Раздол туманов: Страницы шотландской гэльской поэзии XVII–XX вв

© Е. Витковский, составление, перевод, предисловие, 2018

© Е. Кистерова, перевод, 2018

© Издательство «Водолей», оформление, 2018

Поющие среди вереска

Не так уж часто русский читатель получает доступ сразу к целому историческому срезу литературы на европейском языке, ранее у нас совершенно неизвестной. Но сейчас это так.

Само существование этой поэзии, да и всей светской литературы на шотландском гэльском языке у нас до недавнего времени не учитывалось. Как объявил больной синдромом Жиля де ла Туретта доктор Джонсон, что никакой литературы на шотландском неанглийском языке нет, так все и поверили. И аргумент привел убойной силы: Джеймс Макферсон, автор «Песен Оссиана», прижил пятерых детей от разных женщин, а женат никогда не был, какая может быть поэзия, какая литература? А еще – даже в тех справочниках, где шотландский признается все-таки не совсем мертвым языком, непременно будет добавлено, что язык этот сохранился лишь в самых труднодоступных уголках страны и говорят на нем преимущественно пожилые люди. Правда, «преимущественно пожилыми» называли тех, кто говорил на этом языке в Шотландии еще во времена короля Якова IV. Иначе говоря, пять столетий тому назад, и именно тогда в «Книге настоятеля острова Лисмор» были зафиксированы первые образцы поэзии на шотландском гэльском языке, уже почти вовсе отделившемся от ирландского.

Начал отделяться шотландский гэльский от новоирландского около 1200 года, и с каждым столетием различий становилось все больше. Примерно до конца царствования королевы Елизаветы, при чьем преемнике Шотландия и Англия превратилась в единое государство, ирландцы и шотландцы мало отличались. В XVII веке, последнем из пяти ирландских «темных веков», Ирландия пережила короткий расцвет поэзии на национальном языке, чтобы на два столетия уступить место английской речи.

Не то было в Шотландии. Хотя гэлы были почти целиком вытеснены с равнин в горы и на острова, именно это обособило их культуру. Цвела придворная традиция, появлялись гимны во славу вождей и героев (marbhrann) и поминальные элегии (cumha), реже сатиры (aoir); их сочинял и пел любой придворный бард вождя; кланов было много, много было и вождей, некоторые вожди сами неплохо сочиняли; они к тому же умели писать и часто знали английский, что отличало их от основной массы поэтов, составлявших в некотором роде нечто вроде профессионального сословия. Гэльский язык – язык устной традиции, письмо в нем до сих пор невероятно архаично, и то, что дошло до наших дней, нередко записывалось с голоса через много лет после смерти автора, впрочем, была в этом и хорошая сторона, анонимной поэзии оказалось сравнительно мало, столь велико уважение народа к поэзии, что если уж помнили песню, то обычно помнили и ее автора. Надо ли при этом удивляться, что при этом по-гэльски не умел ни писать, ни читать ни великий Роб Донн в середине XVIII века, ни Рыжий Дональд из Коруны двумя столетиями позже. Были, конечно, и люди с университетским образованием, но они всегда составляли меньшинство. Еще в конце XIX века один из лучших собирателей гэльской поэзии Александр Маклин Синклер (1840–1924) писал о том, что главную трудность при собирании текстов составляет то, что даже те, кто умеет читать, свои стихи грамотно записать не могут. Даже то, что сохранилось, издано далеко не полностью и новые публикации появляются почти ежегодно; немало из того, что переведено для настоящей антологии, десять лет назад пребывало в безвестности и отыскалось лишь в недоступных по тому времени книгах и рукописях.

По загадочному, но неизбежному закону, чем хуже приходится народу и чем опасней жить, как говорят китайцы, «в интересное время», тем выше вероятность, что по крайней мере в поэзии начнется расцвет. В XVII веке это случилось в Ирландии, в XVIII – в Шотландии, кстати, случилось это на всех трех языках, гэльском, английском и англо-шотландском, scots, на котором создал практически все свои главные шедевры Роберт Бернс. Однако собственно гэльской поэзии надо было преодолеть застывшие «придворные» каноны, притом не отказываясь от них и не теряя национальной самобытности. Это случилось в 30-е – 40-е годы, когда в литературе появился человек, которому мы навсегда обязаны преображением гэльской поэзии Шотландии в явление европейского, если не мирового значения. Гэльское его литературное имя можно приблизительно записать как Аласдайр Макмастир Аласдайр, «Аластар, сын преподобного Аластара», иначе же как просто Александр Макдональд. Попадись этот яростный якобит, учитель гэльского языка при принце Красавчике Чарли, английским войскам в 1746, он был бы немедленно казнен, и вся литература пошла бы по другому руслу. Но он не попался, он еще сумел нелегально издать в Эдинбурге первый на гэльском языке поэтический сборник и мирно умереть, спрятавшись в глубокой провинции, во вполне преклонном возрасте.

Макдональд успел поучиться в университете в Глазго, хотя принято считать, что курса не окончил. На его поэзию почти не повлияли гэльские предшественники, зато сильно повлиял эпический цикл «Времена года», принадлежащий перу его современника, Джеймса Томсона. Пантеизм Томсона как нельзя лучше соответствовал настрою кельтских слушателей, – напомню, куда больше, чем читателей, было именно тех, кто воспринимал поэзию на слух. Довольно длинные, как почти любые гэльские стихи, поэмы Макдональда не имели отношения к политике, поэтому и без раздражения воспринимались каждым кланом, к тому же, поскольку не требовали специального образования, вызвали массу подражаний. И первым таким подражателем стал величайший гэльский поэт, Дункан Бан Макинтайр, тот самый бард-охотник, неграмотный Бард долины Гленорхи, на сооружение памятника которому гэлы всего мира посылали свои трудовые пенсы, величественный памятник-ротонда был возведен в 1859 году, а через 16 лет лично поднялась к нему и поклонилась королева Виктория. Учитель превзошел ученика.

Третьему гэльскому поэту, к имени которого не стыдно прибавить эпитет «великий», судьба выпала менее справедливая. Роб Донн, он же Роб Маккей, жил на крайнем севере страны и сочинял свои песни на диалекте, полностью мертвом к нашему времени уже более столетия; его непросто читать даже носителям языка. Если полное и научное собрание стихотворений Макинтайра с параллельными переводами на английский язык выходило много раз, если у Макдональда такого издания нет, но хотя бы по сборникам и антологиям желающий все его произведений все-таки соберет, то у Роба Донна нет даже этого. Относительно полно его песни были собраны только раз, в 1899 году, а переводов даже на английский язык существуют лишь единицы, о том, что нет научного издания, можно и не писать.

Тот, кто хочет войти в Шотландию времен расцвета ее поэзии в середине 18 века, может взять роман Роберта Луиса Стивенсона «Похищенный», среди персонажей легко обнаружатся исторические лица и герои, появление которых предсказуемо и на страницах нашей книги, в частности, таков вождь Клуни Макферсон, девять лет отсиживавшийся от правительственных преследователей в клети, подвешенной между скал. В чертах одного из главных героев книги, Алана Брека, скользят черты выдающегося поэта-якобита Йана Руа Стюарта. По поводу «апинского убийства», описанного на страницах той же книги, Макинтайр сложил стихи, родичам одного из участников этого убийства посылал поэтические письма Роб Донн, словом, прежде, чем читать эту антологию, лучше освежить роман в памяти.

Неплохо будет перечитать и песни Оссиана, которые Джонсон считал подделкой, но тем не менее оказавшие влияние на европейскую поэзию не меньшее, чем Байрон. Особо сильного влияния на светскую гэльскую поэзию песни Макферсона не оказали, хотя ни единый гэл в их подлинности не сомневался, зато обозначилась сама фигура Макферсона, мецената и благодетеля долины Баденох, чему свидетельством большая элегия на его смерть, сложенная Дунканом Маккеем, – ну, а что именно кельтский мир Шотландии думал о докторе Джонсоне – это можно узнать из адресованной ему песни вождя клана Макинтайр, Шемаса. Хорошо будет и Вальтера Скотта вспомнить, прежде всего «Уэверли», хотя там герои в основном вымышленные, но это не отменяет их национального колорита. Достаточно реалистично изображена гэльская Шотландия того времени в популярном телесериале «Чужестранка», хотя герои в нем разговаривают на почти вымышленном языке древнего королевства Дал Риада, причем это лишь имитация: ни для кого из актеров гэльский актер не родной. По иронии судьбы, родным язык, сходный с тем, на котором говорят персонажи, оказался только для исполнительницы главной роли ирландки Катрины Балф, которая по сценарию гэльского знать как раз не должна. Невероятная популярность сериала, продленного уже на четвертый сезон, говорит сама за себя, ибо человек, не разбирающийся в реалиях шотландской истории, просто ничего здесь скорее всего не поймет.

До самого ХХ века даже на английский язык гэльская поэзия почти не переводилась, исключение составила антология «Гэльские барды» Томаса Паттисона (1828–1867), но и она была издана лишь в конце столетия. В ней не владеющие языком оригинала читатели впервые смогли познакомиться с полными переложениями величайших произведений этой литературы, поэмой «Большая ладья Кланранальда», Аласдайра-Макдональда и «Раздолом туманов» Дункана Бана Макинтайра, с некоторыми другими стихотворениями, к сожалению, в большинстве случаев они были сокращены. В 1890-е годы количество ежедневно говорящих на гэльском языке было не менее четверти миллиона человек, но поэзии тех лет было далеко до того, что создавалось предшественниками. Другие переводы на английский появлялись как исключение, но именно они пробудили интерес шотландцев к собственной литературе на национальном языке.

Интерес к поэзии прошлого начинал просыпаться, в 1906 году появилась большая, хотя весьма сурово и по-протестантски отредактированная антология «Поэзия долины Баденох» преподобного Томаса Синтона; в 1912 году увидело свет полное издание произведений Макинтайра с параллельными английскими, притом поэтическими, переводами Джорджа Колдера. В 1924 году А. и А. Макдональды предприняли попытку такого же полного издания Аласдайра, но книга популярностью не пользовалась и никогда не переиздавалась; полного и тем более научного собрания произведений ни этот поэт, ни почти все остальные гэльские классики до сих пор не дождались; исключения можно перечесть по пальцам.

Гэльские поэты времен расцвета своей культуры отнюдь не сторонились общественной жизни; известны гневные стихи Макинтайра о британском журналисте Джоне Уилксе, столь же гневная «Песнь о деньгах» Лахлана Макферсона, направленная против шотландского врача Джона Брауна, по мнению многих исказившего и предавшего учение своего учителя Уильяма Каллена и т. д. Что же касается фактов собственно гэльской истории, таких, как восстание 1745 года или «зачистки» XIX века, то этим событиям посвящены целые антологии, изданные уже в наше время.

Гэльские поселения задолго до американской революции стали возникать в Северной Америке, сперва в Северной Каролине, позже в Канаде, прежде всего на полуострове Новая Шотландия, на острове Кап Бретон и на острове Принца Эдуарда. Среди сотни гэлов всегда хоть один что-то сочиняет, если нет, то помнит наизусть сколько-то чужих песен, в итоге возникла и американская гэльская поэзия, в какой-то момент ставшая чуть ли не сильней, чем та, что была в метрополии. Этому способствовали трагические «зачистки», когда землевладельцы сгоняли с арендуемой земли тех, кто ее возделывал, и устраивали на ней пастбища для овец. Это привело к массовой эмиграции, настолько массовой, что гэльский язык в какой-то момент едва не стал третьим государственным в Канаде. Эта часть гэльской поэзии XIX века, кстати, на сегодня неплохо изучена, хотя лучший из поэтов Канады, бард Маклин тоже по сей день толком не издан. Правда, многие, как Дональд нан Оран Маклауд и Дункан Блэк Блэр, позднее вернулись в Шотландию, но творческие их годы чаще всего приходились на время, прожитое за океаном.

Однако в целом гэльская поэзия XIX века таким большим разнообразием значительных поэтов, как в предыдущий век, похвалиться не могла; на общем фоне выделяется лишь колоритная фигура крупнейшей поэтессы Мари нан Оран Макферсон, большой Мари Песенницы, начавшей сочинять лишь в 50 лет, когда на шесть недель она по ложному обвинению попала в тюрьму. Гэльская периодика в то время была запрещена, как и преподавание на этом языке, лишь песни в домах и на митингах оставались своеобразной формой журналистики. Казалось, языку конец, но с приходом нового века пришла и новая действительность.

Гэльское Возрождение ХХ века в Шотландии связано с именами нескольких выдающихся писателей, в первую очередь Сорли Маклина, а также таких поэтов, как Йан Крайтон Смит и Джордж Кэмпбелл Хэй, появление высшего учебного заведения для гэлоговорящих студентов на острове Скай (Sabhal Mòr Ostaig), появление все новых и новых изданий, в том числе периодических, радио- и телевизионных программ на гэльском язык, – все это ко временам появления интернета привело к тому, что количество тех, кто говорит и читает по-гэльски, стало неуклонно расти. Стали подниматься материалы старых архивов, а в них обнаружились сотни забытых стихотворений, кое-что из них специально было переведено для книги, которую читатель сейчас держит в руках.

«По поводу языка Earse – я не понимаю на нем ничего, не могу сказать больше того, что мне сказали. Это – грубая речь варваров, обладавших скудным запасом мыслей, дабы облечь их в слова, и счастливых тем лишь, что могли родить хоть что-то, доступное пониманию <…> Я уверен, что и на всем языке Earse не может набраться пятисот строк, хоть как-то свидетельствующих о том, что им сотня лет», – заявил в 1779 году больной на всю голову доктор Джонсон.

Дело не в древности литературы, если говорить о традиции, то ирландская, к которой восходит новая гэльская литература, много старше английской. Дело в том, что, по крылатому выражению Станислава Ежи Леца, «ложь отличается от правды тем, что не является ею». Предлагаемая читателям антология ни в коей мере не ставит целью утвердить древность гэльской поэзии; для этого пришлось бы переводить все семь томов антологии Carmina Gadelica Александра Кармайкла, вышедшие с 1900 по 1971 годы, или хотя бы извлечь старинные тексты из «Книги настоятеля острова Лисмор» (1525). Перед переводчиками на первый раз стояла весьма скромная задача: продемонстрировать русскому читателю светскую поэзию шотландского гэльского мира трех последних столетий.

Если с изучением языка оба переводчика как-то все же справились, что в эпоху интернета много проще, чем в былые времена, то с доставанием оригиналов дело обстояло куда как скверно. Мы столкнулись не то чтобы с прямым противодействием нашей работе (хотя было и это, причем именно со стороны организаций, казалось бы, в нашей работе заинтересованных), но с полным отсутствием интереса к ней со стороны всех, кроме наших близких друзей, бескорыстно снабжавших нас и копиями недоступных изданий, и самими изданиями, когда их удавалось купить. Работа над книгой заняла у нас десять лет, ее можно было бы продолжать, но мы решили, что для первого знакомства хватит и того, что уже сделано.

Евгений Витковский

2007–2017

Мурхад Макконих
(ок. 1650)

Перевод Е. Витковского

Мурхад Макконих (Мардо Маккензи) стоял во главе своего септа в Стратпеффере близ Дингуолла. Он принадлежал к поколению бардов, попавших под влияние непрофессиональных поэтов, знакомых с Библией и перешедших в творчестве на более понятный гэльский язык. Считается, что приводимое стихотворение направлено против тех, кто предал Карла II.

Суета сует

Суета – волос твоих седина,
Суета – любовь, суета – война,
Суета – богатства на дне ларей,
Все – суета, если смерть у дверей.

Суета – ускользающие лета,
Суета приют, где царит нищета,
Суета дворцов, суета пустырей,
Все – суета, если смерть у дверей.

Суета полей, суета крепостей,
Суета отцов, суета детей,
Суета земель, суета морей,
Все – суета, если смерть у дверей.

Суета – бесполезных снов череда,
Суета – монета за день труда,
Суета холопов и бунтарей,
Все – суета, если смерть у дверей.

Суета – богатства души и ума,
Суета все что свет и все то, что тьма,
Суета слепцов и поводырей,
Все – суета, если смерть у дверей.

Все – суета, человече: прозрей
Суету рабов, суету царей,
И, поскольку на свете все – суета,
Я в смирении затворяю уста.

Шейла на Кеппок
[Шейла Макдональд]
(ок.1660–1729)

Перевод Е. Витковского

В отличие от большинства знатных (в гэльском понимании слова) горских леди, дочь Макдональда из Лохабера Шейла Макдональд была католичкой. О ней почти ничего не известно до 1688 года, да и до тех пор, пока она не овдовела в 1720 году, сведения более чем скудны. Она была явной якобиткой; считается, что до весьма поздних лет к поэзии не обращалось. Ее песни были обращены прежде всего к слушателям различных ветвей и септов клана Макдональд. Сохранилось 23 произведения Шейлы Макдональд (вошедшей в поэзию как «Шейла на Кеппок»), среди них – знаменитый плач «Аластар Гленгарри» (ок. 1720), один из самых известных образцов жанра элегии на смерть героя.

Аластар Гленгарри

Гордый Аластар Гленгарри,
      Светоч блага и приязни!..
Гаснет разум, как в угаре,
      Тело просит ран и казни.
Горек жребий, тяжек случай:
      Слез сегодняшних причина;
Чем ветвистей дуб могучий —
      Тем скорей его кончина.

Злая участь виновата,
      Где ты, Дональд, – век твой прожит.
Искупить утрату брата
      Ранальд ни один не сможет.
Древний дуб сметен судьбиной,
      Сколь могучий, столь же старый;
Где ты, клич тетеревиный,
      Ястребиный клекот ярый?!

На воителе великом
      Благодать была Господня;
Мудрый и приятный ликом,
      Ты покинул нас сегодня.
Похвалы любой достоин,
      Предводитель, где ты ныне?…
Ярый лев, великий воин —
      Плачь, Иаков, на чужбине![1]

Дональд, властелин на море,
      Не приплыл на лодке к бою.
Пусть ни с кем не делит горе, —
      Так не стало бы с тобою.
Но когда в прибрежной дали
      Ты бы в лодке был замечен,
Мы б заранее рыдали:
      Ведь герой – недолговечен.

Был ты страшен перед войском,
      Полон огненною жаждой,
В исступлении геройском
      Был ты первым в битве каждой:
Был лососем пресноводным,
      Был орлом высокогорным,
Был ты львом высокородным
      И оленем был проворным.

Даже в бурю не прогневясь,
      Был ты бездною озерной,
Был огромен, как Бен-Невис,
      Был ты – замок необорный.
Был ты башней твердостенной,
      Был скалой неколебимой,
Был ты – камень драгоценный,
      Был ты – флаг, вождем любимый.

Был ты дубом мускулистым,
      Был ты тисом непокорным,
Был цветущим остролистом,
      Был неумолимым терном.
Страстью полные до всхлипа
      Рощи ластились любовней —
Но ольха, осина, липа
      Не были с тобою ровней.

Ты берег жену с любовью;
      Нет тебя со мной – ужели?
Но сегодня участь вдовью
      Остальным сносить тяжеле.
Пусть полегче станет вдовам, —
      Тем, которых горе гложет, —
Ибо делом, ибо словом
      Лишь Господень сын поможет.

Бури ты прошел и войны,
      Душу спас, народ прославил;
Но едва ли так спокойны
      Те, кого ты здесь оставил.
Об одном мечтаю даре:
      Не забудь в молитвах сына.
Гордый Аластар Гленгарри,
      Горьких слез моих причина.

Йан Маккей
[Слепой Волынщик]
(1666–1754)

Перевод Е. Кистеровой

Поэт и музыкант Йан Маккей родился в Россшире; он от рождения был слеп или почти слеп. До нас дошло только шесть его стихотворений, правда, по-гэльски длинных. Сохранились также его многочисленные пиброхи (симфонии для волынки). Приводимое стихотворение считается у него лучшим, в частности, появляющиеся в нем каскады прилагательных вызвали позднее много подражаний.

Плач у Водопадного Раздола

Ухожу сегодня далече
Сквозь олений лес знаменитый,
Без гроша в кармане: что было —
Всё могильные скрыли плиты.

Пестрой речкой к Сырому логу —
Склон полог, в корчагах водица;
Иоанновым днем осенним
В здешней сени олень резвится.

Вот и он – Водопадный Раздол мой,
В теплом воздухе порох чую:
Здесь борзых пускают по следу
За оленем в чащу лесную.

О Раздол, приют без порока,
Здесь бывал и Роберт, я знаю;
Говорю о тебе иль с тобою —
Сердце боль сжимает немая.

– Это я – Раздол Водопада,
Коль отраден мой дом зеленый,
Что принес мне, певец, поведай —
Пусть услышат здешние склоны.

– Что ты нынче хочешь послушать?
Равнодушен полог тумана;
Если нас покинул Полковник,
То о ком беспокоиться стану?

О беда, терзанье, и горе,
И уйдут не скоро печали:
В землю скрылись лучшие люди,
Те, что чудны в деяньях бывали.

Коль во мне увидишь, Раздол мой,
Сердца боль, души сокрушенье, —
От печали песен не чая,
Ты молчанью подаришь прощенье.

– Ты, сын Родрика, мне напомнил
Вновь Полковника добрые нравы:
Чтил он тех, кто к благу способен,
А особенно – ум нелукавый.

Я слыхал Ирландии песни:
Помню славный голос Маккея;
С ним и Родрик Слепой, и иные
Пели мне, хвалы не жалея.

– О, Раздол, твой горестный шелест
Об ушедших героях услышу;
Принесу и я тебе песню
И нелестный голос возвышу.

Ждет нас горе, грядут печали —
Их начало скрыто от взора;
Вместо прежней хвалебной дани —
Ты рыданьем наполнишься скоро.

Вот плачевный напев – сильнее
И нежней не слыхал с колыбели:
Буду помнить горькие стоны,
Что зеленые кроны пропели.

– Битвы день покуда неведом:
Пусть победа венчает героя,
Ради песен – милости злато
До заката пребудет с тобою.

– О, Раздол, ты столп светоносный,
Слёзный, росный, с запахом мёда,
Для оленей – пастбище сочно,
Склон молочный, проточные воды.

Будь обилен мох и осоки,
И высокие, стройные травы,
Выше – склон тенистый, пятнистый,
В чистых листьях ветвистые главы.

Оторочка лёгкой пушицы
Будет мягко виться на склонах;
Пусть живут олени повсюду
И ревут в этих зарослях сонных.

Ни капусты, ни злака не смеет
Сеять здесь рука человека:
Будут травы рослы, богаты
Для рогатых хозяев до века.

Колокольчик, вьюн, маргаритка
И ракитник чуют прохладу, —
Их от бури скроют свирепой
И согреют скалистые гряды.

Пестро-клеверный, с клейкой смолкой —
Мшисто-влажный, торфяно-болотный,
Вересковый, каменно-гладкий —
Щавелю и лапчатке вольготно.

Я иду тропою с отрадой;
На прохладе вод – листья кресса;
Шелковиста, холмиста, равнинна
Из былинок тонких завеса.

Пусть же зелень тянется споро,
По озёрам плещет пеганка
И охотнику встречь оленуху
Во весь дух гонят псы спозаранку.

Мрачно-темный, полный ревущих
И несущих рога горделиво;
Нежно-травный у вод родниковых,
А где овод – быстро-гневливый.

Влажноглазый, сморщенноносый,
На утес – копытный, стремнинный;
Ввечеру робея резвится,
Мчится птицей прочь из долины.

На рассвете поднят борзыми,
И любим, и хвалим, хлопотливый,
Избегает шума и крика,
Гнётся дикой трепетной ивой.

Солнце к западу клонится снова —
Полон крови, грома и треска,
Острый, гулкий, разящий, матерый,
Смелый, смертный, рваный и резкий.

Будет время для новой встречи —
Будут свечи, тепло разговора:
Мелодично, винно и струнно
Пьется кубок без ссор и укора.

А теперь, о Раздол, пора мне:
Я был рад беседе приятной,
Коль Шотландия встретит Маккея,
Я сумею вернуться обратно.

Так прими мой привет прощальный;
Я приду опять, будет случай:
А покуда – в город уходим,
Спотыкливой тропой через кручи.

Йан Маккодрум
(1693–1779)

Перевод Е. Витковского

Поэт-сатирик, всю жизнь проведший на родном острове Северный Уйст. Как многие гэльские поэты до и после него, он не умел ни читать, не писать, что было естественно для общества, целиком основанного на устной культуре сказаний, восходящих к ирландской древности и к временам войн с норвежцами; некоторые сказители помнили до восьмидесяти тысяч поэтических строк. Первое стихотворение поэта, злая и, возможно, несправедливая «Свадебная песнь» вызвала скандал: семнадцатилетний поэт явился незваным гостем туда, куда не был приглашен. Песня стала широко известна, и отец Йана приказал ему больше стихи не сочинять. По крайней мере до 1740-х годов, когда умер отец, поэт приказание выполнял. В 1760 году с ним встретился Джеймс Макферсон, ведший записи эпических сказаний для создания их английской обработки, но контакт не состоялся, судя по всему, из-за иронического отношения к записям того, что сочинено не самим бардом; возможно, поэт и не стал бы помогать: Макферсон не записывал песен, он искал только рукописи, что кончилось не совсем удачно, как мы знаем. Позже случилось важнейшее событие в жизни поэта, он был назначен придворным бардом Шемаса Макдональда, восьмого вождя клана Макдональдов из Слита, прямого потомка прославленного «короля на островах» Сомерледа. Вождь назначил барду во владение не облагаемый арендной платой хутор, серьезную по тем временам зарплату в два с половиной фунта (40 шотландских марок), пять кругов сыра и т. д. Сохранилось письмо вождя от 1763 года, где он восхищенно описывает сказания, которые Йан Маккодрум пел ему по полчаса ежедневно. Лишь тогда семидесятилетний поэт серьезно занялся сочинением собственных песен, причем прославился прежде всего как сатирик, хотя по обязанности слагал и песни, восхваляющие героев его клана. Вскоре молодой вождь был ранен на охоте, пытаясь восстановить здоровье, уехал в Италию, и 1766 году умер, преемник же оказался человеком совсем иной культуры, но продолжал выплачивать барду жалование до самой смерти. Практически все, что было им создано, можно датировать временем до 1769 года, лишь две песни были сложены позже. На могиле поэта, расположенной у самого входа на кладбище, согласно его последней воле был поставлен безобразный кусок гнейса: история гласит, что, когда барда спросили, почему он выбрал такой уродливый камень, он указал, что именно поэтому будут спрашивать, кто похоронен здесь, а в итоге о местоположении его могилы никогда не забудут.

Сохранилось более тридцати песен Маккодрума, в основном по-гэльски длинных, причем одна или две «раблезианские» по духу так и не были напечатаны в его академическом собрании 1938 года. Из-за одного из них («Песня свиньи») поэт на семь лет был отлучен от церкви, известно, что автор был доволен таким признанием. Кроме этого Йан Маккодрум известен как друг Аласдайра (Александра Макдональда), который бывал у него, скрываясь на островах после восстания 1745 года.

Сатира на портных

Этой темы не миную,
       Кратко говоря.
Ткань купил я шерстяную,
       И, похоже, зря.
Лето над землей пылает,
       Все сильнее зной,
И работать не желает
       Ни один портной

Много ль дел великих сделав,
       Так горды они?
В них кипит ли кровь гойделов,
       Мудрый, объясни!
О быках и о посевах
       Думать ли в пивной?
Да и рук у них – две левых,
       Правых – ни одной.

За портным за пустомелей,
       Ты поди, поспей!
Кто способен их умелей
       Станцевать страспей?
Но когда в делах бывает
       Скверный оборот,
Тут же слезы наплывают
       На глаза сирот.

У портного, знамо дело,
       Дома есть жена,
Сроду пламя не умела
       Развести она.
Пьян ли муж, кричат ли детки —
       Ей печали нет:
Лишь попросит у соседки
       Торфяной брикет.

К одному из них в субботу
       С делом я подгреб.
Он сказал, что за работу
       Не возьмется Боб.
Если просишь об ответе,
       Мой ответ таков:
На зады на все на свете
       Не нашить портков.

Макинтайр разинуть пасти
       Мне совсем не дал:
Все, сказал, тебе не здрасьте,
       Лезешь на скандал,
Повторяешь непрестанно:
       «Шей, любезный, шей».
Не видать тебе кафтана,
       Как своих ушей.

Грей, известный всем портняжка,
       Ну-ка, помоги!
Он в ответ, что нынче тяжко,
       С левой встал ноги.
Без порток ты, срань господня,
       Ну и поделом.
А в Кариниш мне сегодня
       Топать вовсе влом.

Я с Маквикаром, с папашей,
       Поболтал тайком.
«Был знаком я с мамой вашей,
       С батей был знаком.
Тут не повод для беседы,
       Не игра ума,
Объясню все ваши беды
       Я легко весьма:

Этот швец, не то портняга,
       И сказать-то грех,
Сатане собрал для флага
       Тысячи прорех.
Он не больно-то мудрует,
       Мысль его проста:
С флагом он умарширует
       В адские врата».

Песня к лихорадке

Я описать едва ли смогу
Эту чудовищную каргу,
Ту, что меня согнула в дугу,
Что в спину вонзила мне острогу.
       Мне в грудь она водворила хрип,
       Проклятый кашель ко мне прилип,
       А с ним бессонница и недосып.
       Когда б не Господь, я б давно погиб.

Увлекся разум странной игрой:
У постели моей плясали порой
Римляне, Гектор, троянский герой,
Живых и мертвых призрачный рой.
       Мне в горло черная ворожея
       Втыкала иглы и лезвия,
       Глумясь надо мной, терзая, гноя.
       Ныне рассудка лишаюсь я.

Жалкая осень вступила в права,
Сгинул посев, надежда мертва,
Спутаны мысли, коснеют слова,
Кости трещат и болит голова.
       Хворь запускает в меня клыки:
       Плоть ослабевшую рвет на куски,
       Дни и минуты мои горьки.
       Жажде моей – не хватит реки.

Лихорадка – тягость, тоска и беда,
Полная горечи и вреда:
От волос на черепе – ни следа,
Зато и длинна и густа борода,
       Спутана, седа и желта.
       Душит мерзкая тошнота.
       Поесть нет силы и вполсыта,
       Ибо валятся крошки изо рта.

Давно уже старый плащ велик,
Шею не может закрыть воротник,
Чело морщинисто, бледен лик,
Куда ни двинешься – там тупик.
       Покорен черному волшебству,
       Ныне почти что и не живу.
       Тяжкие вижу сны наяву.
       Если шагну – не сомну и траву.

Чуешь усталость, на миг привстав,
Ломит и ребра, и каждый сустав.
Только-то и поймешь, захворав:
Ни врач не поможет, ни костоправ.
       Ни колени не держат тебя, ни ступни,
       Кисти рук похожи на две клешни,
       Бесплодны ночи твои и дни,
       Больше не встать тебе с простыни.

Шапка давно уже велика,
Все норовит упасть с парика.
И омерзительно скользка
Макушка, лысая, как рука.
       Тело похоже на ивовый прут,
       С какого разве что лыко дерут,
       И скоро, если чувства не врут,
       Смерть наступить не почтет за труд.

У хвори ни совести, ни стыда.
Нужно поесть, но отвратна еда,
И пусть питье твое – только вода,
Пропойцею кажешься ты всегда.
       Никакие мольбы тебя не спасут,
       Прозвучал приговор, состоялся суд,
       И костлявые руки вот-вот унесут
       Горя и боли скудельный сосуд.

Аласдайр Макмастир Аласдайр
(Александр Макдональд)
(ок. 1698–1770)

Перевод Е. Витковского

По традиции Аласдайр считается наиболее выдающимcя гэльским поэтом XVIII века (конкуренцию в популярности его «Ладье Кланранальда» составляют лишь «Хвала Бен Дорану» и «Раздол туманов» Дункана Бана Макинтайра). Практически первым он порвал с «придворной» традицией, уходящей в глубину ирландской древности, когда поэтам вменялось в обязанность почти исключительно сочинение хвалебных гимнов вождям и их победам, а также оплакивание тех же героев, и сделал гэльскую поэзию Шотландии исключительно светской; влияние его творчества испытали решительно все заметные поэты трех последних столетий. Он первым издал на гэльском языке авторский сборник поэтических произведений (1751), еще ранее выпустил словник гэльского языка (1741). В его творчестве гармонично синтезировались пантеистические начала англо-шотландской эпики Джеймса Томсона («Времена года»), старинная ирландская эпическая традиция и собственный опыт, обретенный им во время восстания 1745–1746 года, когда он стал учителем гэльского языка при принце Чарли, а позднее участвовал в трагических битвах и скрывался от англичан в глубинах «грубых границ» Арднамурхана. Ему также принадлежит заслуга создания особого поэтического жанра, многочастного пиброха, однако не музыкального, а поэтического, с «темами» и «вариациями» («Хвала Мораг»).

Поэт родился в Далилее, Мойдарт, в семье священнослужителя епископальной церкви; впрочем, в конце жизни он перешел в католичество. Около года он учился в университете Глазго, в 1729 году поселился на острове Финнан в Арднамурхане, в нескольких милях от дома, где родился, в качестве учителя. Он женился, в браке у него родились четыре дочери и сын Рональд, которому мы обязаны посмертным изданием составленной его отцом антологии гэльской поэзии («Антология острова Эгг», 1776). В 1730-е годы поэт создает все свои эпические произведения, восхваляющие шотландскую природу – «Сахарный ручей», «Песнь о лете», «Песнь о зиме», – без этих произведений был бы немыслим знаменитый «Раздол туманов» Макинтайра. Позже он продолжал преподавание, пока в начале 1745 года не был вызван в Эдинбург для разбирательства по поводу его «нескромных» стихов. Однако уже в августе поэт оказался в числе первых якобитов, которые в деревушке Гленфиннан встречали принца Чарли, провозглашенного королем Карлом III Стюартом. После поражения повстанцев в битве при Куллодене он, его брат Ангус и остальная семья вынуждены были скрываться от «красных мундиров», пока в 1749 поэт не обосновался на скромной должности на острове Канна. Двумя годами позже он инкогнито появился в Эдинбурге, где была издана книга его избранных стихотворений «Воскрешение древнего шотландского языка». Тираж книги был уничтожен, до нашего времени дошли только 12 экземпляров этого издания. Поэт умер в Арисайге, из которого за 24 года до того корабль навсегда увез принца Чарли после неудавшегося восстания. Известно кладбище, на котором был похоронен поэт, но место самой могилы утрачено.

Помимо пантеистической поэзии ранних лет и произведений, так или иначе связанных с восстанием 1745 года, Аласдайр оставил после себя уникальное произведение – поэму-цикл «Ладья Кланранальда». Поэма не публиковалась при жизни автора. Впервые она появилась в антологии, изданной сыном поэта через шесть лет после его смерти. Поэма повествует о плавании birlinn, чисто шотландской «лодки вождя» с острова Южный Уйст через Ирландское море на Каррикфергус в Северной Ирландии. Исторические birlinn были сожжены по приказу короля в 1493 году, ибо по тем временам ладьи, способные нести множество тяжеловооруженных воинов, представляли серьезную опасность для властей. Таким образом, фон поэмы – чисто исторический. Прообразы подобного сюжета в гэльской поэзии можно найти и в поэзии XVI–XVII веков, и хорошо образованный автор явно был с этими образцами знаком. Надо отметить и формальную новизну поэмы (кстати, это самое длинное произведение авторской шотландской гэльской поэзии по сей день): поэт использует множество размеров, все чаще возвращаясь к ирландскому snèadhbhairdne, притом последняя, самая длинная и самая известная часть поэмы написана именно им. Ритм этот долго жил в гэльской поэзии, отозвавшись даже в двойной пародии на поэму Дональда Маклауда и мелькнувший в «Ниагаре» Д. Блэра, одном из наиболее известных произведений гэльской поэзии Канады.

Поэтическое наследие Аласдайра, считая и переведенные с английского стихи маркиза Монтроза, весьма велико – около девяти тысяч строк. Оно было почти полностью собрано под одним переплетом только один раз, в 1924 году, с параллельными, но довольно далекими от оригинала переводами А. и А. Макдональдов, но издание почти не имело научного аппарата. Единственное научное издание избранных стихотворений вышло в 1996 году без английского перевода, хотя с комментариями; впрочем, оно охватило лишь четверть наследия Аласдайра; в книге отсутствовал даже знаменитый «Сахарный ручей».

Сахарный ручей

Над Сахарным Ручьем
       Я шел, струям внимая:
Был светел окоем
       Погожим утром мая;
Звучал веселый хор
       Зарянок на опушке
И оглашал простор
       Протяжный клич кукушки.

Сколь рад я был тогда,
       Заслышав спозаранок
И певчего дрозда,
       И нежных коноплянок;
Крапивник трелью чист
       Короткою, но чинной,
Здесь куропатки свист,
       Здесь бормот косачиный.

Над влагою ручья,
       Прозрачной и холодной,
Блистает чешуя
       Форели пресноводной:
Ведет она игру,
       Взметается рывками,
И ловит мошкару
       Сверкая плавниками.

Доверчивый цветок
       Пчелу о ласке просит;
Он дарит ей взяток,
       Он щедро плодоносит,
Цветет земная грудь,
       Течет росой медвяной:
В ней не питье отнюдь,
       Но запах розы пряной.

Отрада для очей
       Увидеть в здешней пуще
Сей Сахарный Ручей,
       Блестящий и поющий:
Ему не надоест
       Спешить по краю леса,
Лелеять сонный рдест,
       Качать отростки кресса.

Кристальная струя
       Спешит от леса к лугу,
Доверчиво лия
       Блаженство на округу:
Среди цветов снуют
       Заботливые пчелы,
Напиток в соты льют
       И сладкий, и тяжелый.

Веселию телят
       Здесь подивиться надо —
Резвятся и шалят
       Поблизости от стада.
Тем временем легко
       Заводит песнь доярка,
Парное молоко
       В подойник льется жарко.

Течет из фруктов мед,
       Едва ли не излишний;
Созрели в свой черед
       И яблоки, и вишни.
Плоды снимать пора,
       Всегдашняя морока.
В восторге детвора
       От каплющего сока

Росистая листва,
       Весенние расцветки;
Сплелись, как кружева,
       Сверкающие ветки.
Смелея, ветерки
       Шумящие трепещут,
Травинки, как клинки,
       Рассветной влагой блещут.

Брильянты в кронах ив,
       Склонивших листья долу;
Ах, берег столь красив:
       Куда там Уайтхоллу.
Лучами луг согрет,
       Небес прозрачны дали,
И каждый первоцвет
       Горит в своем шандале.

Песнь лебедя – звончей;
       Песочники – воркуют;
О, Сахарный ручей!
       Пернатые ликуют.
И клики в вышине,
       Стихая под сурдинку,
Напоминают мне
       Далекую волынку.

Косуля, не спеши,
       Ступай пастись на травку;
Откушай черемши,
       Не трогай горечавку.
На всё щедра весна:
       Здесь видится воочью —
Блистает бузина,
       Что звезды зимней ночью.

Пылает свет зари
Рябиной перезрелой;
Орехов набери,
       Что хочешь с ними делай;
Чудесные плоды, —
       О щедрая природа!
Поспели для еды
       Малина и сморода.

Эдем лежит окрест,
       Манит прохладной пущей;
Вовек не надоест
       Смотреть на край цветущий;
Щедротствует земля,
       Богатства умножая,
Торжественно суля
       Предвестье урожая.

Сколь тут чудес – не счесть.
       Спешит олень к опушке;
И рыба в море есть,
       И у воды – ракушки;
Старинный и благой
       Есть у парней обычай —
С простою острогой
       Пускаться за добычей.

Утоптанной тропой
       Дневной томимый жаждой
Табун на водопой
       Приходит вечер каждый.
Тут испокон веков
       Всё по одной дороге
Ведет своих телков
       Олень ветвисторогий.

Косуля и олень
       Пугливы, осторожны:
Но кормятся весь день
       И копят жир подкожный;
Черника целый год
       Отыщется в распадке;
Средь седины болот
       Мелькают куропатки.

Сошел рассветный час
       На розовые склоны;
И каждый луч – алмаз
       На золоте короны;
Спокойствие, уют,
       Ветвей и трав зеленых,
Лишь птицы здесь поют
       Не умолкая в кронах.

Вершина красоты —
       Владычица лилея;
О сколь прекрасна ты,
       В лучах зари белея.
Как Сахарный ручей
       В полдневный зной трепещет,
Так звездами ночей
       Небесный полог блещет.

Здесь аир и щавель
       На берегу покатом,
Зеленая постель,
       Усыпанная златом.
Здесь рай для птичьих гнезд,
       Средь зарослей осоки.
Здесь дягиль в полный рост
       Возносится высокий.

Отрада для очей:
       Тот парус отдаленный,
Где Сахарный ручей
       Спешит к воде соленой.
Пускай кораблик мал —
       Смотри и не досадуй:
Там хладный остров Малл
       Стоит ветрам преградой.

Не исходить вовек
       Лугов прибрежных тропы;
О лучшая из рек
       На севере Европы!
Заботлива всегда
       Природа-опекунша:
Вот бренди, вот вода —
       Так выпей чашу пунша!

Всем воздает с лихвой
       Природа втихомолку:
Хлопочет над травой,
       Хранит быка и тёлку;
И в зной, и в холода
       Здесь мир – как на ладони,
Здесь движутся стада
       Подобно горным пони.

Поверх известняков
       Слой почвы плодородной;
Здесь море колосков
       Взрастает ежегодно.
Пшеничные луга —
       Что может быть чудесней?
Метать снопы в стога
       Всего отрадней – с песней.

Раздол, где мчит ручей,
       Что в мире всех богаче.
Всеобщий и ничей
       Раздол земной удачи;
Все то, что здесь растет,
       Блаженствует сызвека:
Раздол, точащий мед
       И пенистое млеко.

Раздол овец, ягнят,
       Раздол, страна коровья,
Раздол спокойных стад,
       Мир солнца и здоровья,
Раздол. где пенье птиц
       Звенит порою вешней,
Раздол, страна лисиц.
       Раздол, страна порешней.

Раздол, где барсуки
       Блюдут свои порядки,
Раздол, где у реки
       Резвятся куропатки.
Сезон нерестяной,
       Лососий и форельный;
Сыт выводок свиной,
       И все коровы стельны.

Раздол, приходит час
       Овечьего окота,
Он людям каждый раз —
       Приятная забота.
Отрадны плоть и шерсть
       Породы тонкорунной,
Раздол, тебя отверзть
       Земле случилось юной.

Раздол, ты похвала,
       Природным проявленьям;
Раздол, где нет числа
Фазанам и оленям.
Не надобно речей,
       О том. как год за годом
Струится вдаль Ручей
       И молоком, и медом.

Песнь о зиме

И вот решило, что завершило
       По небу Солнце круг годовой,
Чрез тропик Рака к пучине мрака
       Ушло дорогою кочевой.
Прошла, сгорая, суббота вторая
       Июньского десятого дня[2],
И покатило в закат светило,
       Чело печально к земле клоня.

Для земнородных в краях холодных
       Судьба – томиться среди теней;
Все дни короче, все дольше ночи,
       Грустней природа и даль темней;
Желты, шершавы листва и травы,
       Повсюду бедность, везде нужда,
И всё покорней стволы и корни
       Тому, что сякнет в земле вода.

В сей час последний погоды летней
       Вконец истаивают следы;
Отсумасбродив и обесплодев,
       Стоят покинутые сады;
Луга в грязище, в лесу не чище,
       Не льется с неба живых лучей,
Добыча тленья – тропа оленья,
       И водопойный горчит ручей.

Пусты и голы, стоят раздолы,
       Осенний траур объял холмы;
Полей просторы бедны и хворы;
       Чернеют пашни и ждут зимы;
В остывших гнездах недвижен воздух;
       Пеан пернатых уныл и нем;
Ложатся тучи в горах на кручи,
       Природе скорбный тяжел ярем.

В плену дремоты грустят высоты,
       Во всем кручина, во всем надлом,
В глубинах леса примолкла месса,
       В кустах последний замолк псалом.
Для птиц усталых в камнях и скалах
       Осталось ныне искать приют,
И в холод велий, во мрак ущелий,
       Лучи светила тепла не льют.

Иссякло лето, со златоцвета
       Едва ли каплю пчела возьмет;
Прошло разгулье, и нынче в улье
       Оставлен в сотах последний мед.
Смолк над долиной напев шмелиный,
       Все злей морозы, все затяжней;
Что неприятней для верещатни,
       Чем ветер поздних осенних дней?
Черёд годины, когда в глубины
       На глуховодье идет лосось,
Там жить неловко, трудна зимовка,
       Но так привычно, так повелось.
И присмирели впотьмах форели, —
       Вода недвижна и холодна, —
Вконец устали и отблистали,
       И неподвижно стоят у дна.

Холмы в морщинах, туман в лощинах,
       Вблизи тоскливо, темно вдали,
Застой гнетущий в заветной пуще,
       Где фейри танец ночной вели,
Закутан в морок любой пригорок,
       Вскипает пеной в морях вода,
Во тьме беззвездной скользя над бездной,
       Дорогу ищут к земле суда.

Печаль смертельна и беспредельна,
       Мороз над миром вступил в права,
Дрожат осины среди трясины,
       Цветы исчезли, сошла трава.
Надежды тщетны, поля бесцветны,
       Болота стынут под коркой льда,
В лесах затишно, нигде не слышно
       Скворца, кукушки или дрозда.

Рецепту вверясь, в елей и верес
       Добавить меда не чтя трудом,
Тебя утешит, парик расчешет
       Светило – верный твой мажордом;
Бальзам надежен, не слишком сложен:
       Всегда Владыка Небес готов
Июльской ранью дать притиранью
       Все ароматы ночных цветов.

Сплошь в непорядке сады и грядки,
       На грушах ветви давно пусты,
Столь сиротливы все вишни, сливы,
       Все огороды и все кусты;
Тоска на свете, и плачут дети —
       Коровье кончилось молоко;
Мир дышит хладом, разладом, гладом,
       И знак Тельца еще далеко.

Вдаль, к Козерогу ушло в дорогу,
       Солнце, почти незримое нам;
Дождь безотраден летящих градин,
       Бьющих по скалам и валунам.
Бураны, громы, зарниц изломы,
       Неумолимые холода,
Наутро стала ясней кристалла
       За ночь застывшая гладь пруда.

Густые ливни все непрерывней,
       Все беспощадней метет пурга;
Безумный, хлесткий, метельный, жесткий
       Сей месяц дарит земле снега;
Глухой, суровый и нездоровый,
       Почти смертельный и роковой,
Больной, отвратный, безблагодатный,
       Страшный для всякой твари живой.

Сей месяц трудный, дурной, простудный
       В штаны одетый, и в теплый мех,
Сей месяц зверской погоды мерзкой,
       Когда и правду воздать не грех
Капусте с мясом, сырам, колбасам,
       Всем благородным сортам харчей —
Овсянкам, шкваркам, супам, поджаркам,
       Чему угодно, – погорячей.

Сей месяц сливок, густых подливок,
       Копченой рыбы и ветчины,
Крутой овсянки и запеканки.
       Великой пьянки для всей страны;
Но жаждет чрево еще сугрева:
       Опасен холод, и он таков,
Что нет иного, опричь спиртного,
       Спасенья в мире от сквозняков.

В Европе мрачно, она невзрачна,
       Светило, медля, бредет сквозь тьму,
Его десница еще скупится,
       Сиянья жалко для нас ему;
Пройдет, однако, сквозь бездны мрака,
       Спокойно вступит в знак Близнецов,
Разгонит тучи, – поля и кручи
       Тогда проснутся в конце концов!

И хоры птичьи во всем величье
       Явленье славят весенних дней;
Что беспечальней сей величальни,
       И литургии такой мощней?
Гремит огромный распев псаломный,
       Не просто гимны теперь звучат,
Но похвалами, плеща крылами,
       Творят единый магнификат.

Живые твари в весенней яри,
       Возликовала природа вся,
Сияет с неба величье Феба,
       Благословенье земле неся;
Нет опасений в сей миг весенний,
       Добро приходит, уходит зло,
Журавль курлычет, подругу кличет,
       И кончен холод, и вновь тепло.

Ладья Макдональдов из Кланранальда

I. Благословение ладьи[3]

Пусть, Господи, легко скользит сия ладья,
       Тебе хвалы в пути утроив.
Да будет милостна сегодня длань Твоя,
       Благослови Твоих героев.
Святая Троица, к моленьям снизойди,
       Дай рифы миновать и мели,
Утишь бурленье вод, что ждут нас впереди,
       Позволь достичь заветной цели,

О Святый Отче! Пусть не сгубят нас ветра,
       Пусть не колеблются мужчины.
О Сыне! Будет пусть фортуна к нам добра,
       Пусть не разверзнутся пучины.
В открытом море нам не присуди пропасть,
       Пусть не коснутся нас недуги,
Пусть уцелеет руль и вся иная снасть
       Бушприт, и якорь, и опруги[4].

И киль оборони, и мачту, и набой[5],
       Пусть не ярится зыбь морская,
И да избегнем мы опасности любой,
       Просторы вплавь пересекая.
Нам укажи средь волн благополучный путь,
       Пусть мы придем к надежной суше,
Надежным лоцманом для мореходов будь,
       Мы веруем, о Святый Душе.

II. Благословение оружия

Вложи уверенность в тяжелые мечи,
       Что были куплены в Толедо,
Секиры укрепи, кинжалы заточи,
       Надежда в них и в них победа.
Пусть никакой бойцам не учинится вред,
       Пусть охранят их в бранной сече
Кольчуга, бармица, кираса и дублет
       Все то, что ляжет им на плечи.

И благородный лук с надежной тетивой.
       И верных стрел пучок колючий
Уложенный в колчан, удобный, боевой,
       Обшитый шкурою барсучьей, —
Благословенье дай чекану и ружью
       Рулону яркого тартана,
Всему, что для войны загружено в сию
       Ладью Макдональдова клана.

Команда моряков, испытанных бойцов,
       Взойти на готовая судно
И сесть по нашестям, где весла для гребцов[6]
       Укреплены благорассудно.
Ни трещина, ни щель не оскорбляет глаз,
       Исправны прорези уключин;
Ладья – ваш дом родной, и вера есть у вас,
       Что будет путь благополучен.

Как только вашу мощь на деле ощутит
       Вечноярящееся море,
Немедля предпочтет принять покорный вид
       И тишь наступит на просторе.
Так, в миг, когда поймет на суше супостат,
       Что не уступите ни пяди,
Он, не задумавшись, предпримет шаг назад,
       Окончит бой, спасенья ради.

Порой и нà море взметенный к небу шквал
       Чреват победою грядущей,
И подчинится тот, кто прежде бушевал,
       Как заповедал Вездесущий.

III. Вёсла!

Отправляйся же, ладья,
       В дальние края!
Навалитесь тяжело
       Каждый на весло.
Сила каждого валька
       Будет велика.
Будет каждый ваш гребок
       Пенист и глубок.

Море искры в небо шлет;
       Их шальной полет,
Словно пламя на ветру,
       Губит мошкару.
Ветер свищет меж снастей
       И меж лопастей,
И взрезает гордый струг
       Океанский луг.

Чтоб стихию оседлать,
       Вскрой морскую гладь,
Встреть враждебную волну,
       И начни войну.
Взводень стонет под веслом —
       Вот и поделом.
Пусть валы идут вразброс —
       Помни, ты – матрос.

Время нынче, моряки,
       Стиснуть кулаки
Докрасна и добела, —
       Не жалей весла!
Для весла не зря нужна
       Красная сосна.
Что сравнится с добротой
       Древесины той?

Каждый, с носа до кормы,
       Кликнет: «Ай да мы!»,
Чтобы справился с волной
       Мощный загребной,
Если вас из бездны вод
       Кинет в небосвод,
Или срезать вы должны
       Гребешок волны.

Вырвать весла из гнезда
       Норовит вода
И ватагу моряков
       Стиснуть с двух боков,
Только это весляру
       Даже по нутру:
Помнит руки в волдырях
       Тот, кто был в морях.

Не боится мореход
       Разъяренных вод,
Так что, лодка, не дрожи,
       Береги гужи,
Ибо труд у моряков
       Прост, и он таков:
Через пену и рапу
       Проложить тропу.

И важна для моряка
       Сильная рука,
Ибо угадать нельзя,
       Где лежит стезя,
Ибо тот всегда в бою,
       Кто ведет ладью
Тот, кто думает про цель,
       Огибая мель,
И плевать хотел на смерть,
       Мчась чрез водоверть.

IV. Песня загребного

И после того, как шесть мужчин и еще десять разместились на веслах, чтобы грести к месту назначения, было позволено крепкому Малькольму, сыну Ранальда Морского, запеть иоррам[7] у переднего весла, и он был таков:

Труд начать – всегда во благо,
Ибо собрана ватага,
    Страх да не лишает вас ума,
    Страх да не лишает вас ума.

Ни в какую непогоду
Не убавит лодка ходу,
И да не погубят вас шторма,
И да не погубят вас шторма.

Сколько соберете силы,
Столько и вложите в жилы,
    Станет шире пены полоса,
    Станет шире пены полоса.

Пусть летит по морю лодка
Храбро, весело и ходко,
    Песней надувайте паруса,
    Песней надувайте паруса.

Руки стиснуты до дрожи,
Закипает пот на коже,
    Только вам плевать на неуют.
    Только вам плевать на неуют.

И на то, что на работе
Руки скоро в кровь сотрете,
    Ничего: мозоли заживут.
    Ничего: мозоли заживут.

Пусть понощно и подённо
Пихтовые веретена[8]
    Движутся, чтоб лодка вдаль несла,
    Движутся, чтоб лодка вдаль несла.

Пусть звучит, душе все слаще,
Каждый плеск волны, кипящей
    От движенья каждого весла.
    От движенья каждого весла.

Положитесь друг на друга,
Весла двигайте упруго,
    Твердо цель свою определя,
    Твердо цель свою определя.

Мощно дайте лодке тягу,
Смело рассекайте влагу,
Режьте море носом корабля,
Режьте море носом корабля.

Пусть при деле этом добром
Дрожь по деревянным ребрам
    Пробегает с силою любой,
    Пробегает с силою любой.

Пусть кругом то шквал, то вьюга,
На весло давите туго,
    Управляйте собственной судьбой,
    Управляйте собственной судьбой.

Море пусть ревет и стонет,
Но ладья в воде не тонет,
    Как бы ни ярились небеса,
    Как бы ни ярились небеса.

Перед каждым поворотом
Заливает брови потом,
    И все шире пены полоса,
    И все шире пены полоса.

Так упритесь в решетины[9]
И покиньте Уйст утиный[10],
    Подставляя ветру паруса,
    Подставляя ветру паруса.

V. Все по местам

Миг настал: великий клан
       Вызов морю бросил,

Опустили в океан
       Все шестнадцать весел.

Будет каждый из гужей
       В нужный миг отвязан.

Будет каждый из мужей
       Делать, что обязан.

Мало ль что произойти
       Может по пути[11].

VI. Кормщик[12]

После избрания каждому человеку было приказано взять на себя ответственность за собственную задачу, в результате этого рулевому было приказано сидеть у руля следующими словами:

Роль всегда найдется для
       Рулевого:
Пусть садится у руля
       Кормового.

Для его могучих ляжек
       Труд не тяжек,
Он внимательный и сильный,
       Он двужильный.

Невысокий, норовистый,
       Мускулистый,
Страстный, яростный, живучий
       И могучий.

Если волны все враждебней
       Пенят гребни,
И дорога в океане
       Вся в тумане,

Он удержит путь прямой
       В непогоду
И оставит за кормой
       Злую воду,

Не боится он волны,
       Одичалой,
Не дает он слабины,
       Самой малой.

Если бесконечный ливень
       Непрерывен,
Если тащит, как в трясину,
       Древесину,

Он не верит ни в какую
       Казнь морскую,
Только ждет, чтоб миновало
       Время шквала.

Он – сидящий при руле
       Гордый воин,
На воде, как на земле,
       Он спокоен,

Отлетает в облака
       Пены обрезь,
Он – являет моряка
       Строгий образ.

Снастью править потому
       Надо плавно,
Чтобы ветер на корму
       Брать исправно.

Чтоб пощады злая сила
       Запросила,
Чтоб легко ладья домчала
       До причала.

VII. Ответственный за бегучую снасть

Пусть силач, расставя ноги,
       Тянет дроги[13],
Охраняет от напасти
       Эти снасти.
Коль ладья трещит по шву,
       По приказу
Он щеглу-середову[14]
       Срубит сразу.

Он следить за ветром станет,
       Делом занят,
И держать в порядке вожжи
       Будет тоже.

Пясть его поднаторела
       Делать дело:
Снасть удерживать вручную
       Власяную.

VIII. Ответственный за прямой парус

Рядом – парень мускулистый
       И костистый,
Пусть присмотрит, чтоб ветрило
       Не дурило,

Чтобы парус не завис
       Серединный,
Чтобы шел он вверх и вниз
       В миг единый.

Буря стихнет, буря грянет,
       Чуя встряску,
Он ослабит, он подтянет
       Всю оснастку.

IX. Ответственный за косой парус

К носу, ловок и весом,
       Парень сядет;
И на парусе косом
       Гуж отладит,

Будут все при нем в порядке
       Рукоятки,
И набои, и подзоры[15],
       И распоры.

Он с умом подвяжет снасти
       При ненастье
И надежною для тяжей
       Станет стражей.

X. Впередсмотрящий

Пусть следит впередсмотрящий;
       Направленье,
Пусть следит земли манящей
       Появленье,

Пусть осмотрит все, что можно,
       Осторожно,
Пусть воскликнет голосисто:
       «В море – чисто!»

Пусть следит он каждый знак
       Бездны водной;
Он в пути для вас маяк
       Путеводный.

XI. Ответственный за снасти косого паруса

Пусть-ка парень смотрит в оба,
       Чтоб особо
Не качалась снасть косая,
       Провисая.

И надежно, и отлично,
       И привычно
Он присмотрит меж делами
       За узлами.

Парень крепкий, удалой,
       Не измучен:
Управляться со щеглой
       Он обучен.

Не упустит никакую
       Снасть тугую,
Узел вяжет он скользящий,
       Настоящий.

Ведь матросу по нутру,
       Это дело —
Чтоб ветрило на ветру
       Загудело.

XII. Море забурлило, кормщик пригласил следящего за волнами

Пусть у нашести со мной
       Сядет рядом
Он, следящий за волной
       Острым взглядом.

Пусть он будет чуть трусливым,
       Но сметливым,
Ибо худо плыть по волнам
       Трусам полным.

Пусть следит на всякий случай
       Он за тучей,
Если небо беззащитным
       Пригрозит нам.

Пусть меня он сей же час
       Потревожит,
Чуть беду в пути для нас
       Предположит.

Шквал вскипит волною мутной
       И могутной,
В души ужасом плеснет нам
       Безотчетным,

Если бесится вода,
       Вихрь лютует,
Путь ладье держать куда —
       Пусть диктует.

Пусть один за всех решает,
       Не сплошает,
Чтоб уйти нам хоть сегодня
       Прочь от взводня.

XIII. Откачивающий воду

Пусть ведром из плотной кожи
       Парень гожий
Выливает за борт воду
       В непогоду.

Все равно весь путь водица
       Будет злиться,
Дождь и буря скроют овидь
       Все равно ведь.

Он силен и длиннорук,
       Он осилит:
Наберет в ведро тузлук
       Да и выльет.

Парню – горе не беда,
       И по силам,
Чтоб не хлюпала вода
       Под настилом.

Он спокойно и в охотку
       Сушит лодку,
Как просушивает солнце
       Бочке донце.

XIV. Два человека назначены тянуть за боканцы[16], чтобы паруса не сорвало бурей

Ну, и вот еще: герои
       Эти двое,
Двое сильных, грубоватых,
       Волосатых;
Сберегают молодцы
       Наши судьбы;
Им бы только взять концы
       И тянуть бы.

Пусть, пришедши на подмогу,
       Всю дорогу
Вожжи Дункан возле Яна
       Тянет рьяно;
Оба – парни-великаны,
       Оба с Канны.

XV. Шестеро запасных

Пусть-ка эта шестерица
       Исхитрится
Потрудиться до упада
       Там, где надо.

Будто от собак зайчиха
       Мчится лихо,
Будто белка мчит в родную
       Глушь лесную;

Чтоб заставил расстараться
       Братец братца,
Чтоб у них всегда во власти
       Были снасти,
Чтоб ладья легко домчала
       До причала,
Чтоб Макдональда ветрило
       Воспарило.

XVI. Путешествие

И когда все необходимое было сделано и каждый воин без страха и без робости занял свое место, они подняли паруса на рассвете дня Святой Бригитты, отправляясь из устья Лох Эйнорт на Южном Уйсте[17].

Выпал солнца шарик хрупкий
       Из скорлупки,
Небо стало темным, хмурым,
       Стало бурым;

Серой синью придавило,
       И явило
Все тартанные расцветки
       Напоследки.

Кратко вспыхнуло при этом
       Семицветом,
И возник меж туч и радуг
       Беспорядок.

Пестрый парус взмыл над райной
       Неслучайно;
Заплескалась ткань сухая,
       Набухая
Над щеглой, еще душистой
И смолистой.

Провисать возжам негоже,
       Дрогам тоже,
Их концами укрепили
       На ветриле.

Все закреплено надежно,
       Что возможно
Для бойцов высокорослых,
       Что на веслах.

Свод небес, пустых и сирых,
       В темных дырах;
Туча крылья распростерла,
       Скалит жерла.

Вскинулось над морем шквала
       Покрывало
Грубое, в чернильных пятнах
       Неопрятных.

Бурей океан измотан,
       И встает он
То холмом, а то порою
       И горою.

Злилась бездна роковая,
       Завывая,
Злобно чавкая волною,
       Как слюною.

В искрах моря опахало[18]
       Полыхало,
Громоносна и багряна
       Шла моряна.

Шла валов гряда седая,
       Наседая,
Даль угрюмо лиловела
       И ревела.

К небу нас морская сила
       Возносила —
Паруса на гребне вала
       Нам срывало.

Вниз несла волна другая,
       Настигая:
Висли, как волокна пряжи,
       Наши тяжи.

Бури уханье в сувое
       Громовое;
Волн стенанье роковое
       Горше вдвое.

Все отчаянней, все пуще
       Шквал ревущий,
Но и кормщик в гневе диком
       Шит не лыком.

Гребни пенные срезаем
       И сползаем
В преисподню тьму подводну,
       Чуть не пó дну.

Толпы яростных, злорадных
       Чудищ смрадных,
Полный горьких сожалений
       Крик тюлений.

Бесконечная болтанка,
       Лихоманка,
Мозга взорванного брызги,
       Треск и взвизги.

Рвется вопль из водной бездны
       Бесполезный:
«Не покиньте раб смиренных
       В долах пенных!»

Если выглянешь из лодки
       В миг короткий,
Всюду прикоснется взор твой
       К рыбе мертвой.

С ложа сорванные хлябью,
       Плыли рябью
Горы донных, безобразных
       Слизней грязных.

Море закипело чашей
       Гнусной каши
С кровью мрази ядовитой,
       Клешневитой,

Тошнотворной, маслянистой
       И когтистой,
Многоглавой, бесноватой
       И рогатой.

Из пучин всплывали орды:
       Злые морды,
Сонмы чудищ вездесущих
       И орущих.

Изнывало в этом вое
       Все живое,
Внемля эдакому ору,
       Сгинуть впору.

И стихия не сдержала б
       Горьких жалоб
Демонов глубинноводных,
       Безысходных.

К цели мчимся полным ходом
       Вдаль по водам,
И в борта носы дельфиньи
       Тычут свиньи[19].

И ворочается море
       В тяжкой хвори
Меж ладьей и дальней сушей
       Грузной тушей.

Нас в дороге постепенно
       Топит пена,
И гремит над синей бездной
       Гром небесный.

Круглых молний длятся пляски
       Средь оснастки,
И висит над нами скверный —
       Запах серный.

С морем небеса смешались,
       Не решались
Огнь, Земля, Вода и Воздух
       Дать нам роздых.

Но, поняв, что мы не сгинем
       В море синем,
Вдруг притихла ширь морская.
       Размякая.

На ладье – печальный гомон:
       Руль поломан,
Вышли весла из уключин,
       Всяк измучен.

Напрочь порваны на части
       Наши снасти,
Напрочь выдраны кусины
       Парусины,

Покорежена с испода
       Вся колода[20];
Разломались, как тростины,
       Решетины,

Нашесть дыбится любая,
       Погибая,
И трещит доска кривая
       Бортовая.

Хоть еще ветрило плещет
       И трепещет,
Но, похоже, лопнут вожжи
       Чуть попозже.

Все заклепки расклепало,
       Все пропало.
Ничего, сказать по чести,
       Нет на месте!

На ладье царит усталость:
       Всем досталось.
Верить в то, что цело судно.
       Нынче трудно.

У пролива на Гебридах
       Сделав выдох,
Проявила буря милость,
       Притомилась.

Удалилась с небосвода
       Непогода,
Уступив черед отраде
       Синей глади.

И молитва клана смело
       Возгремела:
Сохранила нас сегодня
       Длань Господня.

Паруса часы свои
       Отслужили.
Мы щеглу на дно ладьи
       Положили.

Вот и кончена дорога
       До порога,
Нас гребок сосновых весел
       К суше бросил,

Сделать шаг всего один
       Надо скоро:
Каррикфергус – наш притин
       И опора.

Только пища и вода —
       Вся награда.
Но отсюда никуда
       Нам не надо.

Йан Руа Стюарт
(1700–1747/52)

Перевод Е. Витковского

Йан Руа Стюарт, «Рыжий Полковник Стюарт», родился в Кинкардине, в горах близ долины Баденох в 1700 году; известно, что он был единственным ребенком в семье, и что матери его, когда он родился, было пятьдесят три года. Дед его был представителем баронов Стюартов, но сын его, отец поэта, (из-за происков «родни») титул уже утратил. Родным языком поэта и воина был гэльский, хотя стихи он сочинял и на английском. Стихов от него сталось немного: по нашим данным, это 12 произведений, изданных единственный раз в 1947 г. отдельной книгой, которая пока остается недоступной. Во время восстания принца Бонни Чарли Стюарта в 1745–1746 годах Йан Руа (или Джон Рой – по-английски) «Рыжий Полковник» командовал резервным полком эдинбургского ополчения, вместе с ним и потерпел страшное поражение в битве при Куллодене. Судя по тому, что никаких особых побед, кроме этой, герцог Вильям Камберленд, устроивший 16 апреля резню горцам Принца, не одержал ни до, ни после, прозвище «мясник» он заслужил недаром. К тому же Йан Руа Стюарт (как, видимо, и Принц) верил в предательство графа Джорджа Мюррея, хотя предателей хватало всегда. После поражения при Куллодене через крайний Север Шотландии (Кейтнесс) Полковник бежал во Францию; очевидно, там и умер между 1747 и 1752 годами. Самые знаменитые его стихотворения приводятся ниже. «Псалом» в оригинальной гэльской версии втрое длиннее английского варианта, который также приписывается ему; впрочем, сходство версий дальше первых строф не идет.

День Куллодена

Я плачу не над Божьей карой,
      Но над жестокостью врага:
Господь, сынам отвагу дàруй:
      К Тебе взывает Твой слуга.
Наш победитель – герцог Вильям:
      Иссохнет пусть его рука!
Мы – колоски, мы не осилим
      Презренной мощи сорняка.

О горе! Узурпатор трона,
      Чудовище, Георг Второй,
Не чтя исконного закона,
      Пригнал красномундирный строй,
Страшна не пушка, не бомбарда, —
      Страшны – южане-дикари!
Всевышний! Карла-Эдуарда
      На трон шотландский водвори!

Не отразишь меча тартаном,
      У горцев слишком мало сил.
А к злобным лисам, к англичанам,
      И Сатана благоволил:
Стихии стали им подспорьем;
      Земля промокла, и тотчас
Дожди и вихри по нагорьям
      Пришли, одолевая нас.

Безжалостные сассенахи
      Торжествовали в этот день:
А мы рассеялись во прахе
      Вдали от гор и деревень;
Лишь чародейством, самым черным,
      Нас победила эта рать, —
Мы прячемся по склонам горным,
      Врага не в силах покарать.

Тела, как память роковая:
      Белеют меж альпийских трав.
Их бросили, не отпевая,
      Не спеленав, не закопав.
Кто уцелел – проси защиты
      Когда чужой земли достиг;
Преступны все, кто якобиты
      И всяк мятежен, кто не виг.

Ликует армия чужая,
      Венчает грабежом войну;
Несчастья наши умножая,
      Нас гонят из страны в страну;
Разрушена твердыня Дуна,
      В руинах пыльно и темно;
Все, что сулила нам Фортуна
      Утрачено и сожжено.

Незабываемых видений
      Проходит предо мною строй:
Цветы лесные в день весенний
      Преклонены к земле сырой;
Не вечен миг победы вражьей,
      Но жатву собирает смерть.
Смягчи, Всевышний, души стражей
      И палачей умилосердь.

Я никогда не присмирею
      Пред сей позорною судьбой:
Продажной гадине, Мюррею,
      Проклятье шлю за этот бой;
Он мог служить чертополоху,
      Но стал рабом иных щедрот:
Он предал всю свою эпоху —
      И да взойдет на эшафот.

Есть поражению причины,
      Но можно ли забыть о том,
Что в битве сгинули мужчины
      С мечом в руках и со щитом;
Забвенья нет для этой раны,
      И, если б мысль убить могла,
Сейчас бы торопились враны
      Склевать английские тела.

Увы, печалуюсь недаром
      И в скалах прячусь много дней,
Глядишь, не попадусь рейтарам,
      Что в Кейтнесс привели коней;
Вооруженные вояки
      Наглеющие в суете,
Обнюхивают, как собаки,
      Погосты в вечной мерзлоте.

И разорен, и опозорен
      Тот край, что приютил меня:
Не наберешь и горсти зерен
      Здесь ни овса, ни ячменя;
А если где-то цел курятник —
      Незваный гость в него полез:
Ты победил, английский ратник,
      Ты проклят, как трухлявый лес.

Мы, словно загнанные звери,
      Отодвигая смертный час,
Бежим и прячемся по мере
      Последних сил, что есть у нас,
В нужде, в беде, в упадке духа,
      Таимся под покровом тьмы,
Лишь горестно кричит сипуха
      О том, как проиграли мы.

Псалом Йана Руа

Йан Руа Стюарт, – это я, —
      Три дня бежал без передышки.
Я полощу в воде ручья
      Свои несчастные лодыжки.

Пусть даже Кэмпбеллов орда
      Придет за мной порой ночною,
Я верю: даже и тогда
      Они не справятся со мною.

Семь раз молитву я прочту
      И Петр, Апостол, чудо явит[21],
Измученность и хромоту
      Он от меня уйти заставит.

И чудо нам еще одно
      Подаст Небесная Царица:
Я верю, будет нам дано
      Врагу вовек не покориться.
Но я на том себя ловлю,
      Что на душе – одна забота:
На всех, служивших королю,
      Теперь объявлена охота.

Тверды в своей неправоте,
      Грядут враги по душу нашу;
Иисусе, Господи Христе,
      Не дай испить нам эту чашу.

Я верю, что француз изгнал
      Из Фландрии чужие рати,
Что он придет через Канал,
      Британца призовет к расплате[22].

Его войска по дну пройдут,
      Как Моисей во время оно,
И совершится правый суд
      Над гордой ратью фараона.

Когда Израиль оттолкнул
      Все, в чем была его свобода,
То стал царем над ним Саул
      И сделался бичом народа.

А днесь Британская земля

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

т. н «Старый претендент», низложенный король низложенный король Джеймс Стюарт.

Вернуться

2

Автор точно датирует как минимум начало стихотворения: 21. VI.1738 Григорианского, или 10/11 Юлианского календаря, «вторая суббота». [Англия перешла на Григорианский в 1752 году.]

Вернуться

3

Эта молитва возникла, видимо, потому, что автор знал Литургию Епископа Карсьюелла, которая содержит форму для Благословения Судна, идущего в море, где последовательно призывается каждый лик Троицы, а Рулевой занимает место Священника.

Вернуться

4

Шпангоуты.

Вернуться

5

Возвышение борта.

Вернуться

6

Скамья в лодке, банка.

Вернуться

7

Лодочная песнь, двойной термин: она исполнялась и как задающая ритм гребцам, и как отходная при отправке ладей с телами умерших вождей к месту погребения, на остров Св. Ионы.

Вернуться

8

Часть весла от лопасти до валька.

Вернуться

9

Стрингеры.

Вернуться

10

Утки-пеганки живут на Гебридах круглый год.

Вернуться

11

Ладья отправляется в плавание, видимо, сам глава клана или кто-то, им назначенный, называет одного за другим мужчин, которые стоят перед ним, ожидая указаний. Он называет их не по именам, а по личным качествам и по обязанностям на борту ладьи. Поэт, возможно, сам – персонаж картины, которую нарисовал, и назначил каждому члену экипажа роль по обстоятельствам, описывая в то же время внешность каждого так, чтобы его могли легко узнать те, кто был с ним знаком.

Вернуться

12

Начиная с этой главы и до конца автор использует только sneadhbairdne (snay-vuy-erd-ne) – древнюю ирландскую форму, довольно редкую в Шотландии.

Вернуться

13

Фалы.

Вернуться

14

Грот-мачта.

Вернуться

15

Канаты для поддержки паруса.

Вернуться

16

Здесь: при бакштагах.

Вернуться

17

Св. Бригитта Ирландская, 1 февраля. e 58 E

Вернуться

18

Автор описывает появление на поверхности моря слоя «панцирных жгутиковых». Их огромные скопления заставляют море полыхать искристым огнем. При этом явлении массово гибнет рыба.

Вернуться

19

Морская свинья (Phocoena phocoena).

Вернуться

20

Киль. e 59 E

Вернуться

21

Деяния, 3, 1–10 (первое апостольское чудо).

Вернуться

22

Автор надеется, что, победив окончательно Британию во Фландрии в войне за австрийское наследство, Франция продолжит борьбу уже в Англии; вера основывалась на том, что именно победы французского оружия вдохновили принц Карла-Эдуарда на восстание 1745.

Вернуться