Геральд Хютер, Кристоф Кварх
Спасите игру! Ведь жизнь – это не просто функция

Gerald Hüther

Christoph Quarch

Rettet das Spiel! Weil Leben mehr als Funktionieren ist

© Издательство «Ресурс», 2019, перевод, оформление

© 2016 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

* * *

Разыграемся. Что с нами будет, перестань мы играть?

Удивительные мы, люди, существа. У нас есть одно качество, открывающее невероятные возможности: на протяжении всей жизни мы можем учиться новому. Благодаря тому, что наш мозг обучаем, мы способны придавать миру, в котором живём, любой облик, руководствуясь исключительно собственными представлениями. И не просто способны: мы это сделали. Да ещё как сделали!

Однако мало-помалу становится ясно: не всё, чего когда-то так хотелось нашим предкам, так же помогает жить и общаться нам и нашим детям. Есть вещи, которые ещё пару лет назад казались желанной целью – а теперь они служат источником нескончаемых проблем, всё хуже и хуже поддающихся решению. Медленно, но верно до нас доходит: способность перекраивать мир, руководствуясь только собственными желаниями и идеями, – довольно сомнительное преимущество.

Но всё-таки этот наш чудесный мозг как орган мышления, сформированный программами, не заданными генетически, обладает неким решающим преимуществом: оно состоит в том, что мы им – этим мозгом – думаем, и можем ошибаться. То, что вчера мнилось верным-преверным и важным-преважным, сегодня может оказаться фатальным заблуждением. И сколь же часто приходилось нам платить за эти заблуждения мучительной ценой: страхом, бессилием и неспособностью радоваться жизни. Ох, лучше быть поосторожнее с осуществлением того, что на первый взгляд представляется весьма желательным или единственно возможным.

Разумеется, ничего нет дурного в том, чтобы спросить себя, как быстрее, проще и с наименьшими затратами сделать то, что мы делаем; как эффективнее организовать работу, как вообще лучше наладить нашу экономическую жизнь. Но мы только тогда понимаем, что подобную постановку вопроса нельзя распространить на все без исключения сферы жизни, когда начинаем замечать: при всей эффективности, функциональности и продуктивности мы теряем что-то, совершенно необходимое, чтобы не просто по возможности обставить жизнь поуютнее и провести её поспокойнее, но прежде всего – придать ей полноту, а самим наполниться живостью, лёгкостью и радостью.

В конце концов, именно это и необходимо для счастья. Однако такой подход – скорее, исключение в нашем рациональном современном мире. Сколько среди нас одиноких, несчастных и выгоревших. Неудержимо распространяются психические болезни и хроническая усталость. Уж не ошиблись ли мы, решая, на чём должна строиться жизнь?

Больно думать об этом – но иначе мы никогда не разберёмся, что нам во вред, а что на пользу. Только учась на собственных ошибках, анализируя неправильно принятые решения, мы можем понять, что может сделать нас более счастливыми, творческими, способными к развитию. Так что бы это могло быть?

Это могло бы быть нечто, что мы за последние десятилетия, в погоне за выигрышем, прибылью, эффективностью и безопасностью совершенно упустили из виду: радость от игры.

А о том, что это означает, и какие из этого следуют выводы – и для каждого из нас, и для общества в целом, – и пойдёт речь в этой книге.

Мы написали её, потому что нас заботит будущее нашей культуры; потому что мы хотим положить конец продолжающейся функционализации человеческой жизни, тотальному главенству экономики; потому что мы хотим сохранить красоту и радость жизни. Мы написали её в надежде совместными усилиями приблизить новый расцвет прекрасного древа Западной культуры. По этой причине мы выдвигаем наш цивилизационный императив: спасите игру!

Скорее всего, вам очень трудно представить себе, что можно выйти навстречу серьёзнейшим жизненным проблемам, играя: особенно перед лицом всех тех кризисов, что сотрясают общество в начале XXI века. Однако не дадим этому чувству обескуражить себя. И мы просим вас: дайте себе возможность заметить, как быстро изменится ваше мнение, как быстро вы сможете отказаться от привычного образа мыслей. Для этого вам даже не придётся читать книгу от первой до последней страницы: мы сразу перейдём к главному пункту. Вернее – к пяти главным пунктам.

Первое: вы играете чаще, чем вы думаете. Ведь когда вы думаете – вы уже играете. По крайней мере, когда вы мысленно проигрываете различные варианты решения проблемы, достижения цели или реализации намерения: прежде чем начать действовать, вы очень тщательно обдумываете, как можно осуществить желаемое. Вы не бросаетесь сразу с головой в дело (при том условии, что сохраняете хладнокровие). Сначала вы мысленно проверяете, что тут вообще мыслимо и что осуществимо.

Когда маленьким ребёнком вы вытаскивали из кухонного шкафа всю утварь, а потом раздумывали, что бы такое со всем этим предпринять, то поступали точно так же. Просто из-за того, что сила воображения была тогда ещё не столь развита, вы меньше раздумывали в теории о возможных вариантах, а больше пробовали их на практике. Когда дети этим заняты, мы говорим: они играют.

Став мыслящим взрослым, вы всего лишь сменили игру: от детских игр перешли к игре мысли. Но, так или иначе, это тоже игра. Добро пожаловать в мир, в котором человек только тогда вполне человек, когда играет. Ведь чем бы мы стали, перестань мы играть? Мы бы уподобились компьютеру. Компьютеры, будучи неспособны к игре мысли, выдают лишь то, на что их запрограммировали. Жизнь без игры мысли была бы лишена смысла.

Идём дальше.

Второе: проигрывание вариантов чего бы то ни было – не просто решающая предпосылка вашего существования как мыслящего существа. Именно эта способность открыла нашим обезьяноподобным предкам путь к тому, чтобы стать людьми. На долгом пути своего развития люди ничего не смогли бы достичь, ничего не смогли бы изобрести, открыть, построить или использовать, если бы их мозг с самого начала не располагал бы потенциальной способностью ко всему этому. Следы этой первобытной игры мы находим сегодня в наскальных рисунках. Элегантностью игры наполнены и созданные нашими предками мифы.

Всё, что мы знаем из истории, даёт возможность сказать: люди играют с тех пор, как они вообще существуют на Земле. Иначе и быть не может: без игры мы были бы не в состоянии появиться, заселить весь земной шар, открыть и изобрести всё то, что нам, нынешним людям, представляется само собой разумеющимся. Если бы мы, люди, не отправлялись снова и снова в «игровую разведку», то вообще не могли бы развиваться. Если в ходе эволюции мы до сих пор не вымерли, а наоборот, можем встречать вызовы, которые бросает нам постоянно меняющийся мир, приспосабливаемся к новым условиям, открываем новые возможности – то всё это благодаря нашей способности к игре.

Но и это ещё не всё.

Третье: не мы, люди, придумали игру. Животные тоже играют. Не все без исключения, но все те, что появляются на свет с мозгом, способным к обучению, а не жёстко запрограммированным генетической программой. Например, птенцы врановых птиц, котята или собаки. Чем выше способность мозга тех или иных животных к обучению, тем чаще и интенсивнее они играют. То есть с самого начала игра – это не бесцельное времяпрепровождение: уже животным, а в ещё большей степени нам, людям, она позволяет испробовать все возможности, присущие данному детёнышу или ребёнку. Играя, они открывают для себя всё, что только можно сделать руками, ногами, головой, туловищем или – если речь о котёнке – хвостом.

Затем этот игровой процесс узнавания возможностей распространяется на отношения с родителями, братьями, сёстрами и другими живыми существами. Он продолжается до тех пор, пока каждый не установит для себя, что можно, а что нет. «Самоорганизуемое обучение с внутренним подкреплением» – как говорят специалисты по психологии обучения; они-то поняли, что именно этот способ познания оказывает решающее влияние на то, насколько хорошо освоится в мире ребёнок или детёныш. Но каков способ этого обучения? Этот способ – игра. А отчего ребёнок может потерять эту способность к самостоятельному обучению? Он теряет её, если ему постоянно что-то преподают, если занимаются его «ранним развитием», так что у него не остаётся времени поиграть.

Мы вас ещё не убедили? Ладно, тогда ещё кое-что, но только коротко, ведь это центральная идея всей книги.

Четвёртое: если бы не было этой возможности пробовать себя в игре – не было бы и творческих способностей. Снова и снова обдумывать то, что уже и так дано, мы все можем.

У некоторых это особенно хорошо получается, если их заставляют или если им за это платят. Но ведь если мы только и делаем, что улучшаем, дополняем или достраиваем то, что уже и так есть, ничего по-настоящему нового в мире не появится. Окно останется окном, сколько ни снабжай его тройным вакуумным стеклопакетом и пятикамерной герметичной пластиковой рамой. По-английски это называется linear innovation, линейная инновация, простое улучшение уже имеющегося. По-настоящему интересны так называемые прорывные инновации, breakthrough innovations, то есть и вправду новые, креативные решения. Таким было, например, открытие альфа-хеликс-структуры ДНК, или теории относительности, или ракетного двигателя, или двигателя внутреннего сгорания.

Если мы пожелаем выяснить, как так получается, что люди всё же иногда приходят к совершенно новым, ранее не мыслимым решениям, то будем всё время натыкаться на один и тот же феномен: решающая идея приходит не за письменным столом, и не когда сроки поджимают, а рано утром, в полусне, или во время послеобеденной прогулки, или вечером, под душем. То есть там и тогда, когда расслабленный мозг может проигрывать то одну идею, то другую, пока не сложится подходящий образ. Внезапный и спонтанный прорыв в новое происходит благодаря предшествующей ему игре мысли.

Что ж, продолжим разметку нашей игровой площадки и забьём пятый, и последний важный колышек: без игры нет красоты. Художники играют красками, музыканты играют на своих инструментах, поэты играют словами, танцоры – шагами, а скульпторы играют с глиной и мрамором. Осветим искусства ярким светом – и мы увидим, что это игровые пространства, которые дают возможность так оформить мир, что мы начинаем чувствовать себя в нём как дома, можем принять его и назвать добрым, можем стать в нём счастливыми. Там, где нас настигают подобные переживания, мы не просто чувствуем осмысленность нашей жизни и осмысленность мира. В эти моменты нас охватывает счастье – то самое счастье, о котором Герман Гессе сказал однажды, что мы чувствуем его, когда «поём в хоре сфер, танцуем во всемирном хороводе, смеёмся вместе с вечно смеющимся Богом»[1], то есть, возвращаясь к нашей теме, когда мы участвуем в игре Жизни. Ведь как ни посмотри – что вызывает в нас душевный трепет, как не красота и поэзия, грация и стройность? А не в игре ли мы переживаем все эти состояния? И разве не останавливается тогда время? И не живём ли мы самой живой жизнью именно тогда, когда вживаемся в великие игры наших художников, но в особенности, когда мы сами играем и, играя, творим красоту, преодолеваем границы реальности, погружаясь в пучину светящихся красок, повествуя об иных мирах или создавая мелодии, которые нас самих заставляют петь. Игре обязаны своим существованием не только полезные приспособления, техника и технологии, но и весь необъятный мир искусства.

Нидерландский культуролог Йохан Хейзинга показал, что при ближайшем рассмотрении вся наша культура есть не что иное, как грандиозная игра; что культурное развитие человечества можно понять как продукт всё усложняющейся, всё более прекрасной игры; и что оно подвергается опасности, когда другие, тонко маскирующиеся под игру силы, такие как экономика и наука, захватывают или колонизируют культурное и художественное пространство игры.[2] В качестве предателей игры постоянно выступают и мировые религии. А ведь духовность изначально происходит из духа игры, который лишь позже был вытеснен неумолимой серьёзностью религиозного благочестия, и по сей день доставляющей нам столько проблем. Древнегреческий философ Платон ещё мог в полном согласии с духом вдохновлённой олимпийской мифологией античной мудрости сказать, что нельзя человеку лучше провести свою жизнь, чем без устали играя во славу богов.

* * *

Но бог с ними, с богами. У того, кто до сих пор убеждён, что встречать тяжкую серьёзность жизни, вооружившись пылкой серьёзностью игры, не имеет смысла, мы просим прощения: мы так долго занимали ваше драгоценное время, чтоб не сказать – пытались с ним играть. Но тех, кто хочет поиграть и пуститься вместе с нами в обещающее массу открытий путешествие среди тех широчайших возможностей, что открываются перед человеком там и тогда, где и когда у него есть время для игры, – мы сердечно приглашаем к дальнейшему чтению и к дальнейшему размышлению.

Что вас ожидает? В первой главе нашей книги слово берёт наука. Мы отправимся исследовать глубинные структуры жизни и Вселенной. На этом пути нам предстоит сделать удивительные открытия и убедиться, что описание мира как огромной игры вовсе не будет ошибочным.

Этому учат уже античные философы, к которым мы обратимся за консультацией во второй главе. Удивительно, как близки друг другу высказывания древних мудрецов и современных учёных, когда речь заходит об игре. Это верно по меньшей мере для тех мыслителей, которые много думали об игре. С этими мастерами игры – Ludi magistris – стоит побеседовать: они в состоянии объяснить нам, почему спасти игру, когда она в опасности – это хороший совет.

Взгляд в прошлое обостряет видение настоящего. В третьей части книги мы выдвигаем тезис: далеко не всё, что в наше время называется игрой и продаётся как игра, на самом деле есть игра. Как и все изобретения человечества, игру можно предать, можно злоупотребить ею, можно её инструментализировать и использовать с определёнными целями и в определённых видах. Не случайно тем, кто, играя, ищет собственной выгоды и нарушает в свою пользу правила, дети говорят: «Так нечестно!» Когда в наши дни то, что называется игрой, нацелено подчас не на то, чтобы выиграть или проиграть, а на выигрыш и проигрыш; когда homo oeconomicus (человек экономический) вытесняет homo ludens (человека играющего), то есть когда экономический интерес завоёвывает мир игры настолько, что она переформатируется и становится потребительским товаром, как это происходит в большом спорте или в казино, тогда мы уже имеем дело не с настоящей игрой. В таком случае получается, что кто-то сделал из игры бизнес, превратил её в смертельно серьёзное дело. Здесь нам станет ясно, насколько своевременен призыв спасти игру. Без преувеличения можно сказать: на кону стоит наша жизнь, на кону стоит наша культура. На кону стоит всё.

Именно поэтому важно разобраться, какие игры подлинные и приносят людям добро, а какие можно назвать ложными, потому что к ним примешались чуждые игре аспекты. Этому посвящена четвёртая часть книги. Тут помогут скорее не моральные критерии, а чёткое понимание того, что есть игра по сути своей. Но как определить, в чём заключается сущность игры? Для этого необходимо обратиться к широкому, пёстрому миру игры с вопросом: каковы ее базовые, повторяющиеся признаки? Они дадут нам ту меру, сверяясь с которой мы сможем сформулировать, какие игры, по нашему мнению, способствуют развитию человеческого потенциала и помогают ощутить всю полноту жизни.

Говоря о спасении игры, мы ведём речь о ней в целом, но, приступая к её спасению, будем вынуждены обращаться к отдельным деталям – ведь в конечном итоге речь идёт о нас самих и о нашей повседневной жизни. Поэтому нам придётся подумать о том, как найти место в нашей обыденности для подлинного духа игры. В пятой главе мы размышляем о культуре, основанной на искусстве жизни как игры; культуре, которая выступит в качестве целительной и жизнеутверждающей силы в самых разных сферах: в семейной жизни, в любви, в школе, в духовной жизни, в политике и в экономике. Таким образом, предлагаемое нами спасение игры – не абстрактная фраза, а совершенно конкретная и ориентированная на повседневную жизнь программа, как для каждого из нас в отдельности, так и для общества в целом. Призыв к спасению игры, как вы это увидите, становится политическим, даже визионерским проектом.

Кто играет – тот не потребитель. Кто играет, тот не использует. Кто играет – встречает ближнего лицом к лицу, смотрит ему прямо в глаза. И потому в мире, где господствует инструментализирующий экономический подход, игра – это подрывная сила. Игра, не преследуя никакой цели и не предполагая никакой практической пользы, взламывает смысловые пространства необходимости. В играх открываются пространства творчества, или, выражаясь точнее, пространства со-творчества: ведь возможности лучше всего проверяются и потенциал лучше всего развивается, когда люди играют вместе. Совместная игра создаёт предпосылки для развития и инноваций: игровые площадки, через которые в мир приходит небывалое.

Если мы бросим играть, это будет означать, что мы перестали открывать для себя мир во всём многообразии его возможностей. И тогда мы потеряем, проиграем тот потенциал, на который опираемся. Кто выходит жизни навстречу, не играя – того она задавит своей серьёзностью. Наша жизнь не игра – но если мы потеряем способность играть, то не выживем.

Фейерверк для серых клеток. Нейробиология игры

«Человек, – замечает Фридрих Шиллер, – играет только тогда, когда он в полном смысле слова человек, и он только тогда вполне человек, когда играет».[3] Сразу чувствуется, какие это весомые слова. Здесь сказано самое важное и о человеке, и об игре, так как они сплетены воедино в самом своём существе. Такое впечатление, что для Шиллера «быть человеком» и «играть» – одно и то же. Скажем точнее: быть человеком по-настоящему, во всей полноте и в расцвете человеческого развития, быть воистину живым человеком – значит играть. Это означает: если мы желаем понять, что такое быть человеком – более того, если нам важно быть человеком в собственном смысле слова, тогда стоит задуматься о том, как всё это связано с игрой. И тогда нам придётся подумать о том, что с нами происходит, когда мы играем.

Не является ли игра особым измерением нашей жизни, в которое мы попадаем всякий раз, когда играем? И не потому ли, играя, мы чувствуем себя по-настоящему, интенсивно живыми? Но тогда игра – вовсе не времяпрепровождение, а нечто совсем иное. Тогда играть означает ощущать собственную природу, переживать связи, открывать свои возможности и развивать творческий потенциал. И если так, то во время игры мы каждый раз попадаем в ту особую область, в которой ощущаем самих себя активными первооткрывателями и творцами собственных возможностей. Вот о чём, вероятно, писал Фридрих Шиллер и что – как мы увидим позже, – ещё до него чувствовали и понимали многие другие выдающиеся мыслители. Человек только тогда достоин своего имени, если ему хотя бы иногда удаётся преодолеть ограниченность повседневного существования и открыть врата из мира необходимости и целеподчинённости в царство Возможного: в игру.

Во времена Шиллера (и с позиции гуманитарных наук) этой позиции не так легко было найти по-настоящему точное объяснение, но с тех пор ее удалось серьёзно обосновать и уточнить при помощи достижений наук естественных. Особенно большую помощь в детальном описании того, что происходит с мозгом человека, когда он занят не просто организацией быта, достижением каких-то целей или реализацией намерений, оказали открытия, сделанные за последние два десятилетия благодаря впечатляющим успехам нейробиологии и нейрофизиологии. Речь идёт о том, чтобы найти сферу, в которой мы способны свободно и беззаботно мыслить и действовать, воспринимать и понимать, при этом открывая новое и реализуя весь спектр наших возможностей.

Что могут измерить нейрофизиологи (например, при помощи метода функциональной магнитно-ядерной томографии) в мозгу играющего человека, так это снижение потребления кислорода в области миндалевидного тела по причине ослабления активности нейронных связей в нём. А ведь этот отдел мозга наиболее активен, когда мы испытываем страх.

Таким образом, играя, мы теряем страх. Одновременно происходит усиление активности тех нейронных сетей, что мы используем, стремясь справиться с вызовами, которые нам бросает данная игра. Чем сложнее игра, тем больше таких периферических нейронных сетей будет задействовано одновременно. Именно это является решающей предпосылкой к тому, что благодаря новым связям, образующимся в этих сетях между базирующимися в них знаниями, мы можем делать творческие находки и развивать новые идеи. Наконец, каждый раз, когда мы удачно справляемся с новой задачей, можно наблюдать, что особые нейронные связи в среднем мозге, известные как «центры поощрения», начинают ярко пылать. Вызываемое этим чувство мы переживаем как радость, как удовольствие, иногда даже как восторг. Таким образом, игра помогает нам сильнее радоваться жизни.

Уже только эти три важнейших открытия в сфере нейробиологии дают нам достаточно чёткий ответ на вопрос о том, каково значение игры в жизни человека и что с нами происходит, когда мы играем. Всякий раз, как мы начинаем играть, для нас открывается особый мир. В нём исчезает всё то, что в обычной повседневности мешает раскрытию нашего потенциала. Играя в полную силу, мы не чувствуем никакого давления, принуждения, а если ничто нас не гнетёт, то и страх исчезает. Поэтому, играя, мы всегда радостны и свободны.

Освобождающая и объединяющая сила игры

Мы только тогда в состоянии думать и действовать по-настоящему свободно, когда нам не нужно реагировать на многочисленные требования, которые периодически предъявляет нам жизнь вне рамок игры. Только тогда мы можем что угодно пробовать и как угодно экспериментировать – беззаботно и свободно. Именно такова детская игра, где дети сами определяют и выясняют, что получится, а что нет. Если они чувствуют какое-либо давление (например, замечают, что за ними наблюдают) или если плохо себя чувствуют (больны, озабочены какой-то проблемой), то сразу бросают играть. Так же они поступают, ощущая неуверенность или испытывая страх – и нет лучшего индикатора этих состояний, чем прекращение игры.

Едва начав играть вместе с другими, дети обнаруживают, что игра становится увлекательнее, если происходящее в ней ограничить определёнными правилами. К тому времени, как мы становимся взрослыми, то, как правило, уже хорошо умеем эти правила соблюдать. Мы умеем придерживаться того, что в рамках пространства и времени игры считается правилом, то есть является предпосылкой к тому, чтобы игра оставалась игрой. Однако у каждого из играющих должна быть возможность в рамках этих правил чувствовать себя свободным, проявлять свой творческий потенциал, совершенствовать умения и навыки, умножать знания, то есть, играя, развиваться.

Это уже само по себе прекрасно, но гораздо больше радости мы переживаем, играя с другими. В этом случае нам тоже нужны определённые правила, на которые мы опираемся, чтобы можно было вместе играть. Если это удаётся, то мы, как и наши партнёры по игре, ощущаем, что игра объединила нас в некое сообщество.

Эти переживания (свободы и автономии, с одной стороны, и общности – с другой), а также свобода от страха – вот три главных причины, почему мы, люди, так любим играть. Один из основополагающих переживаний начального периода жизни (оно относится отчасти даже к перинатальному периоду): наши рост, развитие, а позже также автономия и свобода возможны только при условии теснейшей связи с другими, в первую очередь, с матерью и с отцом. Этот опыт, который мы приобретаем ещё в раннем детстве, глубоко укоренён в нашем мозгу, и затем в течение всей жизни мы находимся в поиске такой модальности совместной жизни с другими, которая позволяла бы нам чувствовать себя одновременно максимально свободными и одновременно максимально связанными с кем-то. Жизнь в свободе и в связи с другим – это базовая потребность человека. И эта потребность не всегда – а в жизни многих людей даже очень редко – получает своё удовлетворение. Получить вместо здоровой связи липкую, подавляющую всякую автономию привязанность, очень легко. И когда потребность в свободе остаётся неутолённой, то даже дети всеми доступными им средствами пытаются отвоевать автономию.

Однако именно в игре, в частности в совместной игре с другими, мы можем пережить тот опыт, которого зачастую не может нам предоставить мир целей и необходимостей: это возможно! Можно быть и ощущать себя одновременно свободным и связанным с другими, хотя бы пока длится совместная игра.

Потому-то совместные игры столь притягательны. Потому-то потребность в игре столь сильна, что кажется врождённой.

И потому-то её нельзя подавить: ну, может, иногда и можно, но долгое время – никак. Чтобы перестать играть, людям пришлось бы совершенно забыть как о потребности в общности и связи с другими, так и о потребности в свободе и автономии.

Временами, в ходе особенно тяжелых периодов истории, предпосылки к игровому исследованию человеком себя и мира бывали сильно ограничены. Кроме того, иногда нашей склонностью к игре злоупотребляют, действуя с позиций выгоды. Однако человеческая потребность в игре, очевидно, не может подавляться долго. Она снова и снова пробивает себе дорогу. Даже при национал-социализме в лагерях уничтожения, от Освенцима до Бухенвальда, среди приговорённых к смерти находились такие, кто до последней минуты не переставал играть, чтобы как-то пережить невыносимые условия существования. Например, некоторые заключённые устраивали для своих товарищей театральные представления.

Создаётся впечатление, что свойственная людям потребность в игре коренится глубоко в мозгу. Это распространённое предположение недалеко от истины. Однако прежде чем заниматься подкрепляющими нейронными сетями, мозговыми центрами вознаграждения, «гормонами счастья», и всем остальным, что там ещё активизируется, когда люди играют, возможно, стоит подойти ко всему этому (отчасти) играючи. Ведь довольно часто мы находим главное совсем не там, где целенаправленно его ищем.

Беззаботная игра генов

В связи с этим подходить к какому-то вопросу по-игровому означает не хвататься сразу же за первую возможность ответа, чтобы дать наблюдаемому феномену скорейшее объяснение. Именно так проще всего попасть впросак. Ведь, в конце концов, даже самое лучшее и подробнейшее объяснение процессов, происходящих в мозгу играющего, всего лишь описывает то, что там происходит во время игры. Однако простая фиксация никак не объясняет, отчего и почему люди играют и хотят играть. Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся задать следующий: почему наш мозг устроен так, что, когда мы играем, в нём происходят именно такие феномены и именно таким образом? Исследователи игры обычно утверждают: потому что наш мозг генетически запрограммирован на получение удовольствия от игры. Если же мы по-детски наивно спросим, а почему, мол, он запрограммирован именно так, то эксперты объяснят, что за это несут ответственность различные мутации и рекомбинации на уровне ДНК, то есть наследство, которое мы получили от наших эволюционных предков.

Кто похитрее, может загнать этих экспертов в угол, рассказав, что у него есть собака, которая больше всего на свете любит играть. То есть та констелляция генов, что приводит к появлению мозга, владелец которого может и любит играть и даже испытывает потребность в игре, у животных уже наличествует. На этой стадии – самое позднее – эксперты обычно сдаются и более или менее грубо прерывают игру в вопросы и ответы. Подобно нервным родителям, которых ничто так не раздражает, как такая же точно игра в вопросы и ответы, при помощи которой дети исследуют мир: «Отчего и почему говорит корова "МУ-УУУ"?»

Обычно такие настырные дети с их вопросами к взрослым – как и настырные мы с нашими вопросами к экспертам – недалеки от того, чтобы добиться наконец ответа, бьющего в точку. Ведь как последнее объяснение, так и все остальные туманные разъяснения упираются в вопрос: «Но почему же происходят эти мутации и рекомбинации наследственной информации?». А ответ экспертов сводится к следующему: да потому, что в игре перебирались варианты, появлялось новое, отбрасывалось старое, и всё это путём полового размножения снова и снова перемешивалось между материнским и отцовским геномом. Потому что проигрывание и перебор новых и новых случаев и сочетаний – то есть игра по выстраиванию нашей наследственности в форме определённых ДНК-последовательностей – это основное свойство любых геномов. Причём с самого начала. То есть игра вовсе не придумана способными к обучению мозгами. Наоборот, само появление мозга, способного к обучению, к обыгрыванию и проверке самых разных идей – это следствие той «любви к игре», что заложена в наследственном аппарате всех живых существ.

Значит, если мы хотим понять причины нашей любви к играм, то придётся спросить, почему же всё-таки эта склонность играть заложена в наследственном аппарате всех живых организмов. Ведь никакое развитие, никакое возникновение новых форм жизни на нашей планете было бы совершенно невозможно без этого постоянного добавления и выбрасывания кирпичиков ДНК, без тенденции к игровому удвоению уже существующих последовательностей ДНК, без неустанного игрового перемешивания констелляций генов. Не было бы ни одноклеточных, ни многоклеточных, а о нас самих и говорить нечего. Таким образом, игра – это не просто свойство жизни: только благодаря ей стало возможным само появление жизни, и в особенности, появление всего многообразия живых существ. Как ещё могли бы появиться в «первичном бульоне», то есть в неких укромных нишах нашей тогда ещё вполне враждебной всякой жизни планеты первые способные к саморепликации комплексные молекулярные соединения, если не в результате сложной игры комбинаций и проб?

И, раз уж мы зашли так далеко с нашей игрой в настойчивые вопросы, требующие глубоких ответов, сыграем ещё один кон. А именно: можно ведь не только спрашивать, каким образом могла появиться такая сложная вещь, как жизнь, но и поставить другой, наверное, ещё более интригующий вопрос: как становится возможным появление таких относительно простых – особенно по сравнению с живыми существами – структур как, например, снежинки?

Универсальный принцип жизни

Вот теперь становится по-настоящему интересно, потому что этот вопрос заставляет нас покинуть область биологии игр, и перейти к физике, а в ней – к недавно появившейся науке о поведении сложных систем. Уж там-то, наверное, нечего делать всем этим комбинаторным играм с перебором вариантов? Посмотрим, посмотрим. Вполне вероятно, что с нашей привычкой скользить по поверхности феноменов мы опять попали пальцем в небо.

Что же происходит, когда, например, молекулы воды выстраиваются по отношению друг к другу так, что образуют столь своеобразную и сложную форму как снежинка, и что для этого необходимо?

Если снизить энергию воды слишком быстро – например, заморозив жидкость – она превратится в глыбу льда. Если затем сообщить этому льду слишком много энергии – он растает, закипит и испарится.

Но как получить из воды кристаллы снега? Это можно сделать только при условии, что не будет ни слишком холодно, ни слишком тепло, если энергия, воздействующая на молекулы воды, не слишком велика и не слишком мала, но достаточна, чтобы молекулы получили необходимое «игровое пространство» для свободного взаимодействия. Только тогда они смогут реализовать потенциально заложенную в них способность образовать форму; но если воду нагреть или охладить слишком быстро, это свойство исчезнет.

Очевидно, игровое пространство для образования того, что потенциально заложено даже в неживых молекулах, возникает только тогда, когда поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало. Это интересное открытие позволяет объяснить не только появление снежинок, но и формирование других кристаллических структур. Однако создаётся впечатление, что этому фундаментальному принципу следуют не только кристаллы, но и вообще все сложно организованные системы. Волшебные облака в синем небе, лёгкие морские течения, поразительные структуры речного устья или потрясающие пейзажи пустынь с их блуждающими дюнами – всё это образовалось благодаря игре образующих их компонентов в поисках стабильных отношений, в условиях, когда энергия воды и ветра, воздействовавшая на них, была оптимально сбалансирована.

Точно таким же сложным комплексным феноменом является фейерверк (вот мы и вернулись к названию этой главы) распускающий в вечернем небе свои огненные цветы. Пока энергия запущенной ракеты ещё слишком велика, мы видим просто шипящую и дымящуюся огненную черту; когда она уже истрачена, остаётся только пепельный дождь… Но точно посередине между этими состояниями взрывается тот букет сложнейших световых эффектов, которым мы восхищаемся, запуская фейерверки.

Теперь давайте представим, что есть такой фейерверк, который способен сам вызывать и поддерживать это состояние нестойкого равновесия. Тогда мириады огней не сгорели бы просто так. Особенно если бы они были в состоянии сами производить ту энергию, которая позволяет им пылать и оставаться в небе. Если бы у нас был такой фейерверк, то, глядя в ночное небо, мы наслаждались бы бесконечным огненным спектаклем.

Это было бы тогда похоже на те подвижные, клубящиеся стаи, в которые сбиваются по осени улетающие на юг скворцы. Подобные формы образуют и стаи рыб, и рои комаров на закате. Но вот фейерверк-то как раз так и не может – он не живой. Ведь именно этим живые структуры отличаются от неживых: первые в состоянии сами производить энергию, необходимую для поддержания их в высшей степени сложной внутренней структуры, причём в нужном объёме. Не слишком много и не слишком мало. Когда у живого существа это перестаёт получаться – оно гибнет. От него остаётся только уже неживая материальная структура, которая потихоньку разрушается. Все происходит в точности, как это сформулировано во втором законе термодинамики.

Вот и конец игре жизни. Но допустим, наше живое существо успело оставить потомков. Тогда они могут продолжить дело по-своему. Но, естественно – так же, как их родители и предки, – не в полном одиночестве, а в совместной игре с другими, то есть среди всех тех разнообразнейших живых существ, что участвуют в непрекращающейся игре под названием Жизнь.

Конечно, вся эта совместная жизнь не всегда протекает так уж играючи. Благодаря игровой природе генетического аппарата (вы же помните!) всегда есть те, кто играет лучше других. Им достаются лучшие партнёры, и у них появляются лучшие потомки, которые играют, как правило, ещё виртуознее. Так это и продолжалось бы бесконечно, будь конкуренция и отбор по результатам конкуренции единственными стратегиями, лежащими в основе жизни. Но ведь конкуренция – и об этом часто забывают наши биологи – ведёт только к усиленному или специфическому проявлению тех качеств, которые каким-то образом уже появились ранее. Например, из пятипалых отростков предков современных млекопитающих путём этого «естественного отбора» сформировались лапы крота, ласты кита и крылья летучей мыши. Чем острее конкуренция, тем быстрее приводит она к такой узкой специализации. Среди нас этим путём в лучшем случае появляются спортивные чемпионы и узкие специалисты, подобные флюсу и ничего не знающие за пределами своей области. Но подлинное развитие требует чего-то другого, а не конкурентного отбора тех, кто что-то умеет лучше других.

В игре расцветает творчество

Развитие происходит только в том случае, если живые организмы в состоянии сформировать у себя – хотя бы в виде задатка – нечто, чего раньше вообще не было. Таким образом, решающий вопрос заключается в том, что же породили у млекопитающих их далёкие центральносимметричные предки с пятью отростками. Или первые многоклеточные. Или способность к преобразованию солнечной энергии в телесные запасы энергии, то есть фотосинтез. Всё это – по-настоящему творческие находки, breakthrough innovations, как называют это исследователи инноваций.

Никогда такие вещи не возникают по приказу или под давлением – точно так же, как и те креативные находки, которые делают люди. Наоборот, чтобы появились инновации, любое давление – в том числе и напряжение конкурентной борьбы – должно исчезнуть. А чтобы это случилось, необходимо как раз то, что мы назвали «игровым пространством». Наша мысль только тогда может по-настоящему творчески развернуться в своей игре, если никто не стоит у нас над душой и не требует родить творческую прорывную идею не позже конца текущего квартала.

Чтобы понять, почему это так, нам придётся на минутку задаться вопросом, что же такое, собственно, креативность. Быть творческим не значит просто улучшать что-то уже имеющееся, например делать всё более скоростные или многофункциональные автомобили, или пытаться получше совместить в одном флаконе функции кабриолета, дома на колёсах и грузовика. Всё это только интересные и разнообразные ответвления и преобразования одной и той же фундаментальной идеи: изобретения двигателя внутреннего сгорания и использования его в качестве движителя повозки. Вот это было и вправду креативное решение, и от него, как когда-то позвоночные от звездообразных, может, в конце концов, произойти всё, что угодно. И все дальнейшие linear innovations, то есть бесконечные улучшения, модификации, специализации и совершенствования «пра-автомобиля» или «пра-отростка», возможны только потому, что уже есть фундамент: основная первоначальная идея, которая и представляет собой breakthrough innovation.

Появление линейных инноваций можно стимулировать при помощи соревнования. Но истинно творческих, прорывных инноваций вы так не добьётесь. Подобно снежинкам, огням фейерверка или песчаным барханам в пустыне, они возникают лишь при совершенно определённых условиях, а именно, только тогда, поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало, так что подходящие элементы могут не торопясь друг друга найти.

То же самое происходит в мозгу человека: знания, умения, навыки, опыт, укоренённые в различных нейронных сетях, только тогда могут соединиться по-новому, когда энергия, то есть состояние возбуждения головного мозга, не слишком велика и не слишком мала. По этой причине нельзя прийти к новой, креативной идее просто хорошенько постаравшись, или ощущая внешнее давление, или в состоянии аффекта. И уж конечно, ничего не придёт в голову тому, кто ничего не хочет и ничего не делает, то есть тому, у кого нет ни причины, ни мотива, ни повода изобрести что-то новое.

В какой момент приходят к великим изобретателям и первопроходцам их прорывные идеи? Какие были нужны условия для изобретения двигателя внутреннего сгорания, открытия принципа реактивного движения, структуры двойной спирали ДНК или изобретения телеграфа и компьютера? Эти идеи пришли не за письменным столом, и не во время работы в мастерской, и не потому, что истекал срок выполнения работы. Нет, все эти творческие озарения случились в тот момент, когда учёные оказались в состоянии беззаботно отпустить свои мысли, чтобы они играли свободно, и подождать, что из этого – как бы само собой – получится. К кому-то озарение пришло в душе, к кому-то – во время прогулки или перед сном, в постели. В это время мысли их были заняты бесцельной и непреднамеренной игрой. И вот тут-то появляется решающая идея – будто с неба падает. Нельзя прийти к такой простой формуле, как E=mc², путём напряжённых и беспокойных поисков.

Напрашивается искушение рассмотреть процессы возбуждения, происходящие в мозгу творчески мыслящего человека, при помощи современных средств наблюдения, таких как функциональная компьютерная томография, сделать их видимыми, разобраться, как возникает эта игровая креативность и как она работает.

Но не тут-то было! И в этом случае наблюдаемые в мозгу процессы возбуждения, происходящие в нейротрансмиттерах, и производные от них процессы передачи сигналов посредством рецепторов – это просто явления, сопутствующие творческой деятельности. Здесь мы опять видим, что мозговые явления, поддающиеся наблюдению и измерению, являются не причиной креативности, а нейронным «фейерверком», происходящим вследствие неё.

Чтобы не застрять на этом, нам нужно просто спросить себя, нет ли таких прорывных инноваций, которые были бы «придуманы» не людьми, а другими живыми существами. Может, даже такими, у которых мозга вообще нет. Конечно, такие инновации найдутся, причём целая куча. К ним относятся не только пять симметричных отростков, но и фотосинтез, и многоклеточные, и, конечно, первые нервные клетки, из которых развивается впоследствии нервная система животных и их мозг, в конечном итоге, и наш собственный. И всё это – настоящие прорывные инновации, которые – как и наши изобретения вроде двигателя внутреннего сгорания, ракетного двигателя или телеграфа – легли позднее в основу тех многочисленных форм, что от них произошли. Никак нельзя сказать, что к творчеству способен только человеческий мозг. Скорее, способность к творчеству – это такой потенциал, которым располагают все живые существа. Только она не всегда и не везде раскрывается. Почему? А потому, что эта присущая всем живым существам креативность проявляется, как и наша, человеческая, только при особо благоприятных условиях. А именно, там и тогда, где и когда для неё есть игровое пространство.

Невозможно креативно творить в условиях борьбы за существование и воспроизведение. Когда конкуренция загоняет живые организмы в узкие экологические ниши и вызывает предельно узкую «специализацию», что приводит к одностороннему развитию и потере гибкости, – ничего не получается. И уж подавно ничего не выйдет, если сформировавшиеся однажды конфигурации связей и отношений становятся настолько стабильными, что возникновению конфигурации обмена и новым связям уже не остаётся места.

Иными словами, к новым игровым креативным решениям могут прийти только те существа, которые, вместо того пути борцов-одиночек, остаются вместе с другими; вместо того чтобы становиться узкими специалистами, сохраняют широкий спектр интересов; остаются молодыми и на многое способными.

Только они способны вступать между собой и с другими в новые отношения и извлекать из них такие возможности, которых никто из партнёров по отдельности развить не в состоянии. И достигают они этого именно методом игрового перебора различных вариантов, появляющихся в процессе взаимодействия.

Именно так эукариоты, далёкие предки наших клеток, образовали симбиоз с сине-зелёными водорослями, от которых и произошли их органы, ответственные за доставку энергии: митохондрии и хлоропласты. Так первые одноклеточные вступили в кооперацию друг с другом, что привело к появлению многоклеточных организмов. Примерно то же самое должно было происходить с предками современных позвоночных, когда новый способ взаимодействия клеток на концах их отростков привёл к появлению пятипалых конечностей.

Мозг как орган игрового со-творчества

Но самое интригующее – это то, что сотворил со способностью к креативному мышлению наш человеческий мозг. Ведь мы рождаемся с наилучшей к нему предрасположенностью: от природы мы не имеем никакой специализации, ни к чему особо не приспособлены, но всё понемногу умеем. К тому же мы появляемся на свет с совершенно недифференцированным, открытым для нового и способным к обучению, далеко не окончательно сформированным мозгом. Он позволяет нам устанавливать отношения практически со всем, что нас окружает. Таким образом, в нас природой заложены наилучшие предпосылки, чтобы стать креативными существами. Однако этот потенциал только в том случае получает шанс развернуться в полную силу, если в детстве мы не слишком рано попадаем под давление. Если после рождения мы как можно дольше располагаем возможностью, играя, разобраться в том, как сложен мир, в котором мы живём, и как велики наши возможности менять его по своему вкусу. Только таким образом мы способны понять, что нам требуется, чтобы найти своё место в мире, в который нам суждено было прийти.

Есть животные, которые появляются на свет с уже готовым, сформированным мозгом. Пауки сразу могут плести свои сложные сети, и не нужно, чтобы их кто-то этому учил. Им не нужно учиться плетению паутины, потому что с самого начала в их маленьком мозгу формируются высокоспецифические паттерны нервных клеток, необходимые для выполнения этого действия. Точно так же с самого начала умеют всё, что им нужно уметь, рыбы или крокодилы. Но уже у уровня птиц, а тем более у млекопитающих врождённые жёстко заложенные паттерны становятся всё более открытыми. Поведение, определяемое ими, становится менее запрограммированным. Детёнышам приходится сначала учиться. В этом им помогают старшие, подающие соответствующий пример и показывающие, как надо.

Однако решающую роль всё-таки играют их собственные попытки, обучение методом проб и ошибок и неустанные упражнения в том, что начинает получаться. Для этого детёнышам не нужны школы. Всему, что им понадобится в жизни, они учатся, играя. Необходимые паттерны нейронных соединений и переключений формируются автоматически во время игры. Котята играют с собственным хвостом, ловя его снова и снова. Медвежата борются друг с другом и лазают по деревьям. Маленькие обезьяны устраивают охоту друг на друга или дразнят старших. Но во всех этих случаях детёныши, играя, проверяют, что можно, а что нет, что получится, а что невыполнимо. Специалисты по биологии развития называют это «исследовательским поведением», и, по их единогласному мнению, оно сопровождается той же радостью и тем же восторгом, с каким маленькие первооткрыватели и творцы – человеческие дети – играя, исследуют устройство мира и выявляют всё богатство кроющихся в нём возможностей.

Радость открытия и созидания присуща всем детям от рождения. Эту радость они переживают ещё до появления на свет и приносят с собой в мир ощущение того, как это здорово, – самому что-то открывать и создавать. Ещё в период внутриутробного развития в мозгу формируются соответствующие нейронные сети, получившие от исследователей название «центров подкрепления» или «вознаграждения». Такие комплексы, расположенные в среднем мозге, активируются – и у взрослых тоже – в тех случаях, когда собственными усилиями удаётся привести мозг, находящийся в некогерентном, неупорядоченном состоянии, к когерентности. Такое некогерентное состояние возникает, как своего рода раздражение оттого, что воспринятое не может быть структурировано. Нейробиологи используют для обозначения такого состояния термин arousal. Интенсивная работа над появившимся феноменом иногда приводит к тому, что проблему удаётся решить. Тогда чувство раздражения сменяется радостью, иногда даже восторгом, а в мозгу всё хорошо укладывается. Его состояние становится более когерентным.

Это активизирует центры подкрепления в среднем мозге, и тогда на концах длинных и многократно ветвящихся отростков расположенных в них нервных клеток освобождаются особые вещества – нейромедиаторы. Они воздействуют подобно кокаину или героину и, в свою очередь, стимулируют определённые нейронные сети, вызывающие то самое приятное чувство, которое может иногда охватить всё наше тело, и которое мы называем «радостью» или даже «восторгом». В то же время эти особые нейромедиаторы, или сигнальные вещества (к которым относятся прежде всего катехоламины, эндогенные опиаты и другие пептиды), стимулируют появление новых связей между нейронами. Подобно удобрениям, они способствуют возникновению, росту, укреплению и стабилизации синапсов. Таким образом существующие нейронные сети расширяются и перестраиваются, и весь тот мозговой арсенал, который был задействован для решения определённой задачи или для того, чтобы добыть новое знание, получает материальную форму определённой нейронной сети, закрепляется в ней и сохраняется в мозге.

Маленькие дети ежедневно неоднократно переживают такие приступы восторга, и каждый такой эпизод вносит удобрение на мозговые грядки синапсов.

Так что если дети учатся очень быстро, радостно и столь многому, то это не потому, что им кто-то всё правильно преподаёт или их хорошо инструктирует, или осуществляет какие-то ещё «развивающие мероприятия». Нет, это потому что, играя, дети каждый день немножко больше узнают о мире, а особенно – о том, как этот мир открывать и что-то в нём создавать. Они пробуют. Узнают, как соединить и как разъять. Они совершают всё новые и новые открытия – о самих себе, о своём теле, чувствах; они познают свои мыслительные возможности, открывают таланты, выясняют, чем они одарены и какие у них есть особые способности. Они достигают мастерства – и всё это в игре: безоглядно, бесцельно, бессознательно. Сами. Биологи назвали бы это «самоорганизующимся процессом».

Если всё хорошо получается и при наличии благоприятных предпосылок, то человек – сначала ребёнок, а потом и взрослый – совершенно самостоятельно приходит к раскрытию присущего ему потенциала. Этот потенциал заложен в мозге всех животных, которым, чтобы приспособиться к миру, необходимо учиться. У таких животных по мере развития мозга в созревающих один за другим его отделах образуется сначала значительный избыток соединений нервных окончаний, то есть переизбыток нейрональных контактов, так называемых синапсов. Те из этого множества контактов, которые оказываются востребованными, постоянно активируются и интегрируются в функциональные нейронные паттерны – сохраняются и закрепляются. Остальные же со временем исчезают. Наши дети появляются на свет с переизбытком таких потенциальных нейронных связей, и такое положение вещей сохраняется довольно долго.

Поэтому у нас, людей, именно в детстве есть гигантский учебный потенциал. Но он разворачивается только при условии, что на нас не оказывают давления, не предъявляют к нам требований, не заставляют учиться и не указывают, чему учиться.

Чтобы этот заложенный в наших детях потенциал к неограниченному созданию нейронных связей смог развиться во всей полноте, чтобы смогли раскрыться все их таланты и способности, надо как можно дольше не отнимать у ребенка возможность с радостью совершать открытия, создавать новое в самых разных сферах жизни, во всех областях, какие только можно представить. Другими словами: дети должны иметь возможность играть как можно дольше, как можно больше, как можно чаще и в самые различные игры.

Однако чтобы дать детям такую возможность, недостаточно просто осознать, что игра наилучшим образом служит развитию и проявлению способностей. Для этого должны кардинальным образом измениться до сих пор господствующие в нашем обществе представления о том, что значит «играть», какие возможности даёт «игра», и какое она имеет значение с точки зрения биологии. Решающей предпосылкой для таких перемен является распространение глубоких знаний о фундаментальных основах и о значении того феномена, который мы называем «игрой».

Нейробиологи, педагоги и специалисты по психологии развития, работая в сотрудничестве и привлекая данные многих смежных дисциплин, внесли в последние годы решающий вклад в наше понимание феномена игры. Они помогли заострить внимание на том, что происходит, когда мы играем. Теперь мы начинаем понимать, почему всё-таки, только играя, в полной мере являемся людьми, и почему можем развивать заложенный творческий потенциал лишь тогда, когда находим новые и новые возможности в игре проверять себя и делать новые открытия.

И ведь это новое видение вполне укладывается в картину, созданную за последние годы математиками, физиками и специалистами по поведению сложных систем. Здесь игра рассматривается как универсальный принцип, лежащий в основе всех самоорганизующихся систем. В области неживой материи, мы видим то же самое: уже существующие явления могут образовывать новые сложные структуры, расширяющие имеющееся пространство возможностей, только путём игровых проверок потенциальных сочетаний.

Однако стоит нам, используя методы и подходы естественных наук вступить в области, скрытые от непосредственного наблюдения, всякий раз оказывается, что результаты, полученные таким путём, подтверждают те глубокие выводы, к которым мудрейшие из людей пришли уже многие сотни, если не тысячи лет назад. А потому стоит пристальнее всмотреться в эту древнюю мудрость, осветив её самыми последними данными естественно-научного знания.

Улыбка мудреца. К философии игры

Нигде не найти такого близкого соприкосновения современной науки с древнейшей мудростью человечества, как в том, что касается игры. Ведь человечество давно знало или по крайней мере догадывалось о том, чему учат нас сегодня нейрофизиология и другие естественно-научные дисциплины: мир в каком-то смысле похож на игру, и если человек смотрит на себя как на её участника, то это идёт ему на пользу.

В любом случае тема игры в самых разнообразных преломлениях проходит через всю духовную историю человечества. Стоит ли удивляться, что, занявшись ею, мы встречаемся с целым рядом замечательных, мудрых игроков и знатоков игры, которые в своих размышлениях о жизни и о мире предвосхитили некоторые открытия современной науки. Да и в том, что касается повседневной жизни, их практические выводы не утратили своей актуальности. Путешествие в сокровищницу западной духовной культуры прошлых веков позволяет убедиться, что, призывая к спасению игры, мы делаем доброе дело: спасаем жизненные силы, добродетель, свободу, нашу аутентичность, наш потенциал – всю радость жизни.

Небольшое путешествие во времени, в которое мы вас хотим пригласить, будет не просто попыткой вернуться к истокам культуры – это будет путешествие в мир важных и глубоких смыслов той таинственной мистерии-реальности, которую мы зовём игрой.

Игра в древних мифах

В начале была игра. Не слово, не сила, не дело и не Большой взрыв. Нет, в начале была игра. По крайней мере, такое создаётся впечатление, если приникнуть к глубинным истокам прошлого: к тем временам, когда наши кельтские и германские предки рассаживались под кроной Мирового древа, чтобы поведать друг другу свои мифы. Они-то сознавали, что источник мира – это spell: волшебство, чудо, игра. Мир был озорной игрой богов, сплетающей все в один мотив, в одну мелодию, которая, звуча, сплетается сама с собой в потоке времени, до тех пор пока однажды не прекратится, и не начнётся новое волшебство.

Мир как spell, как игра, как музыка, как колдовство – эту мысль мы снова и снова встречаем во многих ранних культурах и традициях. В пространстве нашей культуры особое значение имеет в этом смысле мир Древней Греции. Ведь это же Пифагор Самосский первым высказал мысль, что Космос пронизан прекрасной музыкой, которую издают небесные тела, проходя свой путь по небосводу. Почти в это же время в Эфесе «тёмный мыслитель» Гераклит произнёс слова, вдохновляющие с тех пор лучшие умы Европы: «Эон – ребёнок играющий, играющий в кости; этому ребёнку принадлежит царство»[4].

Только представьте, над этим изречением размышлял целый легион философов и филологов. Одним из них был Фридрих Ницше, который в известном смысле построил на этих словах всю свою философию. В трактате «Философия в трагическую эпоху Греции» он пишет о мире как об игре Зевса: «Так, как играют дитя и художник, играет вечно живой огонь, строит и разрушает, в невинности – в эту игру сам с собой играет Эон. Превращаясь в воду и землю, он воздвигает, как дитя, горы песка на берегу моря, воздвигает и разрушает; от времени до времени он начинает игру снова. Минута насыщения: и вновь его охватывает потребность, как художника, побуждая его к творчеству. Не преступная отвага, но все снова и снова пробуждающаяся страсть к игре вызывает к жизни новые миры. Дитя иногда бросает игрушку; но скоро берется за нее вновь по невинной прихоти. Но когда оно строит, – оно связывает, скрепляет и образует планомерно, по внутреннему порядку»[5]. (пер. М. Козлова)

Можно только догадываться, насколько всё было бы по-другому, если бы человек в своём понимании себя и мира пошёл по следам Гераклита или Ницше. Обладая способностью смотреть на мир как на игру, люди стали бы самодостаточными универсумами, в довольстве играющими сами с собой. Царящие в мире законы природы были бы не чем иным, как правилами, установленными, чтобы можно было играть. Это был бы совсем не тот мир, что у Альберта Эйнштейна, который сказал, о Боге, что, мол, «старик не играет в кости». Ему можно было бы ответить, призвав на помощь Гераклита: «Ребёнок играл и играет – а вот старик не играет… больше не играет».

В любом случае, эйнштейновский «старик» был Гераклиту незнаком. Мир, вызванный к бытию всемогущим Творцом, – это представление, к которому никогда не пришёл бы никто из древних греков. Тот мир, в котором им доводилось жить, их пёстрый, прекрасный Космос никак не мог быть творением какого-то бога. Он был всегда и всегда будет. Боги – такие же обитатели этого мира, как мы: правда, они бессмертны, но в остальном не столь уж от нас отличаются. И лишь в одном они превосходят людей: они игроки. «Живя в блаженном досуге, они играют, играют не только в игры: они играют любовь, играют труд и играют борьбу», – говорит философ Ойген Финк[6]. И он не ошибается. В самом деле, боги Греции не знают забот. Они ни к чему не стремятся, не творят никаких миров, не то что хмурый библейский Создатель. Пока тот на горе Сион даёт народу заповеди или насылает казни на врагов его, Зевс пристаёт к земным девушкам, флиртует и играет с ними. Величайшего из греческих богов не понять, если не видеть, что он играет. То же самое касается и остальных богов Олимпа.

А причина проста: античные боги – это сгустки бытия.

И раз уж греки всё сущее наделяли душой, можно сказать, что их боги – сгустки жизни. А живое многогранно: жизнь хаотична, жестока и необузданна; она упорядоченна, прекрасна и разумна; то она женственна, то мужественна. И всё это во взаимной игре: игра в каждой грани, игра между гранями. Соответственно, есть множество богов и богинь. У каждого – свой, неизменный стиль игры. В каждом и в каждой из них воплощается один из аспектов бесконечно совершенной и многогранной жизни. Их божественный облик раскрывают нам созданные людьми мифы, культы, но в особенности – игры, культовые празднества, которые древние устраивали в честь этой когорты божественных игроков.

Нам, воспитанным совсем в иной религиозной традиции, всё это может показаться чуждым. Но давайте уясним себе: греческие боги являют собой бытие – а не власть, «не бесконечно могущественную силу, а бытие, которое тысячелико расцветает и проступает вокруг нас как живой образ сути нашего мира»[7], – как пишет в своей книге «Греческие боги» восхищенный знаток античных мифов Вальтер Ф. Отто. И далее, он же: «Первичное и высшее – это не власть, совершающая действие, а бытие, являющее себя в образе». Однако из учения, скрытого в мифах о великих богах, становится ясно, что они, играя, являют бытие, которое, с точки зрения греков, само и есть игра. И наоборот: если уж мы видим игру в самом бытии, тогда кем и быть богам, если не игроками?!

А раз так, не приходится удивляться, что от Олимпа греческих мифов остаётся впечатление, будто наблюдаешь за игрой в ясельной группе детсада, состоящей из таких мощных карапузов, как Дионис, Аполлон, Гермес или Геракл. Ведь во всех этих божествах утверждает себя та идея, которую К. Г. Юнг и К. Керени выразили в совместном эссе «Божественное дитя»: творческая сила Космоса, играя, являет себя в мире в образе ребёнка[8]. Красноречивое представление об этом даёт один из орфических фрагментов, где речь идёт о ребёнке Дионисе, играющем с пёстрыми игрушками мироздания: (орфические фрагменты № 34): «Всякого рода волчки, к движенью способные куклы, прекрасные яблоки также поющих сестёр Гесперид»[9].

Похожую историю рассказывают и о Зевсе: он, как мячом, жонглировал сферой мироздания, которую сделала его кормилица Эврисфея. Хуго Райнер в своей книге «Человек играющий» так комментирует подобные истории: «Во всех этих мифах, – пишет он, – дышит догадка, что происхождение мироздания из сферы божественного – это не результат с необходимостью развивающегося космического процесса, что оно родилось не по принуждению, а из чистой свободы, из радостного «не-нужно» божественного гения, что оно вышло из рук ”ребёнка”»[10]. Он справедливо указывает, что и образ младенца Иисуса, и барочные пути суть «наследники этого чувственного воплощения идеи божественной мировой игры, только мы уже этого не понимаем».

Однако мир, в котором мы обитаем, живёт далеко не по правилам детской игры, не создан по образу и подобию чуда. Это потому, что его пронизывает другой религиозный образ – Создателя. Он сотворил мир, который затем отпал от Него, а потому нуждается в спасении. Этот образ накладывает на историю человечества и на жизнь каждого человека неизгладимую печать серьёзности. Лёгкий дух игры древних греков, кельтов и других первобытных народов оказался потерян во мгле авраамических религий – иудаизма, христианства и ислама. Вернее, почти потерян: не будем забывать, что в Библии, в израильской Книге премудрости, сказано – пусть и один лишь раз – что когда Бог завершил творение, премудрость Божия (хома) танцевала пред очами Всевышнего (Книга Притчей Соломоновых 8, 27–31; в русском переводе – «радовалась»). К этому тексту охотно обращались первые учителя церкви, ещё близкие духу языческой философии, такие как Григорий Назианзин, мысливший мир как игру Божественного духа, или Максим Исповедник, видевший в человеке игрушку Бога[11].

Мир как игра, Земля как площадка для игр – это великая и возвышенная мысль, и путь её пролегает от древней мифологии через Гераклита до носящих неоплатоническую окраску трудов отцов церкви. Она вновь появляется в эпоху Возрождения в виде идеи Theatrum Mundi, встречается у Кальдерона, получает своё обновление у романтиков, когда Фридрих Шлегель понимает искусство как участие в великой мировой игре: «Все священные игры искусства – это только далекие воспроизведения бесконечной игры мира, вечно формирующегося художественного произведения»[12]. В рамках этой традиции стоит и мысль Мартина Хайдеггера, который в своём бездонном размышлении о «принципе основания» видоизменяет слова Гераклита, исходя из того, что бытие – или, как он говорит, «искусство быть» – он именует игрой а здесь-бытие человека видит в том, чтобы быть «погружённым в игру». В его представлении это означает быть связанным с тем всеобъемлющим Событием, что покоится само в себе и не служит никакой внешней цели. Наконец, образ, созданный Гераклитом, достигает даже Голливуда: в финальной сцене фильма «Человек в чёрном» (над которой стоит задуматься) мы видим, как забавные инопланетяне играют в стеклянные шарики, а эти шарики при ближайшем рассмотрении оказываются не чем иным, как крохотными галактиками, кружащимися в изящном танце.

Однако Хайдеггер Хайдеггером, Голливуд Голливудом, а современный мир всё же не видится нам ни весёлой игровой площадкой, на которой резвятся боги и демоны, ни игрой или танцем премудрости. Сегодняшний spell уже мало похож на игру. Тут всё серьёзно, и мы уже давно не видим в ближних товарищей и партнёров по игре. Исчезло то мифическое ощущение жизни, которое в своё время уже Фридрих Гёльдерлин находил столь несовременным, когда писал:

Когда я ребёнком был,
Не раз меня бог ограждал
От брани и плети взрослых.
Тогда я играл без забот
С цветами в лоне деревьев,
И пузыри неба
Играли со мной.[13]

(Пер. Виталия Штемпеля)

Это чувство ушло. Пузырьки с нами больше не играют, и давно улетели нимфы с наших цветов. Цветы мы теперь срезаем машинами, а нимф отпугиваем пестицидами, чтоб не мешали. Хватит, наигрались. Ближний для нас не товарищ по игре, а конкурент, которого нужно обойти. Такое впечатление, что нас выгнали из игры. И именно от этого нам плохо: так спасите игру!

Игры античной философии

Первым европейским мыслителем, который отважился сказать со всей ясностью, что игра идёт человеку, потому что соответствует его внутренней сущности, был Платон. В цитируемом пассаже седьмой главы своих «Законов» он высказал мысль о том, что проводить жизнь в игре – благо для человека. В уста одного из афинян он вкладывает следующие слова: «…Человек же, как мы говорили раньше, это какая-то выдуманная игрушка бога, и по существу это стало наилучшим его назначением. Этому-то и надо следовать; каждый мужчина и каждая женщина пусть проводят свою жизнь, играя в прекраснейшие игры, хотя это и противоречит тому, что теперь принято… Так что же, наконец, правильно? Надо жить играя. Что ж это за игра? Жертвоприношения, песни, пляски… даймон и бог внушат им, в честь кого и в какое время надо их совершать, чтобы, играя, снискать милость богов и прожить согласно свойствам своей природы, ведь люди в большей своей части – куклы и лишь немного причастны истине»[14]. (Перевод А. Н. Егунова)

Мы видим, что в основании лежит здесь древняя, восходящая к Гераклиту картина мира: божественное – Платон говорит даже бог – предстаёт здесь играющим, а человек – игрушкой или игрой в его руках. Идея игры как состояния, соответствующего бытию и природе человека, прямо вытекает из этого образа мира. А раз так – человек должен проживать свою жизнь как радостную череду праздничных игр. Ведь жить так – значит соответствовать conditio humana: осознанно становиться игрой/игрушкой/игроком.

Именно это делают греки. Ни одна из известных нам культур не придавала игре такого ведущего значения, как культура древней Эллады. В игре греки добились настоящего мастерства. Мало того что они устраивали соревнования и игры по любому поводу, от рождения до похорон – центрами притяжения их культуры были панэллинские игры: Олимпийские, Дельфийские, Немейские и Истмийские. Там греческая идентичность находила своё обновление, там греки осознавали своё единство. Сама их хронология была подчинена игровым циклам: ведь греки вели счёт лет от первых Олимпийских игр, состоявшихся в 776 году, до Рождества Христова Эллада поистине была страной игры.

И главными её играми были культовые праздники во славу богов.

Сегодня мы можем этому только удивляться. Но в греческой культуре действительно нельзя отделить друг от друга культ и игру, соревнование и праздник. Прекрасный пример – гимнастические соревнования в Олимпии, которая принадлежала Зевсу, была центром культа этого могучего Громовержца. Его славили быстрым бегом, борьбой и кулачным боем. Там человек причащался силы и демонстрировал силу. Люди мерились силами, чтобы ближе подойти к недостижимой – они это прекрасно знали – мере божественной силы. Тут мы видим, что греческая идея агона ничего общего не имеет с нашей идеей соревнования. Агон греческих Игр совершался пред взором богов: богам подобало лучшее и лучшие из лучших. Не случайно венком награждали только победителей: их не потому прославляли, что они победили других, а потому, что именно в них ярче всего проявила себя божественная сущность, и их надлежало восславить. Ведь смысл игры заключался не в том, чтобы покинуть священный город с венком победителя на челе. Нет, состязание было богослужением, и любая праздничная Игра греков происходила на небесах, была способом участвовать в празднестве богов. Причём участвовать именно так, как это подобает человеку: в чётко установленных правилами границах, в скобках, за которыми сияет имя божества – Зевса и Геры в Афинах, Аполлона в Дельфах, Посейдона в Истмии, Деметры в Элевсине. Играть под их эгидой означало вступить в тесную связь с той гранью жизни и жизненных сил, которая именно в этом боге нашла своё наивысшее воплощение. Предстать перед ними, играя, означало жить в самом высшем смысле слова.

Жизнь – вот что было главным для греков. Скажем даже больше: наивысшее проявление жизненных сил и самый полный расцвет того, что они называли душой – psyché. Развёртывание души получило в древней Греции имя paideia – смысл этого понятия лучше всего передаётся словом «образование». Его основная идея состоит в таком формировании души, чтобы та могла как можно лучше развиваться; то есть в такой заботе о её росте, чтобы она могла раскрыться и принести наибольшее благо. Вопрос в том, чтобы выстроить настоящего человека, areté человеческой души: добродетель, идеал цветущей жизни, различные грани и проявления которого мы видим в образах богов. Иными словами, paideia – это воплощение вечной божественной Истины, Блага и Красоты в условиях краткого игрового времени человеческой жизни.

Указать путь к такому воплощению – задача педагога. Его работа – так развивать душу человека, чтобы через неё проступил, стал видимым идеал жизни, который греки понимали как гармонию души и тела. Найти в жизни верную меру; быть в созвучии с самим собой и с миром: вот в чём находили они высшую степень жизненности и высшую добродетель. Paideia – это сонастройка души и тела, их сплетение в прекрасную мелодию, в которой звучит настоящая жизнь; смешение чувств, порывов, мыслей, телесных функций и т. д… Это многоголосный концерт, симфония – то есть со-звучие, музыка, – в совершенном исполнении которой каждый голос играет с другими и сам в себе; в её исполнении участвуют каждый бог и богиня, проявляя и осуществляя себя особым, только им присущим образом.

Поэтому Платон, наиболее чисто и ясно выразивший педагогический импульс греков, мог высказать идею образования как homoiosis theo, уподобления души богу. В наибольшей степени уподобиться божеству, взрастить в собственной душе те жизненные силы, что нашли в нём своё совершенное воплощение – этой цели, по мнению Платона, должны служить и культ богов, и игры, посвящаемые богам. В «Законах» он говорит, что праздничные игры с их мусическими и гимнастическими представлениями являются для него своего рода эмоциональной образовательной программой, при помощи которой можно было бы доступным и радостным образом сообщить людям понимание добра, истины, прекрасного.

Игра приобретает ценность для образования благодаря своей связи с божественным. Именно в игре более, чем где бы то ни было, в конечном выражается бесконечное, в человеческом – божественное, во временном – вечное, в несовершенном – идеальное. Играющий под эгидой бога – житель двух миров: мира людей и мира богов. Поскольку он живёт в мире богов, его жизнь является серьёзным предприятием, уроком вечного и истинного бытия. Поскольку он живёт в мире людей, его жизнь – игра: танец, песнь, состязание в беге, комедия или трагедия, смесь радости и страдания, о которых говорит в «Филебе» Сократ[15]; и в этой игре неразрывно переплетены трагедия и комедия.

Как детям игра помогает сформировать чувство гармонии и согласия, так и у взрослых их игровые празднества укрепляют чувство истины и добра, помогают людям ощутить и выразить в себе красоту и силу богов; для зрелой мудрости жизнь – это священная игра, в которой божественная серьёзность и человеческая радость – нити одного полотна. И мудрым можно назвать того, для кого жизнь, чем бы она ни обернулась, остаётся священной Игрой – серьёзной и вместе с тем радостной.

На этом фоне становится видна вся глубина процитированных выше слов Платона. Он очерчивает идеал мудреца, который, играя, удостоверился, что жизнь – это игра в присутствии богов, а потому игры и празднества в честь богов ему по душе.

Этот идеал мудреца нашёл своё наилучшее воплощение в личности Сократа. Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе» ярко характеризует стиль беседы Учителя: в своих философских беседах Сократ «говорил шутливо и вместе с тем серьёзно»[16] (пер. С. И. Соболевского). Тот же Ксенофонт начинает свой «Пир» утверждением: «Как мне кажется, заслуживает упоминания всё, что делают люди высокой нравственности: не только при занятиях серьёзных, но и во время забав»[17] (пер. С. И. Соболевского). Совершенно в этом же смысле Платон говорит, что «муж, достигший совершенной мудрости» проверяется в мыслях, в делах и в словах, «как в играх, так и в серьёзном».[18] О ком же он думал, если не о Сократе, которого он снова и снова выводит в своих диалогах в качестве мастера вести философский диспут как бы играя? А может быть, он думал в это время о себе самом, ведь из диалога «Федр» мы знаем, что Платон описывал собственную литературную работу как «благородную игру», забаву, которая «доступна только тому, кто умеет, забавляясь сочинением, повествовать о справедливости и обо всем прочем, что ты (Сократ) упоминал»[19] (пер. А. Н. Егунова).

Игровой характер формы философского диспута Сократа и Платона связан с тем, что оба они исходят из описанной выше идеи двойственной, земной и небесной, природы человеческой души. С одной стороны, душа влачит своё существование в отведённом ей месте и времени, с другой, она призвана воплотить в жизнь божественный идеал истины, добра и красоты. Игра жизни ограничена рамками времени и пространства. Это «всего лишь» игра, ведь каждый из играющих смертен. Но, несмотря на это, самое большее, что можно сказать о жизни человеческой, – что это такая игра, которая заключает в себе возможность воплощения божественного. А это, в свою очередь, становится возможным только потому, что игровое пространство и игровое время жизни ограничены. Эпифания вечного в конечном – в очень существенном смысле игра, и настоящее искусство жизни состоит в том, чтобы осознанно играть в неё с другими игроками.

Такая игра предполагает, что человек понимает жизнь как священную игру во славу богов. Иначе она утратит смысл, растворившись в пустой игривости и баловстве. Но, если мы играем, осознавая конечность собственной жизни и бесконечность истины, добра и красоты, которые могут в ней проявиться, душа попадает в тот чудесный лад, который звучит в жизни Сократа. В греческом языке есть для этого лада слово, которое едва ли можно перевести: тот, кто играет под населённым богами небом, тот «серьёзно весел» (anér spoudogéloios). О таком человеке Хуго Ранер пишет, что это муж «радостной свободы духа, ему присуща, если можно так выразиться, элегантность души, он обладает непробиваемой защитой, и в то же время он трагичен, он знает, что такое смех и что такое слёзы, часто он ироничен, он смотрит сквозь трагически смеющуюся жизненную маску, он измерил давящие рамки земного бытия»[20].

Лучшим образцом такого «серьёзно-радостного» мужа становится Сократ из платоновского «Федона». В этом диалоге мудрец предстаёт перед нами в последние минуты своей земной жизни. Часами пытается он убедить своих друзей, что у него есть веские причины смело смотреть в глаза приближающейся смерти. Он всё перепробовал: и логические аргументы, и примеры из мифов, он обращался к ним то серьёзно, то шутя, чтобы объяснить им причины своей уверенности. И вот под конец этого долгого разговора, после всех попыток прийти к цели обходными путями, Критон ставит практический вопрос: «Но как нам похоронить тебя?» Сократ отвечает: «Да как угодно, если конечно сумеете меня схватить и я не убегу от вас!» И тут – пишет Платон – он тихо засмеялся.

Эта улыбка приговорённого к смерти Сократа – настоящий символ мудрого игрока. Столь же истинной остаётся эта мудрость и сейчас, по прошествии тысячелетий. Серьёзно-радостная беспечность смеющегося перед лицом смерти Сократа есть выражение истинного гуманизма, цветущей человечности, развитой души, исполненной добродетели и всего лучшего, что присуще человеку. Этот гуманизм взращён духом игры; это гуманизм, который за одну меру берёт смертность человека, прекрасно зная, что отведённое нам время ограничено, но правила игры устанавливает по другой – вечной и божественной мере: и эта мера – Гармония, Равновесие, Ритм.

Вот то, чему нам и сегодня можно учиться, глядя на игры древней Эллады: фундаментальная идея, заключающаяся в том, чтобы видеть в жизни игру, и жить, играя в разнообразные игры. Только так можно стать человеком и познать самые разнообразные аспекты человеческого бытия – эта идея нисколько не потеряла своей актуальности. Вопрос лишь в том, удастся ли нам не утратить связь Игры жизни и множества игр, в которые играют люди – с истиной, добром и красотой.

Если мы хотим спасти игру, это необходимо. А спасение игры в конечном итоге необходимо для того, чтобы у нас появилось место для мудрости и беспечности перед лицом смерти, пространство цветущей жизни и пылкой души. Будем честны сами с собой: нам бы оно не помешало.

Игры Нового времени

Когда Платон и другие великие философы античности вели речь о значении игры для всестороннего развития человека, они исходили из консервативных позиций: они желали обосновать и защитить ту культуру игры, которая, казалось, шатается и теряет свою естественность под просветительским натиском пятого века до нашей эры. В конце концов, она и вправду рухнула. Уже Аристотель, выдающийся ученик Платона и представитель следующего за ним поколения, уделяет игре гораздо меньше внимания. Он объясняет, что счастье – «проводить жизнь в серьёзной работе, а не в весёлой игре», а настоящим девизом для человека должно стать изречение «играй, чтобы работать», ведь игра – не что иное, как отдых[21].

Вот сколь далеко продвинулись сами греческие мыслители в деконструкции игровой культуры, когда в первом веке до нашей эры римляне разрушили священные города – Олимпию и Дельфы – и ей на самом деле пришёл конец. С триумфом христианства она окончательно отошла в область преданий, и была забыта до тех пор, пока эпоха Возрождения вновь не вызвала к жизни почитание античного искусства, а вместе с ним и радости игры.

Конечно, в культуре, сформированной христианством, уже не было места столь невинной игре, какой она была когда-то в древних Дельфах или в Олимпии. Не успела в эпоху Ренессанса, барокко и рококо расцвести в домах знати небывалая прежде игровая культура, как одновременно под влиянием Реформации стала набирать силу волна, враждебная всякой игре, которая нашла своё разрешение во Французской Революции. Ancién Regime с его игривой лёгкостью, те, кто с ним покончил, воспринимали как бессовестно заигравшийся и проигравшийся. Сами они были насквозь пропитаны новой, тяжкой серьёзностью работы, труда, хозяйства, индустрии и политики.

Фридрих Шиллер и игра искусства

Около 1800 года в среде мыслителей, близких к искусству, началось сопротивление натиску этой всепобеждающей серьёзности. Великие теоретики и Мастера игры Нового времени – это по большей части искусствоведы и критики, которые первыми выступили против этой серьёзности, враждебной, по их мнению, самой природе человека. Как видно, мы не первыми берёмся за спасение игры: задолго до нас были те, кто стремился к той же цели. Им приходилось догадываться о том, что мы сегодня точно знаем: играть человеку свойственно по природе. И вот перед нами первый и главный Magister Ludi Нового времени: Фридрих Шиллер. Ведь это он писал: «Человек играет там, где он в полном смысле слова человек; и он только тогда вполне человек, когда играет»[22].

О Шиллере известно, что играть он любил. Посетители его дома в Веймаре и сегодня восхищаются игральными картами, на которых сохранились пометки, сделанные рукой самого мастера. Мы знаем, что летом 1788 года, в восторге от своей будущей жены Шарлотты фон Ленгефельд и её сестры Каролины, в саду родительского дома он играет в слепую корову; вполне возможно, его привлекала скрытая эротика этой игры, во время которой можно было приблизиться к любимым созданиям, не внушая никаких подозрений.

В своём страстном увлечении играми Шиллер был не одинок. В предшествовавшую Революции эпоху рококо увлечение играми среди аристократии достигло таких размеров, какие сейчас нам трудно даже вообразить. Желающим составить впечатление о том, что представлял собой мир игры в благородных семействах Европы XVIII столетия, советуем прочесть дневник герцога де Круа, недавно опубликованный Гансом Плешински под заголовком «Жизнь никогда не была столь прекрасна»[23]. Там вам будут и игры всю ночь напролёт, и прогулки на Остров любви, и озорные шутки при посещении Развесёлой фермы в Шантийи, и охота, и скачки, и театр, и опера, и всё, что душе угодно. Проникнувшись воздействием этой книги, нетрудно понять, почему дипломат XVIII века Шарль-Морис де Талейран-Перигор написал: «Кто не жил до революции, тот никогда не поймёт, сколь сладкой может быть жизнь». И культура игры – не последняя из причин этой несказанной притягательности эпохи Старого режима.

В ретроспективе истории игры времен барокко и рококо видятся исключительными эпохами: это время, когда аристократия играет в аристократию – причём достигает в этой игре непревзойдённого мастерства. Этот придворный церемониал, этот протокол, эта королевская прихожая есть единственная в своём роде социальная игра. Бесконечные балы с их сложнейшими социальными телодвижениями – то же самое. И даже политика явственно отдаёт игрой. «Искусство управления государством: политика кабинетов, политические интриги и авантюры – воистину никогда ещё не были до такой степени игрой, как в XVIII столетии», – пишет Йохан Хёйзинга. «Всесильные министры или князья (…) самолично с любезной улыбкой и любезными словами на устах подвергают смертельному риску могущество и благосостояние своих стран, словно собираются жертвовать слона или коня в шахматной игре»[24] (Пер. В. В. Ошиса. Й. Хёйзинга Homo ludens – М.: Прогресс-Академия,1992, С.210).

Такое впечатление, что барочные дворцы и замки – это сплошные кукольные домики и залы для игры в карты. И потом, эта безумная мода! «Вряд ли в ранние эпохи европейской цивилизации можно найти другой элемент, который бы больше годился для демонстрации игрового импульса культуры, чем парик в том виде, как его носили в 17 и 18 веках»[25] (пер. В. В. Ошиса, С.207), совершенно справедливо замечает Хёйзинга. Ведь в самом деле, любой уважающий себя господин должен был напяливать пышнейший парик, а дама – надевать платье с глубочайшим декольте и делать изощрённейшую причёску. Пышные костюмы, в свою очередь, требовали соответствующего обрамления: архитектура превращалась в сплошную игру с перспективой; садовники создавали из лесов и лугов игровые площадки и фантастические миры, в которых галантные и фривольные господа могли бы назначать юным дамам пасторальные любовные свидания. Достаточно взглянуть на картины какого-нибудь Фрагонара, Буше или Ватто – и в глаза сразу бросится тот дух игры, что пышным цветом расцвёл в эпоху барокко и рококо.

Писатель Вольф фон Нибельшутц чудесно выразил этот дух, заметив: «Феномен эпохи барокко состоит в том, что она сознательно сделала из себя самой картинку-загадку, внешний облик которой не даёт разглядеть внутренние контуры. Глубины её неизведанны, а поверхность таинственно мерцает, её печаль завуалирована беспечной игрой, а боль прячется под маской иронической усмешки, и лишь иногда, в моменты истины, когда, например, прогремит Лиссабонское землетрясение, проступает, подобно МЕНЕ ТЕКЕЛ, затаённая мрачная догадка»[26]. Это блистательное прозрение: оно показывает, как много вернулось в ту эпоху от древней «серьёзно-радостной» мудрости.

И это касается не только дворянства. Было бы серьёзным упрощением думать, что в эпоху барокко игры и празднества были привилегией знати. Это далеко не так. Народ тоже играл и веселился вовсю – по крайней мере, католический народ. Сказать только, что в южных регионах Европы можно было радоваться и веселиться на 90 праздниках в году[27]. Из них 34 были высочайше установлены и обязательны – согласно папской булле 1642 года Universa per orbem. Но люди не забывали чтить и местных святых – песнями, плясками, играми и весельем. Совсем не то у протестантов: календарь церковных празднеств у кальвинистов скукожился до пяти или шести главных торжеств, а у лютеран праздников осталось пятнадцать, может быть, двадцать.

Вполне возможно, в этих числах кроется одна из причин, почему барокко и рококо так любят играть: это был акт Контрреформации, реакции на кальвинистскую мораль и постное лютеранское благочестие. Такая реакция распространилась по Европе из герцогских замков и из Ватикана, словно круги по воде, и пробудила интерес к игре и древнему язычеству. К вероисповеданию было решено не относиться слишком уж серьёзно: и вот языческие боги вернулись – и куда? – в епископские сады и монастырские дормитории. Уж такого-то Лютер и Кальвин точно не желали. Реформаторы заслужили скорее почётное место в пантеоне предателей игры, чем звание Magister ludi. Игровой дух гуманизма и Ренессанса с самого начала был им как кость в горле. Им и в голову не могло прийти взяться описывать жизнь христианина в виде игры, как это отважился сделать Николай Кузанский в трактате De ludo globi («О мировой игре» или «Игра в шар» – прим. пер.). «Духовная ситуация в целом в эпоху Ренессанса есть ситуация игры» (Пер. В. В. Ошиса) – пишет Й. Хёйзинга. Духовная ситуация Реформации, напротив, была игре враждебна. Она была вся пронизана серьёзностью: это серьёзность верующего, всерьёз заботящегося о спасении своей души. А забота – убийца игры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Hermann Hesse: «Glück», in: Ders.: Glück. Betrachtungen und Gedichte, Frankfurt/Main: Suhrkamp 2000, S. 9–25, hier S. 17.

Вернуться

2

Johan Huizinga: Homo Ludens. Vom Ursprung der Kultur im Spiel, 22. Aufl., Reinbek/Hamburg: Rowohlt 2011.

Вернуться

3

Friedrich Schiller: «über die ästhetische Erziehung des Menschen in einer Reihe von Briefen» (1793), in: Ders.: Sämtliche Werke, Bd. 5, hrsg. v. Gerhard Fricke, 9., durchges. Aufl., München: Hanser 1993, S. 570–669, S. 618 (Brief 15).

Вернуться

4

Heraklit: Fragmente. Griechisch und deutsch, hrsg. u. übers. v. Bruno Snell, 2., verb. Aufl., München: Heimeran 1940, Fragment 52.

Вернуться

5

Friedrich Nietzsche: «Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen», in: Ders.: Sämtliche Werke, Kritische Studienausgabe [i. e. KSA], Bd. 1, hrsg. v. Giorgio Colli u. Mazzino Montinari, 2., durchges. Aufl., München: dtv 1988, S. 799–872, S. 830 f.

Вернуться

6

Eugen Fink: Spiel als Weltsymbol, Stuttgart: Kohlhammer 1960, S. 150.

Вернуться

7

Walter F. Otto: Die Götter Griechenlands. Das Bild des Göttlichen im Spiegel des griechischen Geistes, 8. Aufl., Frankfurt/Main: Klostermann 1987, S. 10.

Вернуться

8

Carl Gustav Jung/Karl Kerényi: Das göttliche Kind. In mythologischer und psychologischer Beleuchtung, Albae Vigiliae, H. VI/VII, Amsterdam: Pantheon 1940.

Вернуться

9

Otto Kern (Hrsg.): Orphicorum fragmenta, Berlin: Weidmann 1922, S. 110 f. (Nr. 34).

Вернуться

10

Hugo Rahner: Der spielende Mensch, 11. Aufl., Einsiedeln: Johannes 2008, S. 20 f.

Вернуться

11

Ebd., S. 25–27.

Вернуться

12

Friedrich Schlegel: «Gespräch über die Poesie» (1800), in: Ders.: Werke in zwei Bänden, Bd. 2, ausgew. v. Wolfgang Hecht, 2. Aufl., Berlin, Weimar: Aufbau 1988, S. 131–195, hier S. 168.

Вернуться

13

Friedrich Hölderlin: «Da ich ein Knabe war», in: Ders.: Sämtliche Werke und Briefe, Bd. 1, hrsg. v. Günter Mieth, München: Hanser 1970, S. 230.

Вернуться

14

Platon: Lg. 803c–804b. Die übersetzungen folgen: Platon: Werke in acht Bänden, hrsg. v. Gunther Eigler, 2. Aufl., Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft 1990.

Вернуться

15

Platon: Phl. 50b.

Вернуться

16

Xenophon: Memorab. I, 3, 8.

Вернуться

17

Xenophon: Symp. I. 1.

Вернуться

18

Platon: Lg. 647 d.

Вернуться

19

Platon: Phdr. 276 e.

Вернуться

20

Rahner: Der spielende Mensch, S. 29.

Вернуться

21

Aristoteles: Die Nikomachische Ethik, übers. v. Olof Gigon, 2., überarb. Aufl., München: Artemis 1967, 1177a2f.

Вернуться

22

Schiller: «über die ästhetische Erziehung des Menschen in einer Reihe von Briefen», S. 618.

Вернуться

23

Emmanuel de Croÿ: Nie war es herrlicher zu leben. Das geheime Tagebuch des Herzogs von Croÿ 1718–1784, übers. u. hrsg. v. Hans Pleschinski, München: dtv 2014.

Вернуться

24

Huizinga: Homo Ludens, S. 202.

Вернуться

25

Ebd., S. 199.

Вернуться

26

Wolf von Niebelschütz: «Der Barock. Deutung einer grossen Epoche» (1955), in: Ders.: über Barock und Rokoko, Frankfurt/Main: Suhrkamp 1981, S. 9–39, hier S. 35.

Вернуться

27

So Peter Hersche: Gelassenheit und Lebensfreude. Was wir vom Barock ler nen können, Freiburg/Breisgau: Herder 2001, S. 67.

Вернуться