ОЗМуравич
Адвокат’essa или Поиски Атлантиды

«Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь».

Ганс Христиан Андерсен «Снежная королева»

Глава 1
Вот такие дела

…«Виктория Петровна» – значилось на экране телефона. Давнишняя клиентка, еще со времен моей работы в районной юридической консультации.

– Слушаю вас, Виктория Петровна, – ответила я, пребывая по-прежнему в приятной утренней расслабленности.

В ответ в трубке раздались всхлипы.

– Виктория Петровна, я внимательно вас слушаю, но не все поняла. Вероятно, на линии помехи. – Надо было перевести разговор в «деловой» формат.

Обычно собранная, сосредоточенная, Виктория Петровна взрыднула, потом икнула. Слышно было, что она громко высморкалась, пытаясь, видимо, собрать всю себя в столь решительном действии. Это волевое усилие принесло явный результат. Голос был с «прононсом», похоже, что «стрессоурегулирование» длилось немало времени.

– Ел… Елена Марковна, это я…

– Я вас узнала, Виктория Петровна. Все в порядке? – Я постаралась максимально спокойно и нейтрально произнести это.

– Нет, – голос дрогнул, – совсем нет… даже хуже!

– Я вас слушаю.

– Ох, Еленочка Марковна, прям хоть удавись, как хуже!

– Погодите, это успеется. Попробуем без крайних мер справиться с ситуацией. Чем могу быть полезной?

– А вы кастрировать одного «козла» можете?

– Виктория Петровна, это – к ветеринару. Вы домашними животными обзавелись?

Раньше клиентка не употребляла столь непарламентских выражений.

– Именно что «животными»… домашними, чтоб им… – Слово «животными» она произнесла с изрядной долей брезгливости. – Вот зря я отказалась составить брачный договор, когда вы мне предлагали. Сейчас бы это «животное домашнее» уж попрыгало, если бы я не была такой самоуверенной безнадежной дурой! – это она произнесла с большим чувством.

– Предлагаю на этом процедуру самобичевания завершить и перейти к существу вопроса.

– Ой, простите, расклеилась я, сама не ожидала. Простите, что в таком виде звоню. А кому еще звонить? Только вам! Вы же рецепт всегда пропишете. Так вот, – снова всхлип, – сегодня с утра в кафе решила не ехать, а заскочить сначала посмотреть-таки чудесного щенка чихуа-хуа, которого мне подруга предложила. Муж отвез меня к подруге и поехал на переговоры с какими-то партнерами. С подругой мы разговорились, она мне показала щенков, потом о поездке в Киото рассказала – как там жарко, но прекрасно и мистика сплошная. В общем, засиделась я. Щенка приобрела, сплошное очарование, и всякие прибамбасы для него. Я решила завезти эту милоту – корзинки и прочее – домой, а потом вместе с Барни, это мой новый малыш, поехать в кафе обсудить с шефом изменения в меню.

«Да, с собачкой – в кафе меню обсуждать – антисанитария, однако», – машинально включилась я.

У Виктории Петровны – свое симпатичное кафе, куда любит приходить бизнес-молодежь, вечером приятный джаз или модные группы выступают.

– Так вот, представляете, Елена Марковна, подъезжаю на такси домой – машину свою не брала, меня же муж отвез. Поднимаюсь, с малышом сюсюкаю, за ушком ему чешу, открываю дверь – не открывается. Словно изнутри закрыта. Еще раз пробую, тот же результат. Я подумала, грешным делом, «воры», потом – «а сигнализация?», потом – «а консьержка?». Но дверь не поддавалась. Неприятно в животе вдруг сделалось, даже страшновато, но я нажала на звонок. Тишина… Но такое ощущение, что там кто-то есть. Барни заволновался вслед за мной, завякал тихонько. Я ему шутливо говорю:

– Ты же у меня защитник, сторожевой пес Джульбарс, прикроешь меня?

Малыш размером с мою ладонь посмотрел черными круглыми глазами-пуговицами и лизнул руку.

Была не была, я придавила кнопку звонка и держала ее. Умница Барни сидел в ладони тихонько. За дверью послышались шаги и вроде бы голоса. Что у меня есть из средств самообороны в сумочке – только пилочка для ногтей. В одной руке – огромный пакет с имуществом для Барни, на плече сумка, в другой руке – малыш и я еще как-то умудрилась ключ вставить в замок. Поставила пакет на пол, полезла за телефоном, чтобы предупредить консьержку Галю, но в этот момент дверь раскрылась. Вместо воров на пороге стоял этот «козлина», домашнее это «животное»! Красное лицо, взъерошенные волосы и рубашка, на которой он лихорадочно пытался пуговицы застегнуть.

– Ты почему дома? Что случилось? Что с тобой?

Он увидел Барни у меня на руках и, отступив на шаг, вместо ответа промычал: «М-э-э, а-а-а… это кто?»

– Барни, – на автомате ответила я, и в это время в прихожую, поправляя волосы и жакет, вышла незнакомая стройная женщина яркой внешности.

«Козлина» мой заблеял, а она спокойно сказала:

– Владимир Петрович, я все документы проверю и вам перезвоню. – Взяла свой портфель, обулась – босиком она была, – нагло произнесла: «Какой очаровательный песик», и ушла.

– Ах, песик очаровательный!!! Песик, – я взвилась – это кто тут песик?!! Кто тут «псина»?!!

Барни заволновался вместе со мной, подал голос, и я чуть не врезала собачкой этой «псине» по морде. Как фурия ворвалась я в гостиную – на диване были сбиты подушки, и плед на полу валялся. Не помню, как я отпустила малыша, как бросилась… душить мужа. Он только оправдывался:

– Это аудитор, мы бумаги просматривали, там вопросы…

– Вопросы??? А ответы есть, «козлина» ты этакий? Ты же на переговоры поехал!!! Переговорил? Где ты ее взял? Бумаги?!! Заразу какую еще принес в дом!

Потом я, видимо сходя с ума, крикнула:

– Хоть предохранялся?!!

И он машинально ответил:

– Да…

Мы застыли оба, а потом я начала швырять все, что попадалось под руку. Прямо озверела. Все клокотало внутри. Просто шок. До сих пор трясет. По-моему, щас (так и произнесла) крыша упадет. Барни скулил, от страха описался. Я схватила вазу с комода и швырнула ее на пол. Хлопнула входная дверь. «Животное» ушло. Хотелось рвать и метать! Просто рвать и метать. Пнула ногой дверь, не помня себя. Ярость лилась из меня, мир «перевернулся». Было обидно. И противно.

И злость клокотала внутри. Удивляюсь, что я вам так подробно сейчас рассказываю, ведь мне казалось, что затмила эта злость всю память. Елена Марковна, что делать, как быть? Я – в ауте! – Она тяжело вздохнула. – Хорошо, что сразу решила вам позвонить.

Казалось бы, за десятилетия адвокатской практики я выслушала и исследовала невероятное количество историй и могла бы с первых слов продолжить сама излагать примерную схему развития событий, но для клиента его ситуация всегда катастрофична. Со стороны, возможно, и анекдотическая история, но для клиента ужасна, взрывающая изнутри. Однако адвокату приходится собирать пазлы, чтобы увидеть единую картину. Получается сначала психологическая помощь, а уж потом правовая.

Тут важно помочь человеку выбрать верный путь, обсудить план действий. Взгляд упал на книгу, лежащую на письменном столе. Это было свежее приобретение на недавнем семинаре по гештальт-терапии, который проводили московские психологи. На обложке – две скрещенные руки. Автор – известный французский гештальт-терапевт Бриджет Мертель. Название – «Сексуальность, любовь и гештальт». В книге лежала закладка – глава про агрессивность. Мда-а… как-то я всегда будто заранее знаю, что мне понадобится в ближайшее время для решения профессиональных задач и помощи попавшим в жизненный «клинч».

Виктория Петровна не могла меня видеть, а я улыбнулась мысли о фото на обложке книги, которая вся была сложена из пазлов. Нарисованных. Всегда вокруг есть знаки. И ответы. Надо быть внимательным и замечать детали. Они помогут установить причинно-следственные связи и найти выход. Или вход.

– Елена Марковна, когда можно к вам на прием попасть? – взволнованно спросила Виктория Петровна, – Вы меня выслушали, и мне уже полегчало. Так всегда с вами. Но надо все обсудить. Так ведь?!

– Давайте сделаем так. Вы позвоните ко мне в адвокатскую контору и спросите у Кати ближайшее свободное время, пусть она запишет вас на прием.

– Спасибо большое, так и сделаю! Вы как МЧС – всегда спасаете!

– Договорились.

Каких только историй не случается в жизни.

После приятных размышлений о пользе системных занятий собой беседа с клиенткой взбудоражила меня. А ведь через два часа – встреча с коллегой.

О чем же я размышляла, когда неожиданный звонок прервал приятное течение мыслей? Сегодня – ровно год как я делаю зарядку. «Бодифлекс»! Каждый день. Этого не может быть, но… это – факт. Как Грир Чайлдерс – чего этой бедняге не пришлось пережить, чтобы дойти до изумительного открытия – делать упражнения на задержке дыхания. И вот оно – талия минус десять сантиметров за год! Было девяносто, а теперь – восемьдесят, хотя до замужества – лет тридцать назад – она была ровно шестьдесят. Десять сантиметров за год – это круто!

Для меня, занимавшейся спортом лишь в школе, да и то на «физре», а потом из всех спортивных специализаций освоившей только бег – в связи с работой и домашним хозяйством – и перетаскивание тяжестей – дети, сумки, документы, кодексы, – зарядка была прорывом! Но оказалось, что тело может быть крепким, жировая прослойка поменяться на мышечную (о, чудо!), причем даже в тех местах, где наличия у себя мышц я вовсе не предполагала. А то, что раньше напоминало о двух взрослых детях и возрасте, вдруг приняло довольно четкие очертания и получило в сауне от приятельницы-дайвингистки название: «О-о-о, да у тебя пресс!» Пресс – у меня? Не может быть!

– Пресс, пресс, причем брюшной, – с улыбкой подтвердила дайвингистка.

С чем можно сравнить чувство восторга перед собственным достижением, когда отражение в зеркале вдруг удивляет и на лице появляется улыбка? С ощущением, что возраст уменьшился пропорционально количеству сантиметров! И повторяешь, как мальчик Павлик из детского рассказа «Волшебное слово», который удивленно и радостно повторял: «Сработало, сработало!»

И сегодня, примеряя юбку, я не смогла удобно устроить ее на талии – юбка норовила съехать на бедра. Эти чудесные размышления и счастливый трепет и прервал телефонный звонок. Однако мечтания – мечтаниями. А работа – работой. Чтобы сосредоточиться, я заварила зеленый цейлонский чай, который подруга Агнешка привезла мне в подарок из своего путешествия по Шри-Ланке.

Глава 2
«Бобры бодры, бобры добры»

Коллега Александр Борисович любил точность. Слегка запыхавшись от быстрого подъема к нему в офис, я взглянула на часы перед дверью: «Успела!»

– О, привет, румяная красавица! Ты что так дышишь, кто за тобой гнался?

– Это я за временем гналась, Александр Борисович, у меня с ним отношения сложные. «Ошибочная информация» – добавила я про себя, не желая, чтобы такая программа работала и дальше.

А. Б. был в хорошем расположении духа:

– А тебя очень красит румянец. И глаза блестят, как у девчонки. А?

«Что «а»? – подумала я, но такой его настрой предвещал возможность успешных переговоров, и я пококетничала:

– Давненько я так не бегала на встречу с мужчинами…

– Как на свидание, да? – неожиданно произнес А. Б., и я подумала: «Хорошо бы на этой ноте поставить точку и перейти к деловой части разговора». А вслух произнесла: «Ну, не смущайте меня, пожалуйста!»

– Ой, а ты и вправду засмущалась, как девчонка.

Лукавый взгляд и широкая улыбка действовали на меня отвлекающе. Так, это явный уход от темы, а ведь и я, и клиентка моя весьма рассчитываем на эти переговоры. «И с каких это пор, душечка Елена Марковна, во время переговорного процесса..?» – спросил меня внутренний голос. «Да ни с каких и никогда. Только вот А. Б.… Так, стоп, выдохнула, успокоилась, сосредоточилась».

«Бобры бодры, бобры добры, бобры бодры, бобры добры, бобры бодры, бобры добры», – трижды проговорила я скороговорку, освоенную много лет назад с преподавателем сценической речи, к которой я несколько раз ходила в начале адвокатской практики брать уроки четкой артикуляции. Эти «бобры» были одними из самых спотыкающихся для меня – то они бодры, то добры, так же как и «ба-да-га-га-да-ба-да-га». Я на секунду опустила веки, несколько раз сжала подушечку левого мизинца и, открыв глаза, увидела, что собеседник смотрит на меня серьезно.

– Ты знаешь, я осмыслил все, что ты мне сообщила на прошлой встрече по настоящему делу, и у меня сложилось впечатление – только это между нами: клиент мой – полный идиот. Я ему передал ваши совершенно разумные и вполне реальные предложения о возможной договоренности и улаживании дела миром, приемлемые для обеих сторон. Так он сначала увеличил сумму в два раза, потом в четыре, а в итоге, позвонил сегодня и сообщил, что его вообще никакие условия не устраивают и он не намерен «потакать всяким дамочкам». Он когда-то был контужен. А теперь, знаешь, неадекватное поведение. Похоже на то…

«Ну, надо же, не складывается дело, – задумалась я. И мои переговорные усилия не принесли желаемого результата. Не надо было себя нахваливать: «Ах, какая мастерица я… и т. п. Так-с, а что полезного мы можем извлечь из этой ситуации для себя? Ведь были испробованы практически все варианты, и опять уперлись «мордой в радиатор». Грубо, но факт.

Попробуем посмотреть на эту ситуацию с другой стороны и изменим к ней отношение. У клиентки моей в этих жизненных обстоятельствах – свои уроки, у меня – в процессе решения ее вопроса – свои. Каким образом я могу изменить свой взгляд на уже известные события, чтобы ситуация развернулась ко мне лицом, а не как у «избушки на курьих ножках». «Думай, Ляля, думай, позитивная ты моя!» – это уже внутренний голос зашептал. Неожиданно стремительный бег моих мыслей прервал А.Б.:

– Я на досуге поразмышлял и принял решение, о чем и сообщил этому «деятелю».

– Какое решение? – удивилась я.

– А вот какое: соглашение мы заключили только на ведение дела в суде и получение решения. Он работу в этой части оплатил. Решение есть. А на дальнейшее сопровождение его интересов мы не договаривались. Я ему все предложения – после наших с тобой бесед – делал уже, так сказать, «вне программы». Ведь это был весьма подходящий вариант для него – конкретная сумма и конкретное решение вопроса. Но он отказался. Ничего не слышит, никаких разумных доводов и предложений не принимает. Как об стену горох! Я сообщил, что отказываюсь в дальнейшем представлять его интересы и помогать ему. Кроме того, сообщил – с объяснениями, разумеется – об этом ребятам, которые попросили меня взяться за его дело. Я с ними давно сотрудничаю в правовой сфере, а он у них кем-то в охране работает и до меня все судебные процессы проиграл. Никто ему ничем помочь не смог. Парни толковые, меня поняли. А Горелов в своих амбициях так и остался пребывать.

Я вспомнила выражение моей бабушки Марии Марковны – «амбиции не соответствуют амуниции».

– Так ты, вы прекратили вести его дело? – от волнения и удивления я перешла на «ты».

– А ты хочешь, чтобы я вновь с ним работал? – довольный произведенным на меня эффектом заулыбался коллега.

– Да, нет, не хочу, – машинально соединила я два противоположных варианта ответа.

– Так все-таки «да» или «нет»? – уже смеясь, спросил он.

– Я тебе благодарна! Очень! И признательна! – вдруг радостно выпалила я и внутри почувствовала ликование от того, что мне удалось выстроить для него при нескольких предыдущих встречах четкую схему взаимоотношений наших клиентов, объяснить мотивацию каждого из них красочно, и все изложить. А изложив, посмотреть на ситуацию по-новому. А объяснив, попросить помощи у А.Б. – человека, у которого когда-то сама училась и который до сих пор остается непререкаемым авторитетом в профессии и личностью, которую трудно переубедить в чем-либо. Неужели я это сделала? Неужели искренний подход и четкая расстановка ситуации, позволяющая увидеть причинно-следственные связи событий, даже не в полном объеме, привели к желаемому результату? Неужели моя – уже ставшая притчей во языцех – способность называть вещи своими именами, не умалчивая и не затушевывая неприятное, а, наоборот, проговаривая вслух все, что представляется трудным, запутанным, даже здесь позволила возникнуть новому варианту развития событий. Ведь отсутствие столь мощной поддержки у оппонента укрепит значительно наши позиции.

«А что ж ты, милочка, удивляешься? – это снова мой внутренний собеседник, – ведь так давно уже случается в твоей жизни: не нравится ситуация, не комфортно тебе, проанализируй ее со всех сторон, пойми – для чего она тебе дана? Где ты сама нарушила что-то в гармоничном течении жизни? Где наступила на одни и те же грабли в очередной раз? Где проявила качества, позволившие этой ситуации притянуться. А тебе оказаться внутри или очень близко к некомфортному событию. И вот когда осознаешь – для чего собственной персоне этот урок, какой из него мощный опыт можно приобрести, начинаешь понимать – некомфортная, неприятная ситуация отражает что-то в тебе, какие-то качества, мысли, поступки совершенные и становится стыдно. Раскаяние охватывает крепко и чувствительно. Стыд кипит внутри, не давая увернуться и освещая самые потаенные уголки твоей души. Начинается постепенное просветление мозгов и успокоение сердца. Становится видно – какой стереотип, какое качество привело тебя в эдакую неприятную, мягко скажем, ситуацию».

Вспомнилась старушка Надежда Павловна, помогавшая много лет назад мне по хозяйству. Жалуясь иногда на моих детишек, шаливших в отсутствие родителей, она просила:

– Марковна, неслухмяные они, ой, неслухмяные, ты им ж. пной мази пропиши, уж будь добра!

Раньше мне хотелось от таких эмоций и переживаний спрятаться, исчезнуть, раствориться в пространстве, как будто меня и нет совсем. Словно Том Сойер, который представлял, будто он умер и лежит в гробу, а тетушка Полли плачет над ним, и все вокруг говорят со слезами – какой это был хороший мальчик и уже никто не ругает за самовольное купание в реке. Вроде тебя и нет совсем, потому что в таком состоянии и мерзко, и противно, и обидно, и – самое главное – очень хотелось, чтобы виноватым в том, что со мной произошло, и в том, что я чувствую, был кто-то другой. И так становилось себя жалко. Такая несчастная страдалица я была. А весь мир как будто выстраивался против меня. И обида – огромная, всепоглощающая обида на всех – заставляла прятаться внутрь собственного панциря, избегая даже малейшего напоминания о той душераздирающей боли, которая, казалось, когтями рвет «внутренность» твою, не давая возможности дышать. Послушный ум постепенно затягивал все пленкой, прятал в дальние углы, оберегая. Разворачивал голову в противоположную сторону, только чтобы взгляд в тысячный раз не обращался к ситуации, взорвавшей весь мир внутри на тысячи осколков, и чтобы просто выжить и дождаться, пока эти осколки улягутся на донышко. А потом с ними осторожненько двигаться, чтобы не пораниться, не изрезаться «в кровь». А в жизни-то – по большому счету – не раз и не два возникали ситуации, от которых все внутри, да и снаружи, казалось, заливало мерзким липким то ли потом, то ли смолой. И так хотелось чтобы вот так, вдруг: закрыл глаза, открыл – а ничего страшного и в помине нет. Наоборот, все удачно складывается. И тебе – хорошо, радостно, чисто, честно и легко. С самой собой и с другими людьми. Но когда действительность является вновь, от этого жужжащего и жалящего чувства нет сил скрыться и невозможно крикнуть: «Мама, роди меня обратно!»

Вернее, крикнуть-то можно, а вот осуществить желаемое вряд ли. Приходилось так и двигаться по жизни емкостью, наполненной болью, обидой, гневом, страхом. О, господи! Вот уроки человеческие!

Какое счастье, что долгий и кропотливый путь познания, тяжелейших трудов осваивания и применения к себе нового взгляда на жизнь и выстраивания внутри себя нового отношения к происходящему позволил по-другому жить, чувствовать, видеть. Какое счастье – из бестолковой «жертвы обстоятельств» – превратиться в Хозяйку собственной жизни, от которой только и зависят чувства, эмоции, действия. Ведь сами по себе события и факты нашей жизни нейтральны. Только наше отношение к ним придает им «цвет» и ставит «плюсы»-«минусы». А из чего возникает наше отношение к этим событиям? Из тех представлений, которые имеются в собственной головушке. Из тех сведений, которые имеет ум, располагающийся то ли внутри мозгов, то ли где-то поблизости от них. И если в этот ум «вдолблены» кем-то когда-то некие установки, правила и схемы, то на основании этих схем и действует наша «электрическая цепь» рассуждений. Есть представление о том, что ты – жертва, а окружающий мир – палач, тиран, постоянно причиняющий тебе боль, так и будешь негодовать, обижаться, злиться, гневаться, обвинять всех и вся в своих страданиях и будешь подсознательно к этой боли стремиться. И ничего не менять в себе. Только ждать, когда же «негодный» мир изменится, чтобы тебе было удобно в нем, когда изменятся – по твоему велению и хотению – окружающие люди? Но этого, увы, почему-то не происходит. Значит, опять есть повод быть недовольными. И опять ничего не делать, не менять в себе. А зачем? Все бесполезно…

И ни за что ты не отвечаешь. И виноваты другие. И хорошо в этом болоте жить: тепло, уютно, привычно. Тиной оброс, квакаешь вместе с другими лягушками на закате да комаров ловишь. А наловив, лежишь пузцом кверху и почесываешь его лапкой. Ква-, то есть кра-а-сотища.

А можно взять на себя, родимую, ответственность за все, что с тобой происходит: за любой выбор свой, за любое решение свое, за намерения свои, мысли, слова, действия-бездействия, за последствия, которые ты, возможно, и не предвидел вовсе. А ты предвидь! И если не получилось так, как тебе изначально представлялось, посмотри, где сбой произошел. Где старую схему употребил, где не смог правильно выбрать курс или пройти точно по выбранному, потому что раньше на эту дорогу жизни понабросал-понакидал всякого хлама из старых, отживших свое представлений о развитии событий в мире. И если уж разозлился, то только на себя самого, ибо не ведал, что творил. А если и ведал «что», то не ведал, что из этого «вытворится» в итоге. И попроси мысленно прощения у всех участников ситуации. И у себя самого. А потом прости их и себя. И поблагодари за этот опыт. И вперед – за новыми знаниями, как верно выстраивать свой путь! Как определять курс. И тогда, по словам одного умного человека, все события будут делиться на приятные и полезные. Приятные – те, в которых просто наслаждаешься жизнью. А полезные помогают научиться чему-то новому, лучше познать себя и окружающий мир. И быть благодарным и тем, и другим. Особенно тем, кто преподал тебе самые серьезные уроки. Они помогают расти духовно, закаляют и дают мощный импульс к изменениям. Очень мощный… Мне есть о чем подумать сегодня вечером. Неужели я начала разматывать старый клубок? Сейчас мне это открылось с очевидностью. Вспомнилось, как мой рижский знакомый – Агрис – любит повторять: «Просто – когда с «ростом», а сложно – когда с «ложью».

– Ты вообще где?! – раздался совсем рядом голос Петрова. – Что с тобой?!

– Ой, простите меня, я задумалась…

– А я уж решил, что тебе плохо.

– Плохо, мне? – переспросила я и заметила, что голос прозвучал очень звонко, с переливами. – Мне – хорошо! Мне просто отлично! – Голос неожиданно еще выше зазвенел, и я засмеялась.

А. Б. смотрел на меня с нежностью:

– Как ты живешь, Аленушка? Как детки? Ты – одна или кто-то есть у тебя? – спросил он после некоторой паузы.

Я почувствовала, что сердце стало биться сильнее, и кровь хлынула к щекам и шее. Хорошо, что не видно, как под столом задрожали ноги. Да что ж это такое?! Давно пора бы уже…

Петров не дождался моего ответа:

– А я по-прежнему один. Жене после развода купил квартиру. Дочка жила со мной, но вышла замуж и теперь – отдельно. Внук – ему шесть – иногда приходит в гости. Мы с ним играем и бесимся. – «Боже мой, они – бесятся!» – мелькнуло у меня в голове. Но он повторил свой вопрос: – Аленушка, как ты живешь? Ты – одна?

Я все-таки сосредоточилась и заметила, что он раскраснелся тоже. А взгляд был столь откровенным, что у меня мороз побежал по спине. И что-то екнуло под ложечкой. – Через столько лет? После всего? Это я уже проходила. Утишься, глупая!

– Расскажи мне, – тихо, но настойчиво попросил он.

«Боже мой, это наваждение! Ведь мы давно в ровных отношениях коллег. Как же этот голос с такой интонацией волнует меня. Какую-то часть моей души. Почему же я не могу с этим справиться? Как и много лет назад. И ничего с этим не могу поделать. А надо! Прошла целая жизнь, но я опять, как в двадцать, слышу только биение собственного сердца. И этот завораживающий и искушающий голос. Ты же взрослая уже. Давно. Это все в прошлом. Это что же во мне все еще надеется? Глупость какая! Не важно, что он говорит: его тон, оттенки голоса, трогающие какие-то давние струны души моей. Все то же. И взгляд – тот же, первый. И руки – большие и сильные – те же».

А. Б. поднялся из кресла, обошел солидный офисный стол, приближаясь ко мне.

Голова моя закружилась. А ноги как будто исчезли. Какая же я все-таки дура!

Глава 3
Откуда ноги растут…

После третьего курса будущих юристов отправляли на ознакомительную практику. Две недели – в райотделе милиции, две недели – в суде. Агнешка, Маринка и я – неразлучная троица – и на практику попали вместе. В крохотных кабинетах одним пальцем печатали на пишущей машинке документы, которые добрые и усталые следователи поручали нам подготовить. Ездили вместе с опергруппой в какие-то вонючие притоны на обыски. В жутких квартирах вместе с операми и следователями изымали краденые вещи, составляли опись изъятого. Ужасный запах, горы грязных бутылок и пустые бесцветные глаза хозяев квартир. Страшные испитые лица. Голодные плачущие дети. И мы – три домашние девочки. Жалко всех было ужасно – и преступников, и милиционеров. Первых – потому что люди оказались в столь мрачных условиях жизни. Вторых – потому что им приходилось в этих обстоятельствах наводить какой-то порядок и принимать какие-то трудные решения, которые касались жизни других людей. Невыносимый запах другой жизни стоял в этих жилищах… А в кабинетах райотдела следователи много курили – и мужчины, и женщины – и там же складировали все изъятое. Казалось, что ты сама пропитана этим «коктейлем из странных запахов». Моя длинная коса за смену «задымливалась» настолько, что приходилось мыть голову чуть ли не каждый день и довольно непросто сушить волосы ночью. Никаких фенов еще и в помине не было.

Нас отправляли за справками то в морг, то в психбольницу. Иногда мы разносили повестки гражданам по всему городу. Может, и не быстрее было втроем, но веселее – это уж точно. После двух недель погружения в такую «изнанку» мира только Агнешка по-прежнему была в восторге и в своей мечте – стать следователем – еще более укрепилась. Ни я (хотя и была «юридической» дочкой), ни Мариш-ка никакой тяги в этом направлении в себе не обнаружили. Завершение милицейского «срока» для меня ознаменовалось ярчайшим событием. Давнишняя подруга Катюшка выходила замуж. Я была звана свидетельницей на свадьбу. Было сшито к этому случаю платье из моднейшего – в цветочек – кримплена, волосы уложены в прическу. Волнение незабываемое. Так странно – вот была девочка Катя, с которой мы в пионерском лагере громко распевали вместе походную песню: «Эх, подружка – моя большая кружка, полулитровая моя…» Девочка Катя, которая знала, что я не ем никакой пищи с луком, а также с молочной пенкой, а также не пью какао, кисель с комками, не ем молочный суп, свеклу, тушеную капусту, горох и оладьи, если они политы медом, песочное печенье с молоком на полдник и многое другое, с удовольствием уписывала за обе щеки свои и мои порции. В завтрак я шла на кухню лагерной столовой, наливала из-под крана горячей воды и выпивала ее с хлебом, поверх которого клала кусочки сливочного масла. Обычно на завтрак пионерам готовили молочный суп или молочную кашу с пенкой – б-р-р – и какао – все то, что я на дух не переносила. В обед был борщ или суп. И то, и другое с луковой зажаркой. Я с трудом могла выудить несколько ложек бульона, а с остальным старательно управлялась подруга. Примерно то же происходило в ужин. Иногда – чаще всего в выходные дни – когда приезжали родители, подавали на стол что-нибудь для меня съедобное. Но в эти дни и папа с мамой привозили домашние «вкуснятинки» и, забрав меня из отряда, шли на берег реки. Там с удивлением они наблюдали, как их единственное чадо мигом расправляется с привезенной снедью. Подъедалось все: котлетки, еще теплая, пушистая, отваренная картошечка, соленая рыбка, городская булка, намазанная маслом и посыпанная сахарком, малосольные огурчики, любимая колбаска и обязательно – сладкий чай из бутылочки.

А в будние дни я брала с собой из столовой кусочки хлеба, посыпала их солью, ела на улице потихоньку, чтобы никто не видел. Это было строжайше запрещено – есть вне столовой. Советские пионеры в советском пионерском лагере должны были насыщаться в лагерной столовой, быть сытыми, довольными, громко петь пионерские песни, бодро маршировать на пионерских линейках и участвовать в лагерной спартакиаде. Пионеры играли в футбол, пионербол, бегали, прыгали в длину и в высоту. Физрук Иван Васильевич Мухин, держа в руке секундомер, отмечал результаты бегунов, замерял рулеткой дальность полета прыгунов и прыгуний. Он свистел в свисток, когда судил футбольные и пионербольные матчи. Все были довольны – все крепкие, розовощекие. Только я, тихонько доев кусочек соленого хлеба, запивала его водой из питьевого фонтанчика, установленного на территории, брала очередную книжку в библиотеке и шла в укромный уголок за стадионом. Там не кричали, не прыгали и не могли ударить мячом по голове. И читала. Ах, сколько же прекрасных часов я проводила за чтением. И в детстве, и всю последующую жизнь. И родители мои, и бабушка с дедушкой, а потом и муж, и дети – все читали. Но вернемся в пионерское лето. Катюшка каждый раз уезжала после очередной смены с солидной прибавкой в весе, что считалось хорошим показателем лагерного отдыха, конечно, если ешь за двоих. Мои показатели «привеса» не радовали ни лагерного доктора, ни вожатых, так как я снижала суммарную отрядную «откормленность».

Иногда, если особенно хотелось есть, я прятала хлеб под подушкой и съедала его, когда все ложились спать. Наутро, когда дежурный отряд, обходивший все корпуса и проверявший качество приборки в комнатах и состояние заправленных постелей, мог обнаружить у кого-нибудь на простыне песок – рукой проводили под одеялом – (значит, после купания в море пионер плохо мыл ноги), у меня время от времени обнаруживали хлебные крошки. За «крошки» и песок снижали оценки всему отряду по чистоте. Эти оценки выставлялись на огромном ватманском листе, висевшем в столовой, и весь лагерь знал, как у кого идут дела. Если «крошечное» обнаружение совпадало с Катькиным дежурством по отрядной спальне, она ужасно возмущалась, ругалась на меня, и когда приезжали родители, жаловалась своей маме: «Из-за Алениных крошек в постели мне за дежурство снизили оценку». Мама ее – высокая пышнотелая кудрявая шатенка – недовольно выговаривала мне. О том, что сама подъедает почти весь мой лагерный «паек», Катерина маме не рассказывала.

Но несмотря на это, мы дружили, из года в год ездили в пионерлагерь, ходили вместе в музыкальную школу, а мамы наши работали вместе. Так вот, эта «прожорливая» девица и выходила замуж. Муж был старше нее на восемь лет, приехал в наш город в командировку с Кубани, увидел Катю на улице, влюбился, остался здесь работать, и… через восемь месяцев они поженились. Рядом с нами, двадцатилетними, он казался совсем «дядей», очень взрослым. Наша смешливость и удивляла, и веселила его.

– Над чем вы смеетесь? – спрашивал Вадим.

– Ни над чем, просто так.

Ощущение радости жизни настолько переполняло нас, что мы смеялись по любому поводу. Была подруга, а стала вдруг жена. Да еще такого взрослого мужчины.

Нет, это не по мне, думала я. О чем можно разговаривать с таким взрослым дяденькой? Неизвестно. Он такой серьезный. Мне, уже три года тайно влюбленной в старшекурсника, сначала даже не подозревавшего об этом, было не понятно. В моем представлении пятикурсник был уже совсем взрослым, оканчивал университет. Да к тому же был знойным красавцем – высокий, широкоплечий, темноволосый, голубоглазый, с усами – вылитый д’Артаньян из старого французского фильма! Я была уверена, что в него должно быть влюблено все женское население юрфака, однако мои подруги не разделяли этой убежденности. Так вот…

После двух недель пребывания в милицейском отделе свадьба – целых два дня была как летний дождь, смывающий пыль и оживляющий все вокруг, наполняющий мир сиянием и радугой.

В понедельник мы отправились на практику в райсуд, располагавшийся в соседнем с Катюшкиным доме. Маринку распределили к судье – приятельнице ее мамы, а мы с Агнией попали к судье-мужчине, который слушал какое-то дело в зале судебных заседаний. Чтобы не терять зря времени, заведующая канцелярией отправила нас в архив разбирать дела. Со смехом в полуосвещенном помещении сортировали мы по годам архивные папки. Поводом для веселья служил мой рассказ о прошедшей свадьбе. Агния шутила, что после участия в милицейских допросах свидетелей я наверняка отлично справилась со своей ролью. Я поведала ей также и об ухаживаниях свидетеля Юрия, который два дня напевал мне: «Песни у людей разные, а моя одна – на века. Звездочка моя ясная, как ты от меня далека…» Ему явно ничего не «светило», но пел он самозабвенно, и окружающие, заметив эту пылкость, шутили: «Ну, вот хорошо бы следующей свадьбе быть у свидетелей…» Мы опять рассмеялись.

Вдруг дверь в помещение архива открылась, кто-то вошел. Из-за стеллажей, уставленных томами уголовных дел, никого не было видно, но мы услышали: «Так, это не мои ли практикантки здесь трудятся?» Смутившись от того, что смеялись, вероятно, слишком громко и вошедший мог это услышать, мы замолчали и, выйдя из-за полок, подошли ближе. Несмотря на неяркий свет под потолком, было видно, что это высокий, светловолосый, довольно крупный мужчина. Даже в жаркий день на нем белая рубашка с длинными рукавами и галстук. «Хороший тон, – подумала я, – папа никогда не позволяет себе ходить без галстука, но к галстуку надевается только рубашка с длинными рукавами».

– Рубашка с короткими рукавами при галстуке – стиль колхозного агронома, – говорил папа.

Приглядевшись, я обнаружила в нем сходство одновременно со Смоктуновским и Василием Ливановым. Очень взрослый – лет тридцать на вид – и смотрел на нас свысока. Мне это не понравилось. Я тряхнула головой, поправляя косу и зажав конец ее зубами. Это было давней привычкой. «О, закусила удила», – говорила по этому поводу мама. Я исподлобья посмотрела на мужчину, так и не выпуская косу. Мужчина дружелюбно произнес:

– Как завершите здесь все ваши государственные дела – жду вас в своем кабинете. – И ушел.

Глава 4
С кем жить?

Если сказать, что за две последующие недели мы были покорены, значит, ничего не сказать. Утром мы бежали в кабинет судьи или в зал заседаний, где он слушал уголовные или гражданские дела, и, раскрыв рот, внимали. То, как расположил нас – строгий, но с большим чувством юмора – судья, было удивительно. Мы пробовали копировать его манеру говорить, лукавый взгляд, появлявшийся иногда, и серьезное обращение к участникам судебных заседаний. Разумеется, все это мы проделывали вне практики. А у него великолепно получалось быть судьей. «Так вот они какие, настоящие судьи!» – думала я. Как он организовывал все пространство вокруг себя, каждому определяя роль в сценарии, четко продуманном. Как вели себя адвокаты и прокуроры при нем, как он умел урезонить кого-либо слишком разбушевавшегося в ходе слушания дела! Просто удивительно. При рассмотрении тяжелого дела о передаче детей от матери (якобы систематически употребляющей алкоголь) на воспитание отцу, имеющему новую семью, допрашивалась свидетельница. Она приходилась бабушкой мальчику и девочке. Это именно у ее пьющей дочери бывший муж намеревался отобрать ребятишек. Бабушка, довольно бойкая, моложавая дамочка, работавшая администратором в гостинице для моряков, поясняя суду некоторые обстоятельства дела, возмущалась действиями отца детей. Мужчина создал новую семью, переехал в другой город, был хорошо устроен на работе и убеждал суд, что детей надо передать ему и его новой супруге на воспитание, так как его бывшая супруга злоупотребляет спиртными напитками и негуманна по отношению к детям и якобы имели места факты рукоприкладства. Бабушка негодовала, сыпала чуть ли не проклятиями в адрес истца и убеждала суд, что этот «подлец» просто не хочет платить алименты на двоих детей, поэтому и затеял «чехарду», как она выразилась.

Судья, делавший пометки для будущего решения на листе бумаги, удивленно поднял брови и переспросил:

– Что вы подразумеваете под этим словом, свидетель?

– Где? – Бабушка огляделась.

– Не «где», а «чехарда».

– А, ну даете, товарищ судья, полная «чехарда» и есть. И я не про – … подр… не продразумеваю. Вы что, классиков не учили?

– Каких классиков, кто не учил, свидетель, вы о чем? – даже слегка опешил председательствующий.

– Как о чем? А Маркса-Энгельса не учили в школе, что ли? Как они нам говорили – «битие определяет сознание!».

Один из народных заседателей – бывший военный – сурово взглянул на «манифестантку», явно не одобряя столь вольного обращения с заветами основоположников научного коммунизма. Второй заседатель – милая интеллигентная женщина – преподаватель института, прикрыла ладонью рот, чтобы не было видно улыбки.

– Вот! Все слышали? Оказывается, Маркс вместе с Энгельсом нас учили, что «битие» определяет сознание? Похоже, что ваше сознание именно битие и определяет, не более того. А ведь классики об этом действительно писали, только они утверждали, что бытие́ определяет сознание! – Подчеркнув слово бытие́, Александр Борисович замолчал, но было видно, что он тоже готов рассмеяться, хотя обстановка самого процесса не очень-то располагала ни к веселью, ни к философии…

– Так я о том же и говорю, – битие и определяет сознание! Подумаешь, иногда даст детям подзатыльника или по попе веником шлепнет. Ребятишек обязательно надо поколачивать, я вам точно говорю.

Сама по себе знаю! От бития это самое сознание и мозги как раз и прочищаются!

Такая трансформация «бытия» и педагогический «пассаж» заставили рассмеяться многих присутствующих в зале суда. Мы с Агнешкой, как раз перед практикой сдавшие на «отлично» экзамен по «научному коммунизму», просто улеглись на стол, за которым сидели. Засмеялся даже прокурор – довольно серьезный мужчина. Смеялся А. Б., смеялась сидевшая слева от него народный заседатель. Только военный строго поглядывал на веселившихся. Ему явно хотелось рявкнуть: «Смирно!» – но права командного голоса не было.

– Да, чего только не услышишь от граждан, когда они дают правдивые показания суду, – подытожил Александр Борисович. И уже другим голосом, посерьезнев, добавил: – Вернемся, собственно, к теме нашего исследования. – Это выражение – про «битие» – так и осталось нашей шуткой на долгие годы.

Когда спустя два дня наступил момент вынесения решения, мы гадали: что скажет суд? Шесть часов в совещательной комнате А. Б. вместе с заседателями готовил свой вердикт. С одной стороны, этот отец – такой удачливый, успешный и вроде бы пекущийся о детях шести и восьми лет. Девочку восьмилетнюю даже допрашивали в суде, выясняя, «с кем она хочет жить – с папой или мамой?». По закону такой «допрос» разрешался и адвокаты на этом очень настаивали.

Посмотришь на этого отца: чистенький, ухоженный, в перерывах дарящий детям какие-то игрушки, сладости и немного заискивающе заглядывающий в глаза. И характеристики у него были положительные, и каких-то свидетелей он приводил для подтверждения неблаговидного поведения бывшей супруги. А. Б. часто нам повторял: «Когда все так хорошо – это подозрительно». Бывшая жена худощавая, около 30 лет, небольшого росточка женщина. Бледное лицо с большими кругами под удивительно синими глазами, обкусанные губы и дрожащие руки, постоянно теребившие несвежий носовой платок, в который она и плакала, и сморкалась, дополняли весьма печальную картину. Ее рассказ о том, что она действительно начала работать в ночную смену, так как за это больше платят и ей можно что-то прикупить ребятам сладенького, вызвал вопрос у суда: «А что, разве отец не платит денег на содержание детей?» В ответ женщина в очередной раз расплакалась и сказала, что отец за лето и весну приезжал три раза, привез мальчику брючки, девочке – кофточку, несколько тетрадок и лимонад. «И это всё?» – поинтересовался Александр Борисович. «Да, всё», – почти прошептала ответчица. Видно было, что устала она очень, что трудно тянуть самой детишек и что ее дурковатая мамаша и ей житья не дает. И, похоже, что ребятишкам от матери тумаки достаются действительно… Но девочка хотела остаться с мамой, а мальчишка, получивший тут же, в зале суда от папаши большую машину и огромную шоколадку, видно было, что готов с ним ехать. По причине малолетства младшего суд не спрашивал о его желании, хотя отец и подзуживал: «Сынок, расскажи дядям и тетям, как мама пьет водку с другими дядями дома и вас бьет». «Полный придурок, – переглянулись мы с Агнией. – Ну, надо же так мучить ребенка… да при огромном скоплении людей».

А истец на вопрос суда: «Почему вы уклоняетесь от уплаты алиментов на детей?» – сообщил, что он нарочно не дает ей денег, а то она их пропьет со своими собутыльниками». Мрачная история чужой трагедии. Больно, стыдно, неприятно. Многое непонятно. Чаша весов наша колебалась время от времени то в одну, то в другую сторону.

Решения ждали все. Мы обсуждали детали процесса, но не могли предположить, в чью пользу все-таки решится дело. Понятно, что это будет позиция А. Б., а заседатели, скорее всего, «прокивают» вслед за ним.

Люди столпились в судебном коридоре в таком количестве, что нечем было дышать. «Пойдем на улицу», – предложила Агнешка. «А вдруг пропустим оглашение?» – заволновалась я. «Да, ну, пропустим, как же! Двери открыты, и мы увидим, как народ двинется в зал!»

У дверного проема стояла «исследовательница» трудов классиков марксизма и обмахивалась широкополой соломенной шляпой в разноцветных бантиках. «Идите, студэнточки, – с ударением на «э», жеманно протянула она, – заглотните летнего воздуха и нам принесите!» Мы чуть не прыснули от смеха – уж очень комично все это выглядело. «А я не могу отойти с этого поста. Жду гражданина судью». «Рановато вам еще называть его гражданином, приговор пока что вам не выносят», – подумала я.

На улице хоть и было жарко, ветер с моря доносил прохладу. «Хорошо бы купальники надеть – и на пляж!» – почти пропела моя подруга. «А решение как же? Вот после него отпросимся у Борисыча и побежим, благо, минут десять – и вот оно, море!» Только успела я это произнести, как толпа в коридоре заволновалась, зашевелилась и властный голос Александра Борисовича произнес: «Освободите проход! Посторонних прошу покинуть помещение!» «Ох, достанется сегодня «на орехи» секретарю Вере – это ж ее прямая обязанность – организовать свободное движение состава суда в зал заседаний. Вероятно, Вера где-то в канцелярии задержалась с бумагами и на звонок судьи из совещательной комнаты не успела среагировать» – все это мелькнуло в голове, и я, заходя в зал, услышала ее запыхавшийся голос: «Прошу встать, суд идет!»

Зал набился битком – какие-то пенсионерки из соседних домов, опрятно одетые, приходившие в суд, как в кино, непонятного вида мужчины и множество участвовавших в слушании дела людей. От волнения, неизвестности и жары пересохло в горле. И даже ноги дрожали. «Нет, на пляж сегодня лучше не идти», – подумалось мне.

«Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, заслушав… установил… суд решил…» Александр Борисович сделал паузу, посмотрел со своего возвышения на присутствующих в зале, глотнул воды из стакана, стоящего на судейском столе, и продолжил: «…решил – такому-то в иске о передаче детей на воспитание отказать. Детей передать на воспитание матери… Истца обязать регулярно выплачивать алименты в размере одной третьей части всех видов заработка на содержание детей шести и восьми лет до их совершеннолетия. В иске об освобождении от уплаты алиментов истцу отказать».

Сначала тишина замерла в воздухе, а потом все пришли в движение, зашумели.

– Все понятно? – дочитав текст, обратился председательствующий к матери детей. – Послушайте, возьмитесь за себя! Дети у вас хорошие, профессия есть. Измените образ жизни, чтоб не пришлось снова к вашей истории возвращаться. Вы молодая – все у вас наладится. Пообещайте, что возьметесь за ум!

Женщина опять плакала и, утирая слезы, кивнула, опустив голову.

– Договорились? – переспросил Петров.

– Договорились, – еле слышно прошептала она, глотая слезы.

В это время из коридора донеслось громогласное:

– Я говорила вам, что мы с Марксом заодно – точно битие и есть битие. Поколотил-таки судья этого паршивца папашу, показал ему дулю с маком и кузькину мать. Маркс всегда прав! – Комментарий довольной бабушки слышен был, вероятно, даже на улице.

– «Кузькину мать» – это Хрущев показывал американцам, когда стучал башмаком по трибуне, а не судья, – так же громко возразил ей кто-то в коридоре.

– Ну, я и говорю – дулю с маком! – не унималась дамочка.

Мы вышли из зала. Напряжение нескольких дней, неожиданность вынесенного решения и ощущение тяжести юридической профессии – все это одновременно как будто вытолкнуло нас на улицу. Захотелось сбросить с себя, забыть и даже смыть неприятные впечатления и освободиться от эмоций.

Оказалось, что рабочий день подошел к концу, отпрашиваться не надо, и мы, попрощавшись с нашим наставником, направились к морю. Весь путь туда конечно же прошел в обсуждении решения – почему он встал на ее сторону? Я помнила, как А. Б. произнес как-то вне этого процесса: «Дети должны жить с матерью!»

На пляже оказалось множество знакомых, обрадовавшихся нашему появлению и уже успевших изрядно «поджариться» на солнышке.

– Вы что такие тихие сегодня?

– Слушали тяжелое дело, – только и проговорила я.

– А-а, – уважительно и понимающе протянул кто-то. – Значит, у вас должен быть заслуженный отдых…

Глава 5
«Снимите бриллианты!»

Две недели практики у Петрова подходили к концу. Мы приобрели какие-то навыки, получили представление о судебной деятельности и, возможно, даже оказались в чем-то полезными. Предстояло составить отчеты по итогам, получить от руководителя автограф и характеристику о нашей «распрекрасной» трудовой деятельности. А потом – поездка втроем на турбазу в изумительно красивом месте на берегу озера, остававшегося теплым круглый год. Путевки уже выделили в студенческом профкоме, надо было немножко доплатить за них и – отдых в раю обеспечен. Путевок было только две, но мы разделили дни пребывания на троих, и двухнедельные заслуженные каникулы маячили впереди. Я прикидывала, что завершу вязание розово-сиреневой кофточки к новому учебному году, и предвкушала радость от чтения новой книги из серии ЖЗЛ о философе Сен-Симоне, которую мама недавно достала для меня. Подруги уже давно привыкли к подобному чтению, знали, что меня это интересует, и любили при случае «козырнуть»: «А у нас Леля, знаете ли, в школе читала труды генетика Дубинина, физика Энрико Ферми, повествование о великом астрономе Кеплере, об американском президенте Франклине Делано Рузвельте, – произнося это имя так же, как называла его я, когда рассказывала подругам какие-то истории из жизни легендарного политика, четырежды избиравшегося на пост президента США. – Еще в школе она читала книги психолога Владимира Леви, в девятом классе – труды римского историка Тацита, жившего две тысячи лет назад. Там только сносок по полстраницы на каждом листе. После этого создала в школе исторический клуб «Прометей» и ее очень приглашали в университет на истфак два профессора, несколько раз побывавшие на заседании этого клуба».

После таких «воспеваний» у собеседника, если он это дослушивал, округлялись глаза, а у некоторых делались «квадратными». Чаще всего «театр» устраивался перед лицами мужского пола, приходившими в полное замешательство. После такого представления у них наверняка складывалось впечатление, что ни с какого боку ко мне не подъедешь. Хохоту было!.. Подходить ко мне многие не решались. Эту же информацию обо мне Агния изложила при первом же случае и Александру Борисовичу. Он внимательно посмотрел на меня и произнес с ударением на первом слове: «Папина дочка!» Папа был известным человеком в юридических кругах.

Но просто так выслушивать эти панегирики было неудобно, и я тут же добавляла: «А вот у Агнии значок «Турист СССР» за походы самой высокой сложности, занимается «Охотой на лис», велосипедным спортом, гимнастикой, и еще она чудесно рисует». В общем, петушка и кукух, то есть кукушка с петухом. А про Маришку мы при этом рассказывали, как она ловко мастерит из любых материалов поделки, украшения, и даже хотела поехать учиться в Институте прикладных искусств. Надо заметить, что никто ничего не привирал в своих рассказах. Все было чистой правдой.

Так вот, я раздумывала о приятных занятиях и о том, что можно прикупить себе на полученную премию. Мы с Агнией получили заслуженную «награду» перед самой практикой. История была довольно примечательная. С первого курса мы выпускали факультетскую стенгазету «Гуманитарий». (Сколько десятков их мы «создали» потом в жизни, и не сосчитать. Ко всем праздникам, по специальным поводам.) Нас отпускали с лекций, предоставляли отдельный кабинет, и мы неделю или больше творили. Воистину волшебные часы! За мной было содержание, но все темы обсуждались сообща. Агнешка – «живописала». Только появившиеся тогда акриловые краски, восхитительные рисунки, точные линии делали газету яркой, жизнерадостной. Мне доверяли фон. Гуашь чуть разводили водой, и я, обмакивая ватку в краску, воссоздавала то голубое небо, то алые знамена по контурам, которые были Агнией заранее нанесены. Она хвалила мое усердие и старательное «приобщение» к искусству художника-оформителя. Приближался великий праздник – 30-летие Победы. Впервые этот день был объявлен нерабочим, он стал красным днем календаря. Задача была – сделать что-то особенное. Месяц, не меньше, мы трудились – девять листов ватмана, склеенные вместе, составляли этот шедевр. На двух листах – памятник Матери-Родине на Мамаевом кургане, мемориалы Пискаревского кладбища в Ленинграде и Хатыни, мастерски изображенные Агнией. Вдоль всех листов шли георгиевские ленточки и другая символика военных лет. Тогда еще были живы преподаватели, ушедшие на фронт молодыми ребятами и хлебнувшие там сполна военной жизни. Я ходила к каждому из них, брала интервью и просила хотя бы одну фотографию военного времени. И люди откликались, несли хрупкие снимки, пожелтевшие и потрескавшиеся. Еще не было никаких копировальных аппаратов и в газете были подлинные образцы искусства военных фотографов. На ватманском листе делались угловые прорези, фото вставлялось в них, а с обратной стороны подклеивалось подобие конверта для закрепления и большей сохранности, так как эти драгоценные кадры надо было вернуть потом хозяевам. Все брали под личную ответственность! Часть интервью я писала от руки, часть печатала на машинке, как будто это фронтовые письма или заметки во фронтовой газете. Некоторые листки мы свернули фронтовыми треугольниками и приклеили к газете – их надо было развернуть, чтобы прочесть. Некоторые обуглили, специально опалив края бумаги над пламенем, и получилось настолько подлинно, что слезы выступали на глазах. Конечно, нашлось много места для фронтовых стихов. Поэзию мы обе любили, и я писала от руки или печатала известные и не очень – строки военной поры. Листок прикреплялся к ватману только верхней стороной и свободно висел, как в отрывном календаре. Был прикреплен открытый конверт с надписью «полевая почта», и каждый мог положить туда свое послание. Когда газету развесили вдоль стены коридора, на нашем этаже образовалось столпотворение. Люди постоянно подходили, читали. Кто-то вытирал слезы. Впечатление было потрясающие. Конечно, талантливая яркая живопись сделала свое дело. Ватман мы склеили по длинной стороне.

И в длину и в ширину – внушительное зрелище. Мы были счастливы. Руководство факультета хвалило нас. И тут объявили конкурс стенгазет ко Дню Победы среди всех ВУЗов края – их тогда было десять. Во Дворце Ленина, в громадном зале выставлены десятки работ. Большая комиссия долго все изучала и пришла к выводу, что первое место по праву принадлежит нашему «произведению»! Потрясающая и радостная весть! Нас пригласила к себе замдекана юрфака и сообщила, что мы награждаемся денежной премией за победу в краевом конкурсе. Сумма была огромная – 40 рублей на двоих. Месячная стипендия. Единственное, о чем она попросила, чтобы кто-то из нас написал «заявление на оказание материальной помощи». «Такая строка в бюджете есть, – сказала она, – а премиальные в нем не предусмотрены».

Агния написала заявление и отправилась в университетскую кассу получать деньги. И тут случилась еще одна забавная ситуация.

На восемнадцатилетие родители подарили Агнешке роскошные бриллиантовые серьги. Камни в них просто огромные – папа ее имел возможность «достать» такой дефицит и имел средства оплатить его. Агнешка очень любила эти украшения и по простоте душевной запросто носила их каждый день. И в то утро драгоценности были на ней. Я сказала:

– Дорогая Агния, я понимаю, что у тебя сейчас трудное финансовое положение, и ты идешь за материальной помощью, но, может быть, ты вынешь из ушек эти экспонаты Алмазного фонда, чтобы не смущать кассира, выдающего вспомоществование нуждающейся студентке?

Она расхохоталась, цацки сняла и, сделав «скромное» лицо, отправилась за премией, выдаваемой под псевдонимом «материальная помощь». Эта история тоже надолго осталась предметом шуток и подначек. А предмет из «алмазного фонда» она надевает только к вечерним туалетам два-три раза в год. И они все также вызывают у нас улыбки.

Так вот, с мыслями о предстоящей поездке на отдых и приятных покупках, с радостью от того, что практика закончилась и целый месяц можно гулять, шла я вечерком в гости к свежеиспеченной жене Катюшке. Молодой муж ее уехал в командировку, и она позвала меня на чаек. Все домашние дела были сделаны, ужин для родителей приготовлен, и я – с чистой совестью – отправилась к ней. Светлая мини-юбка в клетку, сшитая мамой, и белая кофточка-«лапша» отлично сидели на мне, волосы я вымыла и расчесала на пробор, и они доходили почти до талии. А талия в то время была такая, что можно было обхватить двумя мужскими ладонями (что потом с успехом и проделывал мой будущий муж). Загорелая, веселая и радостная от предвкушения встречи с подругой и рассказов о первых неделях семейной жизни, шла я, постукивая каблучками, по направлению к ее дому. Шла и тихонько напевала – благо, улица была пустынна, рабочий день закончился – «песни у людей разные, а моя одна на века…». Солнце уже скрылось за сопкой, но сторона улицы, по которой шла, хорошо освещалась. Солнечные зайчики разбегались от металлических пряжек на моих новеньких босоножках, и, довольная этой картиной, почти уткнулась лбом в грудь какого-то человека. Опешив, я растерянно подняла глаза, одновременно сказав: «Извините!» – и увидела, что этот человек – Александр Борисович. И что он стоит на улице у раскрытой двери здания суда, находящегося рядом с домом, где жила моя подруга. Дорога к суду поднималась круто в горку, и я, увлеченная «зайчиками» и собственными отражениями в окнах, не заметила, как на самом подъеме передо мной возникло живое «препятствие».

– Ой, здравствуйте, Александр Борисович! – Я смутилась от собственной неловкости.

– Привет, красавица! Комсомолка, студентка, отличница! Как дела? Ты куда это так спешишь, что не видишь никого вокруг? Уж не на свидание ли?

– Нет, не на свидание, я в гости к подруге иду, она замуж недавно вышла, я у нее на свадьбе была свидетельницей.

– Это хорошее дело, – произнес А. Б., и непонятно было, к чему относится его оценка. Тут я обратила внимание, что А. Б. – впервые за две недели нашего знакомства – был в белой рубашке с короткими рукавами, без галстука и двумя расстегнутыми пуговицами ворота. Это было очень непривычно, как будто он снял с себя какие-то доспехи и стал обыкновенным мужчиной. Я даже уловила приятный и очень модный тогда аромат мужского одеколона «Командор». Такой же был у папы и очень нравился мне.

– А я закончил слушать все дела, вышел на солнышко подышать свежим воздухом и вижу, как моя практикантка шагает по улице, улыбается своему отражению в окнах, поглядывает иногда себе под ноги, а ветер развевает волосы, и солнце в них играет. Ты же всегда на практику приходила то с косой, то с хвостиком, и я не знал, какую красоту ты прятала.

– Да нет, ничего и не прятала, – смутилась я.

– Не прятала, не прятала, – отчего-то весело сказал А. Б. и добавил: – Заходи, чаем угощу!

«Как в "Мухе-цокотухе", – подумала я. – "Приходите, тараканы, я вас чаем угощу"».

– Спасибо, я лучше пойду. А то меня подруга ждет.

Тут резкий порыв ветра взметнул мои локоны так, что они коснулись лица Петрова.

– Прямо вихрь какой-то, – опять засмеялся он.

– Извините. – Я собрала волосы и начала заплетать косу. Довольно быстро справившись с этим занятием, перекинула, как обычно, косу на грудь и собралась идти.

– Ты вот что, – остановил меня А. Б. – Ты же мне еще отчет свой по практике не принесла на подпись.

– Я его скоро доделаю, совсем немного осталось.

– Слушай, – о чем-то подумав, произнес он, – ты же на пишущей машинке умеешь печатать?

– Я печатала немного в милиции на практике, и дома есть пишущая машинка – мама папе иногда печатает его статьи научные – ну и я чуть-чуть могу.

– Можешь мне помочь?

– Я не знаю, а чем?

– Да вот мне тоже до конца месяца надо научному руководителю статью для журнала отдать, а я все никак не соберусь ее перепечатать. Работы очень много, ну ты сама видела, руки до статьи не доходят. Может быть, поможешь напечатать?

– А вы что – диссертацию пишете? – поинтересовалась я. Это было мне знакомо, так как папа занимался наукой, и я еще со школы помогала ему вычитывать статьи и диссертационные материалы.

– Да вот пытаюсь… правда, с таким графиком работы не очень-то попишешь. Сможешь завтра подойти к концу дня?

– Наверное, смогу, я вечером все равно гуляю, а на турбазу мы с девчонками только через десять дней едем. А машинка какая у вас?

– Электрическая, хорошая. Подходи часиков в шесть, я как раз буду все дела в порядок приводить, да пару решений написать надо еще. Покажу тебе материалы, ты же мой почерк разбираешь?

– Разбираю, за две недели более-менее привыкла.

– Ну, вот и отлично, значит, до завтра?! – Он улыбнулся и добавил: – Аккуратнее шагай, впереди себя посматривай.

– Хорошо, буду посматривать. До свидания.

– Я жду тебя завтра к концу дня.

Глава 6
Как делают детей

Чаепитие у Катерины было веселым и вкусным. После того как много лет назад мы перестали уже ездить в пионерский лагерь и у этой «объедалы» исчезла возможность питаться за двоих, ее мама всегда к моему приходу готовила что-нибудь вкусненькое и заботливо потчевала.

«Старается, за откорм дочурки своей толстопузенькой отблагодарить хочет», – с мстительной улыбкой думала я.

В этот раз все уже было приготовлено, родители Кати уехали к родственникам, и мы были с ней вдвоем в доме.

– Ну, давай, рассказывай, как жизнь идет семейная, как это – «замужем»? Нравится?

Я тормошила подругу, а она, наполняя всякой снедью мою тарелку, смеялась:

– Ты знаешь, нравится! И родители ко мне – с уважением и почтением! Они от Вадика, конечно, не в восторге, но и не против. Притираемся. Все стараются понравиться друг другу.

– А целоваться тебе нравится? – вдруг поинтересовалась я. Мой личный опыт в этой области был не столь велик, но и тот, который имелся, никаких особенных чувств и трепета не вызывал. Старшекурсник, в которого я была влюблена и с которым нас уже познакомили добрые люди-однокурсники, несколько раз приглашал меня на свидания, водил в кино. Провожая домой, попробовал поцеловать и сказал:

– Э-э, да ты не умеешь целоваться! Совсем девчонка. Давай я тебя научу!

Я была так взволнована тем, что он рядом со мной, что старательно выполняла рекомендации, которые он мне дал – «губы вот так, а язык вот так и рот не открывай».

Осмыслить и осуществить все эти правила одновременно было очень трудной задачей. В то время как мой «принц», крепко обняв, целовал меня, я сосредоточенно думала: «Так, рот не открывать или, наоборот, открывать, ну надо же, запуталась. Ну зачем вообще люди целуются? Так хорошо было бы просто обняться и стоять, слушая вечернюю тишину. Так нет же, целоваться еще придумали». И одним глазом, который не был закрыт лицом моего возлюбленного, я рассматривала облака, прикрывавшие луну, смущенно поглядывавшую на нас. В один из вечеров мой ненаглядный пришел на свидание, очень нарядный, повел меня в кино, а потом сказал:

– Ну, пойдем с родителями знакомиться твоими. Мой-то отец тебя видел, когда приезжал в командировку. Сказал: «Какая хорошая девочка, вот бы тебе такую!»

– Такую – что? – переспросила наивная я.

– Ничего, – улыбнулся он.

– А родители поехали в гости и будут дома поздно, – сообщила я, отчего-то робея.

– Жаль, – ответил «принц», – пойдем тогда еще погуляем.

Ближе к полуночи мы стояли возле моего дома и не могли расстаться. Вдруг я увидела, что к нам приближаются папа с мамой, которые возвращались из гостей, и, засмущавшись, шепнула об этом моему кавалеру. Через несколько дней по распределению он уезжал в другой город. Сердце мое сжималось в отчаянии перед разлукой, и я представляла себе – наивная девочка – как он на коне прискачет за мной и заберет куда-то… в светлое будущее. О том, что мне еще два курса учиться, я как-то не думала. И вот он уехал, и уже никто больше не учил меня целоваться.

«Да и хорошо, – думала я, – точно как героиня Надежды Румянцевой в «Девчатах»: «Так-то без поцелуев даже лучше!» Но в тот вечер, когда я вернулась домой, папа слегка улыбнулся и сказал:

– Слишком красив для мужа.

Что он понимал, этот папа, в красоте мужской?! Красивее моего «принца», по-моему, никого в природе не существовало. И что ж, надо в мужья – некрасивого? Вот странные рассуждения.

Через год этот прекрасно-целовавшийся «королевич» вернулся и пришел в факультетское общежитие, где раньше жил и сам, к старосте нашей группы:

– Слушай, Женя, как бы мне с Аленой встретиться? Не могу до нее дозвониться. Передай ей, что я хочу ее увидеть. Мне обязательно нужно с ней встретиться! Передашь?!

– Передать-то я передам, – засмеялась Женька, – только Алена твоя через три недели замуж выходит.

– Как – замуж, за кого?! – ошарашенно спросил «принц-королевич».

– Да уж не за тебя, это точно! Вот нам с мужем приглашение на свадьбу принесли. Замечательный жених у нее! Высокий, красивый, каждый день после занятий встречает, любит ее!

– Так что же она, не дождалась меня? – удивился погрустневший герой.

– А ты бы еще год где-то был, да писем не писал, да рассчитывал, что она возле окошка будет, пригорюнившись, дожидаться. Уж так она тебя любила, это факт! Весь факультет наблюдал и переживал за вас! А ты – балбес, потерял такую девушку! Беречь надо было сокровище – вот что я тебе скажу! – Женька была очень довольна произведенным эффектом и на следующий же день после экзамена все мне пересказала. А поезд-то ушел…

Но это через год, а тут я сидела за столиком с Катей и удивленно отметила, что подруга явно чего-то недоговаривает.

– Нравится, – протянула она, – и целоваться тоже!

– А что еще? – удивилась я.

Информация о «чем-то еще» была у меня столь скудной, только на уровне занятий по военно-медицинской подготовке в университете и книг французских классиков. Но на «медицине» объясняли строение человеческих тел и способы их излечения в военное и мирное время, а про отношения ничего не говорилось. У Золя, Мопассана, Бальзака, Флобера и Гюго все вроде бы и описывалось, но тоже было совершенно непонятно и неприменимо к реальным жизненным событиям. И неловко.

– Тебе хорошо, ты в мединституте, вас там всему обучают, – протянула я.

– Нет, не всему, да это и не имеет отношения к мединституту… – Что это?

– Сама в свое время все узнаешь, – ответила Катя и замолчала.

А я вспомнила, как в том же пионерском лагере эта «обжора» выманивала у меня привезенные родителями сладости в обмен на обещание рассказать, «как делаются дети».

Сладостей было, конечно, жаль, сидеть на голодном пайке не очень приятно, но получить сведения о том, как сделаны все дети вокруг, было невероятно заманчиво и интересно. Это будущее «светило медицинское», тут же подъедая полученные сладости, начала свой «секретный», как она выразилась, рассказ. На момент беседы было нам лет десять-одиннадцать, и я – наивна, чиста и доверчива.

– Ну так вот, – с набитым конфетами ртом начала она свое повествование, – во время тихого часа, когда весь отряд дремал после обеда, – когда папа и мама хотят, чтобы появились дети… – Катька начала страшно вращать темными глазищами, а я заволновалась.

«Как же это, наверное, непросто все и опасно – вот так вот взять и захотеть, чтоб были дети». Я раньше и не задумывалась о том, откуда люди берутся? Есть себе вокруг и есть. А, нет, я знала, что у меня «родилась» недавно двоюродная сестренка Вероника, и ее мама ходила с большим животом, а потом легла в больницу – роддом – и пришла оттуда без живота, но с маленькой девочкой. Когда мы пришли к ним в гости с родителями, тетушка загадочно сказала своему мужу:

– Второго рожать будешь сам!

Так как же они все-таки делаются, эти дети? С огромным вниманием я приблизила свое лицо к Катиному, и она прошептала:

– Как только папа с мамой решают завести себе ребенка, они берут друг друга за руку, прикладывают руки там, где пульс, знаешь?

Я знала, где «пульс». У папы часто болело сердце, и, когда приезжала «Скорая помощь», врач первым делом считал пульс.

– Вот, они пульсом к пульсу крепко-крепко прижимают, и кровь от одного перетекает к другому. Вот! Все! А потом у мамы в животе появляется ребенок.

Когда я училась в университете, на экраны кинотеатров вышел фильм «Есения», и там вожак цыганского табора, соединяя на свадебном пиру руки Есении и Освальдо, дал им нож, чтобы каждый сделал надрез в районе пульса, и, соединив руки влюбленных, сказал:

– Теперь в каждом из вас течет кровь друг друга. Берегите и любите друг друга.

Ох, а ведь я замечала, как иногда папа берет маму за руку – может быть, они детей собираются делать? Мне бы, конечно, хотелось брата или сестру. Одной грустно.

– А доктор, когда считает папе пульс – это не опасно? Дети не появятся? – поделилась я своими соображениями с подругой.

Она авторитетно заявила:

– Нет, с доктором детей не делают.

Все это я вспомнила, слушая загадочные намеки будущего доктора по поводу своей семейной жизни.

– Значит, тебе нравится целоваться? Приятно даже? Ну надо же! – удивилась я.

– Пойдем мыть руки, а то остывает всё. А у тебя практика закончилась, гуляешь, как птица? – спросила Катя.

– Да, уже третий день, – я улыбнулась, – через десять дней поедем на турбазу с девчонками. – И я поведала ей историю с премией, бриллиантами и путевками. Про то, что меня попросили помочь в суде, я рассказывать не стала.

– А помнишь, ты говорила в первый день практики, когда пришла к нам обедать – на другой день после свадьбы, что тебе не понравился ваш руководитель практики, судья, что ли? Помнишь? Что, противный? Или идиот?

– Нет, не очень противный и точно не идиот. Наоборот, слишком умный. Нормальный, в общем.

И разговор перешел на другую тему.

Глава 7
Научная работа и любовь

Следующий день был солнечным с самого утра. Торопиться некуда, и я позволила себе понежиться в кровати с книжкой. Родители с утра на работе, и никто не мешал мне в третий раз перечитывать «Жана-Кристофа» Ромена Роллана. Чтение, как обычно, дополнялось огромной кружкой сладкого чая, к которой прилагался бутерброд со сливочным маслом и толстым кружком аппетитной розовой докторской колбасы.

Закончив чтение вместе с трапезой, я занялась домашними делами. Довольно быстро все переделала, и вдруг домой пришел папа. Он был без формы, тоже в белой рубашке с короткими рукавами и тоже без галстука. Это на него вообще не было похоже. «Как сговорились», – подумала я. Оказалось, что у него с сегодняшнего дня начался отпуск, и он ходил в поликлинику оформлять санаторно-курортную карту, чтобы ехать с мамой в санаторий в Юрмалу. Папа прилег отдохнуть, а я стала собираться. Хорошо, что он уснул, не будет никаких вопросов. Хотя вопросов и так не должно быть – сессия сдана на «пятерки»! Стипендия – повышенная! Премию получила! Практику благополучно завершила! Домашние дела все сделаны! Вечер – для гулянья с девчонками. Ну, или иногда с мальчишками. Но на этот счет мой строгий папа имел твердые убеждения, которые усиленно мне внушал: «Никогда не раздавай неоплаченных векселей!» – требовал он. Мне понятно было, что имелось в виду, хотя и не очень нравилось. Папа считал, что если молодой человек приглашает куда-нибудь, вы встречаетесь, гуляете вместе, а он тебе не нравится, ничего серьезного у тебя к нему нет, то это и есть «раздача «этих самых «неоплаченных векселей».

– А как же я узнаю сразу – серьезно или несерьезно? – спрашивала я у него, – вдруг сначала несерьезно, а потом – серьезно. Вон как у Кати с Вадимом. Или одна моя приятельница-сокурсница могла сегодня с одним одноклассником встретиться, завтра пойти в кино с другим, а на третий день вообще собрать двух приятелей и отправиться есть мороженое компанией.

– Очень легкомысленно с ее стороны. Она вообще легковесная девушка, – заключал папа. На этом мои аргументы заканчивались, но не заканчивался внутренний спор с папой.

Я и так была довольно застенчива в общении с молодыми людьми, смущалась и не очень представляла, как себя вести. Зато у меня были друзья – мальчишки со двора и пара приятелей со школы. Были в приятелях и одногруппники, с которыми мы вместе рассматривали альбомы по живописи, проходили тесты на определение IQ, спорили о французских импрессионистах и итальянском неореализме в кино. Дружить мне было легко. А вот кроме дружбы – сомнительно. Либо я влюблялась и страдала на расстоянии, либо, если влюблялись в меня, стеснялась и переживала оттого, что не могу ответить взаимностью. Спустя годы выяснилось, что как раз те, кого я считала закадычными друзьями или товарищами по интеллектуальным увлечениям, и были более всех в меня влюблены. Влюблены безответно. И признаться в чувствах даже не смели, почему-то считая, что это бесполезно. И еще рассказывали: «У тебя был такой взгляд гордячки, ты так свысока смотрела, что только на расстоянии вздыхать оставалось». Вот странности отношений человеческих. «Гордячка» на самом деле была стеснительной и смущалась постоянно. Кроме того, с детства у меня было неважное зрение, лет с двух я носила очки, потом в школе сняла и ни за что не соглашалась надеть. Правда, дома меня заставляли читать только в очках, а также заниматься музыкой. Мои подруги университетские знали, что при мне не надо рассказывать «соленых» анекдотов и употреблять выражения, в которых встречается ненормативная лексика. Я краснела даже при намеке на «что-то» в разговоре. В общем, я смущаюсь и щурюсь, так как не очень хорошо вижу, а им кажется, что я гордячка и свысока смотрю. Уже во взрослой жизни, оказавшись в Москве на семинаре по бизнес-психологии у замечательного бизнес-тренера и автора книг-бестселлеров, я узнала, что это – именно самый точный аспект женщины, родившейся под знаком Овна. Она в душе всегда ребенок лет двенадцати, светлый, чистый, наивный, еще даже не представляющий, откуда дети берутся. Стеснение и смущение – ее родное состояние. Через год после семинара один поклонник пригласил меня в ресторан – «на обед»(!). Что-то стал о своих чувствах говорить. Я не знала, как реагировать, покраснела, а он воскликнул: «О, а вы и вправду смущаетесь. Боже мой, какая это редкость! И какое чудо!» Поделать с собой в таких ситуациях ничего не могла. Зато, когда дело касалось адвокатских вопросов, я становилась железной, решительной, шла вперед, пробивая любые преграды либо устраняя их дипломатическим путем, без намека на смущение. Правда, кокетство тоже иногда шло в ход. Но это были скорее «дипломатические» инструменты. Тот же московский преподаватель подчеркивал, что наивность и стеснительность присущи высшему аспекту качеств Овна только во взаимоотношениях с мужчинами…

В общем, папа отдыхал, я собралась, подкрасила и без того длинные ресницы черной тушью «Медовая» в картонной коробочке. В эту тушь нужно было поплевать немного, а потом крохотной пластмассовой кисточкой-расческой наносить на ресницы. Губы – светлой перламутровой французской помадой, привезенной в прошлом году мамой из отпуска в Крыму. Конечно, я с удовольствием накрасила бы губы красной, очень модной помадой, идеально подходящей к моим крупным красным деревянным бусам, тоже привезенным мамой. Но с красной помадой еще на втором курсе произошел инцидент, надолго сделавшей меня поклонницей нежных телесных или светло-розовых оттенков. Из поездки родителей в санаторий в Гагры зимой мама привезла себе и мне югославскую красную помаду в роскошных тюбиках. Я как раз была на каникулах после зимней сессии. Увидев такую роскошь, я тут же решила воспользоваться ею и продемонстрировать подругам, а заодно и всему миру «дары волхвов».

К зиме мне, кстати, было сшито красное пальто с черным каракулевым воротником, длинное, по последней моде. Я связала к нему чудесные шапочку и шарфик. Черные перчатки довершали это великолепие. Ну как в таком наряде без красной помады? Я старательно нанесла эту «клубнику» на свои пухлые губы – помада и вправду была клубничной на вкус – и, довольная собой, отправилась гулять с подругами. Когда мы после прогулки, румяные, смеющиеся и замерзшие, пришли к нам домой пить чай, дверь открыл папа. Он поприветствовал Агнию и Маришку, а потом повернул голову в мою сторону.

– Что это такое? – воскликнул он и повторил: – Что это?

– Ты о чем, папа, – удивилась я, так как приход домой с подругами был обычным делом и не должен был его так сильно удивить. Видно было, что папа взволнован. Я с детства привыкла, что папе нельзя волноваться, так как еще в тридцать шесть лет он перенес обширный инфаркт, и сердце у него регулярно «прихватывало». Мы с мамой очень боялись за него и старались по возможности не давать домашних поводов для волнений.

– Анна, – позвал папа маму, которая находилась в глубине квартиры и пришла на его зов, – полюбуйся на нашу красавицу-дочурку!

Я так и не могла понять, в чем дело. В это время и я, и девчонки разделись, и папа, взяв меня за плечо, подвел к зеркалу.

– Полюбуйся, полюбуйся, – предложил он мне. Я полюбовалась: длинная коса, зеленые глаза, длинные ресницы, румяные щеки и слегка порозовевший на морозе нос. «Наверное, это мой покрасневший на морозе нос его так перепугал, – решила я, – простуда и ангина время от времени у меня случались, и скорее всего он переживал, что я зачихаю». Вдруг картина прояснилась.

– Как «зад у носорога», – выпалил сей замечательный педагог, образованный и культурный человек, руководивший сотнями людей, – помада эта красная твоя! Посмотри на себя! Что ты так накрасила губы этой красной краской?! Точно, как у носорога.

Я чуть не разревелась. Это было ужасно обидно! Про себя подумала: «Где он этого носорога видел вообще, тем более его зад? И почему он решил, что носорог красит свой зад красной помадой? И как вообще можно сравнивать лицо вот с этим самым местом? Просто дурак какой-то. Точно, он настоящий дурак! И свинья еще! Сам – носорог!!!»

Этот внутренний монолог позволил мне немного расслабиться, и я начала смывать с губ «клубнику». Закончив с этим делом, намазала губы вазелином и зашла к себе в комнату, где меня ожидали девчонки. Им было известно, что родитель мой разлюбезный может иногда такой яркий образ создать, что сразу все доходит. Но тут он явно перестарался! Я слышала, как мама в гостиной увещевала его. А мы с девчонками вдруг расхохотались. Слезы, появившиеся было у меня, высохли, и я смеялась громче всех. Потом мы отправились на кухню пить чай с вареньем. Когда через некоторое время родители заглянули туда, чтобы пожелать нам приятного аппетита, я демонстративно отвернулась от отца и не отвечала на его слова. «Пусть теперь сам помучается, носорог несчастный». Видно было, человек понял, что «переборщил», и мама сказала ему что-то серьезное, поэтому он начал шутить, развлекать девчонок, расспрашивать их о чем-то. Я допила чай и вышла из кухни.

Пару дней я молчала и никак не отвечала на его попытки снова наладить со мной «дружбу». Только лет через двенадцать, когда я давно уже была замужем, родила сына и дочь и отправилась вместе с мужем в отпуск по путевке в ГДР, мне на глаза попалась в парфюмерном магазине красная помада, и я ее купила. В номере гостиницы перед зеркалом в ванной комнате накрасила губы. Очень понравилось, и я вышла к мужу, чтобы продемонстрировать приобретение. Глаза у Эдика заблестели, он притянул меня к себе и поцеловал:

– Слушай, тебе так идет этот цвет. Почему ты никогда не красила им свой чудный ротик?

«Знал бы ты мою историю о первом опыте с красной помадой, не спрашивал бы», – но это я только подумала, а вслух произнесла:

– Значит, пришло время, если тебе нравится.

– Очень, очень, – как кот замурлыкал он и, облизнувшись, снова потянулся ко мне, – ах, какая ты у меня сладкая девочка-клубничка! Давай, не пойдем сегодня гулять вечером с группой, а..?

Так барьер был преодолен. Но эту реплику папину, как и многие его другие высказывания, мы с подругами иногда вспоминаем, смеемся и повторяем каждый раз с пониманием.

Агния обычно говорит при этом:

– Конечно, он просто переживал за тебя всегда, а тут увидел эту яркость и понял, что ты будешь еще больше привлекать к себе внимание мужского населения. Ведь он и тебе, и нам всегда говорил: «Вы в первую очередь должны думать о своей безопасности!» Он, конечно, мог тогда прочитать нам целую лекцию, и мы могли бы ее вполуха выслушать и тут же забыть. А вот такое – жестко, но доходчиво, не забывается никогда. Мудр был папа твой, ничего не скажешь.

– Да и переживания его понятны, – добавляла Мариша, – к тому времени четверть века в милиции проработал, из них в уголовном розыске – пятнадцать лет. Сначала сыщиком, потом начальником – понавидался всякого! И волновался страшно за единственную дочь.

Так вот… Припудрив носик, я завершила «наведение красоты», оделась и отправилась в суд.

А. Б. обрадовался моему приходу и пошел за пишущей машинкой. Рукописные листы в картонной папке с надписью «дело», сколотые скрепкой, лежали на столе. Машинка была водружена на приставной столик, стоявший перпендикулярно к большому судейскому столу. Обычно на этом месте сидели секретарь, прокурор и с противоположной стороны адвокат, если дело слушалось не в зале, а прямо в кабинете.

Я вставила чистые листы с копиркой в каретку и начала печатать. Печатала я довольно медленно, сдвигая линейку по написанным строчкам и разбирая текст, в котором было много зачеркиваний и исправлений. В кабинете, несмотря на вечернее время, все еще было жарко. Даже открытое окно не приносило прохлады. А. Б. поставил на свой стол маленький вентилятор с тремя лопастями, направив в мою сторону, нажал кнопку включения. Вентилятор весело и одновременно торжественно загудел, как пароход – «у-у-у…». Подувший ветерок принес прохладу и облегчение, однако волосы от движения воздуха стали разлетаться. Я быстро заплела косу и продолжила работу. Стук-стук-стук – неровный ритм движения клавиш и слегка высунутый от усердия кончик языка выдавали мое старание. Петров что-то писал, я печатала.

– Может быть, чая хочешь? Я поставлю чайник? – поинтересовался он деловито.

– Нет, спасибо, чая не надо, стакан воды можно?

А. Б. налил воды из графина, стоящего на столе. Я выпила и, двигая линейку вниз по листу, продолжила печатать. Вторая страница подходила к концу, когда я заметила, что А. Б. смотрит на меня.

– Что вы смотрите так?

Он улыбнулся, слегка покраснел и сказал:

– Нет, нет, ничего, печатай.

– Вы не смотрите на меня, это отвлекает, – попросила я.

Заложив в машинку третий лист, я снова увидела, что А. Б. как-то странно глядит в мою сторону. Взгляд был непонятный. Что это значит, когда так смотрят? Стало как-то не по себе. Я смутилась, опустила глаза, замялась и попросила еще раз:

– Если вы хотите, чтобы я допечатала страницу, перестаньте на меня смотреть.

– Все, уже перестал.

Взглянул на часы, слегка хлопнул ладонью по столу и сообщил:

– Так, на сегодня работа закончена! Довольно трудиться, восемь часов.

Я подсчитала, что на печатание двух листов у меня ушло полтора часа. «Прямо черепашья скорость, – критически оценила я свои способности, но вслух ничего не сказала, – наверное, он больше не попросит меня о помощи». В этот момент до меня дошло, что я не закрепила полностью каретку пишущей машинки, поэтому лист съезжал вниз и приходилось все время поправлять листы. Краска стыда подступила к моим щекам, но сказать о своей оплошности вслух, конечно, не осмелилась.

– А вы будете проверять напечатанное? – поинтересовалась я.

– Нет, хватит уже на сегодня трудов, ты, вероятно, устала – так старалась. Главное – есть задел! Я утром приду пораньше и просмотрю с карандашом. Договорились?

Я кивнула, поднялась из-за стола и решила, что вполне успею заехать к Маринке – это две остановки на троллейбусе – и вместе с ней пойти погулять к морю. Погода была прекрасная, жара немного спала, долетавший в окно ветерок освежал. Петров закрыл кабинет на ключ, и мы подошли к входной двери. Оказалось – она закрыта кем-то из уходивших ранее.

– Сейчас открою, – произнес А. Б., поставив портфель на один из стульев, стоявших, как в кинотеатре, у стены для граждан, пришедших в суд.

Я стояла у стены рядом с дверью. Петров подошел с ключом и оказался совсем близко от меня. «Сейчас откроет, и пойду», – только успела подумать я, как А. Б. вдруг резко повернулся ко мне и, глядя в глаза, произнес:

– Я должен тебе кое-что сказать… Я хочу тебе признаться… Я попросил, чтобы ты пришла не потому, что сам не мог напечатать… а потому, что… ты мне очень нравишься! Я не должен тебе это говорить, но молчать – выше моих сил. Я не знал, что сделать, чтобы ты пришла, а тут судьба сама распорядилась. Аленушка, ты мне очень нравишься… – на одном дыхании произнес он и взял в свои ладони мою руку. Ладони были сухие, горячие, крепкие, но держал мои руки он очень бережно. Я чуть не потеряла сознание от неожиданности происходящего. Голова моя закружилась, а ноги как будто исчезли.

Когда часа через два я звонила в Маринкину дверь, от обморока меня отделяло только чудо.

– О, отлично, но где это ты запропастилась? Заходи, бабуля как раз пирожков напекла, будем чай пить. Да что с тобой, ты отчего дрожишь, и лицо… пятнами какими-то… красными, и тушь размазалась. Садись, рассказывай, в чем дело?! И почему так поздно – уже одиннадцатый час?

Мы зашли в уютную Маринкину комнату, где всегда царил идеальный порядок, все сияло и блестело – бабушка Евдокия Андреевна держала дом в образцовом виде. Марина принесла из кухни кружки, салфетки, блюдо с пирогами и банку домашнего варенья из ранеток – моего любимого. Дружба наша была столь крепкой и постоянной, что даже наши домашние знали вкусы каждой из подруг. Моя мама всегда ставила Маринке к чаю ее любимое вишневое варенье, меня у Маринки потчевали яблочным, а в доме Агнешки стол всегда был накрыт, как на праздник – ее папа чем-то таким заведовал.

– Так, – деловито обратилась ко мне подруга, – пей, ешь и рассказывай!

Я перевела дух, глотнула из кружки и… заплакала.

– Ты что, Леля, тебя кто-то обидел, что-то случилось, неприятности какие-то? – быстро перебирала варианты Маня (иногда я называла ее так).

– Нет, никто не обидел, наоборот, приятности, только я не могу от них в себя прийти.

Заботливая подруга убежала в ванную и принесла влажное полотенце.

– Протри лицо, возьми зеркало… Давай я тебе вытру тушь, а то ты на енота похожа. – Маришка крутилась вокруг меня, как ее бабушка обычно обихаживала нас.

Смытый с лица «енот», съеденный со слезами пирожок сделали свое дело: я немного успокоилась.

– Ну вот и хорошо, и замечательно, – приговаривала Маня, поглаживая меня по руке.

– Что, кто, где? – Она заглянула мне в глаза, которые снова были на мокром месте.

– Ох, Маня, даже не знаю, как и рассказать. Если бы сейчас с Марса или Венеры прилетел кто-нибудь и заговорил со мной, я бы меньше удивилась.

Я рассказала ей предысторию, начиная с Катькиного чая, и встречи перед этим с А. Б. И приступила собственно к происшедшему сегодня. Рассказ был сбивчивым, потому что события в моей жизни разделились на «до» и «после».

– Мариша, он меня целовал! Представляешь?!

– Нет, не очень. Он же… такой… серьезный, взрослый. Никогда бы даже во сне не могла представить себе такого. А что он говорил-то? Он говорил вообще что-нибудь или все ограничилось поцелуями?

– Маня, сама понимаешь, что ты спрашиваешь? Ограничился? По-моему, и это сверх всякого!!! А. Б., который минут сорок как сумасшедший говорил мне о своих чувствах, при этом целовал меня так… Знаешь, как целуются взрослые… судьи?

Маринка засмеялась:

– Нет, не пробовала, не знаю. И как невзрослые судьи целуются, я тоже не знаю.

– Понимаешь, оказывается, это может быть приятно! Целова-а-а-аться… – отчего-то тоненьким голоском пропела-проговорила я.

– А что, что говорил он тебе? – Подруга в нетерпении даже вытерла вспотевший лоб.

– Говорил? Говорил, что он старый дурак, что ему через месяц тридцать лет, а он влюбился, как мальчишка. Что все дни, пока я была на практике у него, он места себе не находил, любовался мною. Что голову потерял, что глаз отвести не может. Что придется ему круто менять свою жизнь, принимать решение. Но он знает, какой у меня строгий папа, может не отдать меня…

– Не отдать? – Голос у подруги даже пересох. – Это в каком смысле? А он что, забирать тебя намерен?

– Ой, Маня, говорил, что да! У меня голова прямо отдельно от тела летит куда-то. Маня, он мне такое говорил… Руки у него дрожат, в горле пересохло, я слушаю – вообще мало что соображаю, так это неожиданно все…

– Да уж, как гром среди ясного неба!

– Маня, мы до твоего дома пешком шли, до самого подъезда, он меня за руку держал, в другой портфель нес. А я боялась: вдруг твоя мама будет идти домой и увидит нас, в десять вечера у вашего подъезда? Она же его хорошо знает. Что я скажу? А вдруг она моим родителям скажет?

– Да ну, надо ей это! К тому же она к подруге на юбилей пошла, мы с бабулей вдвоем дома.

– А еще мысль была постоянно: вдруг меня кто с таким взрослым дяденькой увидит? Мань, ну ты же знаешь, что он женат и ребенок у него?!!

– Конечно, потому и переживаю – как же теперь это все? Это же такие взрослые вещи? Я не знаю, что и сказать… Погоди, ну расскажи, что он еще говорил тебе?

– Мы до твоего дома пешком два часа шли, а ходу минут пятнадцать, если быстрым шагом. Мань, я таких слов в жизни не то что не слышала, даже в книгах не читала… Во всяком случае, мне так кажется. Потом, ведь когда это обращено к литературному персонажу – это одно, а если такое говорят тебе – как будто меняешься сразу и улетаешь куда-то…

– Погоди, ты не улетай! Он что, и про любовь тебе говорил?

– И про любовь, и про з-а-м-у-ж-е-с-т-в-о. Понимаешь? У меня ничего в голове не укладывается!!!

– В любом случае – все это очень хорошо! Хотя бы д’Артаньяна своего из головы выбросишь!

– Какой там д’Артаньян?! Тут такое происходит, слов нет у меня…

– Жаль, что у Агнии нет дома телефона, а то бы «высвистали» ее сюда! Надо все обсудить!

– Ой, Мань, а что обсуждать – надо, наверное, на курсы какие-то мне идти – кулинарные, швейные, вязальные… вязать я умею, значит, не надо. Какие там еще есть? По этикету, сервировке… охо-хо, к семейной жизни готовиться, в общем. Я сказала ему, что мне еще два курса в университете учиться.

– Нет, ну ты посмотри! Только уехал твой д’Артаньян по распределению из города, как появился новый поклонник!

– Да какой же это поклонник, Маня?

– А кто же он?

– Ну, я даже не знаю, какое слово тут подходит.

– Давай-давай, ты же у нас знаток литературы и философии с психологией.

– Понимаешь, к себе не могу применить эту философию пока никак… Маня, а он меня в шею целовал!

– Господи милосердный! – воскликнула подруга точь-в-точь как ее бабушка и также всплеснула руками.

– Леля, это – все!

– Что – все?

– Если в шею целовал – это серьезно, значит, точно будет жениться! – Она так убежденно сказала это, что я даже засмеялась.

– А ты откуда знаешь?

– Да-да, – повторила она, – это очень взрослое дело, если в шею целуют. Я то ли читала, то ли слышала. Но это точно! Да, а еще мне моя бабуля говорила, что «если любовь – то сначала должна быть прелюдия Шульберта, а потом «трэпет». Она именно так произносила: «трэпет».

– О, господи, – тут уж и я вздохнула, – слушай, а ведь мы месяц назад на «пятерки» сдали экзамен по научному атеизму, а все повторяем: «Господи, господи…»

– Ничего, бабуля говорит, что Бог все видит и все нам прощает.

– Значит, он видит и все, что сегодня было с нами?

– Леля, я думаю, а может, он всё это и подстроил, а?

– Ну ты совсем спятила, кто подстроил? Бог? Надо ему заниматься этим, если Он вообще есть на свете. Хорошо, что не слышит нас секретарь комитета комсомола и преподаватель, который нам «отлично» поставил на экзамене.

– А он, может, про себя думает, что все не так, как в книжке..?

– Ну ладно, поздно уже, Маня, у меня голова кругом, проводи меня до троллейбуса, пожалуйста, поеду домой «не спать…»

Мы вышли, попрощавшись с бабой Дусей. Спустились к входной двери в подъезд, я показала подруге место, где мы стояли и еще целовались, вернее, он меня целовал, а я… просто была.

– Счастливая ты, Леля! – протянула Марина, когда мы оказались на улице.

Летний воздух был теплым, аромат цветов, растущих на клумбах возле ее дома, был таким сладким, что воздух хотелось съесть, как сахарную вату.

Стрекотали какие-то ночные сверчки.

Взявшись за руки, чтоб не споткнуться, мы двинулись в темноту.

– Счастливая ты! – вздохнув, повторила Марина.

– Не знаю, – неожиданно для себя сказала я и повторила задумчиво, – не знаю …

– Но он тебе нравится? – не унималась Мариша.

– Нравится. И нравится, и боюсь я, как будто в ледяную воду прыгнула, не знаю я про это совсем еще ничего… И словно передо мной открыли огромную белую дверь с золотом, за ней – яркий свет, и там… так прекрасно… но не видно ничего, не ясно, только сияющий свет.

Тут подошел мой троллейбус, и я поехала. Быстренько добежав до квартиры, тихонько открыла дверь своим ключом. Папа и мама спали, в доме было темно и тихо, а из кухни доносился запах оладушек – заботливая мама оставила для меня их на столе, прикрыв белой льняной салфеткой. Рядом в плошечке была сметана и тягучее варенье из красной смородины. «Ой, мамулечка, спасибо», – подумала я, обмакнула оладушек в сметану и варенье и, жуя на ходу, запивая холодным чаем, отправилась к себе в комнату. Тут я вспомнила, что родители скоро уезжают отдыхать в Юрмалу.

«Вот и отлично, – подумала я, – все к лучшему. А там – видно будет».

Видимо, так устала от пережитого, что организм просто выключился, и я заснула почти мгновенно.

Глава 8
Любовь с продолжением

Что такое магнит, я знала хорошо не только из школьного курса физики. Еще в детстве очень увлекалась минералогией, собрала большую коллекцию камней. Да-а, сейчас бы она стоила огромных денег! Зная о моем увлечении, многие папины знакомые привозили экспонаты для коллекции. Большущие переливчатые друзы горного хрусталя, куски малахита, чароита, опалы, аметисты, агаты, полевой шпат и хризопразы с вкраплениями каких-то пород хранились в больших коробках из-под грампластинок. Я писала к ним этикетки, читала в справочнике по геологии, который мама откуда-то принесла, сведения научного характера, правда, мало что в этом понимая.

Был кусок олова, привезенный с таежного рудника, огромный, почти с мой кулак, кусок свинца, так таинственно мерцавший черно-перламутрово-золотистыми оттенками. Экология не лучшая была в комнате, где разместился мой небольшой геологический музей. Я могла часами просиживать возле этих сокровищ, разглядывая их через увеличительное стекло, любуясь, фантазируя и погружаясь в мир удивительных творений Природы.

Из поездки на отдых в Пицунду родители привезли инкрустированные грузинским гагатом картинки из тиса, самшита и кипариса. Очень я любила дымчатые кварцы – их у меня в коллекции было несколько штук. Папа, который знал, как мне казалось, все на свете, говорил, что они называются раухтопазы – от немецкого «раух» – «дым». И что в природе дымчатых топазов не бывает, но название укоренилось. Один папин знакомый, брат которого был геологом и ездил в экспедиции в разные страны, увлекался камнерезным искусством. Однажды, побывав в гостях у родителей, он заглянул посмотреть на мою коллекцию. Особенно ему понравились малахиты. Среди них имелся необычный – яркий, с прожилочками. Гость предложил сделать из него брошку для меня.

– С удовольствием вспомню все, чему учил меня в школьные годы брат, – сказал этот дядя.

Я с опаской отдала ему свое сокровище. Долго ни о брошке, ни о госте не было ни слуху ни духу. Уже заканчивался учебный год, я собиралась ехать на школьные каникулы в пионерский лагерь, как вдруг папа говорит:

– Смотри, что Виталий просил тебе передать.

Я не поняла вначале – что за Виталий? Папа вынул из кармана форменного кителя что-то в папиросной бумаге и раскрыл сверток. Я даже оторопела. В нем зеленела крохотная елочка из малахита. Она была такая миленькая и изящная. Я потрогала поверхность пальцем – приятная гладкость восхитила меня.

– Ой, пап, он все-таки сделал ее! – закричала радостно. – Просто чудо, как хороша!

Папа засмеялся:

– Литературно выражаешься. Виталий уезжал в длительную командировку по делам службы, вернулся и зашел ко мне. Просил передать эту брошку тебе.

– Пап, а я на него сердилась. Думала: «Забрал малахит… и был таков».

– Вот результаты постоянного чтения, – улыбнулся папа, – говорит ребенок, словно книгу читает. Что дяде Виталию передать?

– Передай… передай огромное спасибо! Нет, нет, передай… – я задумалась, вспоминая фразу из недавно прочитанной книги, – передай ему «поясной поклон»!

Папа расхохотался, приобнял меня и поцеловал в макушку.

– Ладно, передам на словах. Кланяться, пожалуй, ему не буду.

До сих пор эта чудесная брошечка лежит у меня в старинной шкатулке. Застежка уже не работает, но когда я открываю крышечку, достаю это малахитовое чудо, провожу пальцем по отшлифованной добрыми руками дяди Виталия поверхности, на душе делается тепло.

Все, что можно было прочесть о камнях в школьной библиотеке, я прочла, но интерес не ослабевал.

Как-то с родителями мы поехали в гости к бабушке – папиной маме. Бабушка Мария Марковна была удивительной женщиной – мудрой, доброй, хорошо воспитанной. Она училась в царской гимназии, жила в Ленинграде до войны, всю жизнь много читала. Так вот, в этот геолого-минералогический период моего развития я оказалась у бабушки в гостях. Похвалилась малахитовой брошкой и поведала ее историю. Бабушка, знавшая о моем драгоценно-каменном увлечении, сказала задумавшись:

– Пожалуй, будет уместно показать тебе кое-что. – Она подошла к шкафу, за стеклянными дверцами которого хранились настоящие сокровища – старинные книги. Я научалась читать в детстве именно по этим книгам – довоенное издание «Сказок» Пушкина, Жюль Верн, рассказы Чехова, Шолом Алейхема, его повесть о еврейском мальчике Мотле и много другого невероятно интересного. Были еще и волшебные «Сказки Шехерезады» с чудесными иллюстрациями и другие старые книги, до которых я еще – по словам бабушки – не доросла.

Несколько книг были напечатаны старинным шрифтом – с «ятями» и «ерами». Бабушка открыла дверцу шкафа и достала оттуда изрядно потемневшую и потертую книгу.

– Вероятно, тебе будет не очень привычно ее читать, но постепенно ты освоишься. Это относится к предмету, коим ты увлечена. Ступай, можешь сесть в мое кресло.

Я с любопытством взглянула на обложку, но не разобрала с первого взгляда название. Известно, что у бабушки нет неинтересных книг, и если она сама мне это предложила, значит там что-то важное. Бабушка являлась безусловным авторитетом для меня и моих кузенов. Я устроилась в удобное глубокое кресло в ее комнате и открыла книгу. Страницы были сильно пожелтевшими, шрифт – непривычным. Злополучные «яти» и «еры» встречались через слово. Однако не это было главным. Главное я увидела, перевернув первую страницу. За ней, на плотном листе, прикрытая тонкой папиросной бумагой, иллюстрация. Человек в конусообразном колпаке («звездочет», наверное), то ли в мантии, то ли в какой-то длинной одежде возле стола, уставленного плошками разной величины, на подставке растирал или толок камень! О-о-о!!! Непонятно и интересно! Подпись гласила, что это великий древний ученый исследует свойства камней. Я стала листать дальше, пропуская страницы, и добралась до очередного рисунка, прикрытого тонкой прозрачной бумагой. На листе были изображены драгоценные камни, нарисованные в разных видах. Я просмотрела несколько иллюстраций и начала читать текст к одной из них. Читала я медленно, некоторые слова вообще не понимала, так как дореволюционное письмо иногда не открывало мне смысл слов. Написано было буквально следующее – «бирюза» или на арабском языке «фирузаж» означает «камень, приносящий победу, удачу во всех начинаниях и предприятиях. Его считают драгоценным, ему посвящены многие страницы древних рукописей». И далее шли совсем загадочные для меня строки примерно такого содержания: «В Средние века верили, что если женщина хочет привлечь к себе мужчину, она должна незаметно зашить в его одежду кусочек бирюзы». Под нарисованным округлым камнем имелась приписка – «персы считали, что обработанная в виде кабошонов бирюза, «имеющая форму женской груди», помощник во всех любовных делах».

– Эх, жаль, нет у меня бирюзы, – сокрушалась я, уже знавшая к тому времени, что обозначает слово «кабошон» применительно к камням. Правда, и груди никакой тоже нет.

А хорошо было бы повезти ее с собой в пионерский лагерь, чтобы Виталик окончательно и бесповоротно влюбился в меня, – но никаких вариантов с появлением бирюзы не вообразила. Потом подумала, что бабушка, наверное, не для любовных приворотов дала мне эту книгу. И только подумала, как на странице, изображавшей горный хрусталь (имевшийся у меня в виде нескольких крупных друз и отдельных кусочков), нашла потрясающую информацию. Хотя и складывала ее по слогам, вспоминая бабушкины уроки о том, как читается то или иное слово.

«Камень магов и прорицателей». После этого приводились слова, под которыми стояла подпись – Орфей. Я к тому времени уже прочла детское издание мифов Древней Греции, а об Орфее и Эвридике мне рассказывал папа. Текст был следующий – «Боги не в силах отказать человеку, который вошел в храм, держа в руках чистый прозрачный кристалл хрусталя». И дальше – «горный хрусталь использовали в древние времена для получения тайной информации». Хлоп! Я закрыла книгу, пытаясь прийти в себя от обилия сведений. Тайная информация! Все! Надо действовать!

Много часов потом я провела со своими «хрусталями», пытаясь получить хоть какую-нибудь информацию. Но тайной так и не обнаружила, как мне кажется. Зато в пионерлагерь я уехала переполненная впечатлениями и перед сном в отряде рассказывала девочкам разные истории, что-то добавляя, естественно, от себя, для пущей важности и загадочности.

Вернувшись из пионерского лагеря, огорченная тем, что Виталик не приехал в эту смену, я решила вести дневник и записывать туда все важные мысли, события и прочее.

Однажды вечером, папа, вернувшись со службы, достал из кармана кителя небольшой сверток, обернутый в плотную коричневую бумагу.

– Аленка, вот тебе новый экспонат в твой музей.

Я обрадованно кинулась разворачивать подарок и разочарованно протянула: «у-у-у…», увидев внутри невзрачный кусочек какой-то руды.

– Что же ты «ухаешь», словно филин, – усмехнулся папа, – это волшебный кусочек!

– Волше-е-е-бный? – недоверчиво протянула я.

– Да-да, и ты сейчас сама убедишься.

Папа открыл чемоданчик, в котором у него хранились всякие нужные предметы – молоток, клещи, отвертки, гвоздики, какие-то болтики и винтики. Выбрав несколько гвоздей небольшого размера, он положил их на ладонь и начал подносить к ладони мою «руду».

Раздался треск, скрежет, постукивание, и, как в мультфильме, гвозди подпрыгнули, толкая друг друга, и, словно пчелы на цветок, устремились к невзрачному кусочку. Миг – и они облепили его со всех сторон. «Руда» превратилась в «дикобраза».

– Папа, это что – магнит?! – в восторге закричала я.

Мама, наблюдавшая за нами – так как действие происходило на кухне – отложила ложку, которой собиралась накладывать нам в тарелки ужин, и всплеснула руками:

– Что ж ты так кричишь?

– Мам, ты не понимаешь, это же такая важная и ценная в доме вещь. Ничего теперь теряться и пропадать не будет. Я все-все смогу найти. Магнит все притягивает к себе. Ты видела, как гвозди взлетели с ладони и бросились на магнит, как муравьи в лесу на кусочек гриба, – помнишь, мы видели осенью. Мам, теперь у нас по-другому жизнь пойдет, это точно!

Тут уже и папа, и мама расхохотались.

– Ой, не могу, и муравьев даже вспомнила, и жизнь пойдет по-другому. – Мама даже всхлипнула, смеясь, и вытерла слезы.

– Вот увидите, тогда и поверите, Фомы неверящие, – с чувством воскликнула я и пошла к себе в комнату, – магнит, он, знаете, какой?! Он еще себя покажет!!!

Я закрыла дверь и попробовала поскорее приложить его ко всему железному, что смогла найти у себя в комнате. Все притягивалось. А к металлической подставке под большим цветочным горшком, стоявшим у меня на подоконнике, магнит бросился сам и меня потянул за собой.

Глава 9
Сила притяжения

Теперь этот самый «магнит» появился передо мной в пространстве. Наутро после удивительного свидания я проснулась с ощущением дня рождения – в моей жизни произошло что-то новое, открывшее во мне необычное чувство. Внутри сияло Солнце, и все вокруг отражало его лучи, посылая их ко мне снова и снова. Это не было похоже на мою трепетно вначале безответную любовь к «д’Артаньяну», на мои чувства к литературным и киногероям, на мою любовь к актеру Василию Лановому и югославскому баскетболисту Крэшимиру Чосичу. Это не было похоже на смущенно робкие, неловкие чувства к мальчикам в школе.

Мне казалось, что кто-то удобно посадил меня на легкое облачко, и я, устроившись на нем, свесила ножки и любуюсь окружающим пейзажем. Внутри – легкость, подъем, восторг и удивление. Внутри – смешно и щекотно. Что-то екает под ложечкой счастливыми импульсами. Хочется петь, танцевать прямо в воздухе… Хочется прыгать на одной ножке, как в детстве.

Я, которая считала себя с детских лет незаметной-неприметной, удивлявшейся от того, что кто-нибудь из приятелей по летнему лагерному отдыху при встрече в городе узнавал меня; я, которая смущалась и не знала, как себя вести с мальчиками… Вот эта самая «я» вдруг, в один момент оказалась окутанной восхищением взрослого мужчины, и мне это понравилось. Хотя и было немного страшно. И незнакомо. Основным поводом для опасений были родители. Как они отреагируют на происходящее?! Представить себе их реакцию я не могла. Вернее, представить-то могла, но такой «грозный» вариант меня не устраивал.

В какой-то момент мысли мои, летевшие по кругу, остановились, и я подумала: «Александр Борисович такой взрослый, наверное, он сам как-то все это уладит, и с родителями тоже. А потом ведь еще толком ничего не ясно и не понятно, чего я переполошилась?»

Серьезные раздумья закончились довольно быстро. Более меня занимало новое состояние. Оно не было ни на что похожим. Эта ситуация не имела каких-то ключей, знаний, схем, кои могла бы я применить. И страшновато, и судорожно хочется бежать к нему. Нет, не бежать, а красиво, грациозно, с развевающимися на ветру волосами, идти. Идти, чувствуя дрожь в коленках, влажность в ступнях и горячий румянец на щеках.

«Да, господи, я же действительно пообещала прийти к концу рабочего дня. И продолжить печатание его статьи».

Неожиданно я увидела свое отражение в зеркале. Оттуда, словно из Зазеркалья, на меня смотрела красивая незнакомка с сияющими глазами и счастливой улыбкой.

Неужели это я?! Не может быть.

Для надежности я даже провела пальцем по старинному китайскому зеркалу, центр которого украшали изумительные пионы розового и белого цвета, окаймленные тончайшей золотой линией. Отражавшаяся красавица смотрела на меня из-за цветов, и эта отстраненность делала ее еще более загадочной.

Я разглядывала еще какое-то время эту картинку, включив в прихожей, где находилось зеркало, весь возможный свет: «Я – другая!» – ярко вспыхнуло в моих мозгах.

Потом словно ветер подхватил, и я закружилась по комнатам, жмурясь от солнечного света, наполнившего квартиру.

На пути кружения находился проигрыватель для пластинок «Ригонда» рижского производства. Сначала достала большой виниловый диск с записями романсов, но передумала. В старинных коробках родители хранили раритеты – старые тяжелые черные пластинки. «Трофейные» называл их папа. Это были пластинки, которые появились после войны. На них были записаны чудесные песни и инструментальная музыка. Все это исполняли зарубежные музыканты и артисты. На черной этикетке написано название фирмы, выпускавшей грампластинки – «Columbia». Я выбрала пластинку, на которой было написано «Miliza Korjus. The Great Waltz». И что-то еще, что я не разобрала.

Пластинка немного зашипела под иголкой, раздалось характерное потрескивание, шуршание, и вдруг по комнате поплыла волшебная музыка Штрауса. На этих пластинках вначале долго шло инструментальное вступление, а потом звучал вокал. И ангельский голос Милицы Корьюс под звуки вальса, исполняемого прекрасным оркестром, запел «На прекрасном голубом Дунае». Это было упоительно. Я закружилась, представляя себя в пышном бальном платье с кринолином, а рука моя лежала в руке воображаемого кавалера… Вальс я обожала с раннего детства.

Родители часто слушали музыку, когда выдавалась свободная минута, и с удовольствием кружились в танце. Танцевали они великолепно! Подряд могли пройти два тура вальса, то есть пластинку включали дважды, и они продолжали вальсировать. Меня – совсем кроху – брали на руки и танцевали втроем. Я обожала это кружение на руках у мамы и папы. Когда я подросла, папа научил меня танцевать и танго, и румбу, и пасодобль, и «фокс». Даже «бить степ», то есть чечетку, научил. Сам он степовал изумительно, при этом напевая какие-то американские мелодии. Он обожал Глена Миллера и его «Серенаду Солнечной долины». Ну и я тоже стала обожать и танцевать под эту музыку.

Радость и восторг прямо-таки булькали во мне. Голова закружилась, и я присела на диван. Отдышавшись, осмотрелась по сторонам и побежала заниматься домашними делами, чтобы потом уйти беззаботно гулять. Но я знала, какой прогулочный маршрут будет у меня сегодня. И смущение, и стеснение были явственно ощутимы, но «магнит» притягивал сильнее. Так хотелось вновь услышать его голос, почувствовать прикосновение руки – волнующее и словно обжигающее сначала, но обволакивающее потом. Хотелось смутиться под его пристальным взглядом, ощутить, как краснеют щеки. И снова пережить незнакомую доселе дрожь под коленками. Одним словом, погрузиться в волшебство вчерашнего вечера.

Дорога показалась очень короткой, и только крутой подъем в горку, на самой макушке которой располагалось здание суда, немного сбил дыхание. В коридор я вошла, слегка запыхавшись. Цокот каблучков был услышан сразу же, и у двери меня встретил, нет, встретили, нет, подхватили, сильные крепкие руки А. Б. Словно в продолжение вальса закружил по кабинету. Я попробовала освободиться, но этот маневр не удался. Левая рука оказалась на его плече. Ощущение ткани рубашки и особенный мужской запах – я уловила его еще вчера – волновали и в то же время успокаивали. На руках – уютно, надежно. И приятно, что уж там говорить.

Петров смеялся и сияющими глазами прямо смотрел на меня. Я подумала, что даже взрослые мужчины в такие минуты, видимо, слегка глупеют, потому что, смеясь, А. Б. все повторял:

– Алюша, ты пришла! Ты пришла! Ты пришла!

– Вам трудно, наверное, меня держать, я же тяжелая, – робко поинтересовалась я.

– Да ты – пушинка, просто пушинка, – все так же смеясь, проговорил мой кавалер по этому оригинальному танцу.

«Пушинка весом пятьдесят восемь килограмм», – подумала я.

В этот момент мой танцевальный кавалер аккуратно посадил свою «партнершу» на край стола. Того самого, на котором вчера стояла пишущая машинка. Я, естественно, заволновалась за судьбу казенной мебели, вероятно, она не была рассчитана на «машинки» весом в пятьдесят восемь килограмм чистого веса.

– Солнышко мое, Аленушка, счастье мое, радость моя, – заговорил А. Б., одной рукой обняв меня за плечи, а другой гладя по голове.

Неизвестно было – надо ли отвечать в такой ситуации, надо ли вообще что-то говорить или что-то делать.

Петров прижался лбом к моему лбу и прошептал:

– Я люблю тебя, Аленушка, счастье мое! Я без тебя не могу быть, жить! Я сутки эти – до встречи нашей – как во сне провел. Ни о чем, кроме тебя, не мог думать. Аленушка, девочка моя милая, славный мой человечек, как я люблю тебя! Кажется, я голову потерял.

«Как же он работал сегодня? Ведь у него весь день судебное заседание было? Серьезное уголовное дело. Может быть, поинтересоваться?» Мысли вихрем пронеслись в голове, но я все-таки решила их не озвучивать.

А Петров, уютно пристроив мою голову к своему плечу, начал осторожно меня целовать. Глаза, нос, щеки, волосы. Это было так чудесно, так успокаивало и убаюкивало, словно на теплой морской волне. Потом очень нежно и осторожно провел пальцем по губам. Я улыбнулась, и он потрогал даже передние зубы, открывшиеся в улыбке.

– Какое чудо! – каким-то хрипловатым голосом сказал А. Б.

Я засмеялась почему-то, представив себя зайчиком, передние зубки которого кто-то трогает пальцем. Было необычно и смешно, тем более что губа при этом слегка оттопырилась вверх.

– Зайчик мой, – будто прочитав мои мысли, прошептал Петров, – любимый зайка мой! – и поцеловал в губы. Бережно, едва прикасаясь, словно и вправду боялся спугнуть этого зайчишку. Прикосновения были очень приятны. Поцелуй доставил мне удовольствие. Я уже не думала о том, что и как надо делать, то ли открывать, то ли закрывать рот? Все получалось само собой. Закрыла глаза, почувствовала, что Петров крепко обнял меня и прямо к моей груди прижимается его грудь, и биение его сердца отдается в моем теле. Ощущение было таким сильным, что на мгновение перехватило дыхание.

А. Б. слегка разжал объятия и дал мне возможность вздохнуть. Потом вдруг тихо, осторожно прикоснулся пальцами к моей груди. Я слегка опешила, отстранилась, а он неожиданно положил на левую грудь всю ладонь. Даже сквозь ткань одежды ощущалась горячая кожа его руки.

– Как бьется сердечко твое, – прошептал Петров мне на ухо и поцеловал прямо в ухо, – какое милое ушко.

Его прикосновение к груди очень смутило. Совершенно необычно, незнакомо и не могу сказать – понравилось мне это или нет. Я пошевелила плечами, высвобождаясь из его ладони и слегка отодвигаясь.

– Тебе неприятно, больно? – встревоженно спросил он.

Я не знала, что ответить, чтобы не обидеть, поэтому подняла глаза и с мольбой посмотрела на него, слегка покачав головой.

– Скажи, что не так? – чуть дрогнувшим, как мне показалось, голосом поинтересовался мой поклонник.

– Так не надо… – все же осмелилась прошептать я.

Он убрал руку и вновь нежно обнял за плечи:

– Можно я тебя еще поцелую?

Мне понравилось, что он спросил разрешения. В ответ я прикрыла глаза и вновь почувствовала прикосновение к губам, только теперь уже не так нежно, а сильно, нетерпеливо, и, наверное, это могло соответствовать часто попадавшемуся на страницах классических романов слову «страстно». Наверное, потому что я впервые испытала такое и искала название переживаемому опыту. Это было похоже на внезапно подувший ветер, нет, волну прибоя. Такую волну, что у меня зазвенело в ушах. Я услышала, как слегка застонал А. Б., и волна, только горячая, заполнила всю мою грудную клетку, и все тело стало ватным или, быть может, похожим на сироп. Я даже обмякла в сильных руках Петрова, и голова закружилась.

– Давайте посадим меня на стул, – попросила я.

– Давай, – ответил он и вновь, взяв меня на руки, перенес со стола на стул, стоявший чуть поодаль.

Голова продолжала кружиться.

– Можно мне воды или чая?

– Конечно, конечно, солнышко.

«Неужели вот так бывает у взрослых?» – подумала я, пока Петров наливал воду в чайник и включал его. Потом достал из шкафчика чашки, салфетки, какие-то конфеты и печенье и очень быстро все сервировал на столике, расстелил маленькую скатерть на том месте, где я только что сидела. После этого он подвинул еще один стул, сел рядом, мягко обнял меня за плечи и волнуясь, произнес:

– Какое же ты чудо! Ты даже сама не понимаешь! Как я тебя люблю, Алюша! Радость моя!

Неожиданно у меня потекли слезы, но я ничего не могла с собой поделать. Даже забыла про тушь на ресницах. А. Б. достал из кармана брюк свежий носовой платок и начал промокать мне щеки и рот. Слегка приподняв лицо за подбородок, чуть повернул его к себе. Засмеялся, продолжая вытирать слезы и ручейки туши на щеках. Довольно быстро справившись с этим, погладил меня по голове и ласково произнес:

– Какой же ты еще ребенок, девочка моя.

Я всхлипнула напоследок и положила голову ему на плечо. Он был такой взрослый, сильный, большой, что все происходящее как-то не очень относилось ко мне. Вроде бы это не со мной происходило.

«Он – муж-чи-на…» – подумала я, вспомнив свои предыдущие встречи с молодыми людьми. Этот шквал эмоций и действий ошеломил, и надо было прийти в себя. Чувства неизвестные, неожиданные, внезапные. Они не поддаются осознанию. Они ничему не подвластны – ни пониманию, ни анализу.

И, хотя немного страшно, словно впервые встаешь на лед, не умея кататься, опасаешься упасть с высоты, разбиться, сломаться и остаться осколками на льду. И – неожиданно – необычайное, волшебное превращение – ты катишься, скользишь. Лед поддерживает, и ты движешься вперед. Ты – в равновесии. И понимаешь, к своей радости и изумлению, что это – навсегда.

– Давай, налью тебе чашку чая. Я помню, ты любишь с травами, а меня как раз угостили замечательным таежным сбором.

Чай действительно оказался ароматным и приятно успокаивал – даже горячий.

«Интересно, а откуда он узнал, что я люблю чай с травами?»

И тут же, отвечая на мой невысказанный вопрос, Петров улыбнулся и сообщил:

– А ты как-то во время практики с Агнией разговаривала об этом, и я услышал твои слова.

«Надо же, запомнил!»

Глава 10
Кто бы мог подумать, или Замужество?

Неделю до отъезда на турбазу мы виделись с Петровым каждый вечер. Он радостно встречал меня, целовал, поил чаем. Я все-таки допечатала его статью. Мы подолгу говорили. Общение с таким умным и необычным собеседником особенно интересно. Иногда голос Петрова начинал предательски понижаться и подрагивать, он смотрел на меня особенным – уже знакомым мне – взглядом. После такого взгляда брал меня за руки или плечи и долго целовал. Несмотря на ежедневные наши свидания, я по-прежнему смущалась и не знала, как к нему обращаться. А если и называла, то по имени-отчеству. В субботу перед отъездом забежала к нему днем ненадолго – надо было собираться в дорогу. Совершая уже некий ритуал, А. Б. подхватил меня на руки, походил так по кабинету, целуя, потом усадил в кресло.

– Алюша, пожалуйста, послушай меня внимательно! Все, о чем мы говорили с тобой, – очень серьезно. Я понимаю, что не могу без тебя. Надо будет принимать серьезные решения и совершать ответственные шаги. Но прежде чем я сделаю все это, мне надо проверить кое-что. Необходимо встретиться с одним человеком. После этой встречи все станет окончательно ясно.

– Ну, если надо, конечно, встречайтесь, – с улыбкой, беспечно ответила я.

– Господи, до чего же ты еще ребенок! Чистый и светлый. Все-таки я объясню, в чем дело. Была одна Дама в моей жизни. Тоже Елена. Очень ты на нее похожа. Очень! Когда мы познакомились шесть лет назад, я на пятом курсе учился. Я же в университет поступил после армии. На пятом курсе мне уже двадцать пять лет было – совсем взрослый мужик. Родители мои погибли, когда мне исполнился один год. Вырос у тетки. Приехал сюда после службы на флоте, поступил учиться, жил в общежитии. Как и большинство наших ребят, все время подрабатывал: кочегаром, пожарным, вагоны разгружал. И тут в одной компании я ее увидел. Как будто толкнуло меня что-то к ней. Или даже – нас обоих друг к другу. Она на инязе училась и встречалась с моим приятелем Аркашей. Аркаша – сын знаменитого на весь мир ученого-гидротехника. Добродушный такой, кругленький, в очках. И мы начинаем с ней встречаться. Часами говорим обо всем. Ощущение такое, словно мы знакомы тысячу лет. И у нее, и у меня уже началась практика на пятом курсе, но мы старались видеться каждый день. При этом я знал, что она с Аркашкой не расставалась. Знал, что они продолжают встречаться. Я понимал, что по отношению к нему подличаю, но ничего не мог изменить. Она повелевала мною, как хотела. Водила с собой в филармонию на концерты. Читала мне вслух Фейхтвангера и Ромена Роллана. Я страшно удивился, когда ты мне сказала, что это твои любимые писатели. А к госэкзаменам сообщила, что выходит замуж за Аркашку и переезжает с его семьей в Москву. Через два месяца я женился на первой встречной. В Москве у Дамы и Аркашки родилась дочь – Алина. Через какое-то время у меня тоже родилась дочь. И ее назвали Алиной. Потом я стал работать судьей. С женой мы совершенно чужие люди. И вдруг появилась ты. Как чудо, как наваждение. Только юное чудо. Светлое, удивительное. Чем-то невероятно похоже на Даму. И не похоже. Вчера я узнал, что Дама прилетела сюда по каким-то делам. Я понял, что мне надо встретиться с ней обязательно, чтобы убедиться, что я освободился полностью от старых воспоминаний, от зависимости. Тогда я честно смогу сделать то, что хотел сделать. Смогу принять решение о нас с тобой…

Как это бывает, когда неожиданно к горлу подступает тошнота? И это не признак беременности. Я тогда еще собственно и не знала ни о беременности, ни ее признаки. Тошнота и ощущение, что куда-то проваливаешься. Что опора исчезает под ногами. Ноги сделались ватными и даже стул, на котором я сидела, вроде как и не поддерживал больше. Словно что-то внутри сжалось, прокатившись, словно бильярдный шар, и упало в лузу.

– Конечно, встречайтесь, – вымученно-спокойно-жестяным голосом ответила я.

– Солнышко, не сердись на меня. И прости, пожалуйста, меня, что я, старый болван, тебе это все рассказал. Все будет хорошо, вот увидишь! Ты вернешься с турбазы и сразу позвони мне. Договорились?

Я кивнула, помахала дрожащей влажной рукой и, не оглядываясь, вышла на улицу.

Как хорошо было бы сейчас умереть. Исчезнуть, раствориться в воздухе. У-ме-реть…

Боль такая, словно руки-ноги-голова отдельно друг от друга. Где ты сама? Где твое сердце? Зачем ты осталась жить? Или не осталась? Возможно ли лечь на асфальт и царапать его ногтями? Можно ли лечь на скамейку и кричать от боли? Можно ли забраться через решетку входа в бомбоубежище, которое находится на вершине сопки прямо напротив входа в суд и остаться там? И высохнуть, как мумия? Разве можно об этом позоре и ужасе рассказать кому-то? Разве поймет кто-то? Разве себе можно об этом рассказать? Разве я могу спасти сама себя? Разве кто-то найдет средство для спасения меня из этой пропасти отчаяния?

К вечеру до меня – обледенелой изнутри – дозвонилась все-таки Маришка. Услышав мой голос, приехала или прибежала минут через двадцать. Собирала мой чемодан в дорогу, наливала чай. Что-то непрерывно причитала-щебетала:

– Я тебе звонила каждые пять минут, ты не отвечала, я подумала – вдруг ты умерла, а родители на курорте и дома – никого?

«Да, я умерла», – вяло проплыла тусклая мысль.

– Он?

Я кивнула. Говорить не было сил. Оказывается, тело может шевелиться и двигаться отдельно от острого кусочка льда в груди.

Наутро мы уехали на турбазу. С собой Маришка положила мне в чемодан приготовленные заранее вязанье, книгу о Сен-Симоне и картинку-репродукцию под названием «Юность» из журнала «Огонек». На картинке в разноцветных одеждах были изображены три студентки в комнате – то ли общежития, то ли на отдыхе.

Картинку мы повесили в комнате на стенке возле моей кровати, когда приехали к месту отдыха. Красота окрестностей, озеро возле гор, на котором тренировались гребцы, невероятное количество цветов в палисадниках возле домиков в поселке и названия улиц, будто из песен Юрия Антонова – Бархатная, Липовая, Озерная, Луговая, Георгинная и даже Розовая – сделали свое дело. Вечерние танцы, вязание в лодке, в которой нас катал поклонник Агнешки – чемпион СССР по бегу, приехавший на сборы из Ленинграда – и чтение философских рассуждений Сен-Симона, притупили боль. Хотя вязкое ощущение пустоты внутри тела и тошнотворное чувство стыда оставалось. Острая льдинка в груди была запорошена – листьями, лепестками цветов, виноградными лианами, яркими красками листвы на окрестных сопках. Конечно, добавились к этому вороху впечатлений и ухаживания ребят на турбазе, и новые супермодные «юбки-годе», которые мы шили себе сами перед отъездом, и свежий воздух.

С ухаживаниями вообще был «веселый» случай. На танцы на территории турбазы приходили студенты, отдыхавшие в одном корпусе с нами, ребята-инженеры, приехавшие в отпуск, местная молодежь и молодые солдатики из какой-то воинской части. Один из них – явно грузин – очень симпатичный, пригласил меня на медленный танец один раз, потом второй. Во время второго танца под упоительное пение Ободзинского предложил мне пойти погулять, «посмотреть на цветы и озеро», как он выразился. Я ответила, что никуда не хожу без подруг, и вежливо отказалась. Он проводил меня к девчонкам моим и спросил разрешения еще раз пригласить на танец. Маришка быстренько спасла ситуацию, сказав, что мы скоро уходим. Смешным было то, что я поделилась с подругами своим наблюдением: «Девочки, послушайте, что-то странное происходило во время танца. И в первый раз, и во второй, Дато, танцуя со мной, весь трясся. Серьезно-серьезно, танцуем, а у него только что зубы «лезгинку» не выбивают. Словно его к электрическому току подключили. Я во время первого танца все больше в своих мыслях была, не очень обратила внимание, мы только имена назвали друг другу – он оказался Дато, то есть Давид, действительно из Грузии, а во втором, когда немного разговаривать стали, я заметила, что его и вправду трясет. Точно-точно, аж подпрыгивал. Я подумала – может, температура у него – горячий такой и лихорадит его – аж зуб на зуб не попадает».

– Да-да, – живо со смехом откликнулась Агнешка, – секта «трясунов – пятидесятников», мне как раз на экзамене по научному атеизму вопрос о сектанстве попался, помните?

– Да нет, не секта, но странно как-то, – проговорила я.

А Маринка серьезно резюмировала:

– Это от тебя ток какой-то идет, вот его и колотило.

Мы дружно рассмеялись. Наивные домашние барышни. И отправились спать. Любовался ли с кем-то Давид красотой озера и цветочных клумб, я так и не узнала, потому что на следующий вечер во время танцев вокруг нас все время были ребята-спортсмены из сборной Ленинграда по легкой атлетике – студенты Инфизкульта, приехавшие на тренировочные сборы.

Но это все не очень помогало моему внутреннему состоянию измениться. Конечно, самым главным спасательным кругом были подруги. Я все больше молчала, а они пробовали меня отвлечь. Но лед просто спрятался глубоко. И его уже не видно. И он не тает. Вечная мерзлота. А при глубоком вдохе он колется в ребра и мешает дышать. И если вдруг открывается в голове окошко, в котором чуть-чуть виднеется лицо Петрова, то словно все – и мозги и вся внутренняя «начинка» тела – рушится окровавленное вниз, под ноги. Тело пустеет. Взгляд вперивается в бессмысленность. Внутри – звук, похожий на мычание – «у-у-у…». Или будто все зубы заболели разом, ноют невыносимо и хочется их то ли выплюнуть, то ли вытащить через макушку. Хоть бы кто сказал что-нибудь, или – как в детстве – взял на ручки, покачал и прошептал: «Тш-ш-ш, это просто плохой сон, детка. Тебе что-то приснилось? Все, уже не страшно, я рядом».

Но рядом – никого. Даже себя нет рядом. Ухнула вместе с мозгами и телесной начинкой куда-то. Ис-чез-ла. И лучше бы не возвращаться. Как назвать то, что произошло? Как обозначить состояние ума, души? Еще и не знаешь таких определений. Еще не применял подобных слов, бьющих, словно хлыст, оставляющих кровавый след на теле и в сердце. «Предательство, обман, потеря».

Это уже потом, во взрослой жизни, узнаешь, что не надо бояться потерь. Теряются те, кто послан нам для опыта. Остаются те, кто послан Судьбой.

А в юности ничего этого не знаешь, не ведаешь. Просто очень больно. И непонятно. Из глубины появляются слова старой-старой песни, звучащей на затертой пластинке из родительской коллекции: «Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят,/ Эти слезы невольно я роняю в тиши./ Сердце вдруг встрепенулось, так тревожно забилось…»

А в припеве:

«Мой нежный друг, часто слезы роняю, /И с тоской я вспоминаю дни прошедшей любви. /Я жду тебя, как прежде, /Но не будь таким жестоким…» И в конце: «Я пишу тебе снова, / Видишь капли на строчках, / Все вокруг так сурово, / Без тебя, без любви…»

И тут же всплывает в памяти, как мой шутник-папа переиначивал текст на манер, с которым они мальчишками, в довоенном Ленинграде исполняли это душещипательное произведение: «Я пишу тебе снова – видишь сопли на строчках…» Злые насмешники-мальчишки, которым в тринадцать лет еще не ведомы были сильные любовные страдания. А тут – и капли, и сопли, и слезы. Уж, если и прорывается рев, то на всю глубину. Кажется, что у этой боли нет дна. Она бесконечно, по кругу тянется сама, разрушает тебя, вытягивает все силы, и ты остаешься просто кожаной оболочкой, пустой внутри. Тебя целого – нет. И собрать себя не из чего. На какой бок ни повернешься, как ни встанешь, как ни сядешь, все едино: боль, боль, боль. Хочется вытряхнуть это из головы, из тела. Хочется, но… Даже лишний раз потрясти головой опасно – покатится вместе с этой болью прочь. Когда ревешь – уже лицо все опухло, сопли вытираешь в мокрый от слез платок. Не приносит облегчения рев. Только еще больше жалеешь себя и не видишь ничего впереди.

Как же это? Почему так больно? Все шло так удивительно и прекрасно в одну светлую-пресветлую сторону и вот, все развернулось так неожиданно. Во тьму. В пустоту. И ты оцепенела. И окатило тебя всю…

Глава 11
Теория Большого Взрыва

Так бывало в молодости: полощешь белье в ванной. Ритмичные движения в одну сторону, в другую. Рука влево – «и», рука – вправо – «раз, два, три», как у дирижера – «и раз, и два, и три…»

Сильная доля на цифре – взмах, опускание в воду, взмах и снова, и снова – сильная доля – и, словно выныривающая из воды русалка, – предмет полоскания движется вверх, вслед за некой силой – правой рукой. Описывает плавный переворот в воде и возвращается к исходной точке. Опять мощный рывок и снова – вращение, стремление к началу.

Вдруг, повинуясь некоему внутреннему импульсу, рука сбивается с ритма, и ударная доля приходится на возвратное движение, на это самое «и». Русалка почему-то решает не выныривать на поверхность, а стремительно уйти на глубину, погрузиться в воды и вынырнуть совсем в другом месте. Игриво. Эх, русалка, русалка, сбившая с ритма весь оркестр!!!

Что происходит за этой переменчивостью ритма? Что случается за одним-единственным взмахом русалочьего хвоста в противоположную сторону? Что-что? А вот что: то ли возмущенный, то ли удивленный, то ли влюбленный, Нептун устремляется за ней, и все водное пространство вослед выносится на берег, то есть на пол ванной комнаты. Вода окатывает с головы до ног. Как вся эта масса, повинуясь единому рывку, выплескивается столь мощно? Какой-то про это закон есть в физике. Точно, есть! Только я не помню какой и как называется. И чьего он имени – не помню тоже.

А вся вода – совершенно по Закону – на полу.

Потоп. Залили всех. Ванна пуста. Вся вода ушла… Все чувства выплеснулись с этим всплеском-«цунами». Мир закончился. Осталось только время между. А будет дальше жизнь? Наступят Новые Времена? Родится ли что-то из Пустоты? Как в Теории Большого Взрыва?

Вначале была Пустота, потом произошел Взрыв, и все начало зарождаться.

Если опираться на мнение ученых и провести аналогию с моей ситуацией – то все наоборот: сначала все зародилось, потом о-о-очень Большой Взрыв, а уж потом – Пустота… Пу-сто-та…

И все-таки, через две недели отдых на турбазе завершился.

Тело отдыхом впечатлилось, загорело, связало для себя чудесную розово-сиреневую кофточку, прочитало – вместе с умом – от корки до корки книгу о великом философе-утописте. Можно сказать, что эти двое – тело и ум вели себя более-менее прилично.

А вот Душа…

Душа то рыдала и как раскаленная вулканическая лава извергалась слезами, то леденела и замирала в Безмолвии, то пустела.

Но как же ей хотелось, побежав к телефону-автомату в холле турбазы, вставив в прорезь пятнадцать копеек, набрать заветный номер – двадцать два – пятьдесят – девяносто девять и услышать удивительно теплый, бархатный голос, ставший почти родным, говорящий:

– Алюша, солнышко, привет! Ну где же ты? Я тебя так жду!

И волнующе-счастливый смех его.

Словно ничего страшного не произошло и тебе снова предоставлено место в жизни. Ты снова признана, любима, и твое место в сердце его никем не занято. А в голове при этом постоянно звучит прекрасная щемящая музыка из любимого мексиканского фильма «Есения». Такая пронзительная, такая завораживающая и столь же печальная.

Хочется, хочется, чтобы монетка провалилась в прорезь автомата, и через два-три гудка этот голос ответил и интонации снова были счастливыми. Что же за состояние такое?

Поезд привез нас домой.

Родители по-прежнему отдыхали на курорте в Юрмале. Я, как девочка Женя из любимой в детстве книги «Тимур и его команда», повязала волосы косынкой, подоткнула подол ситцевого платья и, вооружившись тряпкой, шваброй, ведром с водой и старыми газетами, чтобы протереть оконные стекла до блеска, полезла мыть наши высокие окна. По радио передавали какие-то бодрые песни, работа спорилась. Удивительно, но я довольно быстро управилась с четырьмя большими окнами, выколотила на балконе ковер, лежавший на полу в зале, постирала шторы и тюль, помыла полы, ковер вернула на законное место в зале.

Результаты проделанной работы меня порадовали. Умывшись, я приготовила себе чай, хотя долго сидеть за столом у меня не получилось. На часах было пять – то есть до окончания рабочего дня всего час. Значит, через час Петров закончит свою работу. Ну что там у него? Встретил, решил, понял? Но предчувствия были мрачные.

Как между собой договаривались мой ум, тело и душа, я не знала, но чувствовала, что ноги готовы бежать на улицу, душа то боится, то рвется вслед за ногами. А ум – ум позорно трусит. Мысли толпятся, наскакивают друг на друга, ссорятся: «Беги, звони, он же сказал тебе – «обязательно позвони, когда вернешься».

– Да, сказал, – внутренний голос вступал в диалог, – но ничего хорошего после такого заявления не будет. Ты вспомни, каким он тоном говорил тебе все это? Ты уже была вычеркнута из истории, ты уже была на втором… или на каком-то еще более дальнем месте.

– Все равно надо идти! Давай, собирайся! – это воля, дух явно подгоняли меня.

Я собралась. Правда, в этих сборах уже не было счастливой легкости и беззаботности. Коса заплетена, юбка, цветастая, но кофточку-«лапшу» я надела черную. Глянула в зеркало и подумала: «Ну вот, уже и в трауре». Вышла из дома – погода прекрасная, но это не радовало. Страх разлился по телу, и даже внизу живота все сжалось. Руки холодные и дрожащие. Я не стала звонить по домашнему телефону.

Надо было выйти из дома, дойти до центральной улицы и уже перед подъемом в сопку к зданию суда остановиться у телефонной будки, чтобы отрезать себе путь к отступлению. Или – может быть – какая-то часть меня специально вывела тело из дома, чтобы после неизвестно какого телефонного разговора я не осталась рыдать в квартире в одиночестве, а двигалась по улице хотя бы. Неизвестно…

Подталкивая сама себя коленкой, я продвигалась к заветному телефону-автомату. Вот что называется – «идти, как на заклание». Идешь, словно в жертву себя приносишь. И даешь себя «заклать». Заколоть то есть. По спине побежала струйка пота. «Странно – руки холодные, а телу жарко, аж вспотела». И не уйти, и не отвернуться. Точно «яко овца на заклание». Блеет, а бредет вместе со всем стадом за козлом, который на бойню ведет. Да еще и копытцами эта дурная овца постукивает по асфальту. Каблучками, то есть.

Вот и телефон. Будка пуста. Аппарат работает. И трубка, и шнур – все на месте. Рука дрожит, и две копейки никак не вставляются в прорезь автомата. «Вот появился бы духовой оркестр на улице и заиграл марш какой-нибудь бодрый. Гренадерского полка, например. Ага, Гренадерского. Держи карман шире. В лучшем случае – «Прощание славянки» или, что более вероятно, «На сопках Маньчжурии» – «Тихо вокруг, это герои спят…». Про погибших героев. Потому что после этого телефонного разговора мне только и останется слушать про «погибших героев». Я набрала номер. Диск был старый и вращался с трудом, да и рука моя дрожала. Раздался щелчок, потом несколько гудков. Никто не отвечал.

«Все, сейчас положу трубку, не могу больше. Страшно!» Живот просто свело, а под ложечкой образовался какой-то провал. Вдруг трубка ожила, и я услышала сердитый, как мне показалось, голос:

– Петров слушает!

Я проблеяла в трубку:

– Добрый вечер, Александр Борисович, я вернулась с турбазы сегодня утром, вот звоню вам…

– Ты знаешь, – сухо и строго, словно школьный учитель нерадивой ученице на уроке, произнес А. Б. – Извини, я сейчас занят и не могу с тобой разговаривать. Перезвони в другой раз.

– Хорошо, до свидания, – это из моего рта вылетели такие звуки.

Странно, что рот был способен еще что-то произносить. Как ужасно оказаться в таком положении незаслуженно обиженного и отвергнутого человека. Боже мой, как ужасно! Под звуки «похоронного марша» внутри меня я вышла на улицу и поплелась, дура, в сторону суда. Поднималась по крутой сопке словно тележка подъемника по канату в горах, движущаяся автоматически, потому что ее какой-то механизм тянет. Невидимый канат тянул меня вверх. Зачем? Чтобы еще больнее было? Или попробовать что-то изменить? Жизненного опыта для подобной ситуации – ноль, никаких представлений о правилах «техники безопасности», которой меня так усиленно обучал папа, не было. А кто и кому раздал в этой ситуации пресловутые «неоплаченные векселя»? Ответа нет. Опыта нет. Правил – нет. Знаний – нет.

А какой-то дурацкий предательский канат тянет меня-тележку вверх. И глупая надежда живет в какой-то единственной клеточке моей. И внутренний всхлип-вскрик вопрошает: «Как же так, за что, почему, что я ему сделала, зачем он так со мной? Мама!!!»

А вот уже и макушка сопки. Вот уже и вход в бомбоубежище, где я две недели назад намеревалась превратиться в мумию, вот уже напротив – открытая дверь в здание суда. Освещенный коридор. Освещенные три окна на первом этаже в петровском кабинете. Наискось мне видно, что окна зашторены. Я даже вижу – по тени на полу в коридоре, что дверь его кабинета распахнута. Это необычно. Так почти никогда не бывало. Только когда он меня встречал, дверь находилась в таком положении. Уже несколько секунд я стояла и смотрела, оцепенев, сквозь закрытую вторую половинку застекленной двери суда. И в следующее мгновение увидела сияющего Петрова, почти выбежавшего из своего кабинета. В руке он держал чайник. Лицо как у мальчишки – раскраснелся и что-то кому-то громко проговорил из коридора, продолжая, видимо, начатую фразу:

– Сейчас мы мигом все организуем, подожди.

Видно было, что неизвестный, с которым он общался, явно имел над ним безграничную власть. Что-то такое было в выражении лица, и в голосе, и в чуть склоненной к плечу голове, чего за ним раньше не наблюдалось, ибо был он всегда горделив, спину держал прямо, и в силу высокого роста смотрел чуть сверху вниз, что естественно. А тут я увидела совершенно другого человека. Словно он получил милость чью-то. И был рад несказанно этой милости. Все наблюдение и автоматический анализ продолжались несколько секунд, но я получила за этот миг столько информации, словно дар ясновидения проснулся.

Петров не заметил меня за входной дверью, слишком стремительно двигался. Я не могла отойти от двери и, хотя было очень страшно, продолжала, приклеившись, стоять у входа. Затем, словно лазутчик, сделала несколько шагов вправо и медленно-медленно на дрожащих ногах пошла вдоль окон кабинета А. Б. Шторы прикрывали окна не полностью, и я, прекрасно знавшая расположение всех предметов в кабинете, смогла увидеть и стол, накрытый к чаю, с двумя чашками, и стопку уголовных дел на краю судейского стола, и телефон, стоявший на приставном столике, и даже подлокотник кресла возле этого столика. И небольшую изящную дамскую сумочку, лежавшую у телефона. И чью-то правую руку, находившуюся на подлокотнике кресла. И правое плечо, и крашеные светлые волосы, лежащие на этом плече. И дым от сигареты, которую, вероятно, держала левая рука, закрытая от меня шторой вместе с головой и туловищем. Это было неслыханно! Никогда в помещении суда, а тем более – в кабинете Петрова, никто не курил. Я знала, насколько неодобрительно относился он к курящим женщинам. А тут, пожалуйста, курит. Да кто?! Эта самая Дама! У меня не было ни секунды сомнений, что это именно она. Окна были закрыты, несмотря на теплый августовский вечер, однако форточка как раз над головой гостьи распахнута, и я услышала странный, даже глуповатый возглас Петрова:

– А вот и мы!

«С кем это он вошел?» – ошалев, подумала я. Но продолжение фразы все разъяснило:

– А вот и мы, – повторил он, – сейчас мы с чайником вскипятим воду и будем тебя чаем поить.

Тон его голоса был заискивающе-радостным. Словно он на приеме у царицы, в ожидании милостей царских, и раболепно, да, именно так я подумала, не с почтением, а раболепно, склоняется в ожидании повелений. И тут дикий страх, что Петров увидит меня, подглядывающую сквозь оконные шторы, отбросил в сторону. Сделав огромный шаг, я оказалась у спасительного простенка, рядом с зарешеченным окном помещения, где хранился архив суда.

Одной – дикой части меня нестерпимо хотелось припасть к этой узкой полоске окна его кабинета, чтобы увидеть то, что еще глубже, словно клинок, пронзит меня. Другой, спасительной части моего существа, было очень важно утащить меня оттуда, увезти-унести-уползти, одним словом, как угодно, но защитить меня от невыносимого и опасного пребывания на этом острове, почти гибнущем в стихийном бедствии. Вместе с этим моим «внутренним спасителем» я зашла за угол дома. Рядом стояло несколько скамеек, но я побоялась присесть, хоть ноги не держали вовсе. Почему так говорят и пишут – «перед моим затуманенным взором»? Но действительно, дрожащая пелена перед глазами или в глазах, мешала ясно видеть очертания предметов. Однако заботливый внутренний спасатель развернул мое лицо так, чтобы я смогла разглядеть и вспомнить – рядом живет моя Катюшка. Я чувствовала – до своего дома не доберусь сейчас, да и страшно остаться дома одной в таком состоянии. Нужна – хоть на время – поддержка и чье-то участие. Идти к телефону-автомату, чтобы позвонить Маринке, и ехать к ней не было сил. И рассказывать сил тоже не было. А беззаботная и веселая Катюшка сейчас кстати. Попрошу их с Вадиком проводить меня домой потом, и я поплелась к Катиному подъезду. В голове шумело-звенело, руки и ноги функционировали несогласованно. Я продвигалась боком, словно каракатица. Наконец, долгий путь в тридцать метров был преодолен, и я смогла подняться на второй этаж. Дверь открылась почти одновременно с раздавшимся звонком. На пороге стоял Вадим, в одной руке он держал тарелку, которую, видимо, только что вытирал висевшим на плече кухонным полотенцем.

– А вот и наша любимая свидетельница! – прокричал он, чтобы услышали в глубине квартиры, – мы как раз ужинаем, теща голубцов приготовила целую кастрюлю, а я пирог испек с вишней – по-моему, ты такой любишь, – все это он произнес на одном дыхании и в этот момент в прихожую выбежала улыбающаяся Катерина.

– Аленка, как здорово, что ты пришла! Ты что, в суде была? Работала опять? – затараторила она и потащила меня внутрь квартиры.

– Руки вымою, – пробормотала я.

– Пойдем-пойдем. – Энергичная Катя повела меня в ванную и закрыла за собой дверь.

Я открыла кран и начала мыть руки, а она, стоя за спиной, вдруг перестала болтать, увидев в зеркале мое отражение. Придвинув свое лицо к моему так, что теперь в зеркале отражались обе наши физиономии, она неожиданно посерьезнела и, приобняв меня за плечи, переспросила:

– Ты сейчас из суда идешь?

Я кивнула.

– У тебя что-то стряслось?

Я не могла кивать, потому что голова кружилась, и лишь невразумительно промычала в ответ.

– В суде стряслось? – настойчиво повторила она вопрос, и интонация у нее была как у старой мудрой бабушки – заботливо-участливо-понимающая.

– Угу, – промычала я, опасаясь разреветься в голос.

– Так я и думала! Спрашивала же тебя месяц назад – «не идиот ли?», а ты – «нет-нет, не идиот!». А видно, что идиот и скотина! Негодяй, тварь, подонок, свинья, мерзавец, негодяй! – уже повторяясь, разбушевалась подруга и даже вызвала у меня подобие улыбки, как ни странно. Хотя слезами я была наполнена по самый рот.

– Тише, Катя, не кипятись, а то я немного качаюсь, могу завалиться тут у вас прямо в ванной. – Я постаралась выдавить из себя подобие улыбки, но вышло что-то среднее между зубной болью и оскалом больного зверя.

– Так, все, хватит, идем за стол! Поужинаем, чая попьем, если захочешь – расскажешь, а потом мы с Вадиком тебя проводим. А хочешь – оставайся у нас, родители уехали на дачу.

Мы зашли в кухню, стол был накрыт. «Странно, не воспринимаю запахи», – увидев на столе свежеиспеченный вишневый пирог, подумала я. Должен быть аромат, но я его не слышу. «Да, не зря я терпела столько страданий от Катьки в пионерлагере все детство, вот как заботится теперь», – вдруг подумалось. И я улыбнулась, неожиданно для себя.

– Ты чему улыбаешься? – поинтересовался внимательный Вадим.

– Да вот вспомнила, сколько лет я кормила твою жену в пионерлагере, отдавая ей практически всю свою еду. Видишь, какую справненькую ты получил? Щечки кругленькие, глазки блестят!

– А тебе тоже можно не жаловаться, – это уже подруга моя парировала, – ела ты, конечно, мало, я и вправду лопала за двоих, зато какие у тебя ямочки на щеках – прелесть. А так были бы как у меня просто круглые щеки, – засмеялась Катерина, довольная тем, что немного отвлекла меня.

Поковыряв вилкой я, давясь, съела начинку от голубца, а капустный лист с моей тарелки по привычке и с удовольствием, Катя, даже не спрашивая, переложила на свою.

Я улыбнулась, Катюшка засмеялась, а Вадим довольно поглядывал на нас. Чай был вкусным, пирог замечательным, я кусочек попробовала через силу. Но запахов по-прежнему не ощущала. Когда Вадим вышел из кухни, я поделилась с подругой – доктор будущий все-таки.

– Это может быть от сильного переживания, эмоционального потрясения, нервного срыва. (Слово «стресс» тогда еще не употреблялось). Давай я тебе валерьяночки накапаю?

Я кивнула, соглашаясь. За окном стемнело, и я засобиралась домой. Зашла в ванную поправить косу и взглянуть на себя в зеркало.

«Вы сегодня выглядите как картинка, Елена Марковна!» – проговорила я своему отражению. И вспомнила, как на первом курсе на занятиях по английскому языку переводили – по предложению нашего прекрасного преподавателя Александра Корнеевича Шувалова – чудесную книгу, которую я не читала до этого на русском. Книга американской писательницы Harper Lee «To kill a morking – bird» («Убить пересмешника»).

Это было весьма увлекательно, и мы нередко потешались над «тонкостями» нашего литературного перевода. Так вот, там была одна фраза, удачно переведенная мною в заданном куске текста и заслужившая пятерку. Отец двух ребятишек – главных героев – юрист по имени Аттикус, проходя с детьми мимо одной старой и странной дамы, всегда «учтиво снимал шляпу, кланялся ей и говорил: «Добрый вечер, миссис Дюбоз! Вы сегодня выглядите прямо как картинка». Он никогда не говорил, какая картинка».

Да, сегодня это было про меня. Потому что у этой картинки были черные круги под глазами, а глаза эти самые – в них было что-то такое, что говорило об ушедшей беззаботной юности. Двадцать лет – серьезный возраст, ничего не скажешь! Заглянувшая в ванную Катерина вручила мне пузырек с валерьянкой и какие-то таблетки, написала на упаковке, как их принимать, и мы втроем вышли на улицу. Во дворе дома я предложила:

– А давайте спустимся от вас по большой лестнице на центральную улицу? Что-то не хочется через эту сопку идти!

Катя поняла меня, а Вадим сообщил:

– А ты знаешь, вчера лестницу начали ремонтировать и закрыли проход по ней на время, так что я тоже сегодня через сопку нашу крутую ходил – и на работу, и с работы.

Делать нечего, взяв под руки молодоженов, я отправилась с ними тем же «тяжким путем». С моря дул приятный ветерок, но обычного для него запаха – соли, водорослей, йода – словом, обычного запаха моря я не чувствовала. Это было неприятно и странно. И немного пугало. Моя бабушка потеряла обоняние после рождения мамы и в дальнейшем уже никогда не слышала запахов. Меня такая перспектива не устраивала, тем более подумалось, я еще никого никогда не рожала. Мы прошли короткое расстояние, отделявшее Катин дом от здания суда. Было страшно. Я покрепче взяла под руки друзей и, повернувшись в противоположную сторону, пошла мимо окон. Несмотря на то, что видела не очень хорошо, боковое зрение было отличным, во всяком случае для того, чтобы увидеть яркий свет во всех трех окнах кабинета Петрова, плотно задернутые шторы, закрытую форточку и входную дверь. Только в коридоре суда свет был погашен.

Такое острое отчаяние охватило меня, ноги дрогнули, и, если бы я не держалась за руки Кати и Вадима, наверняка упала бы и покатилась кубарем с горы. Но все-таки главное, что я не разревелась тут же. Внутри снова появился этот всхлип-вскрик, я проглотила его и вдруг услышала из какого-то открытого окна звуки духового оркестра, исполнявшего старинный вальс – то ли по радио, то ли на пластинке. Следующий вдох был глубоким, и я ощутила родной и любимый с детских лет запах керосина. У любимой бабушки Марии Марковны в детстве моем раннем дома был керогаз, и когда она не готовила на печке, то разжигала его, он весело гудел и сладковато пахло керосином. С тех самых пор этот запах, так же как запах моря и мазута, которым смазывали шпалы на железнодорожном полотне, расположенном неподалеку от бабушкиного дома – в детстве я обожала слушать перестук колес, проезжавших далеко за окнами поездов, и ездить в поезде, – сразу вызывали в моей памяти самые светлые воспоминания о детстве и бабушке – доброй, любящей, удивительной, и на душе становилось легко и спокойно. «Точно, надо будет завтра съездить в гости к бабушке! Вот где мне будет уютно, и я успокоюсь», – со слабой надеждой подумала я. И обоняние ко мне вернулось. Минус на минус дало плюс. Клин клином вышибают. Откуда тут взялся керосин?

А в душе моей, конечно, все плакало от обиды, и клин там был ощутимый. Мы дошли до моего дома, распрощались. Катя напомнила про валерьянку, поцеловала меня, и я вошла в квартиру. Чистота, вымытые окна и отсутствие на них штор и тюля, которые я постирала и они сушились на балконе, вызвали во мне столь глубокое чувство одиночества, что я выключила свет, и, не раздеваясь, упала на кровать, дав волю рыданиям. Боль и обида, все потрясения пережитого дня выливались наружу, и я выла в голос. Вытирала нос углом простыни – не было сил подняться и взять носовой платок, выдыхала и снова сотрясалась от рыданий.

Перед глазами все крутились картинки: бегущий с чайником Петров, рука и плечо Дамы, плотно зашторенные окна на обратном пути. Я рыдала очень долго, затихала, вспоминала все опять, и слезы вновь душили меня. Одна и та же мысль – как жить дальше? – стучала в висках.

Я уснула уже глубоко за полночь, когда луна переместилась так высоко, что ее не стало видно из моего окна.

И во сне – тяжелом и тревожном – я слышала голос Петрова, который говорил: «Извини, я очень занят! Я занят! Я занят!»

Глава 12
Таинственный ящик, или «Прощание славянки»

Хорошо быть взрослой…

Как же я люблю воскресное утро: утро с его неспешностью, с поздним пробуждением, с блаженной негой в постели, в квартире, сияющей чистотой, с долгим завтраком – особенно чудесно!

Только по воскресеньям я люблю шлепать босыми ногами по теплому паркету, обуваясь лишь к завтраку. Кажется, что солнечные лучи насквозь просвечивают узорчатый пол, и аромат свежеструганого дерева распространяется по всему дому. К воскресному завтраку – обязательно на сервировочном столике – самая нарядная посуда. Я очень люблю старинный мамин сервиз Мейсенского фарфора с райскими птицами. Он сказочный. Когда-то такие чудные трапезы по воскресеньям мы устраивали с дочкой. Обе были в восторге от возможности за всю неделю наговориться и насмеяться всласть. Сын к тому времени уехал работать в другой город.

«Пижамно-пеньюарный» дресс-код в воскресенье был сродни «платьям в пол» на светских раутах. Мы «держали марку»! Дочка вышла замуж несколько лет назад, они живут отдельно, появились маленькие внучки, и теперь я накрываю утренний воскресный стол уже на одну персону.

Тарелочек с разными вкусняшками должно быть много, а сервировочный столик – не иметь свободного пространства. В течение недели я соблюдаю основные правила питания для моей – редкой, четвертой – группы крови и рекомендации моего врача-кинезиолога. И, конечно, пью много воды. Но в воскресенье, извините! Прости меня, мое тело, за эти вкусовые излишества. Понимаю, что пока так «кормлю» свои эмоции и принимаю это. Даже ежедневную зарядку в воскресенье я частенько пропускаю или ограничиваюсь несколькими взмахами рук, имитирующими, вероятно, полет птицы, только-только вставшей на крыло. Могу, конечно, между наполнением тарелочек встать возле кухонного окна, из которого открывается чудесный вид на морской залив, и быстренько пройтись массирующими движениями пальцев по основным точкам активизации внутренней энергии, сделать несколько перекрестных движений: правая ладонь – вверх влево, левое колено – вправо вверх, потом – наоборот, всего двенадцать раз. Это сразу включает левое-правое полушария, соединяет энергии инь-ян и много еще чего хорошего в результате происходит в теле. А мозг, оказывается, с ладоней считывает информацию о состоянии тела. Этому нехитрому упражнению меня научил знаменитый британский доктор остеопатии, ученый-кинезиолог с мировым именем – Кристофер Астил Смит. Мне посчастливилось несколько раз общаться с ним во время его приездов в Россию. Я делаю эти «перекресты» больше двадцати лет. Эффект великолепный. В общем, в воскресенье я ленюсь. Ленюсь по «полной программе». Как говорит мой астролог Фаина: «Тихо будьте», – то есть не делайте лишних движений, оставайтесь «на троне», поленитесь. И я ленюсь и телом, и умом. Мысли мои лениво появляются в черепной коробке и также лениво движутся куда-то в даль, словно перышко в воздушном потоке. Ум – ясен. Душа – умиротворена. Тело блаженствует, а дух наблюдает за процессом. Я обожаю это состояние в воскресенье и продолжаю неспешно накладывать всего понемножку на красивые посудинки.

В моей домашней библиотеке есть удивительная книга «Великосветские обеды пушкинской эпохи». Наименование блюд, способы приготовления, подачи, все описано с соблюдением норм правописания начала девятнадцатого века. Я с удовольствием открываю ее иногда, пробегаю взглядом по страницам и, вдохновленная на творческие гастрономические изыски, продолжаю, будто алхимик, раскладывать не всегда рекомендованные, но очень вкусные продукты.

Щепотку того, перышко сего, мяско, икорку, сыры, паштетик, блинчик, зеленушку, золотисто-розовый ломтик копченой чавычи, кусочек бездрожжевого хлеба, на котором поблескивает росой тонкий слой домашнего сливочного масла. Ммм… слюнки текут… У такой привычки, безусловно, есть давние корни. Обязательно было что-то похожее в детстве, и оно сопровождалось чувством счастья. Тут память радостно достает с полочки хранения картинку: первый класс, первое сентября, мы идем в школу всей старшей группой детского сада. Из Владивостока приехала в гости любимая бабушка. Она подписала мне все тетрадки (до сих пор помню ее почерк и синие обложки этих самых тетрадок), и приготовила завтрак в школу на первый день. Это был довольно тяжелый холщовый мешочек по размеру чуть меньше портфеля. «Волшебный» мешочек, на одной стороне которого бабушка вышила яркими нитками золотистое солнышко, цветы и зеленую травку внизу. Такой волшебно-сказочный мешочек. Ах, милая любимая бабушка!..

Так вот, в этом мешочке было все-все, что любила маленькая Лялечка, как звала меня бабушка на старинный гимназический манер – ведь она училась еще в царские времена в гимназии. И пельмени, и городская булка, разрезанная пополам, намазанная маслом и посыпанная блестящими крупинками сахара, и чернослив, и конфета, и несколько оладушек, и порезанный тонкими ломтиками зеленый огурчик в мелких пупырышках, и хрустящая сладкая морковка, и чай в чудесной маленькой бутылочке, и красивая белая салфеточка с мережкой, тоже вышитая бабушкой… И много еще чего там было (такой новогодний стол на пятерых – на завтрак в школу маленькой семилетней девочке). На переменке все ученики разложили свои завтраки; Лялечка ела и вспоминала бабушку… снова слюнки текут… Да-да-да, это оттуда, из первого сентября, которое память так ярко и вкусно сохранила. Спокойствие, защищенность, «любимость».

И вопреки рекомендациям, которые я добросовестно и с пониманием соблюдаю в будни, в воскресенье все эти лакомства позволяют мне расслабиться, разрешить себе гурманство. Вероятно, я, таким образом, замещаю какие-то недополученные эмоции. Однако надо вспомнить и правила позитивного гармоничного любящего отношения к собственному телу: «Чем больше мучаем тело, тем больше оно нам сопротивляется. Тело – Вселенная для Души! Ем сколько хочу, и что хочу, когда хочу. Как только перестаешь себе запрещать, выясняется, что не очень много и нужно-то. Позволить телу. И оно постепенно научится выбирать только лучшее для себя. И полезное. А иногда – вкусное. В зависимости от настроения.

Боже мой, я когда-нибудь завершу эту мысль.

Итак, все это великолепие движется на колесиках вместе с сервировочным столиком в гостиную. Чтобы там, на любимом белом диване, обитом кожей нежного цвета «шампань», инкрустированном вставками из розового кварца, среди множества уютных подушек и подушечек устроиться перед телевизором, смотреть какую-нибудь переделку-перестройку или путешествие и неспешно лакомиться яствами.

Вот она – прелесть взрослого возраста. Дети выросли и разлетелись. Отдых в выходной – заслужен, и, блаженствуя, я нажимаю кнопку пульта. Священнодействие началось. Иногда, естественно, я уезжаю в выходные с друзьями куда-нибудь, иногда я улетаю в дальние страны, и ритуал откладывается. Не отменяется, но лишь откладывается – до возвращения. Если в воскресный день не предвидится выход куда-нибудь, можно позволить себе весь день порхать по дому в батистовом или шелково-кружевном пеньюаре. Благо выбор их у меня велик – я отовсюду привожу себе роскошные предметы домашней одежды. Это важный «реквизит» для чудного процесса «полениться».

В течение недели моя публичная профессия требует выглядеть достаточно официально, элегантно и статусно. Всегда безупречный ухоженный внешний вид, подобранный с учетом рекомендаций имидж-стилиста гардероб, отражают мое отношение к себе, людям, пространству, позволяют клиентам чувствовать себя в безопасности, более уверенно, надежно. Как сказала мне много лет назад одна из них: «Я вижу, что вы уже давно решили все свои проблемы, и сейчас можете максимально сосредоточиться на работе со мной, а я, глядя на вас – такую уверенную в себе и своих силах, такую ухоженную, как картинка, – становлюсь спокойнее и увереннее тоже, и начинаю улыбаться вместе с вами, хотя повода для улыбок вроде бы нет». В течение недели даже дома я – в брючках и свитере или рубашке, ибо всегда может возникнуть необходимость срочно с кем-то увидеться.

Поэтому в воскресенье могу позволить… позволить в первую очередь баловать себя и заботиться о себе – любимой.

Как же долго я подхожу к главному, самой захотелось поскорее двинуться вперед в своем повествовании. Итак, она устроилась на диване цвета «шампань», столик с завтраком, более похожим на обед, нажатие кнопки на телевизионном пульте, и удовольствие становится многомерным: обонятельные, вкусовые, тактильные ощущения дополняются визуальными и слуховыми. Показывают программу о путешествии по маленьким французским городкам. Звучит волнующий аккордеон, и за кадром Ив Монтан напевает свое знаменитое «C’est si bon». Но программа завершается через пять минут. Пока я перекрещивала ладони – колени, пропустила немало. Ах, Франция, любимая моя, ах, Париж…. Но об этом как-нибудь в другой раз. Однако следующая программа Первого канала увлекает меня не меньше. Она называется «По следам великих русских путешественников». «Сегодня будет рассказ о Владимире Клавдиевиче Арсеньеве – знаменитом исследователе Дальнего Востока и уссурийской тайги», – объявляет с экрана диктор. Это родная тема, близкая всем дальневосточникам. В детстве мы зачитывались его книгой «Дерсу Узала» и много раз смотрели фильм Акира Куросавы «Дерсу» с мужественным красавцем Юрием Соломиным в роли Арсеньева и Максимом Мунзуком в роли Дерсу. А повзрослев, я стала читать более серьезную литературу – дневники самого Арсеньева.

Сюжет фильма ведет зрителей в далекое удэгейское селение, откуда авторы программы вместе с проводником из рода удэге отправляются в тайгу к местам, по которым проходил Арсеньев со своим преданным гольдом. Рассказ перемежается архивными киноматериалами – тут и сам Арсеньев, и Дерсу, и даже – я аж подпрыгиваю – старой кинохроникой: Владивосток тысяча девятьсот шестого – седьмого годов. Родной город выглядит таким наивным, юным. По сопкам кое-где разбросаны строения, зато бухта Золотой Рог наполнена судами и суденышками – военный флот, торговые и пассажирские корабли, баржи и лодочки – все движется на стрекочущей пленке.

Эти исторические кадры сопровождаются маршем «Прощание славянки». Я трепетно люблю этот марш, я обожаю старинные марши, вальсы. Обожаю звук духового оркестра. При его первых тактах мне всегда хочется встать и начать маршировать или вальсировать, и немножко хочется плакать, так, что в носу щиплет. А ничего удивительного – дочка офицера, воспитанная в патриотическом духе. А теперь еще и вдова офицера. Эдик погиб больше десяти лет назад при «выполнении служебного долга».

Музыка щемяще прекрасная. И я, как в детстве, при исполнении Государственного гимна, поднимаюсь и стоя слушаю торжественный марш. Слезы наполняют глаза. Я иду переодеваться. Трапеза моя окончена. Маршировать в пеньюаре как-то неловко. Вспоминаю, как меня, маленькую, любимый дедушка водил на прогулки в городской парк, где играл духовой оркестр. Да-а-а, как давно это было. Сменив одеяние, я завариваю зеленый чай. В это время вновь звучит любимый марш. И я возвращаюсь в гостиную перед телевизором. Однако на экране по-прежнему кадры таежного путешествия, теперь уже зимнего, современного, и рассказ о тигриных следах. Марша в кадре нет, ни к месту он тут, однако я явственно слышу звуки духового оркестра. С удивлением осматриваюсь по сторонам: где, откуда? Мистика какая-то! Вдруг понимаю, что звуки доносятся через открытую балконную дверь. Первая мысль: поезд «Россия» отправляется в Москву. Обычно, при его отправлении на перроне звучит именно «Славянка». Однако вокзал находится на расстоянии двух трамвайных остановок от моего дома, и музыка не может доноситься на таком удалении. Я выхожу на балкон и вижу впечатляющую картину: в соседнем сквере – духовой оркестр. Оркестранты в военно-морской форме расположились вдоль аллеи сквера и, руководимые своим капельмейстером, услаждают слух горожан. Как хорошо, что я переоделась и могу выйти послушать музыку. Поднимаюсь на второй балкон, с которого можно попасть на маленькую площадку между моим домом и соседним. Дома старинные, постройки как раз начала двадцатого века, стены почти метровой толщины, да и потолки почти четыре метра. И между моим домом и соседним двумя этажами ниже есть такая замечательная площадка, с которой открывается вид на сквер и еще на один соседний дом – тоже старинный, полутораэтажный, примыкающий к стене моей квартиры.

Дом этот собирались сначала реставрировать, и какая-то компания приобрела его, разобрала все стены внутри, все перегородки, сняла крышу, так, что остались только внешняя часть конструкции и стропила, потемневшие от времени. Но, по имеющейся у меня – в связи с одним из дел моей адвокатской практики – информации, хозяева передумали реставрировать строение, являющееся к тому же памятником культуры, построенным в тысяча девятьсот шестом году, а решили – в нарушение всех правовых норм – его снести, и на этом месте возвести новое сооружение со многими этажами, но работы приостановились. Дом так и стоял – только стены и стропила – и привлекал мальчишек из соседних домов играть внутри с риском для жизни в «войнушку». Как все перемешалось, тысяча девятьсот шестой год, «Прощание славянки»!

А оркестр в этот момент заиграл «Марш Преображенского полка» – бодрое и энергичное произведение. Народу вокруг музыкантов собралось много. Город, в котором половина жителей так или иначе связана с морем, к звукам военных оркестров привык. Раньше в парках и скверах, да и на городской набережной, частенько можно было услышать звуки духовых инструментов. Горожане буквально слетались на эти представления. Обязательно какие-нибудь карапузы в морских фуражечках или бескозырках начинали забавно маршировать не в ногу, вызывая умиление и улыбки взрослых. Так вот, появление большого числа слушателей вдохновило оркестрантов, и они заиграли вальс «Осенний сон» Джойса. Этот вальс я знала отлично. Когда-то учила его к экзамену в музыкальной школе и до сих пор довольно прилично могу исполнить на фортепиано. Музыка перенесла в детство. Вспомнилась школа, где мое умение музицировать привлекало внимание мальчиков и вызывало зависть у некоторых девочек. Вспомнила и своего педагога по фортепиано – Татьяну Дмитриевну Романовскую, которая после выпускных экзаменов на общем собрании подводила итоги нашему обучению. Совершенно неожиданно услышала о себе: «Елена должна обязательно продолжить обучение в музыкальном училище!» Я чуть со стула не свалилась. Все годы она меня пилила, критиковала, шлепала линейкой по пальцам и писала в дневнике разные малоприятные – не вызывающие ни у меня, ни у родителей восторга – замечания. И вдруг – музыкальное училище – как гром среди ясного неба. Соученики повернулись в мою сторону с удивленными лицами, а Татьяна Дмитриевна повторила: «Да-да, Лене – в музучилище». После некоторого замешательства, я мысленно нос-то, конечно, задрала, а как же! Шестнадцать лет – самое время нос задирать.

Будучи невысокого мнения о своих музыкальных талантах, я пожала плечами. И припомнилось, как мама, подбадривая меня в первые годы учебы в музыкалке, говорила: «Учись, учись, вот выйдешь замуж за военного, поедешь с ним в военный гарнизон, а в руках – профессия, будешь детей музыке учить и всегда на хлеб заработаешь!» Ни в восемь, ни в двенадцать, ни даже в пятнадцать лет я еще не думала о замужестве, тем более с военным и жизни с ним в гарнизонах. Хотя папа мой был офицером, мы жили всегда в городах, а не в гарнизонах, и непонятно, откуда у мамы возникали такие мысли.

Музучилище представлялось мне такой вершиной, куда для продолжения обучения могут попасть только невероятно одаренные люди. Программа музучилища ассоциировалась с записанными на пластинках музыкальными произведениями. Куда мне до них! – думала я. После слов Татьяны Дмитриевны пробежала мыслишка: «Хорошо бы сообщить родителям о словах педагога, может, похвалят и порадуются». Но быстро отказалась от этой идеи – неизвестно, чем обернется ситуация. А зря, конечно. Вот теперь, спустя много лет, уже бабушка, с удовольствием хожу на занятия к педагогу, беру уроки беглой игры на фортепиано. Вечерами тихонько музицирую дома на электророяле и счастлива. Вспоминать это приятно.

И все-таки музучилище в моей жизни появилось. Больше десяти лет я консультировала руководство училища по правовым вопросам.

«Осенний сон», как и мои воспоминания, закончился, и зазвучал вальс «Амурские волны». В этот момент солнце осветило стропила полуразрушенного дома и что-то сверкнуло. Нет, не сверкнуло, а, наоборот, зачернело. Одним словом, нечто необычное появилось. Я сфокусировала взгляд, прикрывая ладонью глаза от солнечного света. И мурлыча себе под нос, «славно Амур свои воды несет…», склонилась над ограждением площадки. Картина, представшая перед глазами, заставила прекратить пение и покрепче ухватиться за перила.

Я заметила, как, высвеченный солнечным лучом, под самым верхом бывшей крыши, в месте соединения двух старых балок, темнеет то ли ящик, то ли сундук. Очень странно, он словно висел в воздухе. «Как же он держится там?» – подумала я. Подумала в первую минуту. А во вторую стала энергично соображать: что это такое может быть? Рабочие покинули объект пару месяцев назад. Как же они не заметили «нечто»? Возможно, снизу его не видно было. А как же они разбирали крышу? Мысли роились в голове и немного жужжали. Возникло детское ощущение предвкушения приключения. Готовность к поиску, к решению загадки, к чему-то таинственному и захватывающему. Похожие ощущения возникали в детстве при чтении романов Жюля Верна, Вальтера Скотта, Майн Рида, Фенимора Купера, Роберта Льюиса Стивенсона, и, конечно, любимого Марка Твена. Почти что с самых первых страниц этих книг ладони у меня начинали гореть и чесаться, под ложечкой подрагивало, словно в предвкушении опасных приключений, щеки краснели, и я полностью отдавалась процессу чтения. «Тихоня с азартом в крови», – говорил папа, если заставал меня за чтением книг в таком состоянии. Иногда случалось, что увлекательная книга была спрятана под учебник или в ящик стола – прямо в раскрытом виде – и папа, заходя ко мне в комнату, довольно быстро определял, чем я занимаюсь, говоря:

– Сначала уроки, потом – чтение! – Книгу извлекал, бросал быстрый взгляд на обложку и резюмировал: – Прекрасный автор! Произведение – великолепное! Одобряю целиком и полностью! Однако приоритеты, – папа часто употреблял это слово в разговорах со мной, как и множество других взрослых и умных слов, – приоритеты таковы: сначала уроки, потом занятия музыкой, домашние дела, и лишь потом – и только потом, – он поднимал вверх указательный палец, – чтение. И очки не забудь надеть.

Что же это за ящик висит практически в воздухе, держась неизвестно как? Картины изощренного адвокатского ума, выросшего на сотнях или тысячах прочитанных книг и сотнях уголовных дел – одна другой ярче, занимательней и азартней – наполняли мою голову.

Сделалось жарко, ладони вспотели, зачесались, и под ложечкой знакомо задрожало. «Начинается приключение!» – подумала я, оглянулась по сторонам, словно ища кого-нибудь в подмогу, хотя вокруг, да и рядом никого не могло быть – выход на эту площадку только с моего балкона. Рядом – глухая стена соседнего дома.

Состояние радостного возбуждения попробовал, однако, успокоить то-о-оненький голосок:

– Ляля, ты что, спятила. Ты хочешь этот сундук-ящик достать? Не смей! – Тоненький-тоненький, но окреп и даже повысился.

– Тихо всем! – неизвестно кому сказала я вслух. – Ляля думает, – и засмеялась, но смех получился каким-то судорожным, глуповатым.

– Да-а-а, Ляля, подумай-подумай, дорогуша!

И, словно отвечая на мои мысли, духовой оркестр, который я даже, казалось, перестала слышать, вновь заиграл «Прощание славянки» – «трам-там-там-там, тара-тара-там…» и пошел из сквера, унося эту завораживающую мелодию вслед за своими инструментами.

Люди в сквере под впечатлением от волшебной силы искусства потихоньку присаживались на скамейки, а кто-то медленно прогуливался по аллеям.

Это знак, совершенно точно решила я, знак свыше! Марш и сундук как-то связаны между собой.

Глава 13
Что же делать с этим дальше, или
Тайны продолжаются

– Мама дорогая, я точно спятила! – повторила я, как заклинание, и посмотрела по сторонам. Но никого рядом не было. Провела рукой по лбу – он был мокрым. Вот тебе и воскресное утро!

Столько раз выходила на этот балкончик, но почему-то ничего не видела, никакого сундуко-чемодана! Мистика! Мистика?! Реальность или мистика, но надо что-то предпринимать! Ладони наполнились необычной энергией. Я почувствовала, как меня словно накрывает жаркая волна.

– Стоп, надо успокоиться! Отчего я так взволнована? Ну, ящик старый прибит к потолочным балкам, подумаешь, велика важность! Какое мне дело до него? Чего я так всполошилась? Шла бы домой и продолжала себе лениться. Однако ноги мои, словно приклеенные к этому месту, не желали разворачиваться в сторону двери в квартиру. В горле пересохло, а в груди появилось ощущение, что кровь движется толчками, и дыхание сделалось неровным.

– О, господи, да что же это такое со мной?! – чуть не взмолилась я, ошеломленная подобной реакцией организма на увиденное, – знаки, знаки… Что же делать?

Внутренний голос ответил заботливо:

– Зайти в дом, выпить стакан воды, посидеть немного, успокоиться. И если выяснится, что ты не спишь, то вновь подняться к этой крыше и действовать по обстановке. Может, к твоему возвращению уже никакого сундука и не будет? Рассеется, как сон..? Или как дым? Тьфу, забыла. Или развеется?

Вернувшись в дом, налила в хрустальный стакан прохладной воды.

Но вместо того чтобы залпом выпить ее, или – по правилам – пить медленно мелкими глоточками, я подняла стакан на уровень глаз и начала рассматривать. Резные хрустальные грани искрились от света, идущего из окна, вода, казалось, тоже переливалась нежно-перламутровыми сияющими оттенками, и сквозь нее я увидела непонятные картинки, будто в голограмме, напоминающие руны.

Резко выдохнув, все же начала пить мелкими глотками. Не спеша, повторяя про себя обращение к воде – по принципу японского ученого Масару Эмото: «Любовь и Благодарность! Любовь и Благодарность! Любовь и Благодарность!» Я помнила, что, по мнению профессора Эмото, молекулы воды особенно благотворно реагируют на эти слова и структура воды меняется. Вода – прекрасный проводник! Повторяя воззвание, допила содержимое стакана и почувствовала, как эти самые «Любовь и Благодарность» прямо-таки растекаются во мне, по всем моим клеточкам и успокаивают.

Что ж, теперь я, пожалуй, готова вернуться на свой наблюдательный пункт. И даже хлопнула себя по коленкам. «Вперед, Алена!»

Знать бы, что с этого момента вся жизнь моя круто изменится, может и осталась бы дома «лениться»… Может быть, может быть. Впрочем, что я лукавлю? Жизнь неожиданно перенесла меня в другую реальность. Словно невидимые Организаторы Событий этой Жизни открыли мне большую белую дверь, отделанную золотом и драгоценными камнями – во всяком случае, именно такой она мне и представлялась – распахнули ее, и я оказалась в другом, неведомом ранее мире. Если бы я только знала…

Наверняка у вас такое бывало: в тебе одновременно действуют несколько разных людей. Нет, раздвоение личности тут ни при чем. Я имею в виду такое состояние, когда одна часть тебя стремится активно действовать, другая – осторожничает, а третья – неожиданно уже совершает действия, причем такие, про которые первые две еще не успели свой диалог составить и прийти к консенсусу. Так и у меня в этот раз. Разговор между всеми «частями» выглядел так:

Внутренняя «женщина»:

– Как интересно! Хочу это получить и узнать, что там хранилось долгие десятилетия?

Внутренний «мужчина» – решительно, как рыцарь, получивший приказ:

– Как быстро извлечь странный ящик? Кого привлечь в помощь? Дворовых мальчишек? Пожарных? Знакомого строителя? Или какого-нибудь алкаша, который за бутылку или деньги, не раздумывая совершит такой акробатический трюк – с балкона по стропилам доберется до сундука, сможет отделить его от балки и доставить по «адресу» – на балкон?

А этот самый, «третий» – эдакий наблюдатель, или, скорее, начальник службы безопасности, а иногда и прокурор:

– Это, безусловно, опасно. Не приведи, господи, свалиться и сломать себе что-нибудь. И что за дурацкая затея? Дался тебе этот ящик. Плюнь на него! Рухлядь всякую в дом тащить! Вот глупость – то! Опасно это! Я – против!

В процессе беседы оказалось, что имелся еще один «собеседник» в этой компании, который вообще вел себя весьма бесцеремонно. Причем явно был на стороне внутренней женщины и соглашался с нею, разделяя нетерпение. Им было мое родное тело. Оно проявляло это состояние по-своему. Тело вернулось на площадку балкона. Ладони по-прежнему горели, чесалась левая ладонь, сердце сильно стучало, и стук этот отдавался в голове. Ноги переступали по балконным плитам, будто собирались самостоятельно двинуться к заветной цели. Веселенький «квартет», однако, ничего не скажешь. Теперь главная задача – собрать команду воедино и договориться. И смех, и грех! Вот если женщина чего-то захотела, весь мир повернет к себе лицом и получит желаемое.

– Успокоились все! – скомандовала я и начала размышлять. Было очевидно, что решение уже принято. А когда оно принято, на себя взята ответственность за все возможные последствия, то и не будешь потом махать хвостом, распускать сопли или перекладывать на кого-то вину, предъявляя претензии, если что-то, не дай бог, пойдет не так.

– Тогда озвучь, пожалуйста, свой план, дорогуша, и мы вместе просчитаем варианты последствий, дабы минимизировать риски, – это «безопасник» начал со мной договариваться, похоже.

– План? План такой – достаем чемодан-ящик-сундук, аккуратно открываем, исследуем содержимое, и далее – по обстановке.

– Про это самое – «по обстановке» – мне поподробнее, плиз! – не унимался «безопасник». – А кроме того, по поводу «достаем» тоже детали хотелось бы уточнить.

– Ну, ты точно, как папенька мой, светлая память ему, все по пунктам изложи, план подробный представь.

– Конечно, а ты как думала? Это же от папеньки у тебя и хватка в делах, и умение просчитывать. Это же в него, родимого, ты мыслишь по-мужски: стратегически четко, точно ставишь задачу, алгоритм решения определяешь, необходимые инструменты заготавливаешь, людей подтягиваешь, ресурсы. Ну это уже тактика, впрочем.

– О-о, как по бумажке пошел строчить! Ладно, по порядку, так по порядку. Чтоб не думал, будто я совсем несерьезная. Не поленюсь, открою тебе Гражданский кодекс РФ. Смотри, вот – статья 233, часть 2 ГК РФ. «Клад, то есть зарытые в земле или сокрытые иным способом деньги или ценные предметы, собственник которых не может быть установлен либо в силу закона утратил на них право, поступает в собственность лица, которому принадлежит имущество (земельный участок, строение и т. п.), где клад был сокрыт, и лица, обнаружившего клад, в равных долях, если соглашением между ними не установлено иное.

– Ну, пока все вроде бы в норме.

– В норме, в норме. Читаем дальше?

– Да-да, я весь внимание!

– Ну, там – «бла-бла-бла…».

– Никаких «бла-бла-бла», читай все подряд.

– Дальше не так интересно для нас. «При обнаружении клада лицом, производившим раскопки, или поиск ценностей без согласия на это собственника земельного участка или иного имущества, где клад был сокрыт, клад подлежит передаче собственнику земельного участка или иного имущества, где был обнаружен клад». Это что, в мэрию идти: «Вам ящик старый нужен?»

– Ну тут можно и договориться, – неожиданно пробурчал секьюрити. Так, понял, что у меня серьезный подход, вдруг миролюбивым сделался – я улыбнулась и продолжила штудировать Гражданский кодекс. Часть вторая статьи двести тридцать третьей гласила – «В случае обнаружения клада, содержащего вещи, относящиеся к памятникам истории и культуры, они подлежат передаче в государственную собственность. При этом собственник земельного участка или иного имущества, где клад был сокрыт, и лицо, обнаружившее клад, имеют право на получение вместе вознаграждения в размере пятидесяти процентов стоимости клада. Вознаграждение распределяется между этими лицами в равных долях, если соглашением между ними не установлено иное». Так, пока все ясно. А вот эта фраза смущает: «Лицо, производившее раскопки или поиск ценностей без согласия собственника имущества, где клад был сокрыт… вознаграждение этому лицу не выплачивается и полностью поступает собственнику».

Досадно, конечно, но это лишь в случае нахождения в чемодане «памятников истории или культуры». Более-менее понятно, но, пожалуй, надо будет посоветоваться с коллегами, специализирующимися по гражданскому праву, а может быть, и с университетскими учеными мужами. Нельзя ли это отнести к категории «находка» или «бесхозяйная вещь»? Открыть чемодан, а потом решать.

Открыть?! Достать сначала! Мне ведь интересно достать этот чемодан не из-за вознаграждения возможного. Да об этом даже мысли нет. Это приключение.

Надеюсь, там не лежит чья-нибудь отрезанная часть тела.

Шутка… Чего ее прятать под крышей-то?

– Что там может быть, как ты считаешь? Вернее, предполагаешь? – смотри-ка, «начальник безопасности» не спит, бдит.

– Элементарно, Ватсон, – я начала загибать пальцы, – золото, бриллианты, секретные карты с острова сокровищ… наверное, жемчуга и самоцветы. Это самое вероятное! – Я улыбнулась сама себе. – Затем, – я продолжала считать на пальцах, – секретная шпионская переписка времен Русско-японской войны тысяча девятьсот пятого года; и третий вариант, что вполне вероятно, туго перевязанные пачки дензнаков периода Гражданской войны и оккупации Приморья – как это называлось – «интервентами и белогвардейцами». Можно предположить там какое-нибудь фамильное серебро, или оружие, или… что-нибудь еще в этом роде.

«Безопасник» молчал в ответ.

– А может быть, любовные письма спрятали под крышей чердака подальше от посторонних глаз, – проговорила я вслух. – В любом случае, правовую сторону мы отрегулируем. Не ради вознаграждения я хочу достать этот чемодан. – Я повторила это и засмеялась. Знала бы я тогда, какое вознаграждение ожидает меня, я бы не смеялась.

– Ну что, братцы, осталось выбрать способ освобождения «сокровищ» из длительного заточения! – жизнерадостно воскликнула я. – Ага, как Волька Костыльков, спасший Хоттабыча «из длительного заточения в кувшине».

Состояние собранности и готовность действовать, столь знакомые в связи с профессией, наполнили меня энергией. Я успокоилась. Сердце ровно работало, дыхание в норме. Ладони сухие. Я даже поплевала на ладошки, как в кино, перед началом предстоящей работы.

– Какое правило я исповедую в делах? Триединство. «Идея, энергия, форма». Шаг за шагом. Если нет какого-то элемента, какого-то из первых двух составляющих – идеи либо энергии для ее осуществления, – форма не получится. Вернее, совершенная форма. Все должно быть гармонично.

Итак, идея есть. Энергией будем наполнять ее сейчас. И форма – желанный сундук и изучение его содержимого – будут у нас на блюдечке с голубой каемочкой! Задача – достать сундук! Цель ясна! Намерение сформировано!

Если мальчишек со двора попросить, они, конечно, с радостью полезут, тем более денежки за труды с удовольствием возьмут. Равно как и мужики, обитающие возле пивного ларька, наверняка откликнутся. Однако есть слабый момент в этой схеме. Этот момент – опасность.

По этим стропилам, под которыми метров семь-десять пустоты, двигаться можно только с риском для жизни. И если пройти к сундуку около трех метров по балкам, держась за торчащие поперечины, еще можно, то отделить сундук от стропил и, подняв его, перетащить через кирпичную перегородку ко мне на балкон – почти нереально.

Нужна лестница – большая, выдвижная и крепкая. Такая лестница у строителей и пожарных.

Есть еще вариант – промышленные альпинисты, но им на нашей стене, по-моему, будет трудно закрепиться. Конечно, можно найти координаты компании, которая начала снос дома, а потом прекратила все действия.

Но что я им скажу? В старом доме, который вы начали сносить и три месяца назад прекратили работу, на чердаке под стропилами крыши висит какой-то ящик? Может быть, вы займетесь этим вопросом: направите бригаду строителей со строительным краном и спецтехникой? Я даже предполагаю, что мне ответят. Причем все варианты должны сопровождаться вращением указательным пальцем у виска. Три месяца все работы прекращены, дела идут как-то не так, а тут – яркое, неожиданное, заманчивое предложение – достать висящий в воздухе ящик старый-престарый. А я же позвоню и представлюсь – «Адвокат Стрельцова Елена Марковна, – чтобы «укоротить» связь и переговорить сразу с руководством. И тут, наверняка, услышу в ответ: «Елена Марковна, рады вас слышать! Что вас интересует? Чем обязаны?»

А я в ответ:

– Ящик старый, похожий на чемодан, вас интересует?

На том конце провода должна быть долгая пауза. И мысль у собеседника:

«Такая приятная женщина, известный адвокат, постоянно вижу ее на ТВ, на мероприятиях разных, жаль, что спятила».

Тут я начну объяснять суть вопроса, типа: «Ящик старый под развалинами крыши дома, который вы сносили по такому-то адресу, может быть, нужен вам? А вдруг там что-то интересное, важное, ценное?»

Ну что ж, пора прекратить эти «размышлизмы». Ящик надо достать, а там посмотрим. Будем решать задачи по мере поступления. Я повторяюсь, однако. Надо действовать.

Позвоню, пожалуй, Косте Платонову, может, он своих ребят пришлет? Вот и отлично! Сразу стало легко и спокойно. Костя – настоящий друг, он все сделает как надо. Я вернулась в дом и набрала номер домашнего телефона Платоновых, предполагая, что Костя дома в выходной.

– Квартира Платоновых. Слушаю вас. – Света Платонова – настоящая жена офицера, отвечала четко, как полагается.

– Светик-приветик! – с улыбкой откликнулась я. Это было шутливое прозвище подруги. В период ухаживаний Кости за Светкой он восхищался ее улыбчивостью, веселостью, заразительным звонким смехом, ну и глазками, и рыжими кудряшками, да и стройными ножками. Светка в то время была первокурсницей медучилища, и в щебетанье свое все время вставляла словечко «приветик». Это сильно умиляло Костю, демобилизовавшегося после трех лет службы во флоте на большом противолодочном корабле, на дне рождения своей сестры увидевшего Светку и сразу потерявшего голову. Он так и называл ее: «приветик мой». «Светик-приветик». И добавлял: «Приветливая моя!» Так и повелось с тех пор – «Светик-приветик». Год он за ней ухаживал – до ее восемнадцатилетия – никого и близко не подпуская, а сразу после совершеннолетия, получив согласие Светки и ее родителей, отправился подавать заявление в ЗАГС. Сыграли свадьбу. И тут Костя неожиданно решил, что он хочет работать пожарным и собирается поступать в училище МВД, которое готовило таких специалистов, но для этого надо ехать в Иркутск. Документы он уже сдал в отдел кадров УВД и даже прошел медкомиссию. Однако Костя не был бы Костей, если не взял бы по-мужски на себя ответственность за все вопросы, касающиеся молодой семьи. Он выяснил, что Света может перевестись в Иркутское медучилище. Кроме того, на семейном совете, после «ахов» и «охов» тещи и тестя, вдруг выяснилось, что в Иркутске одиноко живет двоюродная бабушка Светки, мужа похоронила, ни детей, ни внуков у нее нет, и работает она врачом в областной больнице. Квартира у нее большая, просторная, и, возможно, она приютит внучатую племянницу у себя. Тут же, вытерев слезы – устоять перед Костиным напором и Светкиным решением ехать с ним, как декабристка, было невозможно, заказали междугородний телефонный разговор с тетей Ирой. Радости иркутской бабуленции не было предела. Она сообщила, что будет счастлива, если Светочка поселится у нее – комната свободная есть, Светланке там будет хорошо, да и с учебой, и переводом поможет, так как директор медучилища – сосед по дому. А в выходные и увольнения она будет рада видеть у себя и Костика – в училище курсанты должны были жить в казарме. Как ни странно, эти «декабристы» благополучно прожили в Иркутске все три года, выучились, и Костя получил назначение во Владивосток, заместителем командира пожарной части. Незадолго перед отъездом из Иркутска у них родился Ильюшка, поэтому, по возвращении в родной город, им сразу же выделили служебную квартиру в новом доме, рядом с пожарной частью.

Костина карьера двигалась успешно. Кроме того, он был отличным хозяином, любил свою рыженькую супругу. Светик оказалась весьма упорным и целеустремленным человеком и, несмотря на малый Ильюшкин возраст, уже через пару лет поступила в мединститут на очное обучение и специализацией выбрала кардиологию. Костя шутил по этому поводу:

– Тушить пожары – это у нас семейное! Светка успешно справляется с сердечными «возгораниями».

Ильюшка пошел по материнским стопам – поступил в мединститут – и собирался специализироваться по сосудистой хирургии.

После успешных вступительных экзаменов сына родители поехали отдыхать в Сочи в санаторий МВД. Прекрасное море, прекрасная погода, отличные процедуры, только Свете все не в радость – отравилась чем-то в дороге. Врачи все анализы сделали, даже поинтересовались, не беременна ли отдыхающая?

Отдыхающая божилась, что не беременна – куда уж, сын – студент, муж ее – свежеиспеченный подполковник, заместитель начальника управления кадров управления пожарной охраны края тоже разводил руками – ну куда уж? Хотя отдыхающей-то было всего тридцать восемь. Промаявшись неделю, лежа в санаторном номере, в один из дней Света задремала днем. Костя отправился играть в волейбол с другими курортниками. Заглянув в номер к ужину, положил на стол аптечный пакет. Проснувшаяся Света обнаружила на тумбочке возле кровати неизвестно откуда взявшуюся упаковку. В ней оказался тест на определение беременности. Света удивилась, но все же решила попробовать. Вернувшийся после волейбольной игры Костя застал жену в слезах.

– И что же будет? – Света подняла глаза на мужа, показывая ему тест с двумя полосками.

– Как что?! – Костя присел рядом с женой и обнял ее за плечи. – Вот это мы дали!!! Вот это подарок!!! Светуля, приветик мой, рожаем!!! Это же чудо и счастье! Мы же так хотели! Илюха вырос, а мы еще – ого-го-го!!! А ты у меня – красотка молодая! – Он обнял жену, взял ее руку, державшую мощный информационный «повод», и стал целовать ладонь, потом мокрые глаза, нос, губы…

Программу курортных процедур врачи Свете полностью поменяли, а в апреле родились близнецы – Ванечка и Анечка. Причем очаровательный Ванечка был в мать – его рыжие вихры приводили всех в восторг.

Костя был назначен начальником управления пожарной охраны, сейчас – это МЧС. Светик заведует отделением кардиологии в одной из больниц. Илюша теперь с женой и маленьким сынишкой живет в Санкт-Петербурге, трудится в клинике Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова.

Костя был другом моего Эдика еще со школы. Со Светой мы замечательно дружим.

И ее серьезный ответ – привычный для хозяйки квартиры, хозяин которой может в любой момент получить срочную информацию и надо принимать экстренные решения, как, впрочем, и Светка может аналогичный вызов получить из своей кардиологии. И хотя у всех – мобильные телефоны, звонки поступают и на домашний.

Собственно, такой ответ и для меня был привычен. Так же было в моей родительской семье, а потом и в моей собственной. Пока муж был жив, ему точно так же мог раздасться особый «тревожный» звонок со службы, и он срочно собирался, надевал форму, брал с собой «тревожный чемоданчик», всегда стоявший наготове, и отправлялся решать «задачи».

Я спросила у Светы, как идут дела и дома ли «сам»? «Сам» – так Света называла Костю в разговорах.

Это напоминало мне мою маму, которая, говоря о папе, в беседах с друзьями и знакомыми называла его чаще по фамилии – Абрамов. Причем казалось, что она произносит это с особой гордостью – да и как не гордиться: мужем он был замечательным, хотя, конечно, характер – не сахар. И если вдруг кто-нибудь интересовался, как она управляется с его нравом и не трудно ли ей, мама обычно отвечала фразой, которая в детстве и юности меня очень занимала. И не просто занимала, но заставляла размышлять подолгу. Мама отвечала:

– От бобра бобра не ищут!

Моя детская логика выстраивала схемы о том, что это перефразированная поговорка «От добра добра не ищут!»

К тому времени я уже активно пользовалась словарями, к которым меня приучили родители с самых ранних школьных лет, в том числе и «Словарем пословиц и поговорок». Там про «добро» поговорка приводилась, а вот про «бобров» ничего не было. Но мне хватало опыта, чтобы знать – «бобрами» называют важных и солидных людей. Ключевое – «не ищут», и это внушало спокойствие за мир в семье.

Я думала, что у мамы множество поводов гордиться своим «бобром», и подруги ей слегка завидуют. И еще думала: «Разве можно найти лучшего «бобра», чем мой папа?» И тоже слегка надувала щеки от осознания и гордости. И что греха таить – иногда хвасталась им. За что потом получала от папы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.