Джеффри Примроуз
Смерть таится в наслаждении!
Сборник

© Перевод Л. Моргун. 2020

* * *

Фантомы брачной ночи

Эта женщина умела производить впечатление. С первого взгляда можно было предположить, что способна она и на большее, но все последующие ее достоинства являлись следствием главного – способности обвораживать. От нее, казалось, буквально исходил еле уловимый и трудно передаваемый словами аромат чувственности и плохо сдерживаемого эротизма.

Старенький доктор глядел на нее сквозь сильные очки и думал: "Вероятно, вслед тебе оборачиваются девять из десяти встречных мужчин. Они разевают рты, застигнутые врасплох твоим загадочно мерцающим взором, взволнованные твоим высоким, вольно колышущимся бюстом, круто вылепленным торсом… Они мечтают удержать в памяти изящество твоего точеного стана, рисунок твоих танцующие ягодиц, контуры выпуклых икр…"

– …он совершенно, совершенно меня не понимает, – шептала женщина, прижимая то к одному, то к другому глазу кружевной платочек. – Поверьте, доктор, я люблю своего мужа, безумно люблю и уважаю. Но его равнодушие, безучастность, холодность просто бесят меня. И лишь из-за этого, только затем, чтобы досадить ему, я порой прибегаю к изменам.

Я понимаю, что это гнусно и подло по отношению к нему, ведь он выше ревности, упреков и слежки. Мне и самой претит скрываться от него, обманывать его с людьми, которые во всех отношениях ему и в подметки не годятся. Но его надменное высокомерие вынуждает меня к провокациям. Почти не стесняясь, я бросаю ему вызов, скандалю, бью посуду.

Но когда это окончательно допекает его, он уходит в гостиную, садится у камина, берет виолончель и начинает терзать ее. Думаю, ото он делает специально, чтобы доконать меня.

– Виолончель? – седые, кустистые брови доктора взлетают на лоб.

– Да, представьте себе. Он обожает этот инструмент, хоть совершенно не умеет играть, и извлекает из него какие-то совершенно невообразимые пассажи… Порой это доводит меня до истерики.

– Итак, недостаток внимания со стороны мужа вы компенсируете связями на стороне? – уточнил доктор.

– Говоря откровенно, – призналась она, – все эти связи для меня ровным счетом ничего не значат. Истинное удовлетворение мне способен доставить только муж. Иногда, раз или два в году, на него находит какое-то бешенство. Он вдруг набрасывается на меня исподтишка, срывает одежду и насилует прямо на полу, в ванной, на кухне, словом, где придется, – при воспоминании об этом взор женщины затуманивается, грудь высоко вздымается, – и тогда я испытываю нечто похожее на оргазм, но это длится недолго. Он, как бы вам объяснить, не доводит свою роль до конца, останавливается на полдороге… и финал у нас получается совершенно смазанным… Скажите, доктор, – глаза ее переполняются слезами. – Может быть, он садист? Да? А я, как это?.. Моза… мазо…

– Нет, не знаю… не думаю, – мягко улыбнулся доктор. – Скорее всего, на поведение вашего супруга наложило отпечаток какое-то происшествие, случившееся с ним в детстве или в ранней юности. Англичане поговаривают, что у каждого свой мертвец в чемодане.

– Что вы сказали? – шепчет она, глубоко потрясенная. – Какой еще мертвец?

– Есть такая поговорка. Невероятное количество грязи, смрада и нечисти таится в клоаке нашей памяти, порою вырываясь наружу в спонтанных проявлениях дикости и варварства. Физиологи ищут причины этого в неправильном обмене веществ, генетики – в нарушениях наследственности, недостатках иммунной системы, но я – психоаналитик. Пригласите ко мне вашего мужа, и я попытаюсь вычленить из его психики устойчиво навязчивые образы. Кстати, вот вам анкета, заполните ее, пожалуйста.

– Неужели вы всерьез поверили этой идиотке? осведомился импозантный сорокалетний мужчина в прекрасно сшитом костюме, с богато инкрустированной тростью в руках. – Какой же вы врач, если сразу не поняли, что перед вами психически не совсем здоровая женщина? Да будет вам известно, моя жена – нимфоманка, причем с самых юных лет. К сожалению, я это тоже поздно понял. Но мне-то простительно, я не врач, а бизнесмен. Я занят делом, понимаете? Я зарабатываю деньги. Я не могу тратить время на всякие глупости. В конце-то концов мы ведь с ней уже не дети. Я пытаюсь ей это втолковать, но ее сознание зациклилось на эротике с тех самых пор, как ее в детстве напугала какая-то нищенка.

– А подробнее вы не сможете рассказать об этом? – оживился доктор. – В моей работе, поймите, важна всякая мелочь.

– Не знаю, это нечто сходное с андерсеновской девочкой, наступившей на хлеб. Она до сих пор это переживает.

– Устойчивый комплекс вины и собственной обреченности, – пробормотал доктор.

– Вот-вот. И это дает ей моральное право атаковать мужчин с настойчивостью парового молота. Она переспала со всеми кочегарами, швейцарами и слесарями в доме, не говоря уж о моем шофере и заместителе. Более того, в прошлом году она поставила меня в исключительно неловкое положение перед доктором Ольсеном и его супругой, приехавшими из Дании. Представляете, моя благоверная принялась ласкать его рукой под столом прямо в ресторане. Видели бы вы, какой у него был ошарашенный вид. На беднягу было просто жалко смотреть, ведь все это делалось в присутствии его законной жены. Пришлось мне увести мадам Ольсен танцевать. С тех пор мой друг мне не пишет.

– Послушайте! – в изумлении воскликнул старичок. – Но, если она позволяет себе такое, почему же вы вообще с ней сожительствуете? Никто бы не посмел осудить мужчину, который разведется с такой особой.

Мужчина взглянул на него с неподдельным любопытством.

– Вы задаете странные вопросы, доктор. Казалось бы, ваша консультация наоборот должна способствовать сохранению семьи, а вы… Вы когда-нибудь слышали такое слово "любовь"?.. Так вот, я люблю свою жену, доктор. Да-да, люблю, несмотря на все ее недостатки, люблю и жалею.

И я верю, что браки заключаются на небесах, ибо свел нас обоих Высший Промысел. И то, что связывает меня с ней, – это гораздо сильнее всего того, что пробует нас разлучить.

– Но, согласитесь, порой ваша э-э-э… "небесная любовь" к собственной супруге принимает довольно-таки, как бы это выразиться, неординарные формы.

Мужчина, еще мгновение назад готовый выйти из кабинета, чтобы более не возвращаться, откладывает шляпу.

– Интересно, доктор, а какие формы приняла бы ваша любовь, если б супруга в вашем же присутствии начала бы по телефону обсуждать ваши, дражайший доктор, сексуальные наклонности, потенцию ваших сослуживцев, а также договариваться о завтрашнем свидании в вашем же доме и ваше отсутствие? – выговаривая ему все это, мужчина судорожно стискивает свои пудовые кулаки, каждый размером с детскую голову. – И она бы водила своих кобелей в мой дом, если б не опасалась, что я проломлю их пустые головы!..

– Н-да… – в задумчивости произнес доктор, – чрезвычайно занятный случай. До сих пор мне не доводилось наблюдать у своих пациентов такого парадоксального сплава взаимной нежности, ненависти, чистоты и, если хотите, похоти. Обвиняя супругу, вы не отдаете себе отчета, что и сами страдаете от глубоко запрятанного в подсознании комплекса вины. Я вижу, что вам страшно, что каждый новый день и особенно ночь для вас превращается в пытку. Отчего?

– Не знаю, – глухо проговорил мужчина, – может, и меня кто-то проклял когда-то давным-давно…

– Припомните этот случай. Может быть, тогда мы с вами сумеем разобраться в истинных причинах вашей меланхолии?

– Не знаю… да и в чем, собственно, разбираться? И стоит ли? Это была дурацкая история, которая случается примерно с каждым вторым или третьим подростком в известном возрасте. Я расцениваю все это как некое затмение, нахлынувшее на пятнадцатилетнего юношу из вполне добропорядочной семьи, с обеспеченным настоящим и гарантированным будущим. Как-то раз по весне меня угораздило простудиться, и в праздничный день, когда весь город высыпал на улицы, я остался дома. Родители уехали за город на весь день. Итак, я стоял у раскрытого окна, пробуя раскурить отцовскую трубку. Неожиданно на противоположной стороне улицы я увидел тощую, рыжую и голенастую девчонку из параллельного класса. Она брела по улице, изнемогая от жары и груза тяжеленной виолончели.

– Простите, что вы сказали? – вздрогнув, переспросил доктор. – Виоло…

– Да, она играла на виолончели и возвращалась с какого-то концерта в музыкальной школе. Мы с ней были знакомы, но никогда не поддерживали особенно тесных контактов. Я не находил в ней ничего привлекательного, уж больно она была тощей, рыжей и веснушчатой.

– Рыжей… – в глубокой задумчивости прошептал доктор.

– …вот именно, и вдобавок веснушчатой, не правда ли, ужасное сочетание? Я свистнул ей без всякой задней мысли, просто так, чтобы поприветствовать. Зачем? И сам не знаю, наверно, черт дернул меня под локоть.

Вы полагаете, что тут замешана нечистая сила? – с удивлением вопросил доктор.

– Ну… не знаю… а что же еще? Она в ответ помахала мне рукой. Потом подошла. Мы с ней о чем-то поболтали. Я пригласил ее к себе, благо дома никого не было. Она замялась было, но я показал ей конверт новой пластинки "Битлз"…

– Какой именно?

– Кажется, "Волшебно-мистическое путешествие". Она не устояла и поднялась. Я поставил пластинку. Мы немного послушали музыку. Разговор угас сам по себе. Потом она подошла к столу и принялась разглядывать мои тетради. Глянув на задачу по математике, она вдруг объявила, что я ошибся. "Где?" – удивился я и подошел, ведь я неплохо справлялся с алгеброй. – "Вот в этом тождестве. Смотри, как надо", – и, встав коленками на стул (отметьте, это очень важная деталь, доктор), она уперлась локтями в стол и, некрасиво изогнувшись, начала быстро что-то писать в моей тетради. Я только ахнул! Ведь это была моя беловая тетрадь, назавтра я должен был сдавать ее учителю. Я вцепился в нее, попробовал оттащить от стола, но моя гостья упрямо стояла на стуле и, упершись локтями в стол, портила, портила, портила мою тетрадь! Я был в отчаянии! Но вдруг пальцы мои ощутили теплоту ее талии и юную упругость двух недавно проклюнувшихся бугорков. Я замер от восторга. Она тоже перестала писать и стояла, затаив дыхание, прислушиваясь к новым для неё ощущениям. Сладостное безумие охватило меня. Расстегнув лиф ее желто-клетчатого платья, я ласкал ее маленькие грудки и целовал тонкую шейку, усеянную золотисто-солнечными волосиками. Потом руки мои скользнули ниже, и ладонями я ощутил, как напряглись мускулы ее бедер. Остальные мои воспоминания тонут в сладостном тумане.

Помню лишь, как долго я стаскивал с нее уморительные полосатые трусики, как, захлебываясь слезами, она молила меня не делать этого, но…

Во имя всего святого, доктор, мог ли я удержаться, когда она по-прежнему стояла спиной ко мне, вцепившись руками в стол, когда ее тощий задик сверкал передо мною снежной белизной (ведь у рыжих поразительно белая кожа), и его манящая раздвоенность звала меня вглубь, и я ринулся туда, очертя голову, как самоубийца в омут…

Некоторое время оба молчали. Потом мужчина откинулся в кресле и, сложив руки на груди, произнес:

– Да, я изнасиловал ее. Теперь можно в этом признаться, ибо все сроки давности уже миновали.

– Когда и где это произошло? – несколько резче, чем хотел, осведомился доктор.

– Вы полагаете, что это может иметь какое-то значение? – мужчина усмехнулся. – Извольте, в городе М., в августе 1968 года. Скоро исполнится четверть века. Преступник ли я? Возможно, Но было ли это преступлением в полном смысле слона? Ведь я до той поры тоже был девственником и был соблазнен ею в не меньшей степени, чем она мною. А может быть, даже в большей. И не смотрите на меня так, доктор, я рассказал вам это не для того, чтоб покаяться.

– Эффект психоанализа заключается прежде всего в том, что благодаря ему человек вспоминает и анализирует тончайшие нюансы своей психики, – сказал доктор, успокаиваясь. – Но признайтесь, вы ведь не до конца со мной откровенны. Что было дальше?

– Дальше? – его пациент через силу усмехнулся и пожал плечами. – Как вам сказать…

– Скажите правду, – доктор не отрывал от него своего пристального взгляда.

– Правду… – мужчина задумался. – Словом, любовниками мы так и не стали. Вы мне верите?

– Да, вполне, – сухо сказал доктор. – Теперь я вижу, что вы мне не лжете. Благодарю вас, я вас больше не задерживаю. – Он поднялся, давая понять, что прием окончен.

– Эге, погодите, – развалившись в кресле, мужчина похлопывал тростью по ботинку и, похоже, уходить не собирался. – Вы ведь не можете так просто выставить меня за дверь после того, что услышали. Мне ведь и в самом деле нужна ваша помощь!

– Может, вам лучше обратиться к священнику? Покаяться? Поверьте мне, это так облегчает душу.

– Ах, при чем здесь душа? – отмахнулся пациент. – Ведь с тех самых пор я… меня денно и нощно преследует образ этой дрянной девчонки, ее костлявые коленки и тощая попка, ее звонкий плач постоянно звучит в моих ушах. Я боюсь взглянуть на проходящих женщин, опасаюсь зайти в незнакомое помещение, чтобы не встретить ее. Даже в этой вот фотографии, что стоит у вас на столе, я… Кто этот юноша?

– Я, – не раздумывая ответил доктор. – Школьное фото.

– Вот как? Мне, кажется, даже в этом лице… В юности у вас были поразительные глаза, доктор. Такие лучистые… У нас же нет детей, к сожалению. Или к счастью.

– Скорее, к счастью, – заметил доктор. – Ведь дети – это плоды любви. Ненависть плодит лишь уродов. Вы великий счастливец, что не имеете детей, ибо вам в таком случае нечего терять. Особенно, когда теряешь обоих детей в один и тот же день.

– О чем вы, доктор?

– Что? – встрепенулся тот. – Нет, я так. Продолжайте.

– Итак, я люблю свою жену сердцем, но ненавижу телом. Она никогда не сможет заменить мне ту, что потрясла меня четверть века назад. И когда ощущения тоски и безысходности становятся особенно яркими и навязчивыми, я набрасываюсь на собственную жену и насилую ее, но от этого воспоминания не угасают, а лишь затуманиваются. Боль разрывает мне сердце, я чувствую, что гибну… гибну…

– Это все оттого, что в подкорке вашего мозга сохранились, в основном, следы пережитых неприятных эмоций, тесно переплетенные со сладострастными ощущениями. Возможно, в момент близости вас обуревали некоторые тягостные мысли, страх разоблачения, например. С тех пор эти ощущения отравили всю вашу последующую жизнь и наложились на взаимоотношения с супругой, – заученным тоном произнес доктор.

– Вы поможете мне от них избавиться? – резко спросил мужчина.

– Да, но это будет вам дорого стоить.

– Сколько? Тысячу? Полторы? Десять?

– Дело вовсе не в деньгах. Это как раз тот случай, когда вам стоит попробовать детально воскресить в памяти весь тот памятный вам вечер. Для этого вам придется подвергнуться сеансу гипноза с отсроченным воздействием.

– А что это означает?

– Ничего особенного. Весь день вы проведете, как обычно, с аппетитом поужинаете. А в десять вечера войдете в спальню и спустя десять минут очень крепко заснете. Ровно в полночь вы впадете в транс.

– Что же тогда произойдет?

– Сеанс реконструкции снов и коррекции воспоминаний. Вы возвратитесь в полдень, в первое воскресенье августа 1968 года. Тогда же вы и встретитесь с этой вашей, как ее, бить?..

– С этой, рыжей? Кажется, ее звали Лотта. А зачем вам это, доктор?

– Это совершенно необходимо для медитации. Сеанс продлится не больше десяти минут. Ровно в десять минут первого я позвоню вам по телефону – и вы проснетесь бодрый, отдохнувший, испытав всю глубину сексуального удовлетворения. Ну, как, вы согласны?

– Я не знаю… – промямлил он. – Надо бы с женой посоветоваться. А вы уверены, что после сеанса я навеки избавлюсь от всех этих воспоминаний?

– Я в этом абсолютно убежден, – заверил его доктор. – Запишите мне номер вашего телефона.

Ночь. Лежа рядом с мужем, женщина, затаив дыхание, прислушивается к его безмятежному похрапыванию. Не стоило бы, наверное, возлагать особые надежды на этого лекаря, тем более, что он так похож на шарлатана. Или нет? На кого же он так похож? У него поразительно знакомые лучистые глаза… Удивительные глаза. Они магнетизируют, притягивают к себе, буквально обвораживают ее; во время сеанса она буквально готова была лечь под него, если б он только сделал малейший жест, дав ей понять, что не будет против… Но он остался индифферентным, как манекен.

Резко зазвонил будильник и тут же умолк. Замерло и гулко заколотилось сердце. Она стиснула руками грудь, будто опасаясь, что оно вырвется наружу. Волнение достигло крайней степени, когда она увидела, что ее супруг поднимается с кровати и, подобно сомнамбуле, с закрытыми глазами пересекает спальню и движется к входной двери. Бесшумно, как тень, она скользнула следом за ним.

– Здравствуй, Лотта! – с приветливой улыбкой произнес он в пустоту. – Заходи.

– Привет, – сказала она, вваливаясь в прихожую со своей огромной виолончелью. – Куда ее поставить?

– Прислони ее к роялю, – сказал он, посторонившись у входа в свою комнату.

– Ого! – в изумлении воскликнула она, оглядев комнату. – И это все твои апартаменты?

– Конечно, – ответил он, придирчивым оком окидывая высокие потолки, плюшевые портьеры на окнах, тисненые обои на стенах, увешанных плакатами рок-групп. В одном углу стоял небольшой домашний рояль "Блютнер", в другом потрясал воображение сверстников ценой, своим видом и параметрами роскошной проигрыватель.

– Ну, что ты там хотел прокрутить? – спросила она, подойдя к круглому столу в центре комнаты.

Девочка держалась крайне независимо, как бы подчеркивая, что оказала ему величайшую милость, позволив пригласить себя.

Он поставил пластинку и протянул ей толстый конверт, чтобы сразить наповал фотографиями всеобщих кумиров и цветным вкладышем. Колонки взорвались бравурными аккордами.

– Это чиво? – спросила она, поморщившись.

– "Маджикал мистери туа" – громко сказал он, пытаясь перекричать песню.

Она хмыкнула. Господи, и зачем только он ее сюда зазвал? И что это за дурацкая манера вставать на стул коленками? Какие у нее худые, жилистые ноги… Как она некрасиво сгорбилась над столом.

– Эй, ты что это там рисуешь?

– Ты неправильно решил задачу.

– Ну и что? Ответ ведь сходится. Дай сюда тетрадь.

– Не дам.

– Нет – дашь!

– Попробуй взять…

Он пытается выдернуть тетрадь из ее рук, но она отдергивает ее, съежившись и загораживая добычу своими острыми плечами. Эта игра длится минуту или около того, пока он не ощущает вдруг, что держит в руках своих женщину…

Материя с громоподобным звуком трещит и расползается под его руками. Она пыхтит и царапается. Но сопротивление вгоняет его в еще больший азарт. Он сжимает ее тоненькие запястья в левой ладони, рвущийся из горла крик затыкает скатертью – и победно вонзается в это худенькое и угловатое, брошенное перед ним ниц тело. Наслаждение горячими волнами прокатывается по его телу от крестца до темени и обратно, испарина крупными каплями оседает на лбу его и лопатках, тело сотрясает крупная дрожь наслаждения.

– Подожди… – в изнеможении от боли, горя и унижения стонет девочка. – Подожди…

Резкий звонок телефона выводит его из транса. Он повторяется раз, другой… Мужчина озирается. Что это с ним случилось? Сон это был или явь? Неужели у него начались галлюцинации? Он сошел с ума? Постепенно к нему возвращается чувство реального. Опустив глаза, он видит перед собою жену, которая взирает на него с неподдельным обожанием.

– Милый, – шепчет она, с трудом сдерживая волнение. – Сегодня ты был божественно прекрасен и могуч, как Геркулес…

Устало улыбнувшись, он потрепал ее по щеке и поцеловал. Впервые за двадцать лет их супружеской жизни. И какому мужчине не приятно будет услышать такое, пусть даже от собственной жены?.. Опять зазвонил телефон.

– Наверное, стоит подойти… – говорит она, поднимаясь.

– Как хочешь, – сказал он, в изнеможении отваливаясь на ковре. И с новым, неведомым доселе чувством озирает пышную фигуру жены, ее великолепные рубенсовские формы и улыбается…

– Да, доктор, – щебечет она. – Да, спасибо. Все прошло просто великолепно. Да, я завтра обязательно к нам подъеду.

– Это было жутко, жутко, – она захлебывалась впечатлениями, лицо ее раскраснелось, вся она сразу помолодела и будто светилась изнутри. Вы не представляете, доктор, какого страху я натерпелась, когда муж в лунатическом трансе направился к двери и открыл ее. Вначале мне показалось, что на лестничной клетке никого нет, только легкое и холодное дыхание овеяло меня, я приняла это за легкий сквознячок. Но теперь-то я понимаю: это был призрак.

– Не будьте суеверной, – сурово выговорил ей доктор. – Мы ведь с вами не в средневековье живем. Думаю, пройдет совсем немного времени, и ваш муж окончательно освободится от тягостных воспоминаний, отравлявших ему жизнь. Но теперь перейдем к вам. Вы ведь тоже скрыли от меня кое-какие факты вашей биографии.

Теперь она по-настоящему побледнела.

– Почему вы так решили? Уверяю вас, у меня была очень скучная и заурядная жизнь, родом я из провинциальной, добропорядочной семьи…

– Случайно не из города М.? – как можно небрежнее осведомился врач.

Она глянула на него с прямо-таки суеверным ужасом и робко кивнула.

– Я обработал вашу анкету на компьютере, – заявил доктор, помахав кипой бланков, в которых напротив напечатанных вопросов ее рукой были проставлены крестики и нули, – и с математической точностью установил, что дважды, примерно в десяти – и в шестнадцатилетнем возрасте в вашей жизни произошли события, резко повлиявшие на всю вашу психофизиологию. И напрасно вы пытались скрыть это от меня. Психоанализ – серьезная наука.

– Черт бы вас побрал с вашим дьявольским психоанализом, – в растерянности пробормотала она. – Ну да, было у меня в детстве. Я играла во дворе с сестрицей, рядом с костром, который жгли мальчишки. В это самое время в наш двор вошла старая, сгорбленная нищенка. Потихоньку подобравшись, я без злого умысла, просто из озорства бросила ей в суму уголек. Мы умирали со смеху, глядя, как оттуда повалил дым. И тогда, повернувшись, она закричала: "Будь ты проклята именем Божьим, гадкая девчонка! Пусть и у тебя всю оставшуюся жизнь горит… горит…" словом, она грязно выругалась.

Она умолкла. Доктор терпеливо ждал. Аккуратно высморкав носик, она продолжала:

– С этой минуты я будто обезумела. Нет, снаружи все обстояло нормально, но внутри я вся буквально пылала. Интимная сторона жизни, о которой я до той поры и не помышляла, захватила меня целиком. Я буквально помешалась на мальчиках и на всем, что хоть как-то могло возместить мне мужчину. Мне приходилось прибегать к самым невероятным ухищрениям, чтобы незаметно для окружающих удовлетворить себя. Это было чертовски сложно, ибо меня буквально ни на минуту не оставляли одну. Только ночь дарила несколько мгновений сладострастия, но и тогда родители принуждали меня спать, выпростав руки из-под одеяла. Семья наша, как я уже говорила, была большая и патриархальная. Все шалости отец и мать пресекали единым взглядом. К подругам меня не отпускали, о вечеринках я и заикнуться не могла, мне оставалось лишь мечтать обо всей той невообразимой гамме плотских пиршеств, которые проплывали перед моими мысленными взорами. Но вот однажды, незадолго до шестнадцатилетия, я отправилась с семьей на праздничное гулянье в городской парк. Стояла весна, погода была чудесной. Встретив по пути подружку, я упросила родителей отпустить меня покататься на "чертовом колесе"… Ах! – встрепенулась она в притворном ужасе. – Вот видите? И здесь замешан дьявол.

– Да, несомненно, – с легкой иронией в голосе подтвердил старик. – Без него такие дела не обходятся.

– Представьте себе, в толпе мне удалось отстать от подруги, и я одна отправилась бродить по парку. Я будто впервые открывала для себя этот новый мир тенистых аллей и зеленых лужаек, откуда до меня доносились взрывы смеха и звуки музыки. Вальяжные мужчины прогуливались под ручку с расфранченными дамами. Я радовалась уже тому, что могу открыто глядеть на мужчин, ведь до той поры я выходила на улицу лишь в сопровождении взрослых, да и то предпочтительнее считалось, чтобы девушка шла, потупив взор. На меня тоже обращали внимание. Я, наверное, очень недурно выглядела в своей кофточке из розового китайского шелка и пунцовой бархатной юбке. Когда на меня обратил внимание один молодой человек, я одновременно обрадовалась и испугалась. Он был миловиден, широкоплеч и имел поразительно лучистые глаза, чем-то похожие на ваши, доктор… Он обратился ко мне с каким-то вопросом, я ответила невпопад. Оба засмеялись. Он взял меня за руку. С этого мгновения мои воспоминания носят фрагментарный характер. Мы уединились на лавочке, в тенистой аллее, и там я буквально набросилась на него, осыпала поцелуями, расстегнула ему сорочку и страстно гладила его крепкую шею и твердую грудь, на которой пробивалась поросль рыжеватых волос.

– Вы сказали "рыжеватых"? – вздрогнув, переспросил врач.

– Да, именно, он был рыж, как огонь, и такой веснушчатый. Он через силу удержал меня от дальнейших безумств лишь затем, чтобы предложить перейти в другой, более укромный уголок парка. В изнеможении, на подгибающихся ногах я поплелась за ним, на небольшой полянке за плотной завесой кустов опустилась на траву и… "А вдруг на нас нападут?" прошептала я робко. – "Не волнуйся, – гордо ответил он, раскрывая и кладя с собою рядом карманный нож. – В нашем квартале каждый мужчина умеет защитить себя и свою женщину!" Смешной и глупый мальчик!.. Как я его любила в ту минуту. Он так неумело поцеловал меня в нос и вдруг сразу навалился всем телом. Я испытала упоительные, непередаваемые ощущения проникновения в своей организм чужой, горячей и трепетной плоти, ее удары, скольжение и ускользание для того, чтобы вновь и вновь вонзаться в зияющую рану моего естества. Наверное, именно этих ощущений "запретного плода", тайком сорванного и оттого еще более желанного, мне и по хватает до сих пор. Именно потому я так люблю своего неказистого мужа, хоть он и в самом деле превеликий грубиян и гордец, что он своими выходками позволяет мне, правда нечасто, ощущать некое подобие того упоительного вечера в городском парке. Благодарю вас, доктор, – сказала она, беря сумочку, вы настоящий кудесник. После бесед с вами у меня становится легче на душе.

– Вы не закончили своего рассказа, – несколько резко произнес он. Что же дальше сталось с тем молодым человеком?

– С ним? – широко раскрыв свои крупные, выпуклые глаза, она изумленно похлопала ресницами. – Я… с ним больше не виделась. Честное слово!

– Это правда… – в задумчивости пробормотал доктор. – Чистая, истинная, но не святая, нет не святая правда. Что ж, у вас еще есть шанс снова встретиться с ним… во сне.

– Нет, не надо, – быстро сказала она, вставая. – Я, пожалуй пойду, мне пора.

– Уж не вас ли ожидает этот черный "мерседес"? – спросил он, глянув в окно. – Не думаю, что этот лысый и потный толстяк заменит вам пятнадцатилетнего юношу, сгорающего страстью. Как его, кстати, звали?

– Ло… не помню, кажется, Лоренц… Зачем вам это?

– Разве вы не понимаете, что именно это навязчивое воспоминание отравляет вам всю жизнь? – негромко сказал он, пристально гладя на нее.

– Он со мною каждый день и каждый час. Раздеваюсь ли я, моюсь ли, занимаюсь ли любовью, этот проклятый мальчишка повсюду рядом, чуть не плача, зашептала она. – Его глаза преследуют меня. Он мне страшен и… сладок. Я страшно боюсь его и в то же время хочу, и это все постоянно со мной.

– Я мог бы подвергнуть вас гипнозу с тем, чтобы удалить этот навязчивый образ. С вашего согласия, разумеется.

– Гипнозу? – это слово настораживает ее.

– Да, ваш супруг уже согласился на это. Ему также докучают какие-то детские образы.

– А… не может случиться, что я больше никогда не проснусь?

– Боже мой, какие глупости! – рассмеялся он. – Я дам вам установку на пробуждение от звука телефонного звонка и сам позвоню в тот же вечер. Один телефонный звонок – и вы оба навеки забудете про кошмары, которые мучают вас по ночам. Они ведь мучают вас, не правда ли?

– Да, каждую ночь… – дрожащим голосом произнесла она. – Делайте что угодно. Лишь бы навсегда освободиться от этого. Вы обещаете избавить меня от этих воспоминаний?

– Более того, – торжественно заявил доктор, – я клянусь вам, если этого не произойдет, вернуть деньги, полученные за лечение. Вы не верите?

Некоторое время она молчала в сомнении. Потом залихватски махнула рукой:

– Ах, черт с вами! Будь что будет. Усыпляйте меня док, да поживее. Я не могу больше ждать, все во мне так и трясется в ожидании ночи. Кстати, – она взяла в руки фотографию и рамке, стоявшую на его столе, – что это за девушка?

– Моя дочь, – просто ответил доктор.

– Хорошенькая, – задумчиво сказала женщина, – и очень похожа на вас. Особенно глазами…

"Воистину, – сказал себе доктор, когда она ушла, – браки заключаются не только на небесах. Но и в преисподней".

* * *

В тот вечер оба супруга были на редкость немногословны и задумчивы, вечерняя беседа не клеилась. Оба тщательно избегали разговоров на какие-либо конкретные темы. Он рассеянно курил, стряхивая сигарету мимо пепельницы, пил остывший чай, забыв положить в чашку сахар. Она немалым усилием воли заставила себя воздержаться от замечаний. Принесла из холодильника торт и стала нарезать его большим кухонным ножом.

– Какой ужасный нож, – утомленным голосом проронил он. – Завтра же я его выброшу.

– Тогда я выброшу твою виолончель, – сухо ответила она.

– Чем она тебе мешает? – он любовью поглядел на любимый инструмент своего вечернего музицирования.

– Тем же, чем тебе – нож.

– Иногда ты бываешь просто невыносимой, – сказал он, поднимаясь, и направился в спальню.

Некоторое время она сидела за столом, уронив голову на руки и слушая, как в соседней комнате ее муж заводит будильник. Его бодрое тиканье, казалось, наполняло собою весь дом и гулко отзывалось во всем существе женщины. Через некоторое время и она через силу встала и, войдя в спальню, легла, не раздеваясь. Несколько минут оба лежали молча.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила она.

– Мне вспомнилась фотография… Ну, та, на столе у врача. Этот парень… он поразительно на кого-то похож.

– Это была девушка.

– Нет, парень… – обронил он устало. И заснул.

– Нет… – прошептала она, силясь припомнить что-то очень важное, ускользавшее от нее до сей поры. Доктор… его глаза… Лучистые… смеющиеся… Его… Глаза… Ее… гла…

– Я вам чрезвычайно сочувствую, – следователь уже давно стоял у стола, давая понять, что очень занят, но старик все не уходил. – Я понимаю, что это ужасно: потерять двоих детей в один и тот же день – жутко, да-да, но и вы нас поймите, ведь с той поры прошло уже четверть века. Вряд ли тут возможно будет что-либо доказать.

– Но я могу их загипнотизировать, – с жаром воскликнул доктор, – и они на суде расскажут истинную правду так же, как рассказали мне.

– Хм. Вряд ли суд удовлетворят подобные показания, – с сомнением проговорил следователь. К тому же люди, о которых вы говорите, чрезвычайно уважаемы в городе…

– Мы тоже были уважаемыми в городе М., пока не случилось это… А потом моя жена окончила свои дни в сумасшедшем доме, а я долгое время был алкоголиком и бродягой, пока случай не помог мне подняться на ноги. Я уже почти забыл об этом горе, но вдруг… ко мне явились они… Сами. Вы знаете, с этой минуты я уверовал в существование потустороннего мира. Ибо один лишь ад мог обручить их! Но где же в таком случае карающая длань Господня? Ведь есть же Высший Судия?!..

– Вполне возможно, – терпеливо проговорил следователь, – но у нас нет полномочий на исполнение его воли.

– А у меня – есть! – сверкнув глазами сказал старик и, решительно встав с места, направился к двери.

– "Что-то он точно нынешней ночью натворит", – подумал следователь и, сняв трубку внутреннего телефона, произнес:

– Сержант, сейчас должен выходить шатающийся старикан с безумными глазами, задержите его, пока не подъедет "скорая".

* * *

Резкий звонок из будки карусельщика означал, что "чертово колесо" закружилось. Теперь она осталась одна. Она – свободна. Как птица, как дыхание, как вольный ветер, как сама воля!.. Она чертовски хороша в своей пунцовой юбке и полупрозрачной газовой кофточке. Мужчины смотрят на нее смеющимися, восхищенными глазами, оборачиваются, цокают языками. И один, лишь один из них решается подойти к ней и заговорить. Да, это тот самый, широкоплечий, рыжеволосый юноша. Взяв ее за руку, он осведомляется, не потеряла ли она кого-либо и толпе?

Представляется: "Я – Лоренц. А вы?" – Она заливисто смеется и объявляет: – "А я Лотта." – "Это неправда. Лотта – моя сестра". Она вновь заливается смехом. Ей сегодня все на свете кажется смешным. Глаза юноши полны восхищения. Он сжимает ее руку. От этого пожатия девушку бросает в жар, тело ее пронизывает сладостная молния. Их поцелуй полон неистовости и страсти. Они впиваются друг другу в губы, как два изголодавшихся волка в схватке над кровавой добычей. Лишь громкий смех и чья-то соленая шуточка отрезвляют их. Вскочив с места, парень хватается за нож, но быстро остывает и вновь обращается к ней: "Пойдем отсюда. Я знаю тут одно местечко, где нам никто не помешает…" Прекрасно осознавая, что решается на что-то ужасное, девушка встряхивает волосами и отправляется следом за ним… в собственную темную гостиную.

"Ран ан, ран ап, ран ап ин маджикал мистери туа! Гремит в квартире. – Ран ап…"

Эта музыка воодушевляет его, будоражит сердце, от этих звуков трясутся все члены, закипает кровь, затуманивая мозг. Сам себе юноша в эти минуты видится могучим и яростным охотником былых времен, тем более, что вот она – близкая, желанная добыча. Смять и растоптать ее, насытиться – и отшвырнуть прочь! Что-то хрустнуло под давлением его локтя… неужели он сломал ей руку? Рыжая девочка скулит и стонет от стыда и боли. Ее тощие коленки почти прижаты к подбородку, ее костлявые ягодицы окровавлены, ее тело сотрясается от ударов его крепкого паха.

"Подожди же… подожди… – пищит она сквозь слезы, – я всем все расскажу… Мой папа упрячет тебя в тюрьму… в сумасшедший дом. И там тебя кастрируют, подожди же, гад, сволочь, подонок, мразь… ты сдохнешь на каторге…" И он вдруг совершенно отчетливо понимает, что в самом скором времени именно так все и будет. Она выбежит на улицу, обливаясь слезами, и спустя минуту после ее ухода он окажется парией, гнусным насильником и недочеловеком в глазах всех окружающих. Его немедленно арестуют и бросят; в тюрьму. Его, приличного и неглупого молодого человека из благополучной семьи, гордость школы, надежду родителей – его изнасилуют уголовники… Но самое страшное – не это, самое страшное – скандал, который после этого разразится в тихом и уютном городе М. Его отца под улюлюканье сослуживцев прогонят с работы, его почтенной, добродетельной матушке откажут от дома все ее подруги, вся их семья станет посмешищем города. И все из-за какой-то рыжей тощей язвительной дряни… И тогда его взор обращается к большому, черному футляру виолончели, стоящей в углу…

"Подожди… подожди… – в ужасе шепчет она, упираясь руками в его грудь. – Отпусти меня…" Когда она заслышала окликающие ее голоса, девушку прошиб холодный пот. Они зовут, ищут ее, они где-то здесь, совсем близко, почти рядом, и стоит им раздвинуть кусты, как они увидят собственную, родную дочь, лежащую, раскорячив ноги под каким-то малолетним оборванцем со спущенными штанами. "Отпусти меня, слышишь?" – в страхе просит она и колотит кулачками по его спине. Но Лоренц, милый, сладкий Лоренц, такой пылкий, страстный, неутомимый, и такой утомительный, – он и не думает останавливаться. Однако теперь, когда она в избытке насладилась вкусом запретных плодов и испытала несколько оргазмов, его прикосновения уже не кажутся ей столь сладостными. Теперь он подчеркнуто груб с ней, резок, его движения доставляют ей боль, ласки ей противны, его поцелуи смердят табаком. Еще несколько секунд и она погибла! Они уже идут сюда: родители, братья и сестры, их друзья… Отец! О, Господи! Он же просто убьет ее. И повесится сам, потому что не сможет пережить такого позора. Пальцы ее бессильно блуждают по траве и неожиданно натыкаются на нож. Один удар – и она спасена. Даже не бить, а просто подставить лезвие, и он сам напорется на острие и замычит, нелепо и страшно разевая слюнявый рот. Она же…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.