку, и есть те, кто выходит из комнаты – как моя сестра, например.

Я держала их за руку.

Но кто придет подержать за руку меня?

КТО?

У меня нет детей. Три моих выкидыша – вот причина того, что мой муж, Энди, стал бывшим мужем.

Полагаю, моя печальная замкнутость и отстраненность после каждой потери заставляла его чувствовать себя лишним.

Я могла бы разделить с ним свою печаль, если бы он попросил, но он никогда не просил. Он просто смотрел по сторонам.

На Элизабет, например.

Могло ли бы все сложиться по-другому, если бы я позволила ему скорбеть вместе со мной? Я не знаю.

Иногда мне хочется перемотать пленку назад… И никогда не хотелось этого больше, чем сейчас.

Субботним утром я вместе со своей печалью еду в Кентиш-таун и покупаю в местном магазинчике настенный календарь, где каждый месяц иллюстрирован картинами английских художников. Я могла бы купить другой – с изображением Тэйлор Свифт, – но нахожу ее слишком живой и полной жизни, и это кажется мне неуместным.

В моих ушах снова звенят слова доктора Маккензи.Три месяца… в лучшем случае.

Я отрываю в календаре листы с января по август (право, этот экстравагантный мусор не стоил 50 фунтов), остановившись на пейзаже Гейнсборо[4]. И начинаю обратный 90-дневный отсчет, игнорируя жалкое предостережение: «в лучшем случае». Это как рождественский календарь без сладостей. Если повезет, я доскриплю до Рождества… Но давайте не будем сентиментальными. Это не научное исследование, это руководство. И стимул. Что-то, что побудит меня выжать лучшее из каждого дня, – и, кто знает, может, я сумею преодолеть отметку дня Х. Возможно, я даже встречу Новый год?

Я вешаю календарь на шкаф в своей спальне. Два крестика.

Сегодня последний день сентября – короткого месяца, который теперь кажется еще короче.

Гейнсборо уйдет прочь завтра, а послезавтра уже настанет день 88-й.

Я стараюсь убедить себя, что буду активной и встречусь со своей болезнью лицом к лицу, но на самом деле сознаю, что это одна из форм прокрастинации. Отвлечение от моего первого препятствия – разговоров с людьми.

Потому что, как бы я ни пыталась это отрицать, как только я кому-то расскажу – это станет окончательно реальным.

А прямо сейчас отрицание кажется лучшим выбором.

День 87-й

Утро понедельника.

Я тащусь в офис, намереваясь рассказать все своему боссу, что кажется разумным началом с точки зрения иерархии, но когда доходит до дела, я просто не могу заставить себя говорить. Фрэнк наименее симпатичен мне из всех знакомых, поэтому, возможно, стоило начинать не с него.

– Ну, выкладывайте, – говорит он.

– Э-э… – я пытаюсь выложить, но не могу. Выражение его лица вызывает у меня некоторую нервозность, так что даже хочется повернуться на каблуках, выйти за дверь, потом зайти и начать заново, обретя свою обычную уверенность.

Вместо этого я застываю как вкопанная, чувствуя, что в горле пересохло, а язык с трудом слушается.

– Я… я не хотела вас беспокоить, но в последнее время я чувствую какую-то усталость. Не совсем обычную, по сути.

Он бросает на меня Классический Взгляд Фрэнка, который как бы говорит: «Мы все устали. Соберись».

Это вымораживает меня.

На секунду мне кажется, будто часть меня отделяется от тела и смотрит на происходящее со стороны. И слышит, как я выбиваюсь из привычного сценария.

– Я… я думаю, мне нужен отпуск, Фрэнк.

Он складывает руки на груди:

– Ну, подайте заявление на отпуск. Вы знаете весь порядок – вы писали его.

– Да… но… нет! Вы правы. Я подам. Я просто подумала, что должна предупредить вас.

Я поспешно покидаю его кабинет, чувствуя себя выжатой как лимон. Понятия не имею, почему я оказалась такой трусихой!

И задаюсь вопросом – стоит ли мне пересилить себя и рассказать все Пэтти, моей лучшей подруге на работе.

Мы обе пришли в эту компанию в один и тот же день шестнадцать лет назад. Кажется, что это было вчера, и одновременно – что с тех пор прошла целая жизнь.

Пэтти тоже разведена, только у нее есть сын, который учится в университете. Мы проводили много времени вместе, якобы для обсуждения дел компании, однако после бутылки-другой вина переходили к болтовне о наших личных неурядицах в отношениях. Мы определенно приятельницы по работе, но, как и шампанское, дружба иногда выплескивается за край.

Я прохожу мимо ее кабинета и, остановившись в сомнениях напротив двери, замечаю, что она говорит по телефону. Она ловит мой взгляд и машет мне: мол, выпьем чаю?

Однако какой-то невидимый барьер удерживает меня за дверью, и я не могу войти. Вместо этого я смотрю на часы и качаю головой.

Вернувшись в свой кабинет и принявшись вышагивать взад-вперед, я решаю, что не струсила – просто не захотела тревожить Пэтти. Это правильно, что я ничего ей не сказала. Она не смогла бы нести груз моей тайны в одиночку. Это было бы слишком тяжело для нее – хранить этот секрет (каждый хочет разделить тайну с другим, это свойство человеческой натуры). И если бы я сказала ей, особенно раньше, чем Фрэнку, это стало бы ошибкой. Пока у меня нет очевидных признаков болезни, я могу держать свою новость при себе. И может, если я буду вести себя как обычно, то поверю, что я в норме, и смогу избавиться от симптомов, просто игнорируя их? Я сижу за своим столом, уставившись в экран компьютера, и гадаю, что же означает «норма» сейчас.

Я пытаюсь думать о том, что обычно занимало мои мысли.

– Дженнифер?

Выйдя из оцепенения, я поднимаю взгляд от экрана:

– О, Дебора! Извините! Задумалась, ничего вокруг не вижу.

На моем пороге стоит Дебора Пивор, ассистент Итана из айти-отдела. Она работает у нас уже два с половиной года – сразу после окончания университета. Ноттингем. Степень бакалавра в социологии. Разорвала помолвку с Полом, другом детства, ну да в любом случае она еще слишком юна для замужества.

По крайней мере, мой мозг еще работает, думаю я. Несмотря на то что я в смятении, я все еще держу в памяти эту информацию. Она промелькнула в моей голове наподобие титров в теленовостях. Опять же, это плюс, если ты работаешь в отделе кадров.

– Я вас не оторвала от работы? – спрашивает она. – В смысле, я понимаю, что мы не договаривались о встрече, но вы не против, если я войду? – Лицо у бедной девушки пунцово-красное, а шея выглядит втянутой в плечи. – По личному делу.

– Конечно, – отвечаю я немного резковато. – Для этого я и здесь.

Она колеблется:

– Вы в порядке? Я имею в виду, если это неподходящий момент…

Я осознаю, что отныне любой момент оставшегося мне времени для этого неподходящий, поэтому решаю по крайней мере выяснить причину ее визита и, надеюсь, избавить хотя бы одну из нас от страданий.

– Все хорошо, Дебора. Я была погружена в документы. Расскажите мне все.

Дебора входит в кабинет, садится напротив меня, а потом вдруг заливается слезами.

– Не спешите, – говорю я, пододвигая к ней коробку с бумажными салфетками. Дебора хватает одну и зарывается в нее лицом. Мне хочется обнять ее – не могу смотреть, когда кто-то плачет, – но это было бы сейчас неуместным. Моя работа лишает возможности реагировать на эмоции так, как отреагировал бы друг.

Я должна оставаться на своем месте, сдержать чувства и соблюдать правила компании, потому что в работе не могу поддаваться чужим эмоциям.

– Извините, – всхлипнула Дебора.

– Не извиняйтесь.

Она смотрит на меня, страдальчески скривив рот.

– Я хочу подать официальную жалобу на Итана. Он совершенно перестал себя со мной контролировать. Начал оскорблять.

Она вздрагивает.

Серьезно? Итан Веббер?

Работает в компании семь лет. Три повышения. Тихоня. Компьютерный задрот. Глава шахматного клуба. Я бы не подумала, что он способен на такое.

– Не могли бы вы описать эти оскорбления, Дебора? – Я делаю пометки в блокноте. – Физические?

– Словесные.

– Поясните, пожалуйста, что он сказал.

Она издает мучительный стон:

– Он сказал мне то, что нельзя повторить.

– Вы должны передать мне его слова, Дебора.

– Я не могу.

– Вы можете произнести по буквам?

Она делает глубокий вдох, и ее губы растягиваются в отвращении: «СУ-КА…»

– Понятно, – говорю я.

Ух ты! Итан. О чем он думал? Ладно.

Когда я упомянула, что работаю в отделе кадров, вас, вероятно, потянуло на зевоту, но на самом деле это довольно интересная работа.

Вы оказываетесь вовлеченными в жизни людей, получаете представление об их образе мыслей. Видите плохие и хорошие стороны. И еще нужно быть стратегом. Это сложнее, чем вы себе представляете.

К тому же, когда ситуация позволяет, вы можете бороться за справедливость. И это для меня самое важное. Справедливость в мире несправедливости.

И сейчас я озабочена справедливостью для Деборы.

– Послушайте, Дебора. Я не оправдываю его оскорбление, но это так не похоже на него. Есть соображения, почему он сказал это вам?

Она кашляет:

– Да.

Я жду.

Она делает глоток чаю, смущается:

– Я удалила важный файл, а затем запаниковала и обвинила в этом его. Я имею в виду… его можно восстановить, ради Бога… Нам нужен только один из техников-специалистов.

– Я понимаю, Дебора, правда, понимаю. Это не дает права на такую реакцию.

Я говорю сочувственно. Затем объясняю различные последствия официальной жалобы. Это не то, что стоит делать необдуманно.

Она слушает, несколько раз порывается возразить, затем бросает на меня удрученный взгляд и пожимает плечами:

– Да уж. Простите, Дженнифер. Я думаю, мне просто нужно было выпустить пар. Выплакаться в дамском туалете либо пойти к вам. Вы выиграли. – Она выдавливает улыбку.

– Спасибо, – говорю я.

– Так… Наверно, мне стоит просто оставить все как есть?

– Нет, вовсе нет! – возражаю я. – Нам совершенно неоходимо с этим разобраться. Пустить все на самотек – это не то, что я имела в виду. Нет, я поговорю с Итаном.

– Это так неловко.

– Поверьте, это будет менее неловко, чем при подаче официальной жалобы. Вы заслуживаете извинений. Я добьюсь этого. И возможно, если вы чувствуете, что это продвинет дело, я устрою для вас обоих беседу в этом кабинете. Чтобы он мог официально извиниться. Если откровенно, я думаю, что он уже раскаивается, хотя мне все равно нужно потолковать с ним.

Дебора вздыхает:

– Тогда ладно. Если вы считаете, что так будет лучше…

– Считаю. А сейчас – почему бы вам не пойти домой? Я поговорю с Итаном. Затем вы оба успокоитесь, и завтра мы все уладим. Полагаю, он никогда не говорил так с вами раньше?

– Никогда.

– Все будет хорошо. Идите домой.

– Вы правы. Спасибо. – Дебора встает. – И я буду рада поговорить с ним завтра. Я сожалею, что спровоцировала его. Думаю, я просто устала…

– Если честно, Дебора, я отлично вас понимаю.

– Да. – Она улыбается, не обращая внимания на иронию. – И спасибо за этот разговор, Дженнифер. Я знаю, насколько вы заняты. Я правда это ценю.

Я наблюдаю, как она выходит из кабинета, и думаю о том, что «сука» звучит не так плохо по сравнению с «редкой болезнью крови». Интересно, будут ли мне теперь казаться банальными все чужие проблемы и травмы?

Так или иначе, на короткое время, погрузившись в неприятность Деборы, я забыла о собственной проблеме. Мне приходит в голову, что я должна работать так долго, как только смогу. Я должна постараться забыть о себе. Однако, надо думать, это непросто.

– Ты привыкнешь к этому, – говорю я вслух, обращаясь к себе.

И вздрагиваю.

Господи! Теперь я разговариваю сама с собой.

Я начинаю сходить с ума…

Я должна кому-нибудь рассказать! Не могу больше держать это в себе. Мне необходимо избавиться от этого самого мрачного из возможных секретов.

Бедная Оливия! Чего только иногда не приходится терпеть лучшим подругам… Мне жаль…

Я быстро набираю ей сообщение прежде, чем снова начну сомневаться, чтобы не было возможности сдать назад:

«У меня непростая новость. У тебя будет время заскочить вечером?»

Я меряю шагами кабинет. Постоянно проверяю экран телефона. Убеждаюсь, что батарея не села и мобильный не в беззвучном режиме. Десять минут словно растянулись на десять часов.

Динь-динь!

«Конечно. Насколько непростая? Принести тортик?»

«Да((»

«Ох-х. У меня встреча, которая должна закончиться в 18.30, а потом сразу приду. Чизкейк?»

Если откровенно, торт – последнее, что мне нужно, но я думаю, что он может потребоваться Оливии.

«Прекрасно».

Я пока не могу отказаться от этого стиля общения.

Вернувшись домой, я долго глазею на свое отражение в зеркале ванной, словно проверяя, что это действительно я. То же отражение я видела вчера, и позавчера, и позапозавчера. Но сейчас я уже не такая. Все изменилось. И правда заключается в том, что я все еще не могу это принять. Я цепляюсь за отрицание, потому что оно безопаснее. Кто посмеет упрекнуть меня в этом? Но я должна открыться хоть кому-то. И под конец дня, когда вы одиноки, это то, на что подписывается лучшая подруга: в беде или в радости, в болезни и в здравии.

Оливия стоит на моем пороге, тяжело дыша, как будто бежала всю дорогу от офиса. Ее темно-рыжие волосы небрежно собраны на затылке, открывая раскрасневшиеся щеки.

Она одета в белую рубашку, открытый плащ и шелковые брюки цвета хаки с красной отделкой по бокам, подчеркивающие ее длинные стройные ноги.

Оливия работает в индустрии моды, что всегда было кстати, потому что я ходила с ней на все распродажи. Так что, хоть я и застряла в стиле офисных костюмов, по крайней мере они все были прекрасны. Обратите внимание, что я уже использую прошедшее время!

Оливия протягивает мне коробку, перевязанную лентой.

– Чизкейк, – поясняет она. – Что стряслось? Выглядишь дерьмово. Без обид.

– Я не обижаюсь. Хочешь выпить?

– Да. Чай. Бильдерс[5], пожалуйста.

– Я имела в виду настоящую выпивку.

– С чизкейком?

– У меня есть закуска.

Оливия глядит на меня с подозрением:

– Сейчас не подходящее время для чизкейка, да?

– Не совсем.

– Ты меня пугаешь.

– О, не волнуйся. Это не так ужасно, – лгу я, потому что ощущаю ее возникшую нервозность. Я не уверена, что должным образом подготовила Оливию к своему откровению. Да и разве к такому можно как следует подготовить? – Виски?

– Черт, дорогая! Мы же не пьем виски! Что происходит, Дженнифер? Тебя уволили?

– Сначала выпьем, – настаиваю я на своем. – И меня не уволили.

Мы наливаем себе в стаканы на два пальца односолодового виски, перемещаемся с ним из кухни в гостиную и садимся друг напротив друга.

Оливия пристально смотрит на меня:

– Мы поболтаем о погоде или перейдем сразу к делу?

Мою шею сводит спазм. Губы не двигаются. Я отпиваю виски для «голландской смелости»[6]. Что вообще означает это выражение – «голландская смелость»? Я пытаюсь подобрать определение.

– Дженнифер?

– Извини. Извини. Давай перейдем сразу к делу.

И я начинаю. Будто ныряю с самого высокого трамплина в бассейне, когда сердце трепещет и желудок подпрыгивает к горлу. Я в свободном падении, в ожидании шлепка о воду.

– Помнишь, на днях я ходила к доктору?

– Да…

– Ну, я получила результат моего анализа крови. Я думала, он скажет мне, что у меня дефицит железа или что-то в этом роде, но вышло так, что у меня необычная болезнь крови.

Оливия втягивает голову в плечи.

– О-о, – бормочет она. – Мне так жаль…

– И это в последней стадии.

– Шутишь!

– Хотелось бы.

Она молчит, ожидая продолжения.

А я не знаю, как отреагировать на это молчание. Интересно, есть ли какие-то советы по этикету, которые помогали бы друзьям в подобной ситуации?

– Господи, Джен! Тысерьезно?!

Она хватает меня за руку, мы смотрим друг другу в глаза и ошеломленно молчим, как будто кто-то нажал на кнопку паузы.

Затем этот кто-то нажимает кнопку «пуск».

– Мне так жаль, Джен… Я даже не знаю, что сказать…

– Я тоже не знаю, – говорю я. Отпускаю ее руку и беру свой бокал, потому что хочу как-то разрядить атмосферу неловкости.

– Тебе нужно узнать второе мнение, – решительно произносит она, выпрямившись, словно готовясь к схватке. – Нам надо найти лучшего специалиста по крови в стране. В мире!

– Признаться, я бы так и сделала, но доктор Маккензи тщательно изучил этот вопрос. Это невероятно редкое заболевание. И если нужны какие-то доказательства его правоты, то моя мать называла его нашим «золотым самородком», лучшим диагностом, которого только можно найти, и в ее словах не было резона сомневаться. К тому же я не уверена, что на это есть время.

Оливия хмурится:

– Конечно, есть. О каком сроке мы говорим? Это вообще обсуждалось?

– Это какие-то месяцы, Лив. Три. В лучшем случае.

Она зажимает рот рукой:

– Нет! Серьезно? Считая с этого дня?

– С этого дня. Ну… я чувствовала усталость.

Ее лоб перерезает морщина. Оливия поджимает губы:

– Дженнифер?

– Да?

– Ты плакала?

Я указываю на синяки под моими глазами:

– Все выходные. Думаю, я выплакала все, что можно. Я переплакала.

– Почему ты не позвонила мне? Почему плакала в одиночку?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Я как будто застыла в своей панике. Ты думаешь, что сделаешь это – протянешь руку своей лучшей подруге, возьмешь телефон… Но ты не делаешь. По крайней мере, я не сделала. Не смогла.

Оливия наконец не выдерживает и сама издает мучительный всхлип:

– Мне так жаль… Так невероятно жаль… Ох, Дженнифер. Что я буду делать без тебя? Я не должна плакать, ведь ты такая смелая и…

– Лив? – Ее имя срывается с моих губ сдавленным шепотом. – Я сказала, что уже вдоволь наплакалась…

Она бросает на меня вопросительный взгляд из-под мокрых ресниц.

– Так вот, я соврала. Обними меня, пожалуйста!

Она молча кивает, придвигается, распахивает объятия и притягивает меня к себе.

Наконец-то я окутана любовью и могу не сдерживаться.

Мы плачем вместе: я – в ее надушенную шею, она – в мои спутанные волосы, вздрагивая в унисон.

– Жизнь так несправедлива, – шепчет она. – Я не собираюсь тебя терять! Я просто не позволю этому случиться!

– И я люблю тебя за это, Лив, – отзываюсь я, глядя в ее заплаканные глаза. – Но давай примем все как есть, в мире нет таких вещей, как справедливость и несправедливость. Смерть неразборчива. Мои родители были хорошими людьми, которые умирали мучительно и долго. Моя смерть по крайней мере будет быстрой.

– О, Дженнифер! Это ужасно. Ты не можешь так говорить! Не можешь так легко к этому относиться.

– Нет, нет. Это не то, что я имею в виду. Это не вопрос легкого отношения. Поверь мне, я долго и напряженно думала об этом. Лечение возможно, но доктор Маккензи сказал, что это не лекарство. Это просто отсрочит неизбежное… Ради чего? Чтобы оставаться больной подольше? Получить еще несколько месяцев паршивого самочувствия? Нет, я пойду другой дорогой. Лучше я буду больше наслаждаться тем коротким временем, что мне осталось.

– Конечно, но…

– И я не хочу тратить его на поиски какой-нибудь альтернативной чепухи, которая может внушить мне ложную надежду… Как было с Энди Кауфманом[7] в том фильме, что мы смотрели. Не помнишь, что мы сказали после просмотра? Решили, что это очень печально.

– Но это был только фильм. И там был парень, которого мы не знали. А это ТЫ!

– Да! И потому мне нужно делать то, что будет правильно для меня. – Я глубоко вздыхаю. – Это мой выбор. Я не знаю, насколько плоха стану и как скоро это произойдет, но до тех пор хочу жить нормальной жизнью.

– Господи, это так мужественно… Но чтосейчас, черт побери, можно считать нормальным?

– Я не знаю. Думаю, мы это выясним. Но пока я могу справиться, не хочу ходить облепленной пластырями морфия и накачанной лекарствами, которые доктор Маккензи прописал мне. Я собираюсь оставаться позитивной так долго, как только смогу, без болеутоляющих. И ты должна помочь мне. Не надо больше плакать. Идет?

– Извини, я не должна была… – Оливия шмыгает носом.

– Нет, нет! Я рада, что ты это сделала. Рада, что мы поплакали вместе. Но теперь нам нужно договориться держаться бодро.

Она вздрагивает.

– Хорошо. Это твой выбор. Мы сделаем в точности то, что ты хочешь.

– Спасибо. Еще? – Я беру пустые бокалы.

– Учитывая обстоятельства – да, – кивает Оливия. – Хотя это и отвратительно.

– Правда. Но это обезболивает. Думаю, поэтому его и изобрели.

Я приношу бутылку из кухни и наполняю наши стаканы.

– Так что ты хочешь делать? – спрашивает она, вслепую стирая потеки туши со своих щек.

– Ты о чем?

– О том, как ты собираешься провести эти три месяца? – Оливия качает головой и поеживается, отпивая виски. – Не могу поверить, что говорю такое сейчас. Вели мне замолчать, если не хочешь это обсуждать.

– О нет, Лив. Мне нужно разгрузить голову и разговаривать.

– Ладно, но ты ведь скажешь мне, если я переступлю черту? Это неизведанная территория.

– Конечно.

– Ну так… что дальше?

– Ну, я собираюсь работать так долго, как только смогу.

– Серьезно? В смысле, я понимаю, что ты хочешь вести себя нормально, но ты не можешь работать до конца дней. Это все равно что просить тосты с фасолью на последний ужин.

– Я люблю тосты с фасолью.

Оливия грустно усмехается:

– Да ладно. Я не позволю тебе так скучно провести остаток времени. Есть ли какое-нибудь место, куда ты всегда хотела поехать?

Я беру паузу на размышления.

– Куба, Вьетнам, – говорю я наконец. – Камбоджа, Киото, Венеция, Аргентина. Туда ведь долго ехать? Но я не хочу путешествовать. Мне нужно остаться недалеко от дома. От больницы. Я бы побоялась сесть в самолет и рискнуть оказаться одной из тех бедолаг, ради которых капитану приходится делать объявление по громкой связи: «Есть ли на борту доктор?»

Оливия кивает:

– Да. Наверно, я размышляла бы так же.

– Мне следует выработать какой-то план, верно?

– Кроме работы. Думаю, это было бы разумно.

Я тоже киваю:

– Я должна попытаться сделать что-нибудь значительное. Что-то стоящее. – И почему я раньше никогда об этом не думала? Неужели я всерьез полагала, что просто продолжать работать – это достаточно? – Хорошо. Итак… Я уйду с работы. Когда буду готова.

– Ты уже сообщила коллегам?

– Нет. Пока еще нет. Тебе сказала первой. Я пыталась сегодня рассказать Фрэнку и Пэтти, но не смогла. Слова словно застряли в глотке. Но, может, это и к лучшему. Очевидно, мне нужно было поплакать, но я не могла делать это на рабочем месте.

– Не думаю, что кто-то ждал бы, чтобы ты оставалась профессионалом в этой ситуации.

– Ну, я от себя этого жду. Не хочу, чтобы коллеги меня жалели. Не желаю становиться человеком, с которым неизвестно, о чем разговаривать. И не хочу, чтобы меня избегали, потому что не знали бы, как себя вести.

– Люди могут удивить тебя.

– Я работаю в кадрах. Меня ничто не может удивить.

– Тогда… Чем ты всегда мечтала заняться?

На секунду я озадачилась. Попыталась найти ответ…

– Ну, у меня никогда не было особого списка. Я всегда думала, что они для пессимистов.

Оливия улыбается.

– А ты жалеешь о чем-нибудь, что не сделала?

– О, разумеется. У меня куча поводов для сожалений. Я жалею, что не съела больше блинов с кленовым сиропом и куриных буррито. Жалею, что хранила лучшую одежду для каких-тоособенных случаев. Как будто я ждала, когда появится рыцарь в сияющих доспехах, и я надену лучшее дизайнерское платье, и он заберет меня из моей обычной жизни, даже если она мне и нравится. Глупо, да?

– Не глупо. А очень знакомо. Что еще?

– Ну… Я жалею, что не помогала миссис Мамфорд в ее походах по магазинам.

– Кому?

– Одной женщине по соседству. Она живет здесь всю жизнь. Ей, должно быть, уже далеко за восемьдесят. Иногда я вижу, как она шаркает с одной из этих старушечьих тележек, полных покупок, и думаю: надо бы ей помочь. Но я всегда или говорю в этот момент по телефону, или спешу на встречу, и это всегда неподходящий момент. Только теперь я понимаю, что подходящего момента не существует. Я должна была найти время и помочь ей с покупками. Но я никогда этого не делала.

Оливия смеется:

– Боже, Дженнифер! Эта мысль даже не пришла бы мне в голову. Ты так внимательна, и не должна чувствовать себя виноватой. Твои порывы благородны.

– Но к чему хорошему они привели? А теперь нет смысла начинать то, что я не смогу закончить… Ох, Оливия!

– Я здесь.

– Ты вовсе не должна выслушивать мои стоны. Пожалуйста, заставь меня замолчать.

– И не собираюсь! Тебе нужно поговорить обо всем этом. Если уж на то пошло, мне необходимо услышать больше.

Я усмехаюсь:

– О, у нас еще куча времени. Оглядываясь назад, я понимаю: в моей жизни было так много вещей, с которыми я хотела бы справиться лучше.

– Например?

– Ну, для начала мне следовало бы сказать Энди, что я на самом деле думала, в ту ужасную субботу, когда он объявил о своем уходе. Знаешь, когда он признался, что изменял мне с Элизабет.

– Я всегда говорила, что ты была слишком добра.

– Но он в тот момент плакал. Из-за этого я чувствовала себя еще хуже.

– Это было в точности то, чего он добивался. Чтобы ты отпустила его без всяких упреков.

– Ты думаешь, он просто манипулировал?

– Конечно!

– Нет, – произношу я решительно, – ты ошибаешься. Энди не смог бы выдавить из себя крокодиловы слезы – он был в настоящем отчаянии. Он искренне раскаивался. Но я не должна была отпускать его, не заставив задуматься о том, что он оставляет позади. Мне следовало сказать ему, что, по-моему, у нас хороший брак, за который стоит бороться и который заслуживает еще одного шанса. Что, хотя я чувствовала себя обиженной и преданной, я все еще не хотела потерять его. Но вместо всего этого я молча стояла и слушала.

– Тогда тебе нужно сказать ему это! Немедленно!

– Не глупи. Это было так давно. Он женат на Элизабет уже даже дольше, чем был женат на мне. Просто теперь я злюсь на себя за то, что тогда сдержалась. Может, если бы я рассказала ему о своих чувствах, он бы остался. И сейчас мне было бы с кем пройти через все это.

– У тебя есть я, – заявляет Оливия, мрачно на меня глянув.

– Конечно, Лив, – я сжимаю ее руку. – Спасибо. Но у тебя есть Дэн. А мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь был здесь двадцать четыре часа семь дней в неделю. Который знал бы меня так хорошо, что ему не приходилось бы спрашивать о моем самочувствии. Кто мог бы смотреть на меня и разговаривать.

– Энди был таким человеком?

– Нет! – восклицаю я. – Но мог бы им стать, если бы дал нашему браку еще один шанс. А потом был Гарри. Я чувствовала, что мы могли бы быть вместе, а теперь надежды нет. Я частенько думаю о нем. И о том, стоило ли мне отреагировать как-то по-другому. Может, я слишком поспешила, осудив его?

– Реально, Джен? После того, что он сделал?

– А что он сделал? Возможно, мне стоило поверить, когда он сказал, что они с Мелиссой просто друзья.

– Ты видела его с ней на видео!

– Его рука обнимала ее, и только. Может, никакого интима между ними и не было.

– Да ладно тебе!

– Ну хорошо. Но было ли это таким уж преступлением? Кто сказал, что мы не могли вернуться в прежнее русло? Я знаю, он тебе никогда не нравился, но он был умен и интересен и вполне мне подходил. Он вернул мне уверенность в себе.

– В смысле, до той поры, как снова отобрал?

Я закатываю глаза.

– В любом случае мне стоило бы дать ему еще один шанс. – Я машу рукой. – Ох, только послушай меня! Я безнадежна. Вся моя жизнь – один большой круг повторяющихся событий. И я не усвоила ни одного урока.

– Это неправда.

– Это правда. Я трусиха. Никогда не отваживалась вступать в конфликты. – Я киваю в подтверждение своих слов, разочарованная в себе. – И, видимо, была никудышной в постели. Все мои мужчины мне изменяли.

– Это потому что все мужчины – изменщики.

– Думаешь, Дэн изменщик?

– НЕТ! – восклицает Оливия с оскорбленным видом.

– Я остаюсь при своем мнении.

– В любом случае ты не трусиха, – не соглашается Оливия. – Только посмотри, как ты справляешься с этими новостями. Ты потрясающая и смелая. Остроумная и добрая. Ты самый искренний человек, которого я только знаю.

– Перестань!

– Нет, послушай!

– Спасибо тебе… – Я задумываюсь на пару секунд. – Все равно, признай это. Я была немного трусливой. Никогда не боролась за то, чего хотела больше всего.

Оливия смахивает с брюк несуществующие пылинки, а затем обхватывает мое лицо ладонями и смотрит мне прямо в глаза.

– Вот почему тебе нужно рассказать этим парням все, что ты хотела сказать. Им нужно это услышать. Ради них самих и ради тебя.

– Это нелепо, – отмахиваюсь я. – Я просто говорю тебе, чтобы снять камень с души.

– Почему это нелепо? Что может быть лучше облегчения? Если ты собираешься встретиться с болезнью лицом к лицу, тебе нужно завершить незаконченные дела. Тебе необходимо быть в мире с собой.

– Только послушай себя! Ты ведешь себя, как Анна-Мария.

Анна-Мария является третьим углом в нашем дружеском треугольнике. Или, если хотите, третьим мушкетером, только она разительно отличается от нас с Оливией.

Анна-Мария любит все альтернативное. Она не всегда была такой, раньше любила ходить по вечеринкам и тусоваться в больших компаниях, пока однажды не проснулась в чужой постели с мужчиной, которого не узнала. Обнаружив себя живой, а впоследствии не беременной, Анна-Мария обратилась к духовности.

Если откровенно, думаю, мы предпочли бы, чтобы она и дальше оставалась тусовщицей. Мы с Оливией были школьными ботаниками, и дружба с отвязной звездой вечеринок заставляла нас ощущать себя тоже отчасти отвязными, где-то в глубине души. Но, вероятно, для Анны-Марии это сработало в обратную сторону.

Не уверена, что вы станете слишком часто встречаться с подругой, которая увлекается рэйки[8], чакрами и тибетскими поющими чашами. Временами это бывает весело, а когда происходит постоянно – возникает непроизвольное желание сжевать рукав.

Однако есть друзья уже вроде родственников, с которыми вы связаны одной пуповиной, и Анна-Мария одна из таких.

– Ну, иногда она рассуждает верно, – замечаю я.

– Она приняла аяуаску[9]. И переродилась. Три раза. Она чокнутая! – хмыкает Оливия. – Давно тебе это твержу. Ну… с кем еще ты хотела бы выяснить отношения? – оживившись, спрашивает она.

Я хочу рассказать о своей самой давней подруге, Эмили, которую знала практически с рождения. Она жила на моей улице. Я виделась с ней почти постоянно – она стала для меня как член семьи. Но когда мы перешли в среднюю школу и я начала тусоваться с Оливией и Анной Марией, Эмили не вписалась в нашу компанию. Она немного общалась с нами, но в основном мы встречались вне школы.

А потом, несколько лет назад, Эмили вдруг перестала со мной общаться. Я сказала ей что-то не то и расстроила ее, а она не дала мне шанса объясниться.

Она единственная из подруг, с которой я так серьезно поссорилась, и сейчас, ощутив ностальгию, я понимаю, что действительно скучаю по ней.

Но это кажется слишком глубоким переживанием, чтобы вот так просто вытащить его на поверхность, и к тому же Оливии Эмили никогда особенно не нравилась.

– С доктором для начала, – говорю я.

– Правда? – удивляется она.

– Да. Он повел себя ужасно. Сначала сообщил мне кошмарную новость, а потом еще и отчитал. – Я повторяю его замечание: – «Жаль, что вы не пришли раньше». Как будто это моя вина, что я не связала чувство усталости с чем-то ужасным в моей крови.

– Не могу винить тебя за желание пристрелить плохого вестника.

– И Элизабет. – Теперь я в ударе. – В конце концов, не только у Энди был роман. Она стала соучастницей, и все же обращалась со мной так, будто виновата именно я. К тому же она вела себя нервно и мстительно, она вбивала клин между мной и Энди, в то время как мы изо всех сил старались сохранить дружеские отношения. Стоит сказать ей, что она злая сука! – Я улыбаюсь: – Говорю это, и становится легче.

– Ну так продолжай! – Оливия заносит руку, чтобы по-баскетбольному шлепнуть меня по ладони, но затем решает обойтись без этого и заправляет за ухо прядь волос. – Получается, Энди, Элизабет, Гарри, доктор. Кто-то еще?

– Изабель.

– Твоя сестра?

– Да. Она моя сестра, и я люблю ее – большую часть времени, – но она может быть довольно вредной. И по какой-то причине я всегда позволяла ей вредничать.

– Ну, раз уж мы здесь исповедуемся, скажу, что это не оставалось незамеченным. Даже в школе я думала, что она злая. Слушая кое-какие твои рассказы за эти годы, я удивлялась, что ты никогда с ней не ссорилась.

Я пожимаю плечами:

– Так было всегда. И мои родители тоже никогда не говорили ни слова против нее. Представь, я даже не рассказывала ей о выкидышах, из опасения, что из-за нее почувствую еще большей неудачницей. Моя сестра! Она должна была стать моей ближайшей наперсницей. Мне пришлось поклясться родителям, что я никому не скажу. Мне так повезло, что ты у меня есть, – я стискиваю ее ладонь. – Что ж, теперь ты знаешь все о моей темной стороне, и я выдохлась.

Оливия обнимает меня за плечи, позволив моей голове уткнуться в ее шею.

– Лучше вытащить это на свет, не так ли?

Я киваю. И даже осознаю, что улыбаюсь.

– Да. Спасибо.

– Так как же ты собираешься сообщить им все это?

Я отстраняюсь, поймав ее взгляд.

– Да ладно, Лив. Я сказала тебе. Нет необходимости рассказывать еще и им.

Она хмурит брови, искренне изумленная:

– Почему нет?

– Потому что этобезумие.

Она впивается в меня стальным взглядом.

– Дженнифер. Чего тебе ждать? Разве сейчас не самое время стать немного безумной?

День 80-й

Они говорят, можно написать письма людям, которые вас ранили (и это будет вроде катарсиса), а потом выбросить. Или порвать.

«Они» – гуру. Да, вы угадали. Возможно, я не столь увлеченная, как Анна-Мария или Энди Кауфман, но я тоже немного занималась этим вопросом. Прочитала несколько книг, побывала на паре мотивирующих курсов. Не тех, конечно, где нужно бродить по раскаленным углям – это мне не по вкусу – или где кто-то часами кричит и ты кричишь в ответ и обещаешь, что изменишь свою жизнь навсегда. А потом ты вернешься домой, и наутро твоя жизнь будет выглядеть точно так же, как всегда, просто ты станешь беднее, потому что все это стоит целое состояние.

Оливия права. Сейчас самое время сказать все то, что я должна сказать значимым для меня людям. Я не хочу умирать, отягощенная сожалениями. Мне нужно обрести покой.

Возможно, это и безумная идея, но мне равно нечего терять, верно?

Так что если записывание событий – это вид катарсиса, то я решила написать письма каждому. Да! Старые добрые письма. Только я свои не порву, а отправлю. Если их не отправлять, какой смысл писать? Конечно, я могла бы отправить письма по электронной почте, но электронные письма пробегают взглядом. А письма рукописные – читают. В наше время они такая редкость, что кажется, в них есть нечто ценное, достойное рассмотрения. По крайней мере, я на это надеюсь.

В конце концов я написала только три, но каждое из них отняло у меня целую вечность. Я мучилась над каждой строчкой. Потом перечитывала, чтобы убедиться: ничто в них не имеет двойного значения и не может быть неправильно истолковано. Я хотела быть полностью понята своими адресатами.

Первое адресовалось Энди и Элизабет. В своей последней агрессивной тираде, когда она велела мне убираться из их жизни, Элизабет заявила, что они с Энди «одно целое», поэтому я и написала им как «одному целому». Полная прозрачность.

Я не хотела утаивать от них свои эмоции. Поэтому написала, что думала: раз уж они обманывали меня, то по крайней мере могли бы быть добрее. И моя сдержанность не означала, что мне все равно. Это меня ранило. И мне больно до сих пор.

«Я тогда страдала из-за третьего выкидыша. Я горевала и была очень несчастна. Мы могли бы пройти через это вместе, Энди, и найти утешение в объятиях друг друга, но вместо этого ты предпочел уйти за утешением в другое место. И, Элизабет, даже не зная меня тогда, ты точно знала, что делаешь: поступаешь вопреки женской солидарности в то время, когда я была наиболее уязвима. Но самое обидное – ты возложила вину на меня. На ту, у кого отняли все: детей, брак, уверенность в себе и способность доверять, и вы оба вели себя так, словно я это заслужила. Как будто я забыла запереть входную дверь, и это почему-то дало тебе право войти и взять все, что приглянулось, но что тебе не принадлежало. И, по глупости промолчав, я стала соучастником».

В конце я добавила, что, возможно, мне не стоило говорить все, но так как я умираю, то чувствую себя обязанной написать эти три душераздирающие страницы.

Когда я писала письмо к Гарри, то не могла сдержать слез. Мне пришлось переписать его несколько раз, чтобы убедиться, что оно понятно.

«Мой дорогой Гарри, я уверена, что ты будешь шокирован, увидев мой почерк. И, предупреждая твои возможные вопросы, – это не предвещает ничего хорошего. Но я надеюсь, что с тобой все хорошо. Что касается меня, то вынуждена с грустью сообщить, что мне осталось три месяца жизни. Я пишу тебе, потому что не хочу, чтобы ты узнал это от кого-то постороннего, и верю, что ты заслуживаешь лучшего. Что забавно, учитывая, как сильно ты меня ранил. Потому что ты на самом деле сделал мне больно, Гарри. Ты, наверное, скажешь, что не сознавал этого, и будешь прав, потому что я не говорила тебе об этом. Но ты причинил мне боль, и теперь я это говорю.

Факт в том, что я любила тебя, а ты меня предал. Уверена, ты будешь утверждать, что не делал этого, как ты всегда возражал и раньше, но думаю, что сейчас момент быть искренними. Поэтому я открываю тебе свое сердце, зная, что или сейчас, или никогда – буквально.

Мой дражайший Гарри. Я никогда не забуду, как поймала твой взгляд той ночью в баре «Чичи Сити» и подумала: не на меня ли ты смотришь? Оказалось, на меня. И ты был так спокоен и расслаблен, когда подошел к моей компании. Я сразу же почувствовала необычайную легкость в общении с тобой. Со мной никогда не случалось ничего подобного ни до, ни после. Это было волшебно.

Я всегда говорила, что именно ты вернул мне уверенность в себе, но ты должен знать, что эта уверенность ушла вместе с тобой. Предательство наносит ужасный вред человеку, Гарри, и, что еще хуже, ты знал – это моя ахиллесова пята. Как часто мы говорили с тобой об этом? Пережив предательство в браке, я боялась этого больше всего. И ты был таким понимающим, таким искренним, что я почувствовала: я могу тебе доверять. Но мне не следовало, правда?

Называй это женской интуицией, если хочешь, но я знала, что Мелисса ждет за кулисами, как бы ты ни уверял, что она просто друг. Кто бы в это поверил? Хотя, признаюсь, иногда я жалела, что не поверила. Но в тот момент, в той неловкой ситуации, я не хотела снова стать жертвой. Я должен была контролировать ситуацию – и поэтому закончила отношения.

Теперь я жалею, что была такой гордой. Я слишком поторопилась. Все это время я думаю: «а что, если?..» Что, если бы я сражалась за тебя? Если бы сказала, как много ты для меня значишь, вместо того чтобы притворяться, будто мне теперь все безразлично? Что, если бы я поверила тебе? Нам ведь было хорошо вместе. А такие отношения – редкость. Я очень скучаю по тебе, Гарри.

Вот такие дела. Все карты раскрыты. И, раз уж пошел такой откровенный разговор, я, несмотря ни на что, хотела бы снова тебя увидеть, если ты не против. Надеюсь, ты не против? Сказать последнее «прощай».

Дженнифер».

Дописав это письмо, я почувствовала себя полностью опустошенной. Поэтому только через несколько дней достаточно собралась с силами, чтобы обратиться к Изабель.

Как сказать сестре, которую любишь, что ты умираешь? А потом выдернуть чеку из гранаты и выложить все те ужасные вещи, которые она тебе сделала и которые ты раньше принимала молча. Как рассказать о старых ранах, о которых она даже не подозревает, потому что у тебя никогда не хватало смелости заявить о них?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дэвид Боуи (1947–2016) – британский рок-певец и автор песен, а также продюсер, звукорежиссер, художник и актер. – Здесь и далее примеч. пер., кроме оговоренных случаев.

Вернуться

2

Леонард Коэн (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен.

Вернуться

3

Майя Энджелоу (1928–2014) – американская писательница и поэтесса.

Вернуться

4

Гейнсборо (1727–1788) – английский живописец, график, портретист и пейзажист.

Вернуться

5

Builder’s tea – марка английского чая.

Вернуться

6

Голландская смелость – храбрость во хмелю, пьяная удаль, море по колено (английская идиома, возникшая во времена англо-голландских войн XVII–XVIII вв.). – Примеч. ред.

Вернуться

7

Американский актер, шоумен и стендап-комик.

Вернуться

8

Рэйки – переводится с японского как «отвечающие небеса» или «область отвечающих ангелов», обозначает переход энергии сверху вниз, «ответ» небес земле. Слово пишется на японском двумя иероглифами – «Рэй» и «Ки».

Вернуться

9

Аяуаска – напиток-отвар, традиционно изготовляемый жителями бассейна Амазонки и оказывающий психоактивный эффект.

Вернуться