***

В ресторане не было окон. Он находился на подвальном уровне отеля, окруженный стеклянными стенами бутиков и шуршащим звуком эскалатора. Там играла музыка: что-то вполне соответствующее духу цивилизованного поедания блюд – бархатные Синатра и другие, с незапоминающимися именами тихой страсти в автомобилях и заведениях общепита из кожи и дорогих ароматов. К десяти вечера, за час до закрытия, менеджер ресторана Зейн включал «Никелбэк».

Несколько барных стоек напротив открытых для обзора кухонь и пара огромных столов заполняли все помещение. Посетители были вынуждены передвигаться боком, уступая дорогу басбоям с эшелонами грязной посуды в руках.

Теснота, как считали дизайнеры этого места, создавала теплоту и уют. По мне, так она только создавала большие трудности для посетителей. Ресторанный персонал сновал по залу черно-белыми пятнами, гости чаще были вполне скромно одеты, у многих женщин были очень красивые лица и открытые плечи, мужчины заросли кредитами и бородами.

– Марк, переставляй свои ноги быстрее, очень медленно! – это Эмили. Она стерва и меня не выносит. Ей где-то под тридцать, в ней пуд лишнего веса, но приятные губы и скулы. Ее можно назвать симпатичной и милой, но на работе я стараюсь быть с ней в разных углах ресторана: она в зале – я обязательно начинаю искать дело на кухне, и наоборот. Ее раздражают мой ужасный английский и моя хладнокровная физиономия. Кстати, Эмили – мой шифт-менеджер и лесбиянка. Может, в этом тоже есть свои пять копеек к ее неприязни.

Эмили несправедлива: я неплохо работаю. Мне, конечно, вряд ли выдадут грамоту или диплом за искусство таскания подносов и объедков с посудой на них, если такие, вообще, существуют, но я очень вежлив, приятен и редко что-то роняю.

Да, я не пытаюсь сесть на все стулья сразу. Я помогаю одному-двум официантам, не больше, улыбаюсь только девушкам и русскоязычным, иногда являюсь в мятой белой рубашке, хотя дресс-код у нас строгий. На черный форменный фартук я часто ляпаю пятна, ежечасно хожу в туалет, и не по известному делу, а перевести дух, еще раз разглядеть себя в зеркале. Я могу опоздать на прешифты – собрания персонала для дегустаций, получения нотаций от менеджера, обсуждения вопросов и новинок в нашем меню перед выходом в зал. Прешифтов в день два: утром в десять и под конец утренней смены в районе четырех часов дня. Но еще раз, я вовсе не плох для басбоя в нью-йоркском ресторане. Кстати, да, я с недавних пор в Нью-Йорке.

Рассказать, кто такие басбои? Басбои, раннеры, бассеры – это официанты без права принятия заказов. Помощники. Эти люди, как вороны, летают по ресторану в поисках заброшенных блюд и грязной посуды. Они принесут вам тарелки с дымящимся деликатесом, уберут и доедят то, что вы не доели, вытрут ваш стол или барную стойку, расставят бокалы и серебро, возможно, подскажут, как пройти в туалет. Говорить с ними не стоит: они вас не поймут, коммуникация у них часто хромает обеими ногами. Это работа начинающего иммигранта. Легального, скорее всего. Нелегалы, как я, собеседование в fine dining[1] места не проходят и растворяются по недорогим кабакам, дайнерам и пиццериям далеко от Манхэттена.

Басбоям платят неплохо. Помимо восьмерки долларов в час, к ним в карман идет двадцать-тридцать процентов от всех чаевых. А это с полсотни зеленых за смену. Официанты, правда, часто эти деньги просто воруют: распихивают кэш по карманам и не сдают его менеджеру для пересчета по окончании смены. Никто никогда ничего не докажет.

– Манвел на прешифт не явился, не могу до него дозвониться, – это Зейн, тоже мой босс, он же шифт-менеджер, сообщает мне новости. Зейн Латта – парень нормальный. Ему, так же как и Эмили, где-то под тридцать, он вежлив, корректен, мне понятны его шутки и замечания, которые часто по делу: не лапать руками тарелки, не ковыряться в носу на публике. Он носит пиджак или шерстяную жилетку, узкие брюки и большие бифокалы в толстой оправе. Иногда прицепляет бабочку непонятного цвета. За глаза его зовут Гарри Поттером, но при всем его внешнем виде отличника рожа у Зейна постоянно мятая и небритая.

– Буду признателен, если, Марк, ты его заменишь.

Манвел на прешифт не явился. Это значит, что тот, кто с утра, будет работать весь день или, как говорят, делать дабл. Дабл – две смены подряд. Я не против: дабл – значит сто двадцать, а может, сто сорок баксов за раз. Двенадцать часов на быстрых ногах выжмут и марафонца, но сто сорок есть почти треть от моей квартплаты за месяц или четверть от платы за обучение на моих курсах английского в семестр. Или семьдесят пять больших кружек кофе на утро. А с бейглом, вкусным бубликом, их будет сорок.

– Не проблема, Зейн, пиши меня, у меня есть лишнее время.

Манвел из Армении. Ему двадцать четыре, здесь он уже успел фиктивно жениться, выцыганить у государства зеленую карту – право на работу и жительство – и привыкнуть тратить «пейчеки»[2] на бензин для прокатных машин и «лэп-дэнсы»[3] от стриптизерш. Я вам потом расскажу, чего ему эта грин-карта стоила. Он знает русский, и иногда, возле мойки очищая тарелки от костей и салфеток, мы отдыхаем ногами и болтаем о жизни других. Внешне Манвел немного похож на бандита из телевизионного сериала о 90-х в России: он также выплевывает короткие фразы, гундит и выдвигает вперед шершавую челюсть. Вчера, да, вроде вчера, был его день рождения, но менеджерам этого лучше не знать, тогда у Манвела останется шанс оправдать свое опоздание: придумать историю про болезнь, несварение желудка, ранение или что-то еще в этом духе и как-то спасти себя от увольнения.

До letting go, увольнения то есть, ему еще далеко: он пришел работать в «Плазу», наш ресторан, сильно позже меня. Официально тут у нас увольняют через сто двадцать дней с начала работы, иначе после этого времени мы можем вступить в профсоюз для работников ресторанной обслуги и тиранить свое руководство за любую рабочую лажу. Якобы.

Профсоюз официантов, ха. Да, здесь есть и такой. Каждый месяц к нам на кухню заходит его главный глашатай – бородатый дядька итальянского типа, − раздает всем флаеры и визитки, снимает копии с документов потенциальных членов рабочей общины. Членство в ней, в профсоюзной общине, дает право законно требовать денег и хорошего расписания и трудового контракта с Брайана Кроуфорда – нашего главного менеджера. Брайану, мужику лет под сорок со свинячими глазками и пузом беременной, вся эта контора по защите прав и свобод как кость в горле, поэтому нас – официантов, барменов, басбоев – ему проще заменить кем-то новым, чем ждать, пока мы вольемся в неугодную ему социалистическую шайку и начнем правомерно сосать его кровь и кровь нанявших его акционеров.

Мне, к слову сказать, в любом случае никакого профсоюза не светит: я нелегал и никуда вступить не могу, но Брайану об этом сообщать мне нельзя, иначе карьера басбоя накроется сразу.

Черт, а ведь даже Манвел легален! Из всего front of the house – персонала обслуживания – я, кажется, только один без документов с нужными штампами. В back of the house – среди поваров и мойщиков – таких, как я, целые гроздья. Все они – мексы Ману и Херардо, чернокожий сенегалец Жуан, который днями драит полы и посуду и обедает внутри холодильника-склада, чтобы отдохнуть и остыть, Макс – пиццемейкер из Хабаровска, еще несколько нормальных ребят, имен которых я уже не вспомню, – очень забавны, обучают меня испанскому и готовят мне что-нибудь пожрать. Слова плохого о них не скажу. Они выживают на семь пятьдесят в час, повара на чуть больше – на тринадцать. На конвертах пейчеков, я видел, у многих из них не было адреса, только пустое окошко. Наверное, они и живут в ресторане.

Вот и Манвел. Пришел. Посиневший, небритый – день рождения наступил. В джинсах, футболке, работать сегодня он явно не будет.

– Что случилось-то?

– Проспал до четырех.

– Что скажешь?

– Проспал до четырех.

А я иду на прешифт, второй за день. Шеф-повар Майкл Суппа, американский итальянец, похожий чем-то на младшего Корлеоне, только толстого, уже стоит с новой паэльей из мидий, и мне надо успеть что-то съесть хотя бы сейчас, на дегустации. Утром не вышло, и я остался голодным. Если и сейчас пропущу эти пробы, на обед придется хлебать отвратительный луковый суп – единственное, что сегодня готовят для персонала. Как французы, вообще, до такой жидкой дряни додумались?

По правилу все новые блюда сначала пробуют (плотно ими жрут) официанты, ведь это им рассказывать о них, им врать посетителям о потрясающем вкусе и необычайном аромате наших кулинарных изделий. Басбоев к fancy еде пускают потом, когда уже ничего от нее не осталось. Хотя честно, я не понимаю, как в десять утра можно есть мясную паэлью или сырые, липкие суши. Меня даже вечером от последних тошнит.

На прешифте Зейн заново раздал всем по участку работы. Меня с пиццы отправили на суши и «море». Сейчас поясню. Я уже говорил: наш ресторан состоит из нескольких барных стоек. За каждой стойкой открытая кухня: вы видите, что и как вам готовят. По крайней мере, вам кажется, что вы это видите. За каждой кухней закреплены свои типы блюд и продуктов. Так, мясной гриль – это бургеры, стейки и картофель фри. Пицца – это очень хреновая пицца и разная салатная зелень. Китайская кухня – лапша и пельмени. И наконец, кухня морепродуктов, японская и бар обыкновенный – с бутылками и ассортиментом бокалов. За всей этой дизайнерской показухой находятся настоящий камбуз и посудомойка. Это место доступно только для персонала, там на самом деле и готовят все блюда. Ну или подготавливают к готовке.

У нас в ресторане все вкусно и хорошо. Все популярные истории про грязные руки кухонных рабочих, капли пота в заказах, несвежие ингредиенты, плевок в суп на счастье, член в греческом салате – все это бред фантазеров и писателей, чаще бывавших не на кухне хорошего ресторана, а в столовках детских садов и забегаловках для дальнобойщиков. Или вообще нигде не бывавших, кроме своего махрового халата и теплых тапок. У нас все было чисто, все были в перчатках и под десятком видеокамер. Бургер, упавший на пол, обязательно отправлялся в ведро.

Так вот, с пиццы меня отправили на суши. На суши работать легко и приятно. Здесь всегда мало народа: запах сырых морепродуктов никого не влечет, туда наши хостес сажают гостей только в случае отсутствия других вариантов. Еще около суши прохладно (нет печей и огня), и всегда есть о чем поговорить с поварами.

Повар Лысый Стивен (его все так зовут, я не помню его настоящего имени) с внешностью японского летчика-камикадзе времен Второй мировой сказал как-то, что давно хочет уехать в Россию и открыть там свой бизнес.

– Все ваши русские суши и роллы – полное дерьмо! Такой рынок стоит неосвоенным! Дайте мне денег – я научу вас готовить. Навезли вы к себе всяких китайцев с монголами: типа, раз узкоглазый, значит, хороший сушист. Дерьмо!

Стивен для японца очень активен, на его лице всегда буря эмоций. Он провел какое-то время в России и умеет говорить без акцента по-русски «доброе утро». Он единственный островитянин у нас, все остальные «японцы» приехали из континентальных Непала и Южной Кореи и от этого немного стесняются говорить о себе и своих приключениях по пути из дальней Азии в Америку.

***

Я опять в туалете. Закрылся. Время открыть рыжий конвертик с чаевыми за вчера, там семьдесят. Хорошо.

Через проход, почти напротив дверей туалета, стоят бочки с фруктами и овощами. Проходя мимо них, можно стащить два банана и съесть их, сидя на унитазе. Или, юрко засунув в карман, унести сэндвич с сыром, реже с какой-нибудь рыбой из предресторанной витрины, и съесть его в закутке у служебного входа. Сэндвич для уборной слишком большой: поедание его там вызовет очередь страждущих сбросить балласт.

Дальше по коридору, за кухней, прямо между каморкой для менеджеров и клеткой с дорогим алкоголем, на которой висит гигантский амбарный замок, есть негласное место намаза. У нас два мусульманина: Баха, здоровый мужик из Палестины с огромной белозубой улыбкой, и черный, длинный, как каланча, поваренок из Нигерии. Нигериец неразговорчив и незаметен, Баха виден издалека: он любит опаздывать, пить крепкий кофе каждые десять минут и рассматривать стринги клиенток. Он силен, как два КамАЗа, и запросто может унести по четыре кувшина с водой в руке. Это двадцать неудобных килограмм.

– Марк, двадцать баксов – твои. В исламе тому, кто нашел чей-то кошель, принадлежит десять процентов от его содержимого.

У Бахи произошла катастрофа: он вчера потерял свой бумажник в метро, когда мы вместе ехали домой. Там были пара франклинов[4], куча пластика и документы. Я бумажник нашел: он оказался у меня под сиденьем в вагоне, и на следующий день вручил его горемычному Бахе. Тот обещал за меня помолиться и любыми путями всучить эту двадцатку. Я отказался: у него и так денег нет ни фига, да и вряд ли в исламе про десять процентов хоть где-то написано. Знал ли, вообще, Мухаммад, что такое проценты?

– Нет, ты возьми эти деньги. Они не мои, – Баха, казалось, сейчас заплачет от счастья. А плачущим этого палестинца представить просто нельзя. КамАЗы не плачут. Подошел Манвел.

– Марк, будет рублей двадцать до послезавтра? – Манвел немного проснулся и, видимо, проверил пустые карманы. Доллары он всегда называл рублями.

– Ты поговорил? – спросил его я, имея в виду наших менеджеров.

– Да, все нормально, завтра – уик-энд, послезавтра – ночная.

– Спроси у Бахи, у него есть ненужные двадцать.

У Бахи все в порядке: он тоже с грин-картой. Его американская жена работает брокером на Уолл-стрит и кормит обоих. Или что-то вроде того. Свои чаевые Баха раз в неделю спускает на покер в одном из игорных подвалов Бронкса. Мы с ним вместе будем встречать Новый год на работе: сегодня Брайан вывесил расписание на праздники. Все остальные басбои пойдут смотреть это дурацкое падение яблока на Таймс-сквер или просто в другую таверну что-то жевать в телевизор. Но я бы тоже пошел. Даже с радостью.

– Ко мне жена придет на работу, я вас познакомлю. У тебя есть какая подружка? – спросил Баха.

– Нет, я мастурбирую. Чаще интеллектуально, впрочем.

– Найди себе girl. Американскую. Ты с документами?

– С документами, но неправильными.

– Какими?

– Учебная виза без права работы.

– А чего ждешь?

– Большой любви с синим паспортом. И с маленьким лексиконом. И зубами чуть посерее.

– Да по херу это. Возьми да найди.

– А ты меня любишь, Баха?

– Я люблю тебя, Марк: ты мне бумажник нашел.

– Вот. Твою любовь мне есть чем купить. Остальное идет все на гамбургеры и оплату коммунальных услуг.

– Улыбайся чаще. И не порти людям мозги размышлениями.

– Я записал. Буду заучивать.

Я говорил вам про Манвела и как он заслужил себе право на жительство? Так вот. Тут все покупается. Ну почти все. И грин-карта покупается. Только в рассрочку. Ты скапливаешь тысяч десять–тридцать и покупаешь себе невесту. Или жениха. Женихи стоят раза в четыре дешевле, так как спрос на них ниже. Только совсем «ядерная» или принципиальная девушка не сможет найти себе нью-йоркский вариант бесплатного замужества в Штатах. За мои полгода здесь не знаю таких неудачниц.

Есть целые сайты с резюме кандидаток в «грин-картные» жены. В штате Нью-Йорк вся эта матримониальная история встанет в тридцать тысяч в карман невесты. Плюс-минус. Это на начальном этапе. Если не лень тащиться в Арканзас, то можно сэкономить тысяч пятнадцать. Играется свадьба, и в течение пары лет «новобрачных», один из которых не местный, иногда зовут в эмиграционные органы. Подтверждать, что их брак не фиктивный. Спрашивают, где супруги живут, какие сосиски жарят на барбекю и какие позы предпочитают. Просят показать фотографии. Соцсети. И прочую ересь. Тут не обойтись без фотошопа и прочих приколов. Бывает, что «невеста», получив заветные деньги, не выдерживает двух лет «совместной» жизни и делает ноги от «жениха» раньше времени. Тогда молодой человек садится в лужу, и план его американской ассимиляции катится… Ну понятно, куда катится. А если два года прошли и все хорошо – тадам! Грин-карта получена. Теперь можно разводиться, жить и работать. У Манвела все в этом плане сложилось.

***

Сегодня в «Плазу» пришли русские. Я сразу их вижу. Это была семья: мужик и женщина лет по сорок пять, и с ними дочь лет двадцати пяти. Красивая. Очень красивая: черные длинные волосы, рост где-то метр семьдесят. Они сели за один из столов, не за барную стойку, и стали изучать меню. Через пару минут они начали оглядываться в поисках официанта, но наши все носились с языком на плече. Был вечер. Людно. Вместо официанта к их столику подошел Зейн, чтобы принять заказ. А через минуту Зейн подошел ко мне, сказав что-то вроде: «Они вообще по-английски не секут, ты же знаешь этот ваш «пшеш-пшеш» язык?».

– «Пшеш-пшеш» – это польский, а я знаю русский, – ответил я Зейну.

– Да по фигу, сходи. Помоги, а? – сказал он.

– Yes, sir! – по-армейски ответил я ему.

Русская семейка удивилась, что к ним подослали русскоговорящего, но порадовалась. Они быстро заказали устриц, вина и что-то еще существенное пожевать. Я традиционно задержался чуть поболтать с соотечественниками. Они это любят и оставляют больше чаевых, если ты успеваешь им кратко поведать про свою жизнь.

– А вы тут как, Марк? – задал мужик обычный вопрос. У него было лицо серьезного человека, с которым он так и не расстался даже после двух или трех бокалов вина.

– Учусь, ну и вот работаю.

– Да, а я себя полной дурой чувствую, что даже про устрицы этому вашему, в бабочке, официанту объяснить не могу, – сказала дочь мужика. Она действительно была дочерью, ее звали Мария, и приехали они из Москвы в Нью-Йорк на отдых и шопинг. Я заметил, что шопинг, видимо, не удался, так как эта Мария была в легкой кожаной куртке и в подобии туфлей. А на улице был дубак.

– Просто думала, что зимой тут теплее. Дважды дурочка, – сказала она и белоснежно улыбнулась. Я поболтал еще пару минут и откланялся.

Зейн, поджидая меня у терминала заказов, спросил, как все прошло.

– Все гуд. Им очень понравилась твоя бабочка, – ответил я. Зейн хотел было улыбнуться, но понял, что это не комплимент, а стеб, и нахмурился.

Когда мои соотечественники рассчитывались, мужик сунул мне пятьдесят долларов в руку.

– Спасибо, Марк, – сказал он.

– Устрицы вам понравились? – вежливо, по-официантски спросил я.

– Устрицы я терпеть не могу. Спасибо за хороший пример, – ответил он.

Скажу честно, я не понял, что он имел в виду, но полтиннику порадовался. Уже потом, под конец дня, я попросил Зейна этот полтинник мне разменять. Десятку я отдал Бахе, который носил блюда моим согражданам, и десятку Манвелу: он эти самые блюда потом уносил. Так у нас устоялось: чаевые от своих – русских, арабов, кавказцев – мы делили между собой.

***

В выходные мы закрываем ресторан в одиннадцать вечера. Выживаем гостей, моем столы и барные стойки, получаем талон об окончании смены с точным, до минуты отработанным временем. Потом мы грабим нашу витрину. Все тащат роллы и сырно-рыбные булки, каждая баксов по десять. Я роллы не ем, а недобор компенсирую сэндвичем с ветчиной. Тоже десять долларов, кажется. Бесплатно. Красота.

Уже в метро, заменив туфли на беговые кроссовки под все те же черные брюки и белую рубашку, я еду и давлюсь всухомятку наворованным. После метро до дома еще идти минут десять. Я живу в Бруклине, на Кингс-Хайвей, линия метро F.

***

В квартире прямо напротив моей кто-то умер вчера, еврей или еврейка. На лестничной клетке с самого утра раздавались шарканье подошв и разговоры в несколько голосов. Через приоткрытую дверь была видна гостиная с кучей старых стульев и сдвинутыми буквой П овальными столами. За ними сидели трое мужчин и пожилая женщина в выцветшем халате.

На первом этаже в подъездном предбаннике висело что-то похожее на расписание выступлений скорбящих гостей с названиями тем для беседы на иврите. Время и даты стояли в английском формате.

Сами прибывающие на невеселое торжество мужчины и несколько женщин были при полном параде: черные плащи, шляпы, длинные юбки и прочие «симпатичные» аксессуары ортодоксального иудейства. Или неортодоксального. Убей, не знаю. Короче, хасидов. Кажется, так их зовут. Многие мужики приходили с айподами, женщины с шуршащими пакетами из продуктовых лавок с Кингс-Хайвея. Все некрасивые. Женщины, не пакеты. В черном, в толстых колготках и башмаках.

Я стараюсь пройти мимо этих людей очень быстро. Я не еврей, и, несмотря на все мое любопытство, мне немного неловко.

Снаружи – Оушен-Парквей, проспект, как река, берущий начало где-то в холмах бруклинского даунтауна и впадающий в океан. Буквальный океан. Атлантический. Моя шестиэтажка, выстроенная, как и все дома для людей на пособиях, в форме креста, завернута в леса и веревки. Активная стадия ремонта.

Здесь всегда дует ветер. Километры воды в двух шагах от места моего обитания приносят свежую влажную пыль. Вообще, конечно, ничего они не приносят, но звучит это очень красиво. Нагнал я пафоса, да?

Сегодня тепло, солнце щурит глаза пешеходов, отражаясь в витринах и на ржавых вывесках окрестных трущоб. Все окна супермаркетов и стены жилых домов для иммигрантов-бюджетников заклеены рекламой вакцины от гриппа: красивая кудрявая девушка на ней показывает свои банки и сжатый бицепс на левой руке. Двадцать семь долларов за процедуру.

Вокруг моего дома очень много кабинетов лойеров, зубных и ортопедов с отформатированными под латынь кириллическими именами: Nick Korsunski MD; Tanya Katz MD; Abe Shpakov MD PhD. Это значит, что район тут хороший, раз здесь практикует белая косточка эмиграции – эскулапы и правоведы. Ими непросто стать. Пролетарии обживают места намного грязнее. Впрочем, это они сами их превращают в такие, как Брайтон или Джамейка. В срач. С тараканами и прочей «радостью».

Я живу тоже с врачом, точнее с медсестрою на частичной занятости в какой-то больнице. В смысле она снимает двушку и сдает одну комнату мне и руммейту[5] Юре. Ей лет пятьдесят, у нее большой старый джип и короткие толстые ноги. За пятнадцать лет в США это все ее приобретения.

Ее зовут Мария Михайловна, и хотя в Америке отчеством никто не пользуется, она продолжает на нем настаивать. Она та еще тварь: постоянно что-то мутит с моими счетами за коммуналку, не дает провести Интернет в нашу комнату, много советует по моему внешнему виду: то «Марк, ну-ка оденься теплее», то «а шапка-то тонкая». Выносит.

Но это не самое страшное. Эта Мария говорит. Она говорит постоянно, говорит обо всем, и ее не заткнуть. Способ спастись только один. Надо знать до секунды, когда она встает на работу, идет по нужде, что-то готовит на кухне, – все для того, чтобы не столкнуться с ней в лобовую и молодости не завянуть от скуки.

– Марк, раз ты сегодня на отдыхе, поставь и наряди тогда елку, – сегодня я не успел увернуться от говорящей метелки.

– Да пошла ты в жопу, старая слякоть, у меня раз в год выходной, и срал я на все твои елки!

Это я только так думаю. Никакую елку я, конечно, ставить не стану, но промолчу. Еще рано. Еще квартплата за месяц не кончилась. И да, у меня сегодня выходной.

Сегодня, правда, очень тепло на улице. За декабрь я уже успел привыкнуть каждый день продуваться до кашля по пути на станцию метро и выздоравливать в тот же вечер на работе. И солнце тоже приятно, совершенно, как оказалось, не слепит. В теплый зимний солнечный день этот город в центре пахнет копченными на открытом огне кренделями и хот-догами, возле метро – типографской краской и бомжами, а на моей русской окраине – хлебом и выхлопными трубами. Но, вообще, в Нью-Йорке в декабре очень холодно.

Бруклин под солнцем очень вкусный и симпатичный, правда. Когда у тебя пустота и в холодильнике, и на всех полках для сыпучих продуктов, когда твои окна выходят во двор, куда не проникает свет, и живешь ты с болтливою иммигранткой и соседом-задротом, тоже, кстати, смертельно болтливым, внешний мир становится очень выпуклым и аппетитным. Солнце, три зеленых светофора подряд. Все в радость.

От дома мне нужно пройти метров сто двадцать туда, где кофейня – мое развлечение на выходной. «Бейгл Бой» называется. Тут всегда очень жарко и вокруг всегда люди. Я знаю, что никогда в жизни не заговорю с ними просто так, и никогда их больше не увижу, и, вообще, все они, скорее всего, хорошо прожеваны бытом, выходят на улицу только по делу, заходят в кофешопы действительно только с целью поесть и потом идти дальше. Но это неважно. Мне нравится быть среди незнакомых людей и смотреть на их беготню и общение. Да, завтра я тоже возьму ноги в руки и буду куда-то опаздывать. Но сейчас, в полпервого дня, я буду сидеть и делать как можно меньше движений.

Мне повезло: я пришел в ее смену. Она, та, от которой весь внешний мир на какое-то время сжимается до размера ее лица и, может быть, чего-то еще, у меня есть в каждом магазине, на каждой улице, в любом помещении, на работе.

Здесь, в этом кафе, Она – это кассирша. Нет, девушка за кассой с копной зашпиленных серых, нет, не седых, волос и худыми ключицами. Ее зовут София. От нее не пахнет едой, в отличие от ее имбецильных коллег-кофеваров и бутербродных маляров с жирными лицами и обезьяньими жестами. Но они могут с ней говорить, обнять, заграбастать ее плечо или руку. Я могу только что-то забыть на прилавке, вернуться, улыбнуться и, заново проверив свой пустой лексикон, сесть за стол наслаждаться безмятежностью позднего утра и хорошей погодой. Трус, одним словом.

Не помню, кто это сказал, что человек ошибается и только этим он интересен. Или что не ошибается тот, кто не делает ничего. Какая-то такая ерунда, в общем. Я ничего не делаю, я даже боюсь попросить у нее лишний сахар для кофе. Короче, не обращайте внимания – это я жду, пока у меня Интернет с вайфаем загрузится. Загрузился – я на просторе, можно понажимать на кнопки.

Время три, батарейка села, лица соседей справа и слева поменялись несколько раз. Я прислушивался к их разговорам, я люблю это делать, пару раз даже понимал, о чем там шла речь.

Одна девушка за правым от меня столом искала работу. Ее пригласили в маникюрный салон, поговорили с ней и сказали, что сообщат о решении. Да, мне это очень знакомо. Ей срочно нужны были деньги, девятьсот долларов, и она все время кому-то звонила.

Однажды я тоже «собеседовался» на место администратора на ресепшен в маникюрном салоне. Я стеснялся и путался с языками. Тогда она также сказала, что позвонит. Да, девушка, проводившая собеседование, тоже Она, выбивающая из головы все адекватные слова и ясные мысли. Не знаю, позвонила она потом или нет, потому что на следующий день я уже устроился в свой ресторан и на время смены выключал телефон.

С другой стороны от меня сидел парень с бессмысленным остроугольным лицом, которым, наверное, можно было бы колоть дрова. По крайней мере, я бы попробовал. С ним сидела его страшная герлфренд, вполне удачная копия антилопы в момент опасности. Сидели они долго, жрали какие-то дорогие по местным меркам салаты и кексы. Откуда такие уроды берут деньги?

Говорили они о какой-то непонятной чепухе и использовали много имен. «Позвони Васе, пусть Коля тебе скажет, а Джон приедет? Ну и что вы с Машей делать будете?». Смысла подслушивать такой разговор вообще нет, а просто сидеть и смотреть на эту парочку вредно. Противно. И противно, простите, не так, как при виде вскрытого трупа по телеку, обрубков ног инвалида или чьего-то огромного прыща на щеке, или даже кучи говна на дороге, от которых, как ни тошно, почему-то всегда сложно оторвать взгляд. Нет, вид этих двоих просто так и кричит: окружающий мир не черный и белый, красивый и некрасивый, он даже не серый – он обесцвеченный и затертый до ниток.

И как же я ненавижу, когда в разговоре один на один с девушкой, даже с девушкой-другом, появляются какие-то левые третьи лица! У меня есть проблема с этим. Мне постоянно рассказывают про каких-то товарищей, мне вообще незнакомых, и как они хорошо что-то делают, как все у них получается. Просто бесит! Я не завидую и не ревную, но, если так хочется, почему бы об этом третьем прекрасном субъекте не поговорить с ним самим? А я хочу трепаться о себе и слушать о той, кто напротив. Или сбоку. Погода, еда, философия, комплименты, прочие сопли, да даже работа живых положительных персонажей в рассказе не требуют. От их появления начинает мутить, и хочется что-то, стакан или тарелку, швырнуть с расстояния в урну и намеренно в нее не попасть.

После кафе мне надо в банк. Хождение в банк, даже не в сам банк, а к банкомату вызывает у меня удовольствие, сравнимое, наверное, разве что с эротическим. Процедура засовывания в чрево машины своих чаевых и проверка медленно растущего счета наполняют меня радостью, мало чем объяснимой: от прироста этих копеек в моем бытии ничего не изменится. Как были луковица, арахисовое масло и два спертых сэндвича из ресторана в моей части холодильника, так и будут. Но я все равно каждый день наведываюсь к аппарату и избавляюсь от кэша.

Мой руммейт Юра, с которым мы комнату снимаем, напротив, все свои круглые суммы рассовывает по углам нашей квартиры и иногда пересчитывает, проверяет на ощупь, разве что не надкусывает. Я однажды застал его за фотографированием разложенных ровным квадратом метр на метр двадцаток. Придурок, лучше б бухал. Хотя я со своим банком такой же. Юра, кстати, тоже работает в ресторане, в какой-то нарядной пиццерии. Вроде даже гордится.

Вообще, в выходные часто бывает нечего делать. Я не знаю, чем их занимают другие: спят до полуночи, решают бытовые проблемы, смотрят ящик? Немногие, наверно, идут с друзьями куда-то поесть или в кино, хотя чаще всего это все те же друзья по работе. У меня друзей нет, и я просто хожу вдоль Бродвея и фотографирую здания. Но это в хорошую погоду. В плохую – раньше ходил по музеям, сейчас уже мутит от той кучи гениальных работ, в них собранных. Слишком много их под одной крышей. Как опять же кто-то сказал, одной картины Рембрандта достаточно для целого города. «Одной хорошей идеи хватит человеку на всю его жизнь», – это уже говорю я, мечтательно задрав голову к потолку супермаркета. Хорошей идеи у меня пока нет, поэтому завтра надо работать. Выходной у меня только один, и надо еще купить что-то поесть на сегодня.

***

Кстати, о поесть. Знаете, что я обычно покупаю в магазе? В «Ки-Марте», который на углу Кингс-Хайвея и еще какой-то улицы, не помню ее названия? Пачку мороженой тилапии – 3 доллара, банку бобов – 1 доллар, «Сникерс» – 1 доллар, арахисовое масло или ягодное желе – доллара за три и пачку брауни – сладкого мягкого шоколадного печенья типа нашей «картошки». Все. Как видите, сладкого больше: просто его на работе не дают, а хочется.

***

– Марк, мне нужна вода на все мои столы.

– Конечно.

Нашим официантам я всегда отвечаю: «Конечно», хотя это не означает, что я отправлюсь делать то, о чем меня попросили. Дело в том, что я не очень себя уверенно чувствую в диалоге с англоговорящими от рождения людьми, но не хочу этого показывать. Правда, принести воды для меня − лишний повод покрасоваться умением, не морщась, за раз проносить три полных кувшина в одной руке. А красоваться есть перед кем.

Сегодня утренняя смена. Завтра – вечерняя. Это мой график. Народу нет: говорят, наверху погода плохая. Когда погода плохая, дождь или снег, окрестные бизнесмены по ресторанам на ланчи не ходят, сидят, видимо, в своих прозрачных небоскребах и жуют бутерброды из дома. Редко могут появиться влюбленные пары: парень и девушка, пожилая чета, парень и парень, других вариантов не видел.

Утром время очень быстро летит. Пока оботрешь спиной все пустые углы от безделья, скрутишь в наборы все серебро, поешь чего-нибудь несколько раз, если удастся, проходит полсмены.

Закручивать серебро в салфетки – самый приятный отрезок работы: не надо ходить, и с дальней позиции можно созерцать весь ресторан со всеми его муравьями. Много думать, всегда начиная с: «Что я, вообще, здесь делаю?»; потом: «Мария, какие у тебя красивые ноги!»; дальше: «А ведь эти двое за дальним столом – педерасты!» – и опять возвращаясь к: «Что я здесь делаю?».

Ленивые басбои соревнуются за право возиться в тишине с серебром. Те, кому охота работать или быть на хорошем счету у шифт-менеджера, это занятие не любят. За столовые приборы официантами не становятся. Здесь нужны пена у рта и прищуренный взгляд.

Да, да, быть официантом – это честь и повышение, если раньше ты бегал в басбоях. Знаете, как стать официантом и получать сотни три за смену? Делайте всегда неуспевающий, озабоченный вид и приставайте к начальству с любым дурацким вопросом. Ему это нравится. А я все всегда успеваю, и для милой беседы у меня слишком плохо подвешен язык.

Сегодня Рождество, кстати. У нас праздничное меню, из которого я опять ничего не успел попробовать. Зато была дегустация вин, всем досталась порция какой-то отличной французской настойки. Очень приятно работать, когда с утра тепло в животе. Не так хочется есть, и лица у всех чуток веселее. Каждый день бы еще наливали.

От вина осталась треть бутылки, Баха под шумок унес ее к себе в раздевалку.

− Баха, тебе же нельзя пить.

– Это я тебе. А то фейс что-то унылый.

– Пью много.

– Спишь много. Пойдем в покер после смены играть.

– Не умею, ты знаешь.

Баха сегодня опять опоздал. Говорит, что по пути задержала полиция «в честь Рождества», лицо им его не понравилось. Наши ему все поверили: с его лицом «сегодня я забыл бомбу дома» в его слова нельзя не поверить, иначе силуэт культурных стереотипов очень сильно пошатнется. Арабы – товарищи под подозрением. И палестинцы. Всем так привычнее.

На Рождество к нам никто не идет. Уже двенадцать, а всего трое жрунов: прямо передо мной сидит одинокий замерзший мужик и пьет свою чашку какао, чуть дальше два гея, о которых я уже говорил.

– Эван, это к тебе.

– Пошел в жопу, Марк.

– Ни за что.

Эван, бывший басбой, теперь официант, тоже гей. Он был моим типа коучем в первые дни работы здесь и до сих пор продолжает «лечить» меня. О его нетрадиционности мне кто-то сказал, сам бы я ни за что не допетрил: ничего в нем особенного нет, не гундосит, без телевизионных ужимок.

Много у меня в последнее время контактов с такими людьми. До сих пор не привыкну, когда два лысых верзилы, как сегодня, держатся за руки и говорят о погоде. Хотя я совершенно не против. Больше женщин достанется мне. Теоретически, конечно. Я говорил уже, что не очень преуспел в этом деле, и вечерами часто бывает немного грустно. И чем больше народу вокруг, тем даже хуже. Правда, есть Интернет и порнуха.

Я удивляюсь, как этот Эван так быстро насобачился вертеться в новой среде. Эван – мекс. Чистый, породистый мекс. Короткий, квадратный, с широченными скулами и глазами как два быстрых мазка женской тушью. Из Мексики он свалил три года назад, сейчас то ли учится где, то ли только работает – непонятно, он ничего не рассказывает о себе. Но другие сливают. Говорят, на юге Штатов с такими «цветными» построже, и поэтому он навострил лыжи на север. Сначала жил в Калифорнии, работал продавцом в «Кентаки Факин Чикен»[6], потом перебрался в Нью-Йорк.

Умение залезать в зад без мыла, это я сейчас фигурально выражаюсь, принесло ему в здешнем ресторане четыре тысячи в месяц, грин-карту, ненависть всех басбоев и доверие администрации нашего заведения. Эмили от него без ума, она даже рацию дает ему самую новую, нешипящую и с чистым наушником. Рации положены всем басбоям, чтобы оперативно знать, какие и где блюда готовы и куда надо идти убирать за гостями.

Сам Эван – отличный актер: он вечно в спешке, с пеной у рта пашет за целую роту и успевает подгонять остальных. И это слишком сильно заметно. Я вижу его иногда на кухне за холодильником, жрущего остатки с тарелок. Очень неторопливо. Чавк-чавк.

Чаевых сегодня будет баксов на тридцать: весь день просто стою и надраиваю салфеткой вилки и ложки. Уже почти два месяца, как я здесь работаю. Надоело до черта. Те же непонятно почему веселые люди, коллеги, я имею в виду, посетители понятно почему веселые. И все почти в полтора раза старше меня, за тридцать, но до сих пор таскают подносы. Сюсюкают с посетителями. Воруют еду. В туалете распихивают по карманам зарплату: басбои – свои двадцать процентов, официанты – наши двадцать процентов. Все те же мокрые тряпки для протирания столов. Витрины. Заношенные «Excuse me» и «Welcome». Прешифты. Метро на 6-й авеню с закрытым выходом на правую, нужную мне сторону улицы.

Здесь, на точке упаковки столовых приборов, как будто зависаешь. Вокруг тебя мельтешат люди, создают какие-то звуки, какие-то запахи. Кто-то подходит, иногда говорит, что-то спрашивает, а ты слушаешь, дружелюбно киваешь, но не помнишь ни единого слова и интонации, ни кто это был и что ему/ей было нужно.

Рядом со мной уже минут десять трется другой бассер в черном фартуке с оторванным передним карманом и что-то шепчет мне в ухо. Хочет сменить меня. Типа «Ты, наверно, устал уже? Сходи выпить кофе. Я, так и быть, посторожу твое серебро». Мудила! Ладно, пусть отдохнет. Всегда забываю его имя. Энрике, да, его зовут Энрике. Но я зову его Лысый Урод. Потому что он лысый и жирный.

Ладно. Надо и правда за кофе идти. Я уступил место Уроду.

***

– Гриш, где мне нормально подстричься? Чтоб баксов пятнадцать?

– Пройди шесть блоков отсюда на юг. Угол второй и пятьдесят первой, там будет табличка «Boris’ BarberShop», – по-русски ответил официант Грэг, светловолосый парень, урожденный воронежец, в десять лет доставленный предками в Бостон. Неродной племянник какого-то знаменитого советского актера, кстати. Я только забыл какого.

– Boris? То есть Борис?

– Да, там главный владелец и парикмахер Борис, он еврей лет сорока из Одессы. Одновременно стрижет и морит приколы. Скажи, что тебя Гриша прислал, – и мне, и тебе тогда, может, что скинет, – сказал Грэг.

Стричься я пошел сразу после утренней смены. Парикмахерская нашлась быстро: большую желтую табличку с ножницами было видно издалека на фоне бледных баннеров с нарисованными на них чашками чая и китайскими иероглифами.

На мою фразу «I´m kinda lookin’ for Boris» низкий потрепанный мужичок, склонившийся над шахматной доской с расставленными для игры фигурами, кивнул на толстого дядю с копной черных волос в форме горшка.

– Здрасте, Борис, я от Гриши, подстричься, – сказал я, зачем-то сразу приплетя Грэга, словно я не за стрижкой пришел, а за чемоданом наркотиков. Прозвучало все это как-то по-гангстерски.

– От Гриши? Че за Гриша? А-а, парень светлый такой, клиент мой постоянный, да?

– Точно.

– Ну тогда за десятку при условии, что ты тоже другим расскажешь, как шикарно Борис здесь стрижет всех. Прямо шикарно! Вэт воркс?[7]

– Работает, – ответил я, усаживаясь в низкое кресло.

− А что уже ты лысый такой? Тебе лет сколько? Или радиация дома?

– Двадцать два. А радиация, да, у меня там, на родине: когда-то под Тоцком испытания проводили. Давно, правда, лет пятьдесят назад.

– Вот и я говорю, а пятьдесят лет вообще херня, а не срок. Тоцк – это где Орск рядом, что ли? У меня там племянник живет.

– Да, там.

– А здесь где живешь? Тоже, как Гриша, официантом гоняешь? – спросил Борис,

примеряя к моей заросшей голове машинку для стрижки.

– В Бруклине. Да, тоже официантом.

– Fuck, в Бруклине! Мы все в Бруклине живем! Где именно-то?

– Кингс-Хайвей.

– А, мы туда раньше ездили по клубам девок хватать. Ну тех, которые, знаешь, на лето приезжают подработать. Сами они английский ни фига не знают, денег нет у них, а тут ты часов в пять ночи приезжаешь на тачке, берешь их, уже полубухих, в какой-нибудь ресторан дорогой, вино, красиво, и сразу нормально все. И им нравилось. Ты давно здесь уже?

– Шесть лет, – соврал я. Борис явно хотел разразиться важными советами и нотациями, надо было это предупредить.

Со стрижкой он управился за десять минут: просто сбрил машинкой все волосы и пару раз пощелкал ножницами то, что осталось. Ножницы он обтирал об штанину. Стрижка получилась хуже некуда: теперь я совсем стал похож на солдата вермахта. Выйдя на улицу, я хорошо чувствовал, как ветер холодил былую… Хм, как приятно морозил мой помолодевший, полуголый череп. Было шесть часов вечера, солнце уже садилось.

***

Уже третий месяц у моего носа большим красным пятном зреет какая-то фигня. Буквально. Физически. Это не прыщ, они все уже почти прошли, а грибок какой-то. Раз в неделю это пятно слазит чешуйками кожи, но продолжает держаться. Началось это еще до переезда в Нью-Йорк, в Атланте, когда я учился на курсах английского при местном институте, ужасно дорогом, но с очень грамотными преподами. Черт возьми, там было столько хороших людей, разумных, красивых. Зоопарк непосредственности. А я с лексиконом в два слова и физиономией сбежавшего из лепрозория. Короче, не к месту.

В Нью-Йорке надо было прилично выглядеть, чтобы искать работу, и я купил себе пудру. После нее мой нос менял цвет с красного на нежный пурпур и напоминал размытый синяк. Но синяк на лице смотрелся все-таки лучше инфекционной отравы.

Еще и поэтому я часто захожу в туалет на работе – для макияжа. Обновлять требуется раз в два часа.

В Нью-Йорке есть работа для всех, как мне кажется. Я потратил всего десять дней на поиски. Юра, мой сосед по комнате, за это время поменял две должности. Здесь только ресторанов семь тысяч. В каждом минимум тридцать человек персонала. Умножьте сами. В Атланте не так. За три месяца жизни там я лишь однажды проник на интервью на должность мувера, грузчика мебели то бишь, в компании «Два мужика и фура». Работодатель Дэн с глазами и челюстью человека, каждый день спасавшего мир от смертельной угрозы, сказал, что русских он любит, но лишней работы у него нет: «Прости меня, бадди!».

– А зачем тогда объявление?

– Не знаю. Я ничего не давал. Но я позвоню, если будет у нас что, окей?

Через дорогу от ангара фирмы муверов стоял знак, что здесь, прямо на этом месте, была важная битва времен Гражданской войны. Южане в ней в один из последних «разов» победили северян.

Сами курсы в Атланте стояли много – две двести баксов. Это за два месяца. Но весь персонал их вполне отрабатывал. По сравнению с тем российским вузом, где я раньше учился, местный институт был совершенством. Там было нескучно. Там профессора приходили на занятия в шортах и пляжных рубашках навыпуск. Я не проспал даже ни дня и прилежно являлся в восемь утра по пять раз в неделю.

Там было много разного народа. Каждый щебетал друг с другом о чем-то своем: арабы, наверно, о том, как хорошо, что за них платят их государства, латиносы – про любовь, азиаты – о еде и атомной бомбе у Ким Чен Ира. Ына. Как его там? Из Европы, ну как бы из Европы, я был один. Правда, сначала еще появлялась русская девушка Таня, но она была страшная, как торпеда, и поэтому в расчет не бралась. А потом она вообще куда-то пропала. Нашла жениха? Или свела счеты с жизнью? Не знаю.

Говорить мне о чем-то, кроме правил английской грамматики, было не с кем. Будь я способен прилично hablar español, можно было б сразу переходить к дружеским поцелуям с потомками конкистадоров. И разговор бы потек сам собой. Но я не знаю испанского, и латиносы в курсе, что в Северном полушарии интимная зона у человека якобы шире, и целоваться не лезли. Идиотские стереотипы.

Но один раз мне повезло. Ее звали Лусиана. Она была мечтой из какой-то сверхдалекой, невозможной Колумбии. Она до сих пор моя мечта. Хотя… Не важно, впрочем. И нет, мы не встречались. Не дружили. Как там это называют? Только в перерывах между занятиями сидели на улице и что-то произносили, за полчаса всего где-то слов двадцать.

Один раз вместе мы съездили в торговый центр где-то на севере Атланты, там она купила себе две тесные майки и узкие протертые джинсы. Я сказал, что ей они очень идут, они, правда, ей очень шли. Там же, только несколько позже, усевшись и закинув в фуд-корте ноги на стол, мы съели по гамбургеру. Я говорил про Россию и как там все нормально. Она с пониманием кивала, смотрела, но думала явно о чем-то другом.

Пару раз она довозила меня до дома на своем маленьком пузатом, как мой плазовский менеджер Брайан, «Крайслере». Остальное время я «юзал» метро.

Потом в октябре у нас кончились курсы, и у меня кончились деньги. Я уехал в Нью-Йорк. Она вернулась на облако.

Теперь она иногда мне пишет в «Фейсбуке» бессмысленные «Как дела?» и «Когда ты приедешь в Колумбию?». Отвечаю: «Дела хорошо», «Очень хочу приехать, но пока не могу», «Perdoname, pero un poco màs tarde». Я, вообще, не очень уверен, что такая страна существует. И что она сама еще существует.

***

Сегодня двадцать шестое декабря, ночь после Рождества. За вчера мне выдали двойную дозу зарплаты, что очень вовремя: завтра «дедлайн» оплаты спортзала. Спортзал меня бесит: все равно некому щупать мои развитые причиндалы, но это уже привычка. Брошу железки и бег по ночам – начну тратить деньги на сигареты. А они здесь дорогие, намного дороже качалки.

Нам пора закрывать ресторан, осталось выгнать последнюю парочку, протереть столы, закинуть стулья на эти самые столы и спереть по бутерброду.

Всю смену каждый новый посетитель мне сообщал: «Там такой снегопад!» и «Как вы попадете домой после работы?». Я отшучивался, что я из России и не боюсь. Один товарищ сказал: «Метро на Бруклин не ходит, мосты перекрыты».

– А вас будут развозить по домам? – спросил последний парень-клиент, когда мы пытались стянуть у него из-под руки полупустые тарелки, чтобы вынудить его побыстрее свалить.

– Нет, – ответили я, Баха и Джейн, официантка.

– А где вы живете?

– В Бруклине, – мы ответили хором.

Бруклин, чтобы было понятно, – это часть острова. Манхэттен, где сейчас мы, связан с ним тремя большими мостами.

– Ночуйте здесь тогда, – продолжил парень, – в Бруклин вы не уедете, а значит, и нам не надо спешить. Мы через дорогу живем.

– Почему не уедем? – дальше диалог вела Джейн как самый опытный переговорщик.

– А, да вы понятия не имеете, что там на улице. Ну тогда сами увидите. И дайте мне чек, пожалуйста.

На улице был снег. Представьте ураган «Катрина» зимой. Представьте темную ночь и ни единой души на Манхэттене. Света на полфонаря. Бродвей стал зимней тропой в сельский клуб. Метро работало, но, как гирлянда с прошлого года, кусками.

Джейн пошла ночевать к подруге в двух кварталах от «Плазы». Баха, доехал со мной до Канал-стрит и потерялся где-то в толпе: все люди с поверхности переместились под землю. Оттуда, сделав двадцать пять пересадок и пройдя пешком по сугробам две остановки, отморозив лицо, я попал в терминал вокзала и торгового центра «Атлантик-Пасифик». Полпути было пройдено. «Атлантик-Пасифик» – это уже Бруклин.

Магазины в самом торговом центре, естественно, давно были закрыты, находиться можно было только в прихожей между перроном и станцией метро со сквозящей металлической дверью на улицу. Дальше поезда не ходили. Помимо меня в этом отсеке спасалось, распластавшись на кафельном полу от усталости, человек пятьдесят. Столько же людей толпилось у выхода, готовых ринуться к первому автобусу или такси. Ни того, ни другого там не появлялось.

Для ста человек в одной комнате было тихо. Только один большой черный дядька вслух матерился на погоду и государство. Мужик с дипломатом, прислонившийся к центральной колонне, спросил у соседей разрешения закурить. Соседи дали добро, взяв с него дань по сигарете.

– Повезло нам с погодой, да? – Дипломат попробовал начать разговор, но ему только кивнули. Все очень устали.

Я закурил от него тоже. Больше нечего было делать. Мое лицо, поколотое снегом, оттаяло и по ощущениям напоминало отек. Сильно знобило. Очень сильно.

Кто-то крикнул про подъезжающий маршрутный автобус, и половина обитателей комнаты ринулась на перехват. Я видел в окне, как их заметало на остановке. Черный мужик, полоскавший американский Конгресс и лично мэра Блумберга за неготовность к снежной атаке, стоял первым в очереди. Авантюристы держались недолго: через пятнадцать минут все вернулись в берлогу. Автобуса не было. Афроамериканец проворчал несколько факов в адрес увязшей в снегу пустой машины полиции.

Потом, минут через тридцать, на большом электронном табло сообщили о реанимации линии метро R. Она проходит в трех километрах от моего дома на Кингс-Хайвее.

Три километра можно пройти и пешком. Оторвав согревшийся зад от кафеля, я полез под землю, очень хотелось домой: лечь в кровать и жевать обветренный сэндвич за книгой про Че Гевару, недавно взятой в местной русской библиотеке. За мной в метро потянулись другие, тоже настроившись на моцион.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Высокая кухня

Вернуться

2

 Paycheck – чек с указанной суммой денег к выдаче на предъявителя.

Вернуться

3

 Lap dance – стриптиз на коленях у клиента

Вернуться

4

 сто долларов

Вернуться

5

  соседу по съемной комнате

Вернуться

6

 Сеть быстрого питания KFC

Вернуться

7

  Договорились?

Вернуться