И. А. Левинская
Элиас (Илья) Бикерман: петербургский пролог

Памяти Юрия Михайловича Лесмана

Предисловие

Я благодарна своим коллегам и друзьям, которые приняли заинтересованное участие в обсуждении моей работы и помогли ее улучшить: моим рецензентам В. Е. Кельнеру и Б. С. Кагановичу, И. В. Лукоянову, который помог мне в написании главы о судьбе моего героя в годы Первой мировой войны, Ю. М. Табаку, который внимательно прочел текст книги и сделал тонкие и полезные замечания, В. В. Лапину, чья помощь с работой в РВИА была бесценна, М. А. Дандамаеву, который рассказал мне о встречах с Бикерманом, показал мне его письма и разрешил их цитировать. Но более всего я благодарна Юрию Михайловичу Лесману, моему мужу, другу и коллеге. Бóльшая часть книги писалась и обсуждалась при его жизни. После его безвременной кончины я не была уверена, что смогу ее закончить: так важны для меня были его критические и часто очень жесткие замечания. Мне все-таки удалось ее дописать, и я посвящаю ее его памяти. В этом есть логика: книга о замечательном ученом посвящена памяти другого замечательного ученого.

Введение

Значение Элиаса (Ильи) Бикермана в науке о древности чрезвычайно велико. Арнальдо Момильяно считал его одним из наиболее самобытных и глубоких историков Древнего мира¹, самым выдающимся в своем поколении². Мартин Хенгель, опубликовавший в 2004 г. статью о Бикермане, озаглавил ее «Воспоминания о великом историке древности из Санкт-Петербурга»³.

При этом каток свирепой истории ХХ в. его не пощадил. Родившийся в Российской империи в 1897 г., бежавший в 1921-м из большевистской России через Польшу в Германию, а затем в 1933-м – из гитлеровской Германии во Францию⁴, Бикерман был свидетелем и крушения российского самодержавия, и большевистского переворота, и прихода к власти Гитлера в Германии, и капитуляции Франции. Казалось бы, биография великого ученого, к тому же полная столь драматических перипетий, так и просится на бумагу. Однако вплоть до недавнего времени о жизни Бикермана было рассказано относительно немного: несколько некрологов и статей, главным образом посвященных научному творчеству историка. Как заметил Хенгель, «наиболее подробная биография Бикермана была написана Мортоном Смитом для третьего тома Бикермановских “Исследований по еврейской и христианской истории” и занимает она всего две с половиной страницы»⁵. Его собственная существенно более объемная биографическая статья о Бикермане появилась на немецком языке в 2004 г., а затем три года спустя в переводе на английский язык была помещена в качестве введения к двухтомнику избранных работ Бикермана⁶. И только в 2010 г. ученик Бикермана Альберт Баумгартен наконец опубликовал биографическую книгу о Бикермане в издательстве, которым в настоящее время владеет внук того самого Оскара Зибека, договор с которым Бикерман подписал, если ему верить, в столь трагический для Германии и всего мира день⁷. Тому, что история жизни великого ученого так долго оставалась ненаписанной, были свои причины.

По словам Баумгартена, «Бикерман не хотел, чтобы его история была рассказана»⁸. Он не только отказался стать третьим Бикерманом в книге «Два Бикермана», подготовленной его младшим братом и состоящей из двух автобиографий – брата и отца⁹, но и распорядился уничтожить все свои личные документы и неопубликованные рукописи. Воля Бикермана была выполнена его коллегой и другом по Колумбийскому университету Мортоном Смитом, который написал в некрологе: «Он был великим ученым, который хотел, чтобы о нем помнили только как об ученом»¹⁰. Однако кое-что из документов все же уцелело: например, не были уничтожены бумаги, оставшиеся в его рабочем кабинете в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке. У корреспондентов Бикермана сохранились его письма¹¹. Хотя отец и брат не слишком много внимания уделяют Илье в своих мемуарах, они тем не менее дают представление и об атмосфере, царившей в семье, и о политических взглядах Бикермана, который был очень близок со своим отцом и во многом разделял его мировоззрение. Как отметил Баумгартен, «приписывать Элиасу Бикерману те взгляды, которых придерживались его отец и брат, вполне оправданно: Арнальдо Момильяно писал, что Бикерманы жили как настоящая семья, на протяжении долгого времени имевшая общие политические и религиозные убеждения»¹².

Когда исследователь решает писать биографию человека, который не хотел, чтобы его жизнь стала «достояньем доцента», и сделал все, чтобы этого не произошло («он хотел, чтобы история его жизни осталась тайной, и озаботился тем, чтобы это так и было»¹³), он сталкивается с моральной проблемой. Насколько праведным окажется его шпионаж, если воспользоваться моим любимым определением ремесла историка?¹⁴

Эта проблема стала особенно актуальна в последнее время, когда, с одной стороны, происходит замеченный многими исследователями всплеск интереса к биографическому и мемуарному жанрам, а с другой, все чаще появляются сочинения, авторы которых не утруждают себя серьезными исследованиями, тщательной работой с источниками и этическими соображениями¹⁵.

Баумгартена также беспокоил вопрос о том, как можно оправдать вторжение в чужую жизнь против воли автора. Ответил он на него следующим образом: «Как ученый, Бикерман был продуктом выдающегося европейского академического мира перед Второй мировой войной, мира удивительно богатого. Он учился у наиболее выдающихся специалистов в Санкт-Петербурге и в Берлине и преподавал вместе с ними. Он жил в Париже с 1933 до 1941 г., когда Париж был последним убежищем европейской цивилизации перед лицом наступления фашизма и нацизма. Это прошлое было разрушено сперва коммунистами, а затем и уже бесповоротно нацистами. Эти времена могут исчезнуть из живой памяти. Все современники Бикермана мертвы, многие из его учеников и младших коллег также ушли в мир иной… История Бикермана выцветает, и ее нужно рассказывать сейчас, пока не стало слишком поздно, для того, чтобы сохранить эпоху, в которой он жил, во всей ее славе»¹⁶.

Теперь, после того, как книга Баумгартена написана, стало очевидно, что важная часть его жизни осталась в тени: Баумгартен не владеет русским языком (связанные с Россией документы и тексты, включая написанные Бикерманом, ему переводили ассистенты), также он не имел доступа к российским архивам, в которых хранятся документы, проливающие свет на некоторые события в жизни Бикермана до эмиграции. В этой небольшой книге я ставлю перед собой несколько целей. Во-первых, дополнить по архивным материалам то, что Баумгартену удалось узнать о российском периоде жизни Бикермана, который имел для него формообразующее значение: как отметил М. Хенгель, Бикерман «обязан основой своего необыкновенного обширного интеллектуального фундамента годам юности и ученичества в Санкт-Петербурге»¹⁷.

Во-вторых, оспорить предложенное Баумгартеном понимание того, как русский опыт повлиял на творчество Бикермана. Баумгартен увидел русский след в книге Бикермана «Бог Маккавеев», которую считал самым спорным и неудачным из его сочинений. Баумгартен полагает, что эта книга была идеологически мотивирована и что предложенная Бикерманом неубедительная, как он считает, интерпретация преследования евреев при Антиохе IV опирается на аналогию с действиями маскилим в царствование Николая I. Он также считает, что Бикерман ассоциировал действия еврейских эллинизаторов маккавейского периода с поведением евреев-большевиков и что в результате в его книге рациональный исторический анализ оказался подмененным личными переживаниями и идеологическими соображениями. Я постараюсь в своей книге эту гипотезу оспорить.

И наконец, центральным выводом анализа Баумгартена является утверждение о том, что Бикерман стремился создать «пригодное для использования еврейское прошлое» (a “usable Jewish past”), сконструированное для того, чтобы служить утешением и путеводной нитью для евреев, живущих в современном мире. Бикерман, как полагает Баумгартен, обнаружил в прошлом евреев, которые заблуждались (“the Jews who got it wrong”) и поэтому являются негодным примером – крайних эллинизаторов, и тех, кто нашел правильный путь (“the Jews who got it right”) и на кого, соответственно, следует ориентироваться – Маккавеев, фарисеев, раввинов и евреев диаспоры. Уже самим заглавием своей книги «Элиас Бикерман как историк евреев» Баумгартен показывает, какая сторона научного творчества Бикермана является для него центральной¹⁸.

В книге он идет еще дальше: «Бикерман был не только историком евреев, но и еврейским историком, иными словами, евреем, занимающимся еврейской историей как частью попыток осознать свое еврейство»¹⁹. «Отношение Бикермана к своей собственной жизни служит важным дополнительным оправданием моего желания опровергнуть бикермановское самоопределение как позитивистского историка греко-римского мира и увидеть в нем историка евреев античного мира, решившего создать пригодное к использованию еврейское прошлое, что является темой этой книги, как я отметил в “Предисловии”. Пренебречь объяснениями своего героя является привилегией историков, начиная по крайней мере с Фукидида. В случае Бикермана обсуждение в этой главе показывает, что, когда речь идет о деталях его жизни, он оказывается наихудшим авторитетом; верить ему не следует, более того – нельзя. То, что он рассказывает, неправдоподобно, если не хуже. Соответственно, альтернативные объяснения фокуса и целей его научных занятий, более правдоподобные, чем предложенные им самим, представляются абсолютно необходимыми»²⁰.

В заключительной главе Баумгартен подводит итог своего исследования следующими словами: «В работе Бикермана прошлое и настоящее помогали придать друг другу форму, и опыт XX в. заставил Бикермана изменить анализ прошлого и сфокусировать свое внимание на совершенно новом наборе источников в ответ на события, которые он пережил. Для того понимания античных евреев, к которому пришел Бикерман со своей новой послеинтеграционистской перспективой, было важно, чтобы они хорошо могли исполнять греко-римский вариант Наташиного танца²¹, но его совершенствование больше не было их единственной целью. Как евреи они имели целью большее. Именно в этом смысле я и представляю Бикермана не только историком евреев, но и еврейским историком. Целью его научной деятельности было, как я доказывал, достичь результата, который Бикерман сам никогда не мог ни сформулировать, ни признать: создать пригодное к использованию еврейское прошлое»²².

Как видно из процитированного, Баумгартен не скрывает того, что его анализ идет вразрез с тем, как Бикерман себя позиционировал и осознавал: Бикерман считал себя позитивистом и филологом-классиком²³, который ради развлечения и интеллектуального удовольствия вторгся в чужую для него область иудаики: «Хотя я являюсь специалистом в области классических древностей, – писал Бикерман, – я посвятил значительную часть своей жизни вопросам еврейской и христианской истории. Сделал я это, полагаю, по двум причинам. Во-первых, гораздо увлекательнее работать с проблемой в незнакомой области. Специалист, работающий в своей области, возможно, продвинет наше знание о его предмете. Работая в чужой, он учится. Во-вторых, мои занятия классикой снова и снова выводили меня в смежные области. Например, изучение селевкидских документов заставило меня заняться Маккавейскими книгами. Договор Ганнибала с Филиппом V Македонским, процитированный Полибием, непонятен без библейского berit²⁴; мои статьи “Utilitas crucis” и о преследованиях христиан были плодом изучения провинциального законодательства в Римской империи»²⁵.

То что любой историк находится под влиянием эпохи, в которую он живет, и что его личный опыт отражается в его сочинениях, является трюизмом. Политический и социальный контекст времени может диктовать и часто диктует историку объекты его профессионального интереса, те темы из прошлого, которые резонируют с настоящим. Решения, принятые в прошлом, и действия на основании этих решений могут послужить образцом для подражания или отрицательным примером. В 1978 г. Бикерман писал в предисловии к английскому изданию «Бога Маккавеев» о том, что книга создавалась в мрачной обстановке довоенной нацистской Германии и что стиль книги отражает политический климат того времени: «Окончательный вариант моей книги появился тремя годами позднее (прихода Гитлера к власти. – И. Л.), и ее стиль, естественно, отражает новую политическую ситуацию. (Например, я написал, что Маккавеи идентифицировали свою партию с еврейским народом)»²⁶.

Но здесь существует тонкая, однако принципиальная грань. В какой бы политической атмосфере не работал серьезный и ответственный историк, его труд всегда опирается на исследование синхронных документов, а в том случае, если таковые отсутствуют, на анализ информации, содержащейся в более поздних источниках, с учетом их особенностей, идеологического наполнения, истории передачи информации, перекрестной сверки различных сообщений об одном событии. Ответ на вопрос, который он перед собой поставил, после анализа источников может оказаться для него неожиданным, но не может быть заранее предрешенным. В этом смысле прошлое действительно непредсказуемо. Если историк позволяет идеологической конъюнктуре полностью определять ход его мысли и результат исследования, то на выходе мы получаем, по существу, исторический памфлет. Баумгартен в своей книге превращает Бикермана в памфлетиста, использующего прошлое для решения задач настоящего, при этом или не отдающего себе в этом отчета, или осознанно обманывающего читателя утверждением, что в своей работе он ставит перед собой чисто исторические цели²⁷.

Баумгартен написал о Бикермане историческое исследование, и его аргументация подлежит такому же анализу, как и то, что писал Бикерман. Я постараюсь показать, что его понимание мотиваций Бикермана основано на ошибочных предпосылках.

Бикерман действительно является, мягко говоря, ненадежным источником для его биографа. Он не хотел, чтобы о нем писали, опираясь на подлинные документы, но ничего не имел против того, чтобы история его жизни стала известной в несколько видоизмененном и отредактированном виде. Бикерман был склонен к мифотворчеству и, рассказывая о своей жизни, изменял, приукрашивал, а то и сочинял события, чем, впрочем, грешат многие люди. Отношение Бикермана к своей личной истории служит для Баумгартена важным дополнительным оправданием его желания отвергнуть самоопределение Бикермана как историка-позитивиста²⁸. Мне кажется, что Баумгартен напрасно не разделяет научное творчество и склонность к сотворению мифов о себе. Характерно, что Бикерман не оставил мемуаров, при том, что его жизнь была полна драматических событий: история собственной жизни, написанная профессиональным историком, привыкшим тщательно анализировать документы и реконструировать события древней истории по немногим дошедшим до нас крупицам, невольно потребовала бы от него той же тщательности, некоторой отстраненности и ответственности, как в его научных сочинениях. А сделать это в столь субъективном и эмоционально заряженном жанре, как мемуары, практически невозможно²⁹. Иное дело – устный рассказ, который у талантливого рассказчика превращается в литературную новеллу, для которой важны неожиданные повороты и увлекательные детали, которые должны впечатлить слушателя. Для достижения этого эффекта можно пренебречь куда более прозаичной правдой: «вымысел не есть обман», как заметил поэт.

Надо сказать, что Бикерман прекрасно отдавал себе отчет в том, чьи уши услышат его истории и, оттачивая с каждым пересказом детали, соизмерял их с жизненным опытом и знаниями своего собеседника. Один из повторяемых рассказов – разговор в трамвае (автобусе, метро, на улице) с советскими гражданами, в котором Бикерман открывает им, что служил в Белой гвардии. Баумгартен в своей книге пересказывает его со слов Марселя Сигриста, который в свою очередь услышал его от Франсуа Лангламета: «Бикерман ехал в Московском метро³⁰ и прислушивался к разговору молодой пары, обращая внимание на особенности их речи с тем, чтобы понять, насколько изменился язык с момента его отъезда. Он несколько раз перебивал их, чтобы уточнить значение некоторых слов и выражений. После нескольких вмешательств в разговор молодой человек почувствовал раздражение и поинтересовался у Бикермана, почему он им докучает. Бикерман объяснил, и молодой человек спросил: “Вы эмигрант?” – “Да”, – ответил Бикерман и добавил, что он гордится тем, что приехал, и тем, что когда-то был офицером Белой армии. На ближайшей остановке все слышавшие разговор пассажиры, которые собирались выходить из вагона, благоговейно прикaсaлись к Бикерману в желании дотронуться до этой иконы из далекого прошлого»³¹. Лангламет, большой поклонник творчества Бикермана, в пересказе которого история стала известна Сигристу, был католическим богословом, и его ментальности был внятен образ почти религиозного почитания его кумира.

Игорь Михайлович Дьяконов рассказывает о контакте Бикермана с советскими гражданами несколько иначе: «Бикерман в трамвае защищал пассажирку от хамства молодого парня; тот крикнул ему: “Еще иностранец, а лезет!”. Бикерман спокойно объяснил: “Нет, я не иностранец, я белогвардеец”»³². Эта история выглядит более реалистично. О публичном оказании знаков благоговейного почитания белогвардейцу в Советском Союзе можно было рассказывать французу, не знакомому с реалиями советской жизни, но не Дьяконову³³. Объединяет эти истории упоминание о белогвардейском прошлом Бикермана. Которого не было.

В 1918 г. Бикерман был призван в Красную армию. Это известно из воспоминаний его отца и брата, которые я в дальнейшем буду обильно цитировать³⁴. Он был отправлен на фронт, но в боевых действиях участия не принимал из-за того, что заболел тифом и был снят с поезда, направляющегося к театру военных действий, а затем, благодаря связям отца в ведомстве Троцкого, вернулся в Петроград и до эмиграции в конце 1921 г. служил в военно-морском ведомстве. Баумгартен полагает, что Бикерман скрывал свою службу в Красной армии и, оказавшись в эмиграции, выдавал себя за белого офицера по политическим мотивам: «В эмигрантских кругах после гражданской войны, не говоря уже об Соединенных Штатах в эпоху Маккарти, всякий, кто воевал в Красной армии, рассматривался как большевик, которому нельзя было доверять, независимо от того, какие взгляды он после высказывал… Это относилось в первую очередь к евреям, которых всех подозревали в принадлежности к жидокоммунистическому заговору… Нетрудно видеть, почему Бикерману понадобилось сделать вид, что он служил у белых»³⁵.

Все это справедливо, но следует отметить, что для того, чтобы избежать подозрения в принадлежности к коммунистическому заговору, Бикерману не нужно было делать вид, что он служил у белых, – достаточно было сказать, что он вообще не служил в армии. Да и за белого офицера Бикерман выдавал себя не в эмигрантской среде, где было много белогвардейцев и его легко могли бы изобличить, а говорил об этом своим друзьям и ученикам (Баумгартен ссылается на Фаусто Паренте и Нину Гарсоян) и коллегам, жившим в СССР. 14 ноября 1925 г. на ежегодном торжественном собрании, проведенном Русским национальным студенческим союзом в Берлине в своем клубе, которое было посвящено восьмой годовщине со дня основания Добровольческой армии³⁶, Бикерман выступил не как ветеран Белого движения, а как представитель студенчества. В тот вечер среди ораторов были известные участники Белого движения: генерал А. А. фон Лампе, генерал-майор Н. И. Глобычев и идеолог движения И. А. Ильин – в этой среде выдавать себя за белогвардейца было немыслимо.

Вот как описывает его выступление берлинская ежедневная эмигрантская газета «Руль»: «После ряда приветственных речей, произнесенных В. К. Тубенталем, А. А. ф. Лампе, Н. И. Глобычевым и чтения посвященных Белому движению стихов, “старшим” ответил студент И. И. Бикерман, указавший, что для молодого поколения “Белое движение не одно из его переживаний, а единственное все заполняющее и призывал оставить политиканство, блюсти ненависть к поработителями до победы над ними, с тем, чтобы стать незлопамятными после освобождения России”»³⁷. Кстати, воспоминания Иосифа Бикермана, в которых говорится о службе сына в Красной Армии, вышли на русском языке в Париже как раз в эпоху маккартизма, так что, похоже, никакой угрозы в упоминании об этом факте семья не видела.

Мне кажется, причины, по которым Бикерман говорил о себя как о белом офицере, состояли не в прагматическом политическом расчете, а совершенно в другом. Об этом речь пойдет дальше.

Дата рождения

Илья Бикерман (домашнее имя – Люша) родился в Кишиневе в 1897 г. Согласно части сохранившихся документов днем его рождения было 1 июня по старому стилю. Так, например, следует из свидетельства о рождении, выданного 30 января 1906 г. в Кишиневе, которое находится в его университетском деле:

«Свидетельство № 119

Дано от Кишиневского Городового Раввина за надлежащей подписью и печатью в том, что в метрической книге о родившихся евреях г. Кишинева за 1897 год значится под № 414 мужской графы акт следующего содержания: “тысяча восемьсот девяносто седьмого года июня первого дня родился сын Илья. Отец окнянский³⁸ мещанин Иос Мнашков Бикерман, мать Сура”³⁹.

Во всех сохранившихся дореволюционных российских и берлинских документах Бикермана, включая его автобиографию, предваряющую защищенную в Берлине диссертацию, а также в свидетельстве о браке, заключенном в Париже, и в американском документе 1951 г. (Social Security application) стоит та же дата. Однако на других американских документах и также в кратких биографических справках, печатавшихся в Who is Who in America, начиная с 1958/1959 гг.⁴⁰, и в более расширенном варианте, написанном для «Международного биографического словаря центрально-европейских эмигрантов»⁴¹, датой рождения названо 1 июля 1897 г.

И между тем Баумгартен без колебаний называет датой его рождения 2 февраля по старому стилю⁴². Он опирается на свидетельства родственников Бикермана о том, когда он праздновал свой день рождения. Впрочем, и здесь не все однозначно. Дина Бикерман Шунмейкер, племянница Бикермана, датирует его рождение 2 февраля по новому стилю. Баумгартен считает, однако, что племянница ошибается и что днем рождения действительно было 2 февраля, но только по старому стилю, чему, как он полагает, соответствовало 15 февраля по новому. Баумгартен основывает свое предположение на ответе Бикермана на письмо Ганса Леви, который датируется 15 февраля 1943 г. В нем Бикерман упоминает о том, что ему было приятно получить письмо Леви в день рождения. Учитывая, что Бикерман обычно отвечал на письма в день получения, Баумгартен рассудил, что именно 15 февраля и было его днем рождения. При своем пересчете Баумгартен, однако, не учел год рождения Бикермана. До 1900 г. разница между юлианским и григорианским календарями составляла не 13, а 12 дней, из чего следует, что 2 февраля 1897 г. по юлианскому календарю соответствует не 15, а 14 февраля по григорианскому. Забыв об этой разнице, Баумгартен делает вполне распространенную ошибку, которую Бикерман, автор книги «Хронология древнего мира»⁴³, лучше других знающий о всех особенностях пересчета дат по различным летоисчислениям, сделать не мог⁴⁴. При этом февраль как месяц его рождения сомнения не вызывает: то, что Бикерман родился в феврале, подтверждает и свидетельство его бывшей жены Аниты Сюзанны Бикерман, которая 31 января 1970 г. послала ему открытку из Рима, в которой поздравляет его с приближающимся днем рождения, и спутницы более поздних лет Марии Альтман, которая выразила в письме Хаиму Тадмору удовольствие тем, что первая лекция памяти Бикермана состоится в феврале, «поскольку (не по паспорту) это месяц его рождения»⁴⁵.

Причину изменения даты рождения Баумгартен объясняет тем, что Бикерман был зачат до брака и, дабы избежать кривотолков, его день рождения был сдвинут на четыре месяца. Обосновывает он свое предположение тем, что, согласно воспоминаниям Иосифа Бикермана, ему, рожденному 15 февраля 1867 г., было во время совершения брака 29 лет, а невесте, родившейся 15 июля 1861 г. «без малого 35»⁴⁶. Мне не вполне понятно, откуда Баумгартен взял возраст жениха. В своих воспоминаниях Иосиф Бикерман пишет только, что «Сарре, когда мы сошлись с нею, было уже без малого 35 лет и что она была старше меня на шесть лет», из чего отнюдь не следует, что брак был совершен обязательно после 15 февраля, когда жениху уже исполнилось 29 лет, или что брак должен был быть заключен позднее мая 1896 г.: «без малого» достаточно неопределенное наречие и вполне может быть употреблено по отношению к женщине, которой осталось два-три месяца до тридцати-пятилетия⁴⁷.

В гипотезе Баумгартена есть еще одно слабое звено: если, как он полагает, брак был заключен в июне или июле, то изменение даты в свидетельстве о рождении на четыре с половиной месяца, представляется излишним – гораздо правдоподобнее было бы изменить ее на месяц или два: чем меньше разница между реальным возрастом младенца и датой в свидетельстве, тем менее заметна подтасовка: выдать четырехмесячного младенца за новорожденного крайне сложно.

Впрочем, Баумгартен не исключает того, что его подозрения ошибочны. Он приводит письмо Лариссы Бонфант, в котором та сообщает ему, что Бикерман был рожден преждевременно и что его с большим трудом выходила мать⁴⁸. Впрочем, это опять-таки не объясняет причину переноса дня рождения на четыре месяца.

Я не могу предложить объяснения, почему дата в свидетельстве о рождении была изменена, но то, что она была изменена, сомнения не вызывает. Это косвенно подтверждается одним любопытным документом.

16 июня 1917 г. был заполнен опросный лист на юнкера 1 роты 3-й Петергофской школы прапорщиков Илью Иосифовича Бикермана. В графе «Время рождения» было указано: «не помнит дня рождения (справиться по бумагам) 1897 г.»⁴⁹. По-видимому, дата, стоявшая в официальном свидетельстве, имела столь малое для Бикермана значение, что он не мог ее вспомнить, не заглянув в бумаги.

Именно этим, мне кажется, следует объяснить и смену даты рождения с 1 июня на 1 июля в официальных американских документах вместо пафосного и достаточно сложного объяснения, предложенного Баумгартеном: Бикерман «покинул ад нацистской Европы 14 июля… Если перевести эту дату в юлианский календарь, то получается 1 июля, и я полагаю, что Бикерман выбрал 1 июля 1887 г. как свой новый день рождения, чтобы отметить таким образом начало новой эры в своей жизни, которая началась в тот день, когда он ускользнул он нацистов»⁵⁰. Думается, что изменение даты в американских документах с 1 июня на 1 июля объясняется проще: как и за 25 лет до своего прибытия в США, Бикерман не смог вспомнить официальную дату своего рождения и, заполняя очередную американскую бумагу, просто перепутал июнь с июлем.

Отец

Отец играл важную роль в жизни Ильи. Судьба отца чрезвычайно примечательна, и детали биографии достаточно хорошо известны благодаря написанным им по-русски воспоминаниям⁵¹, которые были впоследствии переведены младшим братом Ильи, Яковом, и составили первую часть книги «Два Бикермана»⁵². Я позволю себе приводить обширные цитаты из этого весьма любопытного сочинения.

Иосиф Бикерман родился 15 февраля 1867 г. в бедной еврейской семье в местечке Окны. «В нашей семье с гордостью рассказывали, – вспоминал Иосиф Бикерман, – что крестьяне прозвали моего прадеда Эос (Иосиф) Справедливый. Уровень образования этого Справедливого не превосходил, вероятно, образованности деревенского еврея этих мест вообще, но из детей его некоторые уже сделали шаг вперед. Мой дед, Бер, был уже хорошим талмудистом; ему даже было предложено место раввина, от которого он однако отказался. В более старые годы он был Меламедом, а жена его вела коммерческое дело, именно отдавала на прокат мешки. По-видимому, был некоторый достаток, хотя, разумеется, очень скромный. Рано умерший брат деда оставил репутацию еще большего талмудиста. Два других брата, кажется, старших, были приписаны прадедом к еврейским колонистам, чтобы этим путем освободить их от обязанности военной службы, которая была, главным образом, тем страшна евреям, что на службе невозможно соблюдение еврейского закона: приходится есть трефное, нарушать святость субботы. Они и их дети остались неучами. Из трех сыновей моего деда два младших тоже блистали образованностью в еврейском образовании, а старший, мой отец, хотя он обладал не меньшими способностями, почему-то не пошел далеко в талмудической учености.

Через бабушку, мать моего отца, мы приобщились к более знатному по еврейским представлениям роду: она была внучкой или правнучкой Рав-Иейви, знаменитого раввина ХVIII столетия, сидевшего на острожской кафедре, которая долгое время блистала своими раввинами и на которой в свое время сидел гениальный Магаршу. Наш род находился также в некоторых отношениях свойства с савраньскими цадиками, а с другой стороны, по роду моей матери, с “Пиковер Магид”, принадлежавшим, кажется к ученикам Бешта, основателя хасидизма…

Мое появление на свет было не вполне обычным. Отец мой, женившийся, как было тогда принято, очень рано, жил с женой в добром согласии. Но когда она и после восемнадцатилетней жизни с мужем все еще оставалась бездетной, он с ней развелся. Дети нужны были отцу не для того, чтобы оставить им родовое имущество, а потому что он хотел иметь кадиш, т. е. сына, который в годовщину смерти отца, в присутствии десяти евреев, произносит моление, восхваляющее имя Господа, Творца вселенной. Когда такой кадиш оставлен и восхваление единого Бога обеспечено, еврей считает, что он сделал в земной жизни должное и может предстать перед лицом Господним.

Разведшись с первой женой, отец вступил в брак со своей двоюродной сестрой, которая была на 18 лет моложе его и позже стала моей матерью. Но раньше меня родились две девочки: жаждаемого кадиша пришлось ждать. Мое рождение было таким образом долгожданным событием, и я с самого рождения стал любимцем. Воспитание было, конечно, предопределено: еврейский хедер. Но дорожа моим здоровьем, отец отдал меня в хедер сравнительно поздно – на пятом году жизни или даже в начале шестого. Я успешно проделал все то, что в то время полагалось еврейскому мальчику: произнес речь и вообще делал быстрые успехи в учении, чему счастливый отец не мог нарадоваться»⁵³.

Дед Бикермана был вынужден вывезти семью из местечка Окны из-за невозможности ее прокормить в немецкий поселок Старые Кушары, где он занялся водочным промыслом. Иосифа же Бикермана отправили в местечко Яновка, где жил его дядя, поскольку в поселке не было еврейской школы. Иосиф делал блестящие успехи в изучении Талмуда, и было решено отдать его в ешибот в Кишиневе. Для поступления нужно было сдать экзамен по Талмуду, который Иосиф выдержал с блеском. Вот как он рассказывает об экзамене: «Я уже несколько месяцев не посещал школы и хромал в чтении талмудического текста, который там читали, как Бог на душу меламеда положит. Но преподаватель Талмуда формальным изъянам не придает значения: испытывается ум кандидата, его сообразительность. Мне шел тогда девятый год, а предложили мне на экзамене отрывок из трактата о венчании, глава вторая.

Мишна, т. е. более древняя часть Талмуда⁵⁴, изложение коей приближается по форме к тексту законов, сопровождается, как всегда в Талмуде, во много раз более пространными контроверзами (Гемара) по поводу сказанного в Мишне. Мы с экзаменатором сидели на соседних стульях и имели перед собой один экземпляр. Экзаменатор тщательно закрыл руками текст гемары, так что я мог читать только Мишну, которая начиналась следующим образом: человек может либо сам обвенчать себе жену или через поверенного, буквально – посланного. После чтения текста экзаменующий спросил меня: какой вопрос можно тут задать? Ответ: что можно обвенчаться через поверенного, – это нужно определенно сказать, но что человек может обвенчать себе жену, – это само собой понятно: это, следовательно, в Мишне лишнее. Как раз этим замечанием начинается разбор Мишны в Гемаре. Я таким образом попал в самую мишень и за этот подвиг был принят сразу в четвертый класс»⁵⁵.

Успехи Иосифа в ешиботе были столь велики, что из четвертого его перевели в шестой, а из шестого сразу в восьмой класс (всего в ешиботе было десять классов). В восьмом классе Иосифу не повезло с преподавателем, и по окончании семестра он решил больше туда не возвращаться и продолжить учение самостоятельно. Семья переехала в Бендеры, где был куплен недостроенный домик на окраине. Все деньги были потрачены, и, чтобы семья не умерла с голоду, уже немолодому деду пришлось заняться поденной работой на мельнице. Несмотря на нищенское существование, никому не приходило в голову отправить на работу Иосифа: он был предназначен для высокой задачи – изучения Торы и Талмуда. Тем не менее через некоторое время стало очевидно, что семья не выживет, если Иосиф не будет зарабатывать, и ему, как он сам пишет, «пришлось спуститься с подоблачных высот в земную юдоль» и заняться продажей зельтерской воды на базаре. Однако он не оставлял занятий Талмудом и посвящал им все свое свободное время.

В 15 лет Иосиф переезжает в Кишинев. И здесь происходит важное изменение в круге его интересов и занятий. «Важнейшим в моей жизни было в ту пору то, что тяготение к учению, бывшее раньше неопределенным по объекту с наклоном к еврейской образованности, единственной мне знакомой по опыту, переместилось теперь в сторону общеевропейской образованности. Это перемещение не было результатом принятого решения, а само собой произошло: расширился кругозор, изменился вкус… Ближайшая задача состояла в том, чтобы овладеть русским языком, и я принялся усердно читать русские книги и изучать русскую грамматику; этому я теперь отдавал всякий свободный час. Но так как меня, кроме учебы, тянуло наслаждаться уже завоеванными людьми знаниями, то я положил себе пятничные вечерние часы отдавать чтению на древне-еврейском языке – я читал тогда историю, кажется, Шульмана, – а остальное свободное время на одоление русской грамоты, и я этого решения строго придерживался… Так как свободных часов у меня было очень мало, то я, торопясь одолеть грамоту, вставал с постели, как только в доме воцарялся сон, зажигал лампу и принимался за учебу»⁵⁶.

Через некоторое время Иосиф решил отказаться от службы, чтобы полностью посвятить себя занятиям. У него был урок, который приносил ему два рубля в месяц, и он рассудил, что на шесть копеек в день, ограничив свой рацион хлебом и фруктами, он сможет прожить. Теперь он мог все свое время отдавать учебе.

Иосифу Бикерману было 30 лет, когда он сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости. Как напишет впоследствии его младший сын: «Мой отец проскочил несколько веков за десять или пятнадцать лет»⁵⁷. К этому времени он уже был женат и у него родился старший сын, будущий великий историк Илья Бикерман. Получив аттестат, в 1898 г. Иосиф Бикерман поступил на историческое отделение историко-филологического факультета Императорского Новороссийского университета. В студенческие годы он зарабатывал на жизнь частными уроками, бесплатно преподавал в вечерней школе для взрослых и получил место секретаря в Одесском отделении Общества для распространения просвещения среди евреев. Бикерман стал своим человеком в кругу еврейской интеллигенции Одессы. После окончания университета с дипломом первой степени он преподавал в коммерческом училище Гохмана и в частной гимназии Иглицкого.

К одесскому периоду относится начало публицистической деятельности Иосифа Бикермана. Еще будучи студентом, в 1901 г. он печатает в «Русском богатстве» статью «О сионизме и по поводу сионизма». «Статья имела исключительный успех. Я писал потом много статей, но ни одна не вызвала такого шума, как эта: еще через годы и десятилетия случайные встречные услышав мое имя, спрашивали: не вы ли автор статьи о сионизме или это родственник ваш? Время было глухое, душное, перед раскатом грома революции; это, конечно, способствовало успеху»⁵⁸.

Статья эта важна для понимания взглядов не только Иосифа Бикермана, но и его сына. Основную и принципиально важную идею этой статьи Бикерман повторит спустя 38 лет в своей брошюре «К самопознанию еврея», вышедшей в Париже на русском языке⁵⁹: евреи являются гражданами и патриотами тех стран, в которых они живут, они должны пустить корни в стране своего проживания.

Неприятие сионизма у Иосифа Бикермана было вызвано тем, что, как он считал, сионисты «с легким сердцем предлагают нам оставить страну, почва которой упитана кровью этих поколений (евреев. – И. Л.) и удобрена костьми их» и что сионист «всегда будет дурным гражданином». «Я обвиняю сионистов в том, что они изменяют народам, среди которых они живут; они должны это делать, будучи последовательны»⁶⁰.

«Что делать в настоящее время русским евреям… Работать рука об руку с передовыми элементами народа, среди которого они живут.

…Евреи – не отрезанный ломоть своей родины, а живая часть живого целого»⁶¹.

«Сионизм и еврейский национализм, порожденные реакцией, суть сами явления реакционные»⁶².

Иосиф Бикерман стремился распространять свои идеи как можно шире, и в Одессе ему стало тесно. В 1905 г. он перебрался в столицу. «Вытащила меня в Петербург к журналистике и политике революция 1905 г., – объясняет он в своей автобиографии. – Меня тянуло к участию в политической жизни страны, а единственная возможность к этому лежала через журналистику: к какой-либо партии я не принадлежал, не хотел и в дальнейшем принадлежать»⁶³.

Вскоре к нему присоединилась семья. Началась карьера столичного журналиста, которая оборвется только с приходом к власти большевиков. Журналистскую деятельность, основным содержанием которой станет обличение большевистского режима, установившегося на его столь горячо любимой родине, Иосиф Бикерман продолжит в Германии, куда ему с женой и сыновьями удастся бежать в самом конце 1921 г.

Детство Ильи Бикермана в Одессе

О детстве Ильи Бикермана нам известно очень мало, главным образом из воспоминаний его брата, Якова, который, впрочем, обычно упоминает об Илье вскользь. Он явно был недоволен тем, что брат отказался стать третьим Бикерманом в подготовленной им книге семейных мемуаров.

Семья Бикерманов, несмотря на талмудическое прошлое Иосифа, не была религиозной. Во время каникул 1914 г., которые семья проводила в Одессе, отец решил взять для сыновей учителя древнееврейского языка⁶⁴. Из затеи ничего не вышло. Как несколько высокопарно напишет в автобиографии Яков Бикерман, «История Эдема повторилась. В нашем саду было слишком много яблонь, и фрукты созревали, когда наступали часы занятий. Мальчиков соблазняли яблоки и они не могли сосредоточиться на работе»⁶⁵. Очевидно, что если бы занятиям древнееврейским отец придавал серьезное значение, то поддаваться никаким соблазнам мальчики бы не посмели: авторитет отца был в семье незыблем. Не соблюдались в семье суббота и религиозные праздники. Младший брат Ильи был единственным, кто начал с 13 лет поститься в Йом Киппур. Инстинктивно, как он писал в автобиографии, он выбрал традицию: подобно американцам, которые празднуют День благодарения не ради посмертной награды, а потому что они считают честью быть американскими гражданами, евреи чтут свои праздники просто потому, что так делали их предки в течение сотни поколений, несмотря на все препятствия⁶⁶.

Яков был на год младше Ильи и родился в Одессе, куда к этому времени переехали Бикерманы. Они жили на Ямской улице, д. 9. Дом был разрушен во время Второй мировой войны, и, когда Яков посетил Одессу в 1969 г., он обнаружил на его месте современную постройку⁶⁷.

В 1903 г. заработки Иосифа уже позволяли вывозить семью летом на дачу в деревню Шабо на берегу Днестровского лимана в семи километрах от Аккермана. Деревня была заселена в 1822 г. переселенцами из швейцарского кантона Во немецкого и главным образом французского происхождения и стала одним из крупных центров виноделия. Яков вспоминает, что они с восторгом наблюдали, как босоногие девушки плясали в чанах с виноградом, выдавливая сок. Несмотря на незначительную разницу в возрасте, старшему брату поручалось присматривать за младшим. Большую часть времени братья проводили на берегу. Однажды Илья вернулся с берега домой в одиночестве: младший где-то задержался, а старший не обратил на это внимание. Когда родители его спросили о Якове, он в ужасе закричал, что утопится в море, если младший брат утонул из-за его невнимательности. По счастью, через несколько минут младший благополучно появился на пороге.

Дачники устраивали любительские спектакли, присутствовать при которых разрешалось и детям. В общем, летняя жизнь в Шабо была пасторально-счастливой.

Тучи между тем начинали сгущаться. Илье было восемь лет, когда в Одессе в октябре 1905 г. произошел еврейский погром.

Погром начался 18 октября на Дальницкой улице. На следующий день утром из порта выступили портовые рабочие, служащие таможни и портового управления, а также некоторые чиновники. На улицах, в основном заселенных евреями, были разгромлены буквально все квартиры. По сведениям полиции, было убито более 400 евреев, ранено 237. По другим источникам, цифры убитых и раненых были выше. Было разграблено 1632 еврейских помещения – магазины, лавки, квартиры, дома. Около 50 тысяч евреев из примерно 175 тысяч, живущих в Одессе, остались без крова над головой⁶⁸. Иосиф Бикерман во время погрома находился в Петербурге, но семья была в Одессе. Мать спрятала детей у соседей-христиан, которые, по воспоминаниям Якова, трогательно заботились о них, пока погромщики бесчинствовали на улицах Одессы. Когда погром закончился, мать вывела детей на прогулку, и они шли по улицам, сплошь засыпанными перьями из перин и подушек⁶⁹.

Одесский погром напомнит о себе спустя восемь лет. В 1913 г., проводя летние каникулы в Одессе, мальчики встретят родственницу, недавно родившую и еще не оправившуюся от родов. Послеродовoй психоз примет у нее форму старого страха: каждые пять минут она будет вежливо просить кого-нибудь из братьев сбегать к калитке сада и проверить, не готовится ли погром⁷⁰.

Переезд в Петербург

Вскоре после погрома семья навсегда покинула Одессу и переехала к отцу в Петербург. Сначала Бикерманы поселилась в двух мебелированных комнатах. Кухни, судя по воспоминаниям Якова, при комнатах не было, или же по каким-то причинам ею невозможно было пользоваться, так что семья столовалась у соседей в кулинарной школе, где готовили ученики, будущие повара, и еда поэтому была очень дешевой.

С 1906 или 1907 г. Бикерманы переехали в квартиру на 4-й Рождественской улице. Пески, как называется эта часть Петербурга, был одним из районов города с довольно значительным еврейским населением. Согласно переписи 1868 г., в Рождественской части проживало 146 евреев. Как пишет Михаил Бейзер в своей книге, посвященной евреям Петербурга, «В Московской (вдоль Загородного проспекта), Литейной и Рождественской (Советские улицы) частях города когда-то была сосредоточена еврейская культурная и общественная жизнь. Здесь находились редакции журналов и газет, штаб-квартиры политических партий, театры, концертные залы, клубы, школы, библиотеки, различные любительские кружки, общества»⁷¹.

Гуляли братья Бикерманы в Овсянниковском саду, который был заложен на месте Мытнинской площади, служившей местом публичного наказания осужденных преступников, и назван по имени подарившего его городу купца Степана Тимофеевича Овсянникова, крупнейшего производителя муки и хлеба, поставщика Российской армии, одного из богатейших людей страны второй половины XIX в. С 1895 г. сад перешел во ведение города и стал именоваться Рождественским⁷². Но, как это часто было в Петербурге, переименования оставались на бумаге, и жители продолжали называть сад его крестильным именем⁷³.

Через улицу от сада, по воспоминаниям Якова Бикермана, находился театр, в который мальчикам удавалось проникать на репетиции. «Репертуар состоял из оперетт, и их характер хорошо определяется единственным названием, которое я запомнил: “Фиговый листок”, – вспоминает Яков Бикерман. – В те дни появление обнаженных актеров на сцены был невозможно, и я уверен, что они бы показались невероятно скромными современному американскому театралу, но мы не видели никаких смелых одежд, поскольку все актеры и актрисы репетировали в повседневном платье. Они говорили и пели, но я не могу вспомнить о чем. Мы вели себя хорошо, не шумели и не вмешивались в процесс репетиции, но, по-видимому, другие мальчики были не столь предусмотрительны, поскольку в один день мы обнаружили, что дверь заперта, и наша театральная жизнь закончилась»⁷⁴.

«Звездой шоу была Валентина Лин, – продолжает вспоминать Яков Бикерман. – Несколько лет спустя, когда я уже читал ежедневные газеты, я наткнулся карикатуру с подписью “Валентина Лин”; на ней был изображен пляшущий скелет, чей ухмыляющийся рот произносил: “Никто не может быть более обнаженным, чем я”. Не знаю, была ли она одаренной актрисой, чье имя упоминается в истории русского театра. Это мой вклад в эту историю»⁷⁵.

Имя Валентины Лин (1880–1933) в истории русского театра начала XX в. хорошо известно. Под этим псевдонимом выступала в России опереточная артистка Валентина Феликсовна Клей-ганс. Она была подданной Австрии, ее муж, инженер, – подданным Германии. С 1905 г. Валентина Лин выступала на сцене театра «веселого жанра» «Невский фарс», который располагался в доме торговой фирмы «Братья Елисеевы» по адресу Невский пр., 56. Репертуар состоял главным образом из переводных фарсов, в которых содержание вертелось вокруг поставленной в центр сцены кровати, мужчины и женщины могли выступать в нижнем белье. Но при этом в политизированной стране даже в такого рода театрах не обходилось без откликов на политическую жизнь. Так, в 1906 г. в обозрении «За кулисами фарса» актеры пели «Марсельезу», которую они повторили по требованию публики⁷⁶. В 1909 г. театр перешел под управление Валентины Лин и с 1912 г. стал называться «Театр Валентины Лин»⁷⁷.

В миниатюре, о которой упоминает Яков Бикерман, актриса действительно играла. В прессе писали, что «в "Фиговом листке" артистка Лин была в роли натурщицы. В первом акте с листком, а во втором – без листка!»⁷⁸.

«У г-жи Лин, – писал другой рецензент этой миниатюры, – как всем удалось прекрасно разглядеть, – новые и дорогие шелковые трико, сверху освещенные особо изготовленным светом <…>. Г-жа Лин с чувством, с толком, с большой расстановкой демонстрировала свою, ничем, кроме трико, не прикрытую фигуру. Успех зрелища был полный – в зал даже городничий не мог попасть»⁷⁹.

Театр Валентины Лин, однако, славился не только разудалыми эротическими постановками. На спектаклях не обходилось без скандалов, инoгда с политическим подтекстом, что, впрочем, только подогревало интерес публики к театру. В сезоне 1908–1909 гг. был показана миниатюра под названием «Обозрение». Фривольно одетая Валентина Лин выкатывала на сцену коляску, в которой сидел седок со свистком в зубах, загримированный под скандально известного члена Государственной Думы черносотенца В. Пуришкевича. Валентина Лин пела ему куплеты «Володя, не шуми», на которые седок отвечал пронзительным свистом. Как писал рецензент, «публике это очень понравилось, и она наградила артистку шумными аплодисментами. Но нашлась группа протестантов, в том числе редактор одесской "Резины" г. Глобачев, некий Виригин из Нижнего Новгорода, студенты и четверо военных. Они с криками кинулись к сцене. Кто-то крикнул по адресу артистки ругательное слово… Получилась свалка у сцены, пришлось вызывать полицию и составлять протокол»⁸⁰.

В 1914 г. в труппе произошел раскол. Образовалось «Товарищество артистов под распорядительством В. И. Рассудова-Кулябко», которое вернуло театру прежнюю вывеску – «Невский фарс». В декабре 1914 г. Валентина Лин с верными ей членами труппы своего театра перебралась в новое помещение по адресу: Невский, 100 (сейчас в нем находится кинотеатр «Колизей») в здании, построенном в 1908 г., где до этого размещались сначала панорамы, затем «Скетинг-ринг», затем кинематограф «Галант». В начале войны хозяйка труппы развелась со своим немецким мужем и отказалась от австрийского подданства. Во время войны она оставалась в России, которую она покинула в 1918 г.

Мне не удалось найти подтверждений рассказу Якова Бикермана о театре, расположенном по соседству с Овсянниковским садом, в который тайком пробирались братья, чтобы наблюдать за репетициями. В наиболее подробных и авторитетных справочниках по истории театрального Петербурга начала ХХ в. нет никаких упоминаний о существовании театра в этом месте города. Автор этих справочников, И. Ф. Петровская, в телефонный разговоре подтвердила, что ей нигде не попадалось упоминаний об театральном помещении поблизости от Овсянниковского сада. Просмотр «Обозрения театров» за соответствующие годы, в котором публиковались афиши спектаклей, идущих в Петербурге, также ничего не дал.

Можно, конечно, предположить, что помещение арендовалось на столь короткое время, что информация о спектаклях не появилась на страницах специализированных газет. Это, впрочем, представляется маловероятным – для того, чтобы театральная публика узнала о существовании нового театра, он должен был о себе сообщить в тех газетах, к которым она обращалась в первую очередь.

Возможно, в данном случае у мемуариста произошла аберрация памяти: мальчики наблюдали за репетициями любительских спектаклей, и позднее воспоминания об этих репетициях наложились на более яркие впечатления о театре Валентины Лин, который в 1914 г. перебрался в помещение, которое находилось во дворе дома, соседствующего с гимназией, в которой учились братья Бикерманы⁸¹.

На 4-й Рождественской, 33 Бикерманы жили до 1915 г. Оттуда они переехали на Коломенскую улицу, д. 10, кв. 21. Это был их последний адрес в России.

В 1907 г. материальное положение семьи несколько улучшилось, и детей смогли вывезти на дачу в Райволу (нынешнее Рощино) в Финляндии, примерно в 65 километрах от Санкт-Петербурга. С детьми постоянно находилась мать и прислуга, отец приезжал на выходные. Мальчики выучили несколько финских слов и выражений, достаточных для общения со сверстниками.

В 1908 г., когда сыновьям было соответственно 11 и 10 лет, Иосиф Бикерман начал издавать собственный журнал «Бодрое слово». Журнал был политическим и оппозиционным с очень незначительной литературной частью, хотя Иосиф Бикерман пытался печатать в нем и художественные произведения (в частности, в нем публиковались Александр Грин⁸² и Ф. Д. Крюков⁸³), но денег на гонорары для них у него практически не было. Соредактором журнала был достаточно известный политик Степан Васильевич Аникин. По происхождению он был из крестьян Саратовской губернии, закончил саратовское ремесленное училище и некоторое время работал народным учителем. Аникин был эсером, несколько раз привлекался по политическим делам и сидел в тюрьме. Во время революции 1905 г. он был вынужден перейти на нелегальное положение, что не помешало его заочному избранию в Государственную Думу в 1906 г., где он стал одним из организаторов и лидеров трудовой группы.

В Петербурге Аникин появился без документов, и только после роспуска Первой Думы его дело было прекращено и он смог перейти на легальное положение. Незадолго до роспуска Думы он был послан трудовой группой в Лондон на межпарламентскую социалистическую конференцию и поэтому отсутствовал в Петербурге во время роспуска Думы и не подписал Выборгского воззвания⁸⁴. Вторично избраться ему не удалось из-за того, что Сенатом было выпущено разъяснение, в соответствии с которым по крестьянской курии в выборах могли участвовать только крестьяне-домохозяева, ведущие свое хозяйство. В 1906–1909 гг. Аникин жил главным образом в Петербурге и активно участвовал в деятельности центрального комитета трудовой группы. Аникин публиковался в «Русском богатстве» и других журналах и был одним из основателей народного книгоиздательства и книжной торговли «Родной Мир» в Петербурге⁸⁵. Бикерман привлек его в качестве соредактора и соиздателя журнала, рассчитывая на то, что политическая известность Аникина привлечет читателей. В начале 1909 г. Аникин был арестован по обвинению в участии в крестьянском союзе, затем освобожден под залог и, опасаясь нового ареста, был вынужден уехать за границу, так что Бикерман лишился своего соредактора.

Издание собственного журнала было делом весьма затратным, и финансовое положение семьи в результате осложнилось, однако детям журнал приносил большую пользу. По принятому тогда обыкновению издатели обменивались с коллегами бесплатными экземплярами своих журналов. Мальчики попросили отца менять «Бодрое слово» на два наиболее популярных детских еженедельника: «Вокруг света» и «Природа и люди». Подписку на них Бикерманы позволить себе не могли. Когда первый бесплатный номер появился в доме, братья пустились в пляс. Дополнительную ценность журналам придавали книги, которые выходили как приложения к журналам. В течение двух лет (1908–1910) младшие Бикерманы стали счастливыми обладателями собраний сочинений Герберта Уэллса и Чарльза Диккенса⁸⁶.

Под влиянием чтения приключенческой и географической литературы братья придумали героя, которому дали имя граф Атакама (по названию пустыни в Чили) и часами рассказывали друг другу о его приключениях в придуманных ими странах. Яков, пристрастившийся к копированию карт из атласов и книг по географии, рисовал карты этих стран⁸⁷.

Пока журнал выходил, денег на то, чтобы отправлять детей на дачу, не было, и только после закрытия его в мае 1910 г. детей смогли отправить на лето в деревню под Киевом.

Цивилизация не оставляла семью своими дарами. Незабываемым событием было установление в квартире телефона. Яков Бикерман даже запомнил его номер: 37-93. «В поздние годы я сменил много номеров телефонов, но они уже не имели прелести новизны»⁸⁸.

Гимназия и пушкинские штудии

Мальчики получали домашнее образование под руководством матери и сестры⁸⁹. К поступлению в школу они были подготовлены достаточно хорошо и вполне могли бы поступить по квоте в казенную гимназию, субсидируемую государством и поэтому гораздо более дешевую, однако отец решил, несмотря на стесненное материальное положение, отдать сыновей в частную школу: оппозиционный журналист хотел, чтобы его сыновья получили более прогрессивное образование.

Первая школа, которую отец выбрал для братьев Бикерманов, была не совсем обычной по тем временам: в ней было смешанное обучение мальчиков и девочек. Не знаю, как Илье, но его младшему брату совместное обучение решительно не понравилось, и спустя много лет в своей автобиографии он писал, что с тех пор навсегда стал непримиримым врагом совместного обучения: «Хотя мы были очень юными, интерес и влечение к противоположному полу было гораздо более сильным, чем к знаниям. Нет наркотика сильнее, чем половые гормоны, и желающий учиться должен заградить свой ум от токсинов»⁹⁰.

Проучились они в опережающей прогресс школе, однако, недолго. Уже в 1909 г. Илья Бикерман поступил «по экзамену» в четвертый класс частной мужской гимназии С. А. Столбцова (затем ставшей гимназией Н. В. Дмитриева)⁹¹, расположенной в самом центре Петербурга по адресу: Невский проспект, 102. Впрочем, респектабельный адрес еще не означал, что владелец гимназии был богат и мог себе позволить арендовать целый дом. Как вспоминает младший брат Бикермана: «Наша гимназия была слишком бедной, чтобы занимать здание или хотя бы квартиру. Занятия продолжались до четырех пополудни, а затем классные комнаты использовались секретарской вечерней школой для взрослых… Наша школа хорошо подготавливала выпускников безо всякого здания. В 1965 г. я посетил места, где она находилась. Этаж, который когда-то занимали две школы, был разделен на многочисленные квартиры. Кинотеатр во дворе, однако, сохранился, хотя и под другим именем»⁹².

Воспоминания младшего брата можно уточнить. Школа действительно не имела собственного помещения и с 1 августа 1907 г. арендовала у статского советника Михаила Владимировича Побединского в помещении С.-Петербургских счетоводных и высших коммерческих курсов М. В. Побединского комнаты в квартирах под № 2, 3 и 9, расположенных в доме, принадлежащем Н. В. Змееву. Все помещения предоставлялись гимназии на время с 9 до 16 ч, в вечерние часы часть арендуемых помещений гимназия также могла использовать по предварительному соглашению с Побединским или его доверенным лицом⁹³.

Учебное заведение, в которое поступили братья Бикерманы, было открыто в 1906 г. и первоначально называлось «Курсы Родительского союза средней школы». Обучение шло по программе старших классов средних учебных заведений. В 1907 г. курсы были приобретены у Н. В. Балаева С. А. Столбцовым и преобразованы в «Частное реальное училище и гимназию Товарищества преподавателей с правами для учащихся». В 1909 г. вновь произошла реорганизация, и учебное заведение стало называться «Частная мужская гимназия с правами для учащихся». В 1915 г. гимназия перешла к действительному статскому советнику Н. В. Дмитриеву и была превращена в мужскую гимназию с правами правительственных гимназий. Она находилась в ведении попечителя С.-Петербургского (Петроградского) учебного округа.

Это было либеральное учебное заведение, в котором к управлению внутренней гимназической жизнью привлекались учащиеся и их родители. Вот как рассказывает о гимназии С. М. Алянский, поступивший в нее в 1906 г., на три года раньше Бикермана: «Эта частная гимназия возникла после революционных событий 1905 года. Основателем ее была группа учителей, уволенных из казенных гимназий за участие в революционном движении или за открыто выраженное к ним сочувствие. К основателям гимназии присоединились и родители гимназистов старших классов, исключенных из разных гимназий за участие в революционных кружках того времени. Уволенные учителя оказались не только передовыми людьми, они были еще даровитыми педагогами, влюбленными в предметы, которые они преподавали нам… В нашем классе было всего пятнадцать гимназистов…». Не только учителя в гимназии были опальными, но и некоторые гимназисты. В ней, например, учился Ю. П Анненков, который «был уволен из казенной гимназии за “политическую неблагонадежность” с волчьим паспортом, то есть без права поступления в другое казенное среднее учебное заведение»⁹⁴.

Когда гимназия была только создана, в ней училось 70 человек (февраль-июль 1906 г.), в 1910/1911 учебном году их число достигло 174, в 1913/1914 г., когда Бикерман ее заканчивал, число гимназистов сократилось до 140 человек⁹⁵.

Обстановка в столбцовской гимназии была гораздо свободнее, чем в казенных. «В школе, – вспоминает Яков Бикерман, – мы должны были учиться, но не обязаны были всегда быть серьезными. Однажды перед началом занятий в класс вошел незнакомый господин, огляделся вокруг и вышел из класса, не сказав ни слова. Он был необычно одет; его огромный свободно развивающийся галстук был не похож на то, что носили наши учителя. Через минуту вошел наш классный наставник и спросил, почему мы не встали при входе нашего нового педагога. Если бы он обратился бы ко всему классу, то никто бы не вызвался ответить. Поэтому он задал свой вопрос мальчику, который стоял к нему ближе всех. Этот мальчик был не слишком сообразительным. Он пытался найти слова и в конце концов выпалил: «Откуда я мог знать, что это учитель? Может быть, это был портной». Несообразность этой гипотезы вызвала громкий смех. Нам объяснили, что загадочный посетитель был новым учителем рисования, и стало понятно, почему он носил столь цветистый галстук»⁹⁶.

Продолжаю цитировать рассказ Алянского: «Нашими новыми преподавателями мы были довольны, но больше всего нам повезло с учителями русского языка и математики. Учитель русского языка Николай Васильевич Балаев заботился не только о том, чтобы мы грамотно писали и умели излагать свои мысли, но больше всего он хотел научить нас самостоятельно мыслить и пробудить живой интерес к литературе. Он рекомендовал нам побольше читать дома. На каждом уроке нам задавали прочитать какое-нибудь произведение, а через два-три урока каждый из нас непременно должен был участвовать в обсуждении прочитанного.

Первое время непривычные для нас занятия проходили вяло, но Балаев терпеливо и настойчиво помогал нам преодолевать застенчивость и исправлял наше косноязычие. Заразительная увлеченность Николая Васильевича и его упорство скоро сказались: к следующему учебному году уроки русского языка стали для большинства из нас самыми интересными и увлекательными. Влюбленный в поэзию, учитель не пропускал урока, чтобы не прочитать нам что-нибудь из Пушкина или Лермонтова, а из современных поэтов он иногда читал нам Блока, при этом он каждый раз обращал наше внимание и призывал вслушиваться в музыкальный строй и ритм поэзии.

А однажды Балаев пришел к нам в класс торжественный, веселый и сказал:

– Сегодня у нас большой праздник. Запомните этот день: сегодня двадцать шестое мая – день рождения нашего Пушкина. Сегодня я хочу прочитать вам отрывки из “Евгения Онегина”, сколько успею за урок.

Балаев читал нам наизусть отрывок за отрывком, читал вдохновенно и музыкально. До сих пор я слышу эту напряженную тишину в классе и музыку стихов Пушкина»⁹⁷.

При активном участии Николая Васильевича Балаева ученики класса, в котором учился Алянский, организовали в гимназии внеклассный литературный кружок, к участию в котором Балаев привлек учеников из других классов и даже из других гимназий. К тому моменту, когда Бикерман поступил в гимназию, Балаев в ней уже не преподавал, но он не был единственным блестящим преподавателем русской литературы в гимназии. В своих воспоминаниях младший брат Бикермана упоминает Вениамина Краснова⁹⁸, еще одного исполненного энтузиазма учителя литературы в гимназии Столбцова. Превосходным преподавателем литературы был и сам Сергей Аникеевич Столбцов⁹⁹. Характерно, что первой научной работой Бикермана, написанной шестнадцатилетним гимназистом, были «Пушкинские заметки»¹⁰⁰.

Статья юного Бикермана состоит из двух частей: «Кто такой Вершнев?» и «К датировке оды “Вольность”».

В первой он высказывает и аргументирует гипотезу о том, кто являлся прототипом Вершнева, упомянутого в двух набросках к «Египетским ночам» («Мы проводили вечер на даче у княгини Д.», «Ах, расскажите, расскажите»). До этого считалось, что Пушкин в этом персонаже изобразил «одного из глубокомысленных сотрудников “Московского вестника”», без уточнения, кого именно¹⁰¹. Бикерман назвал имя: Владимир Павлович Титов. Титов был воспитанником Благородного пансиона при Московском университете, участником кружка «любомудров», сотрудником «Московског вестника» и чиновником Московского архива Министерства иностранных дел. После того как он перебрался в Петербург, Титов поступил на службу в Азиатский департамент того же министерства. Он занялся изучением восточных языков в Школе восточных языков, где особенно отличился в изучении арабского. Позднее он сделал блестящую дипломатическую карьеру, сначала в качестве генерального консула в Дунайских княжествах (в Бухаресте), а затем как посланник в Константинополе и Штутгарте. С 1856 г. он в течение двух лет является воспитателям наследника престола и его двух братьев. В 1863 г. он стал членом Археографической комиссии, а в 1873 г. ее председателем. В 1865 г. Титов назначается членом Государственного совета, а затем председателем Департамента гражданских и духовных дел. Титов был блестяще и энциклопедически образован и обладал феноменальной памятью. Не чужд он был и сочинительству. Под претенциозным псевдонимом-паронимом Тит Космократов¹⁰² он опубликовал в молодости несколько повестей. Осенью 1828 г., услышав рассказанную Пушкиным у Карамзиных «сказку про черта, который ездил на извозчике на Васильевский остров», записал ее, показал запись Пушкину, внес некоторые поправки и опубликовал под названием «Уединенный домик на Васильевском острове»¹⁰³.

Идентификация прототипа, которую сделал Бикерман, вполне очевидна: в одном из вариантов Пушкин называет своего персонажа воспитанником Московского университета, «архивным юношей» и вместо Вершнев ставит фамилию Титов. Поэтому неудивительно, что примерно в то же самое время, что и Бикерману, эта идея пришла в голову Д. Философову. Его статья «Тит Космократов» была напечатана 17 июня 1913 г.¹⁰⁴, т. е. раньше, чем работа Бикермана, но после того, как тот сдал ее в журнал¹⁰⁵. Это отождествление сейчас ни у кого не вызывает сомнения и указывается в комментариях к пушкинскому тексту как на само собой разумеющееся без ссылок на статьи Бикермана и Философова.

Следует отдать должное тому, с каким профессионализмом написана заметка Бикермана-гимназиста. Он дает подробную биографическую справку о Титове, а далее пытается понять, что за человек скрывается за скупыми строками формуляра карьерно успешного чиновника. Бикерман изучает дневниковые записи современников Титова и его письма. Особенно его интересует степень знакомства Титова с античной культурой, поскольку пушкинский Вершнев демонстрирует в ней изрядные познания. Выясняется, что Титов настолько глубоко знал античную культуру и языки, что современники прозвали его эллином.

Однако, несмотря на все таланты и образованность, Пушкин относится к Вершневу, прообразом которого послужил Титов, с нескрываемой иронией. Бикерман не ставит прямо вопрос о том, почему это происходит, но это его явно заинтересовало, и в одном из примечаний он цитирует характеристику, данную статьям Титова Н. П. Колюпановым в «Биографии А. И. Кошелева»: «Титов не имел литературного таланта и оригинальные его статьи… щеголяют тщательно выглаженным слогом, но страдают бедностью или туманностью содержания». От себя Бикерман добавляет: «Как это характерно для Вершневых!»¹⁰⁶

Справедливости ради следует отметить, что сам Титов к своей эрудиции и «убийственной памяти» относился весьма критически: «При нынешнем удобстве быть начитанным мне случалось видеть людей, одаренных счастливой памятью: благодаря статистическим таблицам, они наизусть перескажут вам народонаселение государств, их долги и доходы, квадрат почвы, длину рек, площадь морей – и при этом не имеют ни о чем зрелого понятия… Есть превосходные умы, удачно развившиеся, несмотря на такой (светский) образ жизни; но их немного. Подумаем о большинстве: оно состоит из умов посредственных, и к числу их сочинитель этой статьи охотно себя относит»¹⁰⁷.

В конце статьи Бикерман объясняет, почему его заинтересовала проблема прототипа: «…Установление ряда прообразов пушкинских типов дало бы любопытный и богатый материал для чрезвычайно интересного вопроса о психологии творческого процесса. Это нам поможет уяснить, “каким образом ваятель в куске каррарского мрамора видит сокрытого Юпитера”, каким образом разносторонний Титов отливается в законченную форму Вершнева и в многогранном Толстом-Американце улавливается общечеловеческий тип Загорецкого»¹⁰⁸.

Вторая часть «Пушкинских заметок» посвящена уточнению датировки оды «Вольность». Хотя на автографе оды стоит дата 1817 г., значительная часть исследователей считала, что стихи были написаны двумя годами позднее. Бикерман подробно рассматривает доводы сторонников более поздней даты и один за другим их опровергает. Его вывод однозначен и категоричен: «…Дошедшая до нас ода “Вольность” написана в 1817 году, и предположения об описке или намеренном искажении даты поэтому не только надуманы, но и досадно-излишни и нецелесообразны»¹⁰⁹.

Аргументы юного Бикермана показались убедительными М. А. Цявловскому. В 40-х гг., работая над книгой «Политические стихотворения Пушкина», он подробнейшим образом останавливается на проблеме хронологии оды. В 1962 г. его вдова пушкинистка Т. Г. Цявловская опубликовала эту часть рукописи под названием «Хронология оды “Вольность”»¹¹⁰. Вот как Цявловский отзывается о статье Бикермана:

«Вопросу о времени написания оды посвящена специальная заметка И. И. Бикермана в издании “Пушкин и его современники” (вып. XIX— XX, 1914, стр. 55— 62). Автор заметки доказывал несостоятельность всех доводов Лернера и Морозова в пользу датировки оды 1819 г. Так, относительно ссылки Лернера на свидетельство Вигеля, что ода “написана через три года после выхода Пушкина из лицея” Бикерман правильно заметил: “Ф. Ф. Вигель не указывает точно даты написания оды, но говорит, что ‘ничего другого в либеральном духе Пушкин не писал еще тогда’ (“Записки”, VI, стр. 10) – это более походит на 1817 г., чем на 1819–1820 г.”. Об указании Лернера на письмо Карамзина к Дмитриеву от 19 апреля 1820 г. Бикерман также совершенно правильно писал: “Ссылка на Карамзина основана на недоразумении. Вот дословно, что́ говорит Карамзин: ‘служа под знаменами либералистов, он (Пушкин) написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей, и проч. и проч. Это узнала полиция etc. Опасаются следствий…’. Здесь нет и намека, что “Вольность” относится к 1819 г. или 1820 г. Говорится лишь, что полиция узнала об оде в 1820 г. Но та же полиция узнала о ‘Гавриилиаде’ только через 6 лет после написания, когда она успела дойти до штабс-капитана Митькова”.

Неосновательным находил Бикерман и ссылку Лернера на упоминание в оде А. Шенье. Указав, что отнесение стихов о “возвышенном галле” впервые бездоказательно сделано Ефремовым и столь же бездоказательно повторено другими издателями, Бикерман указывал, что в одной из копий оды эти стихи отнесены к Пиго Лебрену¹¹¹.

Довод Морозова, что тон и склад совершенно не подходят будто бы к тону и складу лицейских или близких к лицейской поре стихотворений Пушкина, Бикерман считал “очень спорным”. “Напротив, – писал Бикерман, – Пушкин сам дал своей оде справедливое определение: ‘прекрасно, хоть она писана немного сбивчиво, мало-обдуманно’. Именно такая сбивчивость, малообдуманность должна была быть в политических идеалах Пушкина 1817 года. Воспевание отвлеченной законности, элегические надежды на конституцию – как все это по политической энергии ниже не только ‘Вольности’ Радищева, но и пушкинского же ‘Любви, надежды, гордой Славы’ с его энергичным призывом ‘Россия вспрянет ото сна и на обломках самовластья напишет наши имена’”. Приведя восемь (17–24), по определению Бикермана, “туманных” стихов (“Увы! Куда ни брошу взор… И к славе роковая страсть”), автор замечал: “‘Так он писал темно и вяло’, иначе нельзя определить стихи ‘Вольности’, где Пушкин высказывает свои идеалы. С другой стороны, крайняя умеренность оды не позволяет ее относить к 1819–1820 гг.”. “Умеренность” оды Бикерман видит в осуждении убийства Павла I и казни Людовика XVI, “причем, совершенно аналогично реакционерам реставрации, владычество Наполеона представляется карой божьей за смерть Людовика XVI”. Приведя VII и VIII строфы (стихи 49–64) оды, Бикерман утверждает, что “ненависть к Наполеону, которой дышит только что приведенная строфа VIII, – все это гораздо ближе к 1815 г., чем к 1820 г. Стоит сравнить только с VIII строфой ‘Вольности’ ‘Наполеон на Эльбе’, как будет видно сходство настроений. ‘Европа, мщенье, мщенье! Рыдай, твой бич восстал – и все падет во прах, все сгибнет’ …Наполеон – ‘ужас мира, стыд природы’ ‘Вольности’ аналогичен ‘свирепошепчущему’, ‘губителю’, ‘бичу’, ‘хищнику’ ‘Наполеона на Эльбе’, ‘ужасу мира’ – Наполеону в оде ‘Принцу Оранскому’ (1816). Так что и по настроениям ‘Вольность’ ближе к 1815 г., чем к 1820 г., и, вероятнее, может относиться к 1817 г., чем к 1819 г.”.

Наконец, опровергнут был Бикерманом и главный довод в аргументации Лернера и Морозова в пользу 1819 г. – упоминание оды в переписке Вяземского с Тургеневым. Приведя соответствующие места из писем, Бикерман показал, во-первых, что они свидетельствуют лишь о том, что до 5 августа 1819 г. кн. П. А. Вяземский уже хорошо знал “Оду на свободу”, и, во-вторых, что “стансы на С.”, о которых идет речь в письмах от 22 октября и 1 ноября 1819 г., – не ода, а какое-то другое стихотворение. Какое именно, Бикерман не определил, ослабив этим убедительность своих выводов.

На основании всего приведенного для опровержения аргументации Лернера и Морозова Бикерман утверждал, что “предположения об описке или намеренном искажении даты поэтому не только надуманны, но и досадно излишни и нецелесообразны. Дошедшая до нас ода ‘Вольность’ написана в 1817 году – таков наш вывод”.

Признавая весьма убедительными доводы Бикермана и располагая в пользу пушкинской датировки оды 1817 г. еще рядом фактов и соображений, о которых речь впереди, я во всех шести изданиях Госиздата и в двух изданиях (девятитомном 1935–1938 гг. и шеститомном 1936–1938 гг.) “Academia” собрания сочинений Пушкина “Вольность” помещал среди стихотворений 1817 г. Так же датирована она Б. В. Томашевским и в первом варианте под его редакцией (совместно с К. И. Халабаевым) однотомного собрания сочинений Пушкина в шести изданиях и во втором (“юбилейном”) варианте в двух изданиях, а затем и последующими редакторами сочинений Пушкина и биографами.

Необходимо дополнить и развить высказанные Бикерманом подтверждения правильности датировки, сделанной дважды самим Пушкиным».

И далее Цявловский приводит ряд дополнительных аргументов в пользу 1817 г. как даты написания оды.

Датировка, которую отстаивал Бикерман, признало большинство пушкинистов, включая Б. В. Томашевского, Н. В. Измайлова. Г. А. Гуковского, Т. Г. Цявловскую, В. В. Пугачева. Однако у ранней датировки оказались и противники. Наиболее энергично и аргументированно против нее выступил Ю. Г. Оксман. 7 января 1964 г. он прочел доклад во Всесоюзном Пушкинском музее, который был подробно изложен В. В. Пугачевым в статье «К вопросу о политических взглядах А. С. Пушкина до восстания декабристов»¹¹². Первая часть доклада, посвященная собственно проблеме датировки, была опубликована уже после смерти Ю. Г. Оксмана в сборнике статей, посвященном его памяти¹¹³. Во время обсуждения доклада позицию Оксмана поддержал Л. П. Гроссман.

Сторонником поздней даты оказался и В. Б. Шкловский, попутно совершивший открытие в пушкинистике, которое он, впрочем, объявил «вековой традицией», отказавшись от лавров первооткрывателя.

Наполеон, Александр I и Виктор Шкловский

Из бикермановкой статьи о датировке оды совершенно очевидно, что под самовластительным злодеем он понимает Наполеона: «Наполеон – “ужас мира, стыд природы”». Из того, что Цявловский цитирует эту фразу без каких-либо поправок или комментариев видно, что она никаких возражений не вызывает. В этом нет ничего удивительного: эта идентификация совершенно очевидна и была единственной в пушкинистике до тех пор, пока за дело в 1937 г. не взялся Виктор Шкловский.

Положение Шкловского в это время было не из легких. Он «был озабочен тем, чтобы наконец-то получить статус полноценного советского писателя, однако предпринимаемые им попытки нельзя назвать стопроцентно удачными. Бывший формалист привычно каялся, его привычно подозревали в двурушничестве»¹¹⁴. Живая лиса в меховом магазине¹¹⁵ изо всех сил пыталась прикинуться мехом, а продавцы, тем не менее, замечали, что мех продолжает двигаться и дышать.

В зубодробительно-советской статье¹¹⁶, направленной, в первую очередь, против Б. Томашевского и опубликованной в год, когда отмечалось столетие со дня смерти Пушкина (эта печальная годовщина почему-то праздновалась как радостный юбилей)¹¹⁷, сначала в «Литературной газете», а затем в расширенном и несколько измененном варианте в книге, посвященной прозе Пушкина¹¹⁸.

В обоих текстах Шкловский утверждает, что VIII строфа относится не к Наполеону, а к русскому царю. В статье из «Литературной газеты» Шкловский сообщает, что «традиционно эта строфа всегда воспринималась как обращенная к российскому трону. Но перед революцией появились другие мнения. Кто-то в одной строке указал, что это может быть и Наполеон». Здесь он явно имел в виду Бикермана, хотя, разумеется, никакой сослагательности в статье Бикермана нет: ему и в голову не могло прийти, что возможны какие-либо другие варианты идентификации. «На одном из заседаний Общества любителей российского языка и словесности студент Илья Файнберг (было это в марте 1927 г.) прочел о том, что обычное понимание строфы неверно, и речь здесь идет о Наполеоне. Статья его нигде не была напечатана, но к ней привыкли (sic!), тем более, что очевидно она была подготовлена представлением о Пушкине как о человеке, который добивается в вопросе о престолонаследии правопорядка, и таким образом в однотомник Пушкина без всякого доказательства было внесено утверждение, что самовластительный злодей – это Наполеон». Далее Шкловский утверждает, что адресатом строфы были Александр и Павел: «В строфе этой может быть дан образ не только Александра, но и Павла» и что отстаиваемая им интерпретация имеет «столетнюю традицию». Таким образом, как утверждает Шкловский, Томашевский в своем однотомном издании Пушкина, указав в примечании, что самовластительным злодеем является Наполеон, покусился на попрание вековой традиции интерпретации оды.

В варианте статьи, вошедшей в «Заметки о прозе Пушкина», Шкловский дает более отточенные формулировки и более подробно описывает историю «искажения» интерпретации оды. Новый вариант несколько противоречит статье в «Литературной газете», но автора это, по-видимому, не беспокоило. Исчезает упоминание о том, что идентификация с Наполеоном появилась перед революцией. На сей раз ее автором оказывается студент, но не Илья Файнберг, а Илья Фейнберг-Самойлов, заседание же Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности (на сей раз Шкловский дает правильное название общества), на котором он высказал свою крамольную идею, происходит не в марте 1927 г., а в марте 1929 г. Появляется и чеканная формулировка: «В оде дан синтетический (sic!) портрет Павла и Александра, и Александра больше, чем Павла».

Вполне возможно, что известный в будущем пушкинист Илья Львович Фейнберг-Самойлов и выступал на каком-либо заседании Пушкинской комиссии в 1927 или 1929 г., но в том, что он закончил университет в 1924 г., так что ни в 1927-м, ни тем более в 1929-м студентом уже не был, легко убедиться, посмотрев его биографические данные. Если доклад, в котором упоминалась идентификация с Наполеоном, и был сделан, то основной его темой должно было быть отнюдь не отождествление пушкинского злодея с Наполеоном: к чему ломиться в открытые двери – никто и так не оспаривал, что самовластительным злодеем был Наполеон.

«Доклад Фейнберга, – пишет Шкловский в “Заметках о прозе Пушкина”, – был выслушан, был одобрен М. А. Цявловским; напечатан не был, обсужден тоже не был». Но главным объектом инвективы Шкловского и здесь оказывается не Фейнберг (Шкловский даже любезно повторно называет его студентом – дитя, мол еще, не ведал, что творил, хотя люди помоложе, чем Фейнберг, и за меньшую крамолу, чем искажение мысли великого поэта, отправлялись на лесоповал) и не одобривший доклад студента Цявловский (впрочем, так его и не напечатавший, что, по-видимому, должно было свидетельствовать в его пользу), а снова Томашевский.

«В пушкинском однотомнике, – приступает к разоблачению Шкловский, – изданном сейчас под редакцией Б. В. Томашевского, эта мысль, аргументированная в 1929 г., уже превратилась – через семь лет – в пушкинианскую аксиому.

Б. В. Томашевский дал к строфе примечание: «Oтношение к Наполеону как к “самовластительному злодею” характерно для эпохи после войны 1812 г.».

«При новом толковании стихотворения Пушкин оказывался типичным защитником конституционной монархии, – поучает прикинувшаяся шубой лиса. – Мы модернизировать Пушкина не должны, но, прежде чем переосмысливать его стихи, мы должны тщательно посмотреть, на чем основана столетняя традиция восприятия, идущая со времен самого Пушкина».

Шкловский, разумеется, не мог не знать, что «Вольность» впервые была опубликована Герценом во второй книжке «Полярной звезды на 1876 год, издаваемой Искандером»¹¹⁹, а до этого распространялась в списках, и что о том, как понимали VIII строфу современники поэта – те немногие, которым с ней познакомиться удалось, ничего не известно. Не мог он не знать и того, что «традиции восприятия», идентифицирующей самовластительного злодея с Александром I и/или Павлом, о которой он пишет, не существовало. Расчет, однако, был точным: опровержение его статьи неизбежно ставило оппонента в идеологически уязвимое положение.

Ответ, тем не менее, появился: Томашевский промолчать не смог.

Первый раз он коснулся этого вопроса в статье «Вольность Пушкина», представляющей собой популярный и подробный разбор оды, ориентированный на школьных учителей. Статья была опубликована в 1947 г. в журнале «Литература в школе» – органе министерства просвещения РСФСР. В ней он ссылается на статью Бикермана и, называя ее первым комментарием к оде, отмечает, что Бикерман был первым, кто в печатной форме идентифицировал Наполеона с «самовластительным злодеем»: «Никогда не возникало серьезных сомнений в том, что эта строфа (VIII. – И. Л.) относится к Наполеону… Первый комментарий к оде появился в 1914 г. (ссылка на статью Бикермана. – И. Л.), и там отмечена “ненависть к Наполеону, которой дышит строфа… VIII”»¹²⁰. То, что Бикерман первым печатно упомянул о том, что «самовластительным злодеем» оды был Наполеон, не означает, разумеется, что он был автором идентификации, – она очевидна, и у меня нет сомнения, что преподаватели русской литературы в его гимназии, обсуждая раннее творчество Пушкина, именно так толковали оду.

Второй раз Томашевский ответил Шкловскому в примечании к первому тому своей книги «Пушкин», где педантично, пункт за пунктом, опроверг действительно не выдерживающую критики аргументацию Шкловского:

«В пушкинской литературе 1937 г. внезапно было высказано мнение, что в данной строфе речь идет не о Наполеоне, а о русском царе, не то Павле, не то Александре (автор окончательно не установил своего выбора). Это новое мнение объявлялось убеждением нескольких поколений, хотя никогда раньше не высказывалось. Спор велся против всякой очевидности. Например, игнорировался явный смысл следующей приписки Пушкина на автографе оды, подаренном Н. И. Тургеневу: “Наполеонова порфира… Замечание для В. Л. П. моего дяди (родного)”. По поводу этой приписки говорилось: “Примечание о Наполеоновой порфире сделано для того, чтобы через легкомысленного сплетника дать цензурный вариант и сбить смысл следующей строфы, представляющей эмоциональный центр всего произведения” (Шкловский В. Заметки о прозе Пушкина. М., 1937. С. 16).

Трудно себе представить “цензурный вариант” в нецензурном произведении, сделанный на экземпляре, не предназначенном для распространения и даже для прочтения В. Л. Пушкина (который в эти годы не выезжал из Москвы). Ведь упоминание дяди объясняется лишь пресловутой непонятливостью Василия Львовича». И далее Томашевский пункт за пунктом опровергает Шкловского.

Однако предложенная Шкловским в 1937 г. идентификация «самовластительного злодея» с русским императором, превращающая поэта из сторонника конституционной монархии в обличителя российского самодержавия, пришлась ко двору идеологам нового «самовластительного злодея» и стала вдалбливаться в головы поколений советских школьников, чему автор этих строк является живым примером¹²¹. Статья Томашевского, хотя бы и напечатанная в журнале, ориентированном на учителей литературы, спасти дело не смогла: джин был выпущен из бутылки.

Идеологическое преимущество толкования Шкловского и небезопасность полемики с политкорректной интерпретацией почувствовал и преступный «студент» Фейнберг, которому Шкловский приписал идентификацию с Наполеоном. В том же 1937 г., когда появилась статья Шкловского, он написал нечто вроде ответа «Об оде “Вольность”», который, впрочем, был опубликован только в 1976 г. в сборнике его статей «Читая тетради Пушкина». В нем Фейнберг, надо отдать ему должное, не отрекается от идентификации «самовластительного злодея» с Наполеоном, но придумывает ход, позволяющий все-таки считать Пушкина борцом с самодержавием: «Для доказательства того, что стихи пушкинской “Вольности” – оружие против царизма, нет никакой необходимости доказывать, как делали некоторые исследователи (т. е. Шкловский. – И. Л.), что стихи пушкинской оды не были обращены против Наполеона». Пушкин, утверждает Фейнберг, ставит победителя злодея, Александра I, на одну доску со злодеем. «От стихов, обращенных против Наполеона, Пушкин в своей "Вольности" перешел к стихам не во славу, а против самодержавного царя… Обличая тиранию Наполеона, Пушкин не противопоставляет Александра Наполеону – оба они “тираны мира”»¹²². Интерпретация явно натянута, но не стоит слишком строго судить ученого, против которого было выдвинуто по существу политическое обвинение.

Среди пушкинистов постепенно стало хорошим тоном говорить о том, что Пушкин дал в своей оде некий обобщенный образ злодея на троне и разоблачил деспотизм как таковой. С политическими установками спорить, конечно, бедным пушкинистам не приходилось (Томашевский был единственным, кто дерзнул), но очевидная бессмысленность отождествления, предложенного Шкловским (немножко Павел, немножко Александр, но Александра больше), не могла не вызывать чувства дискомфорта. Выход, который должен был всех устроить, был предложен В. В. Пугачевым, сформулировавшим его по классическим канонам школьного учебника: «Эти пламенные строки говорят о деспотизме вообще, об обобщенном образе деспотизма. Б. В. Томашевский доказал, что Пушкин вовсе не относил характеристику деспота к Александру I. Мы полностью согласны с этим. Но никак нельзя согласиться с мнением Б. В. Томашевского, будто речь идет о Наполеоне. Стоило ли в конце 1817 г. посвящать обличению Наполеона, давно пребывавшего в ссылке на острове Святой Елены, самые гневные строки оды? “Вольность” – пропагандистское стихотворение. Думается, что к концу 1817 г. гораздо важнее было пропагандировать ненависть ко всякому деспотизму, чем к наполеоновскому. Между тем если принять гипотезу Б. В. Томашевского, то окажется, что в пушкинской оде нет ни одной строфы, разоблачающей деспотизм как таковой»¹²³. И действительно, как это Пушкин мог пренебречь разоблачением деспотизма в «пропагандистском стихотворении»?

Постепенно, однако, подобная прямолинейность из моды вышла, но привычка пренебрегать «всякой очевидностью» сохранилась, что, как правило, даром не проходит и приводит к перлам словесной эквилибристики наподобие следующего рассуждения: «Не вдаваясь в полемику о конкретном адресате этой строфы, отметим, что самая возможность разных версий свидетельствует, что образ дан достаточно абстрактно. Вполне вероятно, что Пушкин здесь проклинает "тирана вообще"; другое дело, что этот образ во многом идет от конкретного образа Наполеона и легко может быть с ним соотнесен»¹²⁴.

Увы, «самая возможность разных версий» явилась не результатом авторского замысла, а следствием прискорбного развития литературоведения в тоталитарном государстве.

История, начавшаяся в январе 1937 г., завершилась в 2004 г.: в собрании сочинений Пушкина в 20 томах, изданном Институтом русской литературы, здравый смысл восторжествовал. «Речь идет о Наполеоне, – говорится в комментарии к оде. – Были попытки толковать всю строфу как относящуюся к Павлу I (см.: Шкловский В. Заметки о прозе Пушкина. М., 1937. С. 16; Оксман Ю. Г. Пушкинская ода «Вольность» ( К вопросу о датировке). С. 26−27)»¹²⁵. Комментарий здесь не совсем точен: для Шкловского самовластительным злодеем был не Павел, а некий «синтетический» образ Павла и Александра, с преимуществом последнего, а Оксман считал, что строфа была направлена против Наполеона, но очень подходила и к Павлу, поскольку в строфе дан обобщенный образ тирана. Впрочем, Оксман в этом не был оригинальным и ссылается на мнение Д. Д. Благого: «Д. Д. Благой правильно полагает, что Пушкин, имея в виду “прежде всего Наполеона”, “вместе с тем дает в этой строфе некий обобщенный образ тирана (уже слова о ‘смерти детей’ не имеют никакого отношения к Наполеону, единственный сын которого умер только в 1832 г.)”. И далее: “Под этот обобщающий образ полностью подходит и другой ‘увенчанный злодей’ – Павел I”»¹²⁶.

Таким образом, версия, впервые зафиксированная в научной литературе юным Бикерманом, опять стала научной, как говорил Шкловский, аксиомой.

В целом можно сказать, что первое выступление Бикермана на научном поприще на ниве пушкинистики оказалось чрезвычайно успешным. О том, что ссылки на его раннюю пушкинскую публикацию продолжают появляться, он с гордостью писал М. А. Дандамаеву 5 июня 1972 г.: «Пушкинист, друг младшего Пиотровского¹²⁷, прислал мне письмо, и я был тронут и польщен, когда узнал, что пушкинисты до сих пор читают и цитируют мою маленькую статью, опубликованную в 1916 г.».

К Пушкину он вернется еще один раз, спустя 36 лет, в расцвете своего творчества. Статья будет написана по-французски – живя в США и перейдя в основном на английский язык, Бикерман продолжал иногда писать по-французски.

Статья называлась «Пушкин, Маркс и рабовладельческий интернационал»¹²⁸. Бикерман посвятил ее «Анри Грегуару (Henri Grégoire), человеку свободному и либеральному (homme libre et libéral)». Адресатом посвящения был современник Бикермана, известный бельгийский эллинист, византинист и славист, главный редактор журнала «La nouvelle Clio», в котором была опубликована статья. Но история знает еще одного Анри Грегуара – знаменитого деятеля французской революции. И, учитывая то, что в своей статье Бикерман обсуждает проблему рабства и что оба определения, данные Бикерманом Анри Грегуару, как нельзя точнее описывают знаменитого француза, появляется соблазн предположить, что в посвящении содержится второй план и что Бикерман вспомнил и о другом носителе этого имени, который, кстати, имел некоторую связь с Россией. Анри Грегуар был священником (позднее епископом), выступал за веротерпимость, эмансипацию евреев, дарование гражданских прав свободнорожденным неграм и мулатам колоний с последующей отменой рабства. Он собрал и издал сочинения негров и мулатов для того, чтобы опровергнуть представление о них как о низшей расе. Он первый принес присягу на верность гражданскому устройству духовенства, за что и поплатился в конце жизни: перед смертью от него потребовали отречься от присяги, а когда он отказался, лишили причастия и церковного погребения. Грегуар был сторонником суда над Людовиком XVI, но категорическим противником его казни. Парадоксальным образом его, избранного почетным членом Казанского университета, в 1821 г. этого звания лишили за якобы участие в казни короля.

Начинает статью Бикерман с обсуждения не завершенного и не опубликованного при жизни сочинения Пушкина, которому издатели дали название «Путешествие из Москвы в Петербург». Его публикация вызвала в свое время скандал. «Когда в 1841 г., – пишет Бикерман, – статья была, наконец, напечатана в посмертном издании, русский читатель с потрясением обнаружил в Пушкине настойчивого апологета рабства»¹²⁹. И, казалось бы, для этого есть основания. «Фонвизин, – начинает рассуждение о положении крепостных крестьян Пушкин в главе "Русская изба", – лет за пятнадцать перед тем (перед Радищевым. – И. Л.) путешествовавший по Франции, говорит, что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца. Верю… судьба французского крестьянина не улучшилась в царствование Людовика XV и его преемника…». А дальше Пушкин переходит к описанию ужасов жизни английских рабочих: «Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона… У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен…»¹³⁰. Заканчивается глава констатацией того, что «судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения… Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…»¹³¹.

Бикерман обращает внимание на то, что в черновом варианте статьи фигурирует англичанин, оказавший с героем «Путешествия» в одной карете. На вопрос: «Что может быть несчастнее русского крестьянина?» он отвечает: «Английский крестьянин». Из второй редакции статьи исчезает и англичанин, и упоминание об английском крестьянине. Сравнение положения русского крестьянина с английским в пользу первого было общим местом сторонников крепостного строя в России, и Пушкин, отказавшись от затасканного сравнения, заменил его сравнением неожиданным. Во второй редакции он сопоставляет не современных крестьян, а русского крестьянина с его французским собратом времен Людовика XV и Людовика XVI. В черновом варианте у него после этого сравнения стояла фраза, убранная впоследствии по цензурным соображениям: «Все это, конечно, переменилось, и я полагаю, что французский земледелец ныне счастливее русского крестьянина». Появление рассуждения о несчастной судьбе английского рабочего Бикерман объясняет тем, что Пушкин следил за современной политической жизнью и не мог не сострадать его мучениям: «Nul doute que le coeur généreux de Pouchkine ait éprouvé de la compassion pour les ouvrriers anglais»¹³². «Можно было бы подумать, что Пушкин здесь вносит новый и личный аргумент в обсуждение русского рабства», – пишет Бикерман и тут же показывает, что это не так: утверждение о том, что жизнь рабов была счастливее и более обеспеченной по сравнению с жизнью английских рабочих, активно обсуждалась в его время. Далее в статье Бикерман от Пушкина переходит к издевательскому обличению марксизма. Он обращает внимание на своеобразный парадокс: как борцы за права рабочих, так и сторонники рабовладения во всем мире использовали одинаковую аргументацию: два интернационала – марксистский и рабовладельческий – находились в этом отношении в полном единении.

Эта статья, похоже, была дорога Бикерману и представлялась ему важной: в письме к М. А. Дандамаеву, с которым Бикерман близко подружился, после того, как получил возможность приезжать на родину, и вел оживленную переписку вплоть до смерти¹³³ (последнее письмо Дандамаеву было написано за полтора месяца до кончины Бикермана¹³⁴), датированном 12 апреля 1973 г., он просит связаться с пушкинистами и передать им, что хотел бы сделать доклад на тему «Пушкин и английские рабочие». Он хотел их поставить в известность о том, что у него есть английские публикации пушкинского времени, которые им недоступны.

Вообще тема рабства его интересовала и он касался ее не только в своей последней пушкинской статье.

В письме Дандамаеву от 7 марта 1974 г. Бикерман писал: «Девушки, выставленные на продажу на рынке, для того, чтобы найти хорошиx покупателей, дающих щедрую цену (generous), должны были выглядеть накормленными. Вообще говоря, общая ошибка авторов, пишущих о рабстве, состоит в том, что их информация окрашена справедливым моральным негодованием. Раб был не только instrumentum vocale, но также и серьезной инвестицией. За исключением некоторых безумных хозяев-садистов и нескольких особых случаев (рабы в шахтах, которые принадлежали государству и таким образом не были защищены интересами хозяев), о рабах заботились – если угодно, как о лошадях – но заботились, в то время как (так называемый) свободный работник должен был полагаться только на себя. Еще ок. 1850 г. больной раб в США продолжал получать еду и уход. Свободный рабочий, когда он заболевал и не мог прийти на фабрику, просто переставал получать зарплату или она уменьшалась вполовину. Я написал несколько строк на эту тему в моей статье об Антигоне из Сохо¹³⁵, экземпляр которой я давно послал Вам (или Амусину) и собираюсь вернуться к этому предмету (Я писал об этом также в моей французской статье о Пушкине и рабстве негров)».

В статье «Сентенция Антигона из Сохо» Бикерман довольно подробно и нюансированно пишет о рабстве. Он акцентирует ту сторону проблемы, которая не обсуждалась ни в пушкинской статье, ни в письме к Дандамеву: античные рабовладельцы (и не только садисты), как и рабовладельцы Нового времени, отнюдь не рвались кормить больных и не приносящих прибыли рабов. Некоторые римские хозяева отсылали больных и истощенных рабов на Эскулапов остров, где они умирали от голода и болезней. По словам Светония, император Клавдий объявил таких рабов свободными и если им удавалось выздороветь и выжить, то они не должны были возвращаться к прежним хозяевам. Если же хозяин предпочитал убить раба, чем утруждать себя хлопотами, связанными с отправкой его на остров, то такой хозяин по решению императора должен был ответить перед законом как убийца¹³⁶. «В первом веке н. э. praetor urbis, – пишет Бикерман, – обладал правом проверять, как жадные хозяева содержат своих рабов. Но уже Платон настаивает на том, что для того, чтобы избежать восстаний рабов, их следует должным образом содержать. И, однако, эллинистические стоики обсуждали вопрос о том, обязан ли с моральной точки зрения джентльмен кормить своих рабов в период, когда цены на продукты высоки. Гекатон (ок. 100 до н. э.) ответил на вопрос отрицательно»¹³⁷. В еврейском мире, как показывает Бикерман, авторитетные учителя склонялись к тому, что хозяин волен поступать с рабом, как ему заблагорассудится. К IV в. еврейским рабовладельцам постепенно удалось переложить заботу о рабах-инвалидах со своих плеч на плечи общины или частной благотворительности. И подобная предельная эксплуатация рабов, как отмечает в своей статье Бикерман, нарушала моральный принцип экономики, основанной на рабском труде.

Последняя русская статья Бикермана

Вторая и последняя русская статья Бикермана «Цесаревич Константин и 11 марта 1801 г.» появится в октябре следующего, 1915 г., когда он уже будет первокурсником Петроградского университета, но, скорее всего, написана она была еще в гимназическую пору. Статья была напечатана в журнале «Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы», издававшемся С. П. Мельгуновым и В. Н. Семевским.

В оде «Вольность» Пушкин с отвращением описал убийство Павла. В своей статье Бикерман решил разобраться в том, знал ли о готовящемся преступлении второй по старшинству сын Павла Константин. Ответ Бикермана и в этом случае весьма категоричен: не только знал, но и принял в нем непосредственное участие. Основанием для этого вывода служит подробный анализ взаимоотношений Константина с отцом и разбор его действий 11 марта. Главный аргумент Бикермана в пользу отстаиваемой им точки зрения состоит в том, что Константин совершил серьезное нарушение служебных правил, назначив верного Павлу Саблукова, чей эскадрон конной гвардии 11 марта стоял на карауле в Михайловском замке, дежурным полковником: «В этот день эскадрон конной гвардии № 1, в. к. Николая Павловича, которым командовал Саблуков, выставлял караул в Михайловском замке. Однако, на разводе, в 10 часов утра, полковой адъютант Ушаков передал Саблукову, что “по именному приказанию в. к. Константина Павловича, я (т.-е. Саблуков) сегодня назначен дежурным полковником по полку. Это было совершенно противно служебным правилам, так как на полковника, эскадрон которого стоит на карауле, никогда не возлагается никаких иных обязанностей”. Мы видели уже, как трепетал Константин при всякой ошибке, как боялся всякого проступка, заметим далее, что он был арестован отцом, и решим, мог ли он, не участвуя в заговоре, решиться на столь серьезное нарушение военного устава. Лишь зная о грядущем низвержении или смерти Павла, мог он отдать такое приказание»¹³⁸.

Удивительно, что Бикерман в своей статье не обратил внимание и не сослался на то, что Саблуков, мемуары которого он цитирует, прямо говорит о том, что оба великие князья участвовали в заговоре: «Они действовали из побуждений патриотических, и многие из них, подобно обоим великим князьям (выделено мною. – И. Л.) были убеждены в том, что, при помощи угроз, императора можно было заставить отречься от престола или, по крайней мире, принудить подписать акт, благодаря которому его деспотизм был бы ограничен».

Не объясняет он также, зачем Павлу понадобилось делать Саблукова дежурным по полку, убрав его таким образом из замка: в любом случае, дежурство его эскадрона заканчивалось до того времени, когда заговорщики отправились к императору.

В целом, как и для пушкинских статей, для статьи о Константине характерен тонкий анализ источников. Бикерману было чему учиться у Ростовцева, Жебелева, Вилькена и Нордена – но семена полученных от них навыков и знаний попадали на подготовленную и весьма хорошо подготовленную почву. Гимназические учителя свое дело знали. При этом гимназия Столбцова славилась не только уровнем преподавания гуманитарных дисциплин. Математику, например, в ней преподавал В. И. Смирнов, будущий академик¹³⁹.

Либеральный характер гимназии Столбцова делал ее подозрительной в глазах начальства и ультраправых борцов со свободомыслием. Иногда недоброжелательность по отношению к рассаднику либерализма приобретала комические формы. Так, например, В. М. Пуришкевич написал на гимназию донос. Сообщение о нем было опубликовано 29 апреля (12 мая) 1911 г. в газете «Русское слово»:

«Ввиду донесения Пуришкевича на имя попечителя учебного округа о том, что в гимназии Столбцова решение задачи по математике будет передано ученикам выпускного класса вложенным в калач к чаю, – 28-го апреля на экзамене по алгебре в гимназии присутствовали, помимо депутата от учебного округа, еще помощник попечителя округа А. А. Остроумов. Как сообщают, никаких фактов, которые подтвердили бы донесение Пуришкевича, не обнаружено»¹⁴⁰.

В гимназии преподавался французский, немецкий и латынь. Греческий язык в программу не входил, и Бикерман изучал его самостоятельно. Поступая в университет, 27 июля 1915 г. он подписал обязательство сдать экзамен по греческому в течение первого учебного года, согласно циркуляру Министерства¹⁴¹. Экзамен был сдан 3 сентября 1916 г¹⁴².

Берлинскую диссертацию 1926 г¹⁴³. Бикерман посвятил памяти своей учительницы Екатерины Смирновой, которая, судя по посвящению, первой пробудила у Ильи интерес к античности:

B. M. Catharinae Smirnow

Magistrae dilectissimae,

Quae animum pueri imbuit

Antiquitatem amore,

Matronae sanctissimae,

Morte lugubri peremptae,

Requiescat cum martyribus in Deo.

«Блаженной памяти Екатерины Смирновой, любимейшей учительницы, которая наполнила душу мальчика любовью к классическим древностям, святой женщины, похищенной печальной смертью. Да покоится она с мучениками в Боге».

В мужской гимназии Столбцова, либеральном учебном заведении, среди преподавателей было несколько женщин, но Екатерина Смирнова в списках сотрудников гимназии не числится. Возможно, она была учительницей (например, истории) в начальной смешанной школе для мальчиков и девочек, в которой сначала учились братья Бикерманы.

Экскурс о Дмитрии Михайловиче Одинце

С 1910 г. директором гимназии, в которой учился Бикерман, стал Дмитрий Михайлович Одинец. Для того чтобы понять, какого рода люди определяли лицо гимназии и преподавали в ней, небесполезно будет несколько подробнее остановиться на его судьбе. Тем более что она в высшей степени примечательна и заслуживает отдельного рассказа.

Сын военного врача, имевшего также большую частную практику, Одинец родился 25 декабря (по старому стилю) 1883 г. в Петербурге. В 1901 г. он с серебряной медалью окончил классическую гимназию в Ярославле и поступил в Петербургский университет. На втором курсе он поступил также в Археологический институт, где занятия проводились по вечерам. В летние семестры 1903 и 1904 гг. Одинец слушал лекции на историко-филологическом факультете Берлинского университета. После окончания университета по рекомендации Василия Ивановича Сергеевича (1832−1910), заведующего кафедрой истории русского права, он был оставлен в университете для приготовления к профессорскому званию. Тогда же Одинец начал преподавать историю в различных мужских и женских гимназиях. В 1908−1909 гг. он исполнял обязанности профессора истории русского права на Высших женских курсах Раева (Вольный женский университет), в 1909 г. он стал профессором истории русского права и секретарем юридического факультета Психоневрологического института, каковые обязанности он исполнял одновременно с работой в гимназии. С 1911 г. он состоял также председателем учебного отдела Петербургского общества народных университетов и председателем совета Василеостровских историко-литературных курсов.

В автобиографии, представленной в отдел кадров Казанского университета¹⁴⁴ при поступлении туда на работу 29 июня 1948 г., Одинец следующим образом описывает свою «общественно-политическую деятельность»:

«В бытность в Петербурге состоял членом ЦК Трудовой группы, с течением времени преобразовавшейся в Трудовую народно-социалистическую партию. Систематически работал в думской фракции трудовиков, главным образом по вопросам народного образования. За 1,5−2 месяца до Октябрьской революции покинул Петербург и переехал в Киев, получив задание от Временного правительства сделаться там министром по великорусским делам в целях защиты русских людей от возможного проявления украинского шовинизма. Неоднократно в вопросах этого порядка работал в контакте с представителями компартии. Покинул пост министра по великорусским делам немедленно же после прихода ко власти гетмана Скоропадского. Эмигрировал в 1920 году из Одессы в Румынию, откуда переехал в Белград, затем в Варшаву. В обоих этих городах пробыл сравнительно недолго, переехав вскоре (конец 1921 г.) в Париж».

За два года до написания автобиографии для отдела кадров советского университета 4 декабря 1946 г. Одинец дал интервью Дэвиду Бодеру¹⁴⁵, в котором этот период его жизни описан и подробнее, и несопоставимо откровеннее:

«На посту министра по великорусским делам я пробыл около года и вышел в отставку после того, как гетманом украинским был избран Скоропадский – человек определенно правый и реакционных убеждений. После этого меня избрали председателем Союза возрождения России, южного его комитета. На этом месте я пережил в Киеве около двенадцати революций, когда одна власть меняла другую. Наконец, в конце 20-го года, при приближении большевиков к Киеву я вышел пешком из Киева в Одессу. Пешком, ибо тогда не было железных дорог. И, наконец, из Одессы в 25-ом году¹⁴⁶, в самом начале, сделавшись пулеметчиком, окончив английскую пулеметную школу, я вышел в составе военного отряда, чтобы пробиться за границу. Из нашего отряда – три с половиной тысячи человек – осталось в живых приблизительно тридцать шесть.

Дэвид Бодер: Пробивались Вы через какие войска?

Дмитрий Одинец: Через большевистские войска. Да, приблизительно тысяча человек. В Румынии я был интернирован, но через месяца через два вместе со своими компатриотами, также интернированными, мы были выпущены и попали в Сербию. Из Сербии, где я некоторое время был директором гимназии русской в Белграде, я переехал в Варшаву, из Варшавы, наконец, попал в Париж, где и нахожусь в настоящее время. Деятельность моя в Париже заключалась в следующем: вместе с моим страшим другом, Димитриевым, мы основали в Париже Русский народный университет.

Дэвид Бодер: Это был тот же самый Димитриев, который потом перенял, так сказать, некоторым образом попечительство Столбцовской гимназией?

Дмитрий Одинец: Тот же самый, который здесь был так же активен, как и в Петербурге. Кроме того, я был здесь председателем [пауза] Русского педагогического общества Франции, профессором и инспектором основанного нами здесь Франко-русского института, [неразборчиво] юридического факультета. Был генеральным секретарем Русского академического союза во Франции, каковым остаюсь здесь. Написал несколько книг».

Из этого интервью следует, что Бикерман, перебравшийся в Париж из нацистской Германии в 1933 г., оказался в Париже одновременно с двумя сотрудниками своей гимназии. У меня нет никакой информации об их встречах, но было бы естественно предположить, что они в Париже пересекались. В эмиграции Одинец написал несколько исторических сочинений. Одна из его работ «Национальный вопрос» была недавно опубликована¹⁴⁷. Публикация вызвала критический отклик О. Будницкого, который, отметив, что эта работа «достаточно отчетливо свидетельствует о банальности мышления» Одинца-историка, обнаружил в ней «кое-что “оригинальное”… например, его рассуждения о том, что русские евреи “несмотря на гонения и преследования со стороны властей, несмотря на погромы” чувствовали себя в России дома (сотни тысяч евреев, эмигрировавших из страны еще до 1917 г., по-видимому, придерживались другого мнения. – О. Б.)»¹⁴⁸. Возможно, сотни тысяч евреев, эмигрировавших из России до 1917 г., не чувствовали себя в России дома. Но к семейству Бикерманов это отношения не имело. Высказанная Одинцом мысль была близка и дорога отцу Бикермана. Для него, несмотря на притеснения евреев, Россия оставалась любимым домом: «Вопреки майским¹⁴⁹ и другим правилам, вопреки Кишиневу и Белостоку я был и чувствовал себя свободным человеком, для которого открыта широкая возможность работать в самых разнообразных областях человеческой деятельности, который мог материально обогащаться и духовно расти, мог бороться за недостающее ему и копить силы для продолжения борьбы. Ограничения, более стеснительные в одном случае, более стеснительные в другом, под напором времени и нашем напором все суживались, и во время войны широкая брешь была пробита в последней твердыне нашего бесправия»¹⁵⁰. Отцу вторил и младший брат Ильи, который полагал, что в Росиии в начале века было больше свободы, чем во многих «западных демократиях»¹⁵¹. А для Ильи Россия была потерянным и вожделенным Сионом, как он написал 23 марта 1933 г. своему учителю Ростовцеву: «Горе нам, потерявшим – даже подумать страшно: уже 16 лет прошло – отечество и теперь тоскующим на чужих реках о своем Сионе!»¹⁵².

Студент Императорского Петроградского университета

Начало Первой мировой войны Бикерман застал гимназистом. Как вспоминает его брат, «мы вернулись в школу, как обычно, в сентябре, и война почти не повлияла на нашу жизнь. Все были настроены в высшей степени патриотично и ненавидели немецких поджигателей войны»¹⁵³. Лето 1915 г. семья провела в Сиверской. Поездка на Черное море в военное время казалась опасной и слишком дорогой. Отец было подумывал отправить семейство на берег Финского залива, но во время войны евреям было запрещено жить на побережье. Но никакие антиеврейские меры, «правительственные глупости», как их назовет в своих мемуарах Яков Бикерман, не могли поколебать патриотического настрoя семьи¹⁵⁴.

В 1915 г. Илья окончил гимназию, в отличие от младшего брата, без золотой медали¹⁵⁵, но с достаточно хорошими оценками¹⁵⁶. Он решил поступать на историко-филологический факультет Петроградского университета – выбор для еврея не характерный, поскольку был тупиковым с точки зрения карьеры: возможность занимать государственные должности для евреев была существенно затруднена, а преподаватели средних и высших государственных учебных заведений были государственными служащими¹⁵⁷. Университетские должности имели четко определенные соответствия с Табелью о рангах. Так, ректор университета приравнивался к действительному статскому советнику (IV класс), декан и ординарный профессор – к статскому советнику (V класс), экстраординарный профессор – к коллежскому советнику (VI класс) и т. д.¹⁵⁸ Студенты-евреи иронично называли историко-филологический и физико-математический факультеты, выпускники которых не имели никаких перспектив получить работу по специальности в средней или высшей школе, бесхлебными¹⁵⁹.

Справедливости ради следует сказать, что историко-филологический факультет был неприемлем и для некоторых русских абитуриентов. Как отметил А. Е. Иванов, их отпугивала «перспектива своей профессиональной незащищенности по получении университетского диплома»¹⁶⁰. В. В. Вересаев в своих «Воспоминаниях» сформулировал это опасение с исчерпывающей точностью: «Я давно уже решил по окончании курса (Вересаев сначала окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. – И. Л.) поступить на медицинский факультет… С филологического факультета кем я мог выйти? Учителем… ну, профессором. Признает тебя начальство неблагонадежным, – и все твои знания некуда будет применить, и ты будешь выброшен из жизни. А работа врача нужна везде и всегда, независимо от того, как к тебе относится начальство»¹⁶¹.

В соответствии с законом евреи имели право получать научные степени, а следовательно, и определенные привилегии в виде чинопроизводства в соответствии с Табелью о рангах. В Положении от 9 декабря 1804 г. «Об устройстве евреев», принятом при Александре I, пункт 5 гласил: «Те из евреев, кои способностями своими достигнут в университетах известных степеней отличия в медицине, хирургии, физике, математике и других знаниях, будут в оных признаваемы и производимы в университетские степени наравне с прочими российскими подданными». Однако, как видно из пункта 43 Положения, это отнюдь не означало, что все евреи получили равные с их христианскими коллегами права: «Евреи, отличившиеся знаниями или важными Государству заслугами, будут соразмерно тому отличаемы и награждаемы». Более того, отсутствие в пункте 5 Положения 1804 г. полного списка дисциплин, по которым евреи могли получать степени, давало возможность для отказа в получении степеней по неупомянутым в списке дисциплинам¹⁶². Точки над i были поставлены в 1819 г., когда по решению министра духовных дел и народного просвещения А. Н. Голицына студенты иудейского вероисповедания по получении диплома не исключались из подушно-податного состояния и, следовательно, не могли получать ученые степени, поскольку на них могли претендовать только лица, из этого состояния исключенные¹⁶³.

Второе положение «Об устройстве евреев» было принято 13 апреля 1835 г. В соответствии с ним евреи получили право на получение ученых степеней на тех же основаниях, что и остальные российские подданные, но не имели права на чинопроизводство. Исключение составляли те, кто получил докторскую степень «по засвидетельствованию Министра Народного Просвещения об отличных способностях их, но не иначе, как с Высочайшего разрешения»¹⁶⁴. С 1 февраля 1840 г. и евреи, окончившие университеты, и те, кто получал степени, были исключены из подушного оклада. В особо привилегированное положение были поставлены выпускники медицинских факультетов¹⁶⁵.

Положение 13 апреля 1835 г. было отменено 27 ноября 1861 г. Новые правила были более либеральными: «Евреи, имеющие дипломы на ученые степени доктора медицины и хирургии или доктора медицины, а равно дипломы на ученые степени доктора, магистра или кандидата по другим Факультетам Университета, допускаются в службу по всем ведомствам без ограничения места пребывания их чертою, для постоянной оседлости Евреев определенною; им разрешается также постоянное пребывание во всех губерниях и областях Империи для занятия торговлею и промышленностью»¹⁶⁶. Формально эти правила действовали вплоть до падения Российской империи. Теоретически евреи, имеющие научные степени, могли поступить на государственную службу, в том числе в университеты, однако на практике это не выполнялось¹⁶⁷: в России, как известно, суровость законов умерялась необязательностью их исполнения, но и мягкими законами также можно было пренебречь.

Обсуждая антисемитизм, существовавший в немецкой академической среде, куда попал Бикерман после эмиграции из России, Баумгартен ставит на одну доску российские и немецкие университеты: «Антисемитизм в академической среде создал невозможно парадоксальную ситуацию для евреев: с одной стороны, житейская мудрость подсказывала, что для еврея было слишком опасным излишне акцентировать свое еврейство, и евреи избегали еврейскую тематику, а с другой, антисемиты считали, что евреи должны заниматься исключительно еврейскими предметами, что они не были достаточно “чистыми” или достаточно “интеллектуальными”, чтобы овладеть классическими предметами. В результате академического антисемитизма многие евреи в России и Германии или отказывались от своего еврейства, чтобы заниматься классикой, или предпочитали работать исключительно в области иудаики. Бикерман не хотел быть ограниченным этой разновидностью академического антисемитизма»¹⁶⁸. Далее, впрочем, Баумгартен отмечает, что карьера филолога-классика в дореволюционной России для некрестившегося еврея была невозможна, а во Франции и Германии – серьезно затруднена. Это справедливо: с точки зрения вхождения евреев в академический мир ситуации в России и Германии были различны. На с. 99−108 в главе «Евреи в академическом мире в Веймарский период» Баумгартен подробно разбирает положение евреев в немецких университетах. Он ссылается на статью А. Павличек, в которой она, изучив архивы Прусского министерства образования, пришла к выводу о том, что положение как тех евреев, которые сохранили верность иудаизму, так и выкрестов в имперский и Веймарский периоды было существенно лучше, чем это принято считать. На всех факультетах в Берлине между 1871 и 1933 гг. получили назначение 1932 преподавателя. И них 458 (24 %) были евреями, причем 267 (около 60 %) открыто исповедовали иудаизм или, во всяком случае, называли себя евреями. Но при этом нельзя сказать, что антисемитизма в германском академическом мире не было. Известны случаи, когда при назначении на профессорскую должность еврейская национальность кандидата служила препятствием, особенно в тех областях, которые считались важными для формирования германской идентичности: философия, классическая филология, немецкая литература, история современного искусства и средневековая история. Противники апеллировали к христианству: Германия была и есть христианское государство, в котором евреи представляют терпимое (в лучшем случае) меньшинство. Христианские идеи составляют в нем основу немецкой науки, и если немцы рассчитывают оставаться христианами, то евреи в качестве учителей в немецком государстве неприемлемы. Но это мнение, хотя бы и высказанное достаточно влиятельными и известными учеными, не меняло общую картину: евреи могли преподавать и занимать профессорские должности в германских университетах, хотя для них это было сложнее, чем для их немецких коллег. Нет нужды говорить, что российские евреи о таком могли только мечтать.

Все ограничения можно было снять, приняв крещение. Как правило, это помогало: университетскими профессорами были выкресты Д. А. Хвольсон, Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, Е. В. Тарле (последний крестился в православие не из карьерных соображений, а по романтической причине – ради заключения брака с любимой девушкой). Однако иногда и крещение положения не спасало: так, например, министр народного просвещения (1898–1901) Н. П. Боголепов не допустил к занятиям по подготовке к профессорскому званию историка литературы выкреста П. С. Когана. В 1902 г. попечитель Московского учебного округа П. А. Некрасов не утвердил решение юридического факультета об оставлении на кафедре финансового права для приготовления к профессорскому званию М. И. Фридмана. Не только сам Фридман, но его родители были выкрестами. Объясняя причину своего решения, Некрасов сообщил декану юридического факультета, что «привлечение лиц еврейского происхождения, хотя бы и принявших православие, крайне не желательно, тем более что и до поступления в университет евреи часто принимают христианство, а потому решение подобных дел… требовало бы большей осторожности»¹⁶⁹. В течение двух лет Фридман пытался оспорить решение попечителя учебного округа, но безрезультатно.

Принять крещение ради карьеры соглашались немногие и после тяжелых колебаний. Дело было не в религиозности студентов-евреев, мечтавших о научном или педагогическом поприще, – многие из них к религии относились индифферентно или даже отрицательно¹⁷⁰, а в моральной стороне вопроса.

Известный филолог-классик и новолатинский поэт Яков Маркович Боровский, человек религии абсолютно чуждый, окончил знаменитую Санкт-Петербургскую Шестую гимназию, в которой для желающих был факультатив по древнегреческому языку (вызвавший поначалу большой интерес у гимназистов, вскоре, впрочем, его утративших, за исключением братьев-близнецов Боровских), мечтал заниматься классикой, но был вынужден поступить в Политехнический институт. Только после Февральской революции, когда все ограничения для евреев были сняты, он смог со спокойной совестью перевестись на вожделенный историко-филологический факультет университета.

Известный историк античности Соломон Яковлевич Лурье, будучи атеистом, долго колебался, следует ли ему принять крещение ради того, чтобы остаться в университете «для подготовки к профессорскому званию» (как бы сейчас сказали, в аспирантуре). Характерно, что первоначально он поступал в Петербургский технологический институт именно потому, что понимал, что в столь любимой им области занятий классическими древностями перспектив у него нет. Крещение как решение всех проблем им тогда не рассматривалось. И только случайная тройка по сочинению помешала ему поступить в Технологический институт и стать инженером. Под влиянием уговоров отца, который так же, как и Иосиф Бикерман, вырос в местечковой религиозной семье и порвал со своим прошлым, он все же крестился в лютеранской церкви, но считал крещение «гнуснейшим из компромиссов». Как отметил один из студентов, отвечая на анкету 1913 г., распространенную среди евреев, учившихся в высших учебных заведениях Москвы, «еврей не имеет права быть ренегатом вследствие тяжелого положения его братьев»¹⁷¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Momigliano A. L’assenza del terzo Bickerman // Momigliano A. Settimo contributo alla storia degli studi classici e del mondo antico. Roma, 1984. Storia e litteratura, 161. P. 371; впервые напечатано: Revista Storica Italiana. 94. Fasc. 2. 1982. P. 527–531; англ. пер.: The Absence of the Third Bickerman // Essays on Ancient and Modern Judaism. Ed. with an Introduction by S. Berti. Cicago, 1994. P. 217–224.

Вернуться

2

Момильяно неоднократно повторял эту оценку значения Бикермана в разговорах с различными людьми. Беседуя с ассириологом Хаимом Тэдмором, Момильяно заметил, что его собственные научные выводы, возможно, не выдержат проверку временем, а выводы Бикермана ее выдержат. Когда Тэдмор пересказал это мнение Бикерману, тот промолчал, но позднее написал, что Момильяно ошибался. Бикерман считал, что самым великим исследователем античности его поколения был Луи Робер, абсолютный знаток античной эпиграфики (Baumgarten A. Elias Bickerman on Hellenizing Reformers: A Case Study of an Unconvincing Case // JQR 97.2. 2007. P. 152; Baumgarten A. Elias Bickerman as a Historian of the Jews. A Twentieth Century Tale. TSAJ, 131. Tübingen, 2010. P. 3).

Вернуться

3

Hengel M. Elias Bickermann. Erinnerungen an einen grossen Althistoriker aus St. Petersburg // Hiperboreus. Vol. 10. 2004. S. 171–198; англ. пер.: Introduction: Elias Bickerman – Recollections of a Great Classical Scholar from St Petersburg by M. Hengel // Bickerman E. J. Studies in Jewish and Christian History: A New Edition in English including The God of the Maccabees, introduced by Martin Hengel, edited by Amram Tropper Leiden; Boston: Brill, 2007 (Arbeiten zur Geschichte des antiken Judentums und des Urchristentums. 68.1). P. XXVII–LV.

Вернуться

4

Научная карьера Бикермана в Германии, развивавшаяся весьма успешно, оборвалась с приходом Гитлера к власти. В предисловии к английскому переводу своей книги Der Gott der Makkabäer («Бог Маккавеев») он вспоминает: «О. Эйсфельдт попросил меня написать комментарии к 1 и 2 Маккавейским книгам для его Hanbuch zum Alten Testament (“Справочника по Ветхому Завету”). Контракт был подписан Паулем Зибеком, издателем Эйсфельдтовского “Справочника”, 30 января 1933 г. Когда я вышел из его гостиничного номера в Берлине, в газетах объявили о назначении Гитлера канцлером Германии» (The God of the Maccabees: Studies on the Meaning and Origin of the Maccabean Revolt, translated by H. R. Moering. Leiden: Brill. 1979. P. XI). Память здесь Бикермана подвела: Пауль Зибек умер в 1920 г., и издательство перешло к его сыну Оскару. Впрочем, учитывая то, что Бикерман часто, рассказывая о себе видоизменял детали своей биографии, о чем подробно речь пойдет дальше, вполне возможно, что договор был подписан не 30 января 1933 г., когда Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, а в какой-то другой день, и зловещую историческую дату он назвал ради большей эффектности рассказа. Надо отдать должное издательству Мор Зибек: оно не разорвало контракт с Бикерманом даже после его эмиграции во Францию и в своих каталогах послевоенного времени указывало, что Бикерман готовит для него комментарии к Маккавейским книгам (Hengel. Elias Bickermann. S. 181–182 = Hengel. Elias Bickerman. P. XXXVIII).

Вернуться

5

Hengel. Elias Bickermann. S. 175 = Hengel. Elias Bickerman. P. XXXI. Мортон Смит является также автором одного из некрологов (Gnomon. Bd. 54.2. 1982), в котором он воспользовался данными из справочника «Кто есть кто в Америке» (Who is Who in America. Vol. 30 1958/59. P. 234c – 235a), к которому Бикерман обычно отсылал всех интересующихся его биографией. Расширенный вариант статьи из «Кто есть кто» Бикерман отдал незадолго до смерти для опубликования в «Международном биографическом словаре центрально-европейских эмигрантов, 1933– 1945» (International Biographical Dictionary of Central European Emigres, 1933–1945). Статьи в обоих справочниках представляют романтизированный и существенно отредактированный вариант биографии. Познакомившись с автобиографиями отца и брата Бикермана, Смит в предисловии изменил свой рассказ о жизни Бикермана до эмиграции.

Вернуться

6

См. выше, прим. 3.

Вернуться

7

См. выше, прим. 4.

Вернуться

8

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 11.

Вернуться

9

Bikerman J. Two Bikermans: Autobiographies by Joseph and Jacob J. Bikerman. New York: Vantage Press, 1975. Автобиография Иосифа Бикермана была изначально написана по-русски и опубликована в Париже в нескольких номерах эмигрантского журнала «Возрождение», а затем переведена на английский для публикации под одной обложкой с автобиографией его младшего сына Якова Бикермана. Может быть, большой любитель и знаток Пушкина, посвятивший две статьи его творчеству, Бикерман помнил о его эмоциональном объяснении в письме к П. А. Вяземскому, почему не следует писать автобиографию: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо – а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе. – Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью – на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать – braver – суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно» (А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 10 (М., 1958²), 190 сл.).

Вернуться

10

Smith M. Elias Bickerman // Bickerman E. Studies in Jewish and Christian History. Part III. Leiden, 1986. P. XI–XIII = Introduction to the Original Edition (Part Three) – Elias J. Bickerman by M. Smith. P. XXIII−XXV.

Вернуться

11

См. список корреспондентов Бикермана, у которых сохранились его письма, в: Baumgarten. Elias Bickerman. P. 325–332.

Вернуться

12

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 262–263.

Вернуться

13

Baumgarten. Elias Bickerman. P. V–VI.

Вернуться

14

Шарить в стране беспамятства —

вот ремесло историка.

Дело разведчика Божьего,

праведный шпионаж.

Стратановский С. Г. Строки к историку // Стратановский С. Г. Стихи. СПб., 1993. С. 52.

Вернуться

15

Характерным примером является биография Д. С. Лихачева, написанная петербургским писателем Валерием Поповым и опубликованная в серии «Жизнь замечательных людей» в 2013 г. О грязных разоблачительных пасквилях, иногда начинающихся с приставки анти-, даже и упоминать не хочется.

Вернуться

16

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 3.

Вернуться

17

Hengel. Elias Bickermann. S. 174 = “Introduction”. P. XXX.

Вернуться

18

В двухтомник избранных работ Бикермана «Studies in Jewish and Christian History», в который была также включена его книга «Бог Маккавеев», входят 33 статьи, посвященные иудаике, 8 статей, посвященных христианству, и 3 – на общие темы религии и литературы в древности. В сборник статей по классической филологии и античной истории «Religions and Politics in the Hellenistic and Roman Periods» вошло 25 статей.

Вернуться

19

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 11.

Вернуться

20

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 49.

Вернуться

21

Имеется в виду сцена в «Войне и мире», когда Наташа Ростова, воспитанная француженкой-эмигранткой и не обученная тому, как надо танцевать народный танeц, пляшет его естественно, органично и точно, поскольку ее русская душа знает, как нужно делать то, чему невозможно научиться, а можно, как полагал Толстой, только всосать «из того русского воздуха, которым она дышала». «Наташин танец» (Natasha’s dance) – название книги английского слависта Орландо Файджеса, о популярности которой говорит тот факт, что одно время она вместе с детективами и прочей широко читаемой литературой продавалась в магазинчиках на английских железнодорожных станциях.

Вернуться

22

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 293–294.

Вернуться

23

Бикерман придавал очень большое значение классическому образованию для занятий древней историей. Так, в письме к Дандамаеву от 8 января 1972 г. он писал: «Я снова и снова обращал внимание на то, что востоковеды, у которых нет классического образования, как правило, недостаточно владеют историческим методом», а в письме от 8 февраля 1974 г.: «Ассириологи, которые хотят быть историками, должны, прежде всего, как это сделали Вы, изучить греческий язык и греческую историю».

Вернуться

24

תערב – завет (berith).

Вернуться

25

Bickerman. Studies in Jewish and Christian History. NE. P. XI.

Вернуться

26

The God of the Maccabees. P. 1030. По аналогии с нацистами, которые утверждали, что вещают от лица всего немецкого народа.

Вернуться

27

Ср. Bickerman. E. Der Gott des Makkabäer. Untersuchungen über Sinn und Ursprung der makkabäischen Erhebung. Berlin: Schocken Verlag, 1937. S. 7: “Die Zielsetzung dieses Buches ist eine rein historische” («Цель этой книги чисто историческая»).

Вернуться

28

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 49.

Вернуться

29

Ср. цитату из Пушкина в прим. 9.

Вернуться

30

Начиная с 1970 г., когда в Ленинграде состоялся 5-й Международный конгресс историков-экономистов, Бикерман несколько раз посещал Советский Союз и пользовался любым предлогом, чтобы приезжать на родину.

Вернуться

31

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 38–39.

Вернуться

32

Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб.: Европейский дом, 1995. С. 738.

Вернуться

33

В отличие от сцены в Таврическом дворце (см. с. 119 сл.) И. М. Дьяконов не говорит о том, что он был свидетелем эпизода в трамвае, но как мне сообщил Н. Л. Елисеев, которому Дьяконов рассказывал о стычке в трамвае, у него создалось впечатление, что она произошла на глазах у Дьяконова. Впрочем, Игорь Михайлович тоже был хорошим рассказчиком и, следовательно, мог для большей эффектности истории превратить себя в свидетеля.

Вернуться

34

См., например: Two Bikermans. P. 36: «когда Элиас был в Красной армии», 143: «Элиас все еще был офицером Красной армии».

Вернуться

35

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 40.

Вернуться

36

На собрании, посвященном пятой годовщине, выступал его отец с докладом «Подвиг Белой армии», см.: Schlögel K., Kucher B., Suchy B., Thum G. (herausg.). Chronik russischen Lebens in Deutschland 1918–1941. Berlin: Akademie Verlag, 1999. № 2005. В докладе он, в частности, осудил русскую общественность, выявившую «свою полную несостоятельность на второй уже день февральской революции». Она же, по словам Бикермана, «погубила и белых» (Дни. № 25. 28 ноября 1922 г.).

Вернуться

37

Руль. № 1513. 22 ноября 1925 г. С. 6. Баумгартен со ссылкой на «Хронику русской жизни в Германии в 1918–1941 гг.» (Schlögel, Kucher, Suchy, Thum (herausg.), Chronik russischen Lebens. № 4406 = http://russkij-berlin.org/Chronik-1925.html) пишет, что участниками собрания могли быть только ветераны Белой армии и те, кто получил специальные приглашения. Это утверждение основано на неверной интерпретации слова Mitglieder, которое означало не членов белого движения, а членов Студенческого союза; см. объявление о предстоящем собрании в «Руле» (№ 1507.14 ноября 1925. С. 4), которое послужило источником для авторов «Хроники»: «В субботу 14 ноября в 8 ½ часов вечера в клубе Рус<ского> Нац<ионального> Студ<енческого> Союза в ознаменование 8-ой годовщины Добровольческой Армии устраивается “Чашка чая”. Вход для не членов союза по особым приглашениям».

Вернуться

38

Местечко Окны находилось в Подольской губернии на границе с Херсонской губернией. Как писал Иосиф Бикерман в своих воспоминаниях, «местечко входило в Балтийский уезд, а деревня по другую сторону речки, принадлежавшая тому же князю Гагарину, относилась уже к Ананьевскому уезду, следовательно к Херсонской губернии» (Бикерман. «Воспоминания». С. 105).

Вернуться

39

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Т. 13. Д. 67391. Л. 6.

Вернуться

40

Как отмечает Баумгартен, само по себе появление имени Бикермана в «Who is Who in America» было честью для ученого-эмигранта, попавшего в страну в 1942 г. (Baumgarten. Elias Bickerman. P. 27. Not. 4).

Вернуться

41

International Biographical Dictionary of Central European Emigres, 1933– 1945. Vol. 2.1. 1983. P. 103.

Вернуться

42

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 19, 31.

Вернуться

43

Книга, являющаяся настольной для любого исследователя, занимающегося Древним миром, идея написания которой была подсказана Бикерману Эдвардом Норденом, впервые была опубликована на немецком языке в 1933 г.: Chronologie (Einleitung in die Altertumswissenschaft, herausg. von A. Gerke und Ed. Norden. III. 5. Leipzig-Berlin). Для английского издания книга была существенно расширена и в определенной мере пересмотрена (Bickerman E. J. Chronology of the Ancient World. London: Thames and Hudson, 1968). С английского варианта был сделан русский перевод с четырьмя приложениями, написанными М. А. Дандамаевым, И. М. Дьяконовым, В. А. Лившицем: Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975.

Вернуться

44

Подобная ошибка сделана Баумгартеном и при объяснении причины, по которой Бикерман в 1936 г. назначил свою свадьбу в Париже на 28 июля. Он полагает, что дата имела сентиментальное значение для Бикермана, поскольку совпадала с днем рождения матери, однако его мать родилась в 1861 г. и, следовательно, по григорианскому календарю 27 июля.

Вернуться

45

Baumgarten. Elias Bickerman. 31 сл.

Вернуться

46

Для матери Бикермана, урожденной Сарры Маргулис, это был второй брак, от первого у нее была дочь Мина Вайслович, которая была на шесть лет старше Ильи Бикермана. В своих воспоминаниях Иосиф Бикерман дает понять, что у него это был первый брак. Однако в «Международном биографическом словаре центрально-европейских эмигрантов» сказано, что женитьба на Сарре Моргулис была вторым браком и что Иосиф Бикерман развелся с первой женой. При перечислении источников в словаре стоит пометка Qu, означающая, что биографические материалы (ответы на вопросник, подробный curriculum vitae или автобиография) были переданы человеком, чья биография представлена в словаре. Иосиф Бикерман умер в 1942 г. и сам представить материалы не мог. В его автобиографии о первой женитьбе не упоминается.

Вернуться

47

В исходном русском тексте стоит несколько неожиданное в данном контексте выражение «сошлись» (в английском переводе воспоминаний Бикернмана-отца, сделанном его младшим сыном, стоит «were united», что легче понять как упоминание о браке), не обязательно подразумевающее официальную церемонию.

Вернуться

48

Baumgarten. Elias Bickerman. P. 33.

Вернуться

49

РГВИА. Ф. 409. Послужные списки 347-621. Л. 5.

Вернуться

50

Baumgarten. Elias Bickerman. 33 сл.

Вернуться

51

Бикерман И. Записки журналиста // Возрождение. Литературно-политические тетради. 18. Ноябрь-декабрь 1951. С. 92–110; 19. Январь-февраль 1952. С. 115–131; Бикерман И. Воспоминания // Возрождение. Ежемесячный литературно-политический журнал. № 153. С. 105–116; № 154. С. 107–119.

Вернуться

52

См. выше, прим. 9.

Вернуться

53

Бикерман. Воспоминания. № 153. С. 106–107.

Вернуться

54

Мишна обычно датируется ок. 200 г.

Вернуться

55

Бикерман. Воспоминания. № 153. С. 110.

Вернуться

56

Бикерман. Воспоминания. № 153. С. 109–110.

Вернуться

57

Two Bikermans. P. 79.

Вернуться

58

Бикерман. Воспоминания. № 154. С. 118.

Вернуться

59

Бикерман И. К самопознанию еврея. Чем мы были, чем мы стали, чем мы должны быть. Париж, 1939.

Вернуться

60

Бикерман И. О сионизме и по поводу сионизма // Русское богатство. 7. 1902. С. 45.

Вернуться

61

Бикерман. О сионизме и по поводу сионизма. С. 67.

Вернуться

62

Бикерман. О сионизме и по поводу сионизма. С. 68.

Вернуться

63

Бикерман. Записки журналиста. 18. С. 93.

Вернуться

64

В послесловии к русскому переводу книги «The Jews in the Greek Age», вышедшей под заглавием «Евреи в эпоху эллинизма», его автор Хава Корзакова, всячески акцентирующая еврейскую мотивированность работ Бикермана, ошибочно утверждает, что он «изучил основы иврита в Петербурге» (с. 366).

Вернуться

65

Two Bikermans. P. 99.

Вернуться

66

Two Bikermans. P. 81.

Вернуться

67

Two Bikermans. P. 84.

Вернуться

68

Одесса // Еврейская энциклопедия. T. ХII. СПб., 1916. Кол. 67.

Вернуться

69

Two Bikermans. P. 86–87.

Вернуться

70

Two Bikermans. P. 99.

Вернуться

71

Бейзер M. Евреи в Петербурге. Иерусалим: Библиотека-Алия, 1989. С. 38.

Вернуться

72

См. о саде: Пономарев И. А. Сад купца Овсянникова // История Петербурга. № 2. 2006. С. 7–20.

Вернуться

73

В 1952 г. сад еще раз изменил имя и стал называться садом имени Н. Г. Чернышевского, поскольку именно на Мытнинской площади 19 мая 1864 г. произошла гражданская казнь Чернышевского. Тем не менее для жителей он по-прежнему оставался Овсяшкой (см. чудесное описание сада в: Лурье Самуил. Архипелаг гуляк // Звезда. № 3. 2005. С. 112).

Вернуться

74

Two Bikermans. P. 88.

Вернуться

75

Two Bikermans. С. 89.

Вернуться

76

Петровская И. Театр и зритель российских столиц 1895–1917. Л., 1990. С. 91.

Вернуться

77

Петровская И., Сомина В. Театральный Петербург, начало XVIII века – октябрь 1917 года. СПб., 1994. С. 307 сл.

Вернуться

78

Аспидов А. С листком и без листка // Санкт-Петербургские ведомости. № 202 от 27.10.2006.

Вернуться

79

П. Ю. Театр Валентины Лин // Театр и искусство. № 47. 1912. С. 912, цит. по: Тихвинская Л. И. Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века: Кабаре и театр миниатюр в России: 1908–1917. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 246.

Вернуться

80

Эстрада в России. ХХ век. Энциклопедия. М., 2004. С. 345 сл. (Д. И. Золотницкий).

Вернуться

81

Первое время он существовал под названием «Новый театр Валентины Лин», затем вернул старое название.

Вернуться

82

Трюм и палуба (Морские рисунки) // Бодрое слово. № 1. 1908; Мат в три слова // Бодрое слово. № 4. 1908.

Вернуться

83

У окна // Бодрое слово. № 24. 1909; Спектакль // Бодрое слово. № 4. 1908.

Вернуться

84

Выборгское воззвание, принятое 9 (22) июля 1906 г. и призывавшее к гражданскому неповиновению правительству, было подписано 180 бывшими членами I Государственной думы после неправомерного, как они считали, роспуска Думы. Против подписавших было начато уголовное преследование, в результате которого подавляющее большинство подписантов получило трехмесячный тюремный срок и было лишено избирательных прав.

Вернуться

85

[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.rulex.ru/01010531.htm

Вернуться

86

Two Bikermans. P. 92–93.

Вернуться

87

Two Bikermans. P. 94.

Вернуться

88

Two Bikermans. P. 95.

Вернуться

89

Two Bikermans. P. 90.

Вернуться

90

Там же.

Вернуться

91

В представленных в университет документах Бикерман назван выпускником гимназии Н. В. Дмитриева (бывшей С. А. Столбцова), см.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 67391. Л. 5.

Вернуться

92

Two Bikermans. P. 92. Имеется в виду кинотеатр «Колизей», малый зал.

Вернуться

93

ЦГИА СПб. Ф. 762 Оп. 1. Д. 7. Л. 120–121.

Вернуться

94

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. Т. 1. Л.: Искусство, 1991. С. 53.

Вернуться

95

ЦГИА СПб. Ф. 762. Оп. 1. Д. 19. Л. 9.

Вернуться

96

Two Bikermans. P. 93.

Вернуться

97

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. М., 1972. С. 7.

Вернуться

98

Two Bikermans. P. 96.

Вернуться

99

См., например, восторженные воспоминания Н. А. Афанасовой (Колюбакиной) (Жизненный путь. СПб., 2005), которая училась в женской гимназии, где также преподавал Столбцов: «Нашим любимым учителем был филолог Сергей Аникеевич Столбцов. Он привил горячую любовь к родной литературе. Мы ждали его уроков, ловили каждое его слово, зачитывались классиками, изучали Тургенева, Гоголя, Пушкина, Толстого. Под его руководством у нас организовался литературный кружок из учениц 6-го и 7-го классов.

Мы собирались по вечерам раза два в месяц.

Я очень любила эти вечера, насыщенные какой-то юной, наивной, далекой от жизни романтикой.

Во всей гимназии тихо и темно. Мы собирались в маленьком зале приготовительных классов. Пока еще нет Столбцова, кто-нибудь, чаще всего Шура Висленева, садится за рояль, играет классиков – Чайковского, Глинку, Рахманинова. Музыка еще больше настраивает на романтический лад. Читаем и обсуждаем романы Тургенева. Переносимся в мир людей сороковых годов, в мир Рудина, хорошо отображенный в «Истории русской интеллигенции» Овсянико-Куликовского. Кружок этот просуществовал недолго и распался. Участие в нем принимали немногие. Это был замкнутый круг, считавшийся элитой, спаянных крепкой дружбой учениц».

В письме к брату от 8 февраля 1976 г. Бикерман пишет о том, что всегда был плохим учеником и что Столбцов отозвался о нем как о занимающем третье место в классе… с конца (Baumgarten. Elias Bickerman. P. 28). Это не помешало ему, впрочем, окончить гимназию с весьма достойными оценками (см. с. 74, прим. 156).

Вернуться

100

Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып. 19–20. СПб, 1914. С. 49–62. Статья была передана в журнал до 17 июня 1913 г. (Пушкинские заметки. С. 54. Прим. 5).

Вернуться

101

Бикерман. Пушкинские заметки. С. 49 сл. Бикерман ссылается на: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 2. СПб., 1889. С. 71.

Вернуться

102

Владимир Титов поменял местами свое имя и фамилию и перевел имя на греческий язык в соответствии с народной этимологией – «владеющий миром» (этимологически первая часть др.-русск. Володимѣръ, цслав. Владимѣръ связана с цслав. владъ (власть), а вторая родственна гот. –mērs (великий), ирл. mór, már (большой, великий), соответственно имя означает «великий в своей власти», см. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1986. С. 326, 341, окончание –мир возникло под влиянием мир «спокойствие; вселенная»).

Вернуться

103

Черейский Л. А. Титов // Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1989. С. 435. С 1912 г. эта повесть печатается под именем Пушкина с соответствующими разъяснениями.

Вернуться

104

Речь. № 162. 1913.

Вернуться

105

См. выше, прим. 100.

Вернуться

106

Пушкинские заметки. С. 53. Прим. 1.

Вернуться

107

Фомичев С. А. В. П. Титов // Русская фантастическая проза эпохи романтизма. Л.,1990.

Вернуться

108

Бикерман. Пушкинские заметки. С. 55.

Вернуться

109

Бикерман. Пушкинские заметки. С. 62.

Вернуться

110

Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 66– 81.

Вернуться

111

Действительно, на двух списках оды стоит имя Пиго Лебрена, это явная ошибка: журналист Пиго Лебрен перепутан с Экушаром Лебеном, который писал революционные оды. Идентификация «возвышенного галла» до сих пор является спорным вопросом, см.: Фатов Н. Н. Дискуссионные вопросы в связи с «Вольностью» и «Деревней» Пушкина // Научные доклады высшей школы. Филол. науки. № 4. 1961. Под «возвышенным галлом» Н. Н. Фатов вслед за Ю. Г. Оксманом понимает Руже де Лиля; другие предложенные исследователями кандидатуры: Андре Шенье (см., напр.: Слонимский А. Л. О каком «возвышенном галле» говорится в оде Пушкина «Вольность» // Пушкин. Исследования и материалы. Т. IV. М., Л: Изд. АН СССР, 1962. С. 327–335), Экушар Лебрен (Б. В. Томашевский).

Вернуться

112

Ученые записки Саратовского юридического института. Вып. 18. Саратов, 1969. С. 201– 228.

Вернуться

113

Оксман Ю. Г. Пушкинская ода «Вольность» (К вопросу о датировке) // Проблемы истории культуры, литературы, социально-экономической мысли. Межвузовский научный сборник. Вып. 5. Часть 2. Саратов, 1989. С. 3–33.

Вернуться

114

Лекманов О. А. «Абсолютная сила» и формалисты в 1937 году (по материалам «Литературной газеты» // Лекманов О. А. Русская литература ХХ века: журнальные и газетные «ключи». М., 2005. С. 25. Статья была напечатана в: Вестник Московского университета. Сер.10. Журналистика. № 6. 2002. С. 62–64 и в: Даугава. Рига № 3. 2002. С. 82–84.

Вернуться

115

В 1933 г. Шкловский участвовал в поездке 120 писателей на Беломорканал и оказался среди тех, кто, по словам Солженицына, впервые в русской литературе восславили рабский труд. В отличие от других, у Шкловского был личный повод для поездки: на Беломорканале находился его арестованный брат Владимир. Как об этом рассказывал Шкловский, «по разрешению Ягоды, с его письмом я ездил на Беломор, на свидание с братом, сидевшим в лагере. Письмо Ягоды сделало лагерное начальство очень предупредительным, за мной ухаживали. Когда я уезжал, спросили: “Как вы себя у нас чувствовали?” Огражденный от неприятностей письмом Ягоды, я ответил: “Как живая черно-бурая лиса в меховом магазине”. Они застонали…» (Устный Шкловский. Вступительная заметка и публикация Э. Казанджана // Вопросы литературы. № 4. 2004. С. 359).

Вернуться

116

Определение О. Лекманова, см.: Лекманов. «Абсолютная сила» и формалисты в 1937 году. С. 25.

Вернуться

117

См., напр., характерное определение из статьи Бровмана с разносом «закоренелой формалистки» Л. Я. Гинзбург: «при ослепительных огнях наступающего юбилея» (цит. по: Лекманов. «Абсолютная сила» и формалисты в 1937 году. С. 25).

Вернуться

118

Шкловский В. Ода «Вольность» // Литературная газета. № 2(638). 1937. С. 4; Шкловский В. Заметки о прозе Пушкина. М., 1937. С. 6–10.

Вернуться

119

В России VIII строфа была впервые опубликована в 1887 г., а полный текст оды – в 1906 г. (см.: Полное собрание сочинений А. С. Пушкина в 16 т. Т. 2. Кн. 1. М.-Л., 1947. С. 48).

Вернуться

120

Томашевский Б. «Вольность» Пушкина // Литература в школе. № 1. 1947. С. 19.

Вернуться

121

Но Александром I и Павлом дело не ограничилось. Появилось даже экзотическое толкование, превращающее юношеский незамысловатый почти экспромт Пушкина в политико-философское сочинение, созданное глубоким знатоком руссоистской политической теории и русской политической публицистики: под самовластительным злодеем Пушкин подразумевал народ (Вильк Е. А. К интерпретации пушкинской оды «Вольность»: «самовластительный злодей» и самовластный народ // Пушкин: Исследования и материалы. Т. XVI/XVII. СПб.: Наука, 2004. С. 102−125). Подобного рода интерпретации создают печальное впечатление: литература и литературоведение представляют собой области, подчас существующие друг от друга независимо и, может быть, даже в противофазе. Иными словами, как говорил Гераклид, πολυμαθίη νόον οὐ διδάσκει – многознание разум не научает.

Вернуться

122

Фейнберг И. Читая тетради Пушкина. Изд. 2-е. М., 1985. С. 628.

Вернуться

123

Пугачев В. В. Предыстория «Союза благоденствия» и пушкинская ода «Вольность». О времени создания оды «Вольность» // Пушкин. Исследования и материалы. Т. IV. М.-Л., 1962. С. 135, ср. также Серман И. З. Поэтический стиль Ломоносова. М.-Л., 1966. С. 169.

Вернуться

124

Муравьева О. С. Пушкин и Наполеон. Пушкинский вариант «Наполеоновской легенды» // Пушкин. Исследования и материалы. Т. XIV. Л., 1991. С. 8.

Вернуться

125

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в двадцати томах. Т. 2. Стихотворения. Кн. 1 (Петербург 1917−1820). СПб., 2004. С. 497.

Вернуться

126

Оксман Ю. Г. Пушкинская ода «Вольность» (К вопросу о датировке). С. 26. Цит. из: Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1813−1826) М.; Л., 1950. С. 165.

Вернуться

127

Имеется в виду М. Б. Пиотровский, нынешний директор Эрмитажа.

Вернуться

128

Pouchkine, Marx et l’international esclavigiste // La Nouvelle Clio. 1949– 1950. P. 416–431.

Вернуться

129

Bickerman. Poushkine. P. 417.

Вернуться

130

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. T. 7. M.: Издательство Академии наук СССР, 1958². С. 289–299.

Вернуться

131

Пушкин. Т. 7. С. 291–292.

Вернуться

132

Bickerman. Pouchkine. P. 419.

Вернуться

133

Дандамаев писал письма по-русски, а Бикерман по-английски на пишущей машинке, иногда вставляя от руки русские слова: у него не было русской пишущей машинки, а почерк был неразборчив, так что, жалея своего друга, он не хотел, чтобы тот тратил время на дешифровку его каракулей.

Вернуться

134

Открытка из Павии от 17 июля 1981 г. В ней и в письме от 6 июня Бикерман просит Дандамаева до сентября посылать письма на его адрес в Павии, справедливо полагая, что на фоне советско-израильских отношений того времени письма, посланные на адрес в Израиле, могут повредить Дандамаеву. В письмах от 20 мая и 6 июня он намекает, что с конца июля будет в Израиле: «чтобы насладиться солнцем, я собираюсь отправиться на свой любимый средиземноморский пляж».

Вернуться

135

Расцвет жизни Антигона из Сохо (или Сохийского) приходится на первые декады II в. до н. э. Он был одним из уважаемых учителей, от которого в Мишне в части трактата Авот «Пирке Авот» («Учения отцов»), содержащем высказывания на этические темы, сохранилась единственная сентенция: «Не уподобляйтесь рабам, которые служат господину с целью получить рацион (перас, перевод дан в соответствии с интерпретацией, отстаиваемой Бикерманом, который считает, что традиционное понимание этого слова как «вознаграждение», восходящее к Маймониду, неверно и что в сентенции Антигона оно является эквивалентом латинскому термину demensum, означающему отмеренный рацион), но будьте похожи на тех, кто служит господину без цели получить рацион, и да будет у вас страх Божий».

Вернуться

136

Светоний Г. Т. Божественный Клавдий // Светоний Г. Т. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1964. С. 139.

Вернуться

137

Bickerman. Studies in Jewish and Christian History. NE. Vol. 1. P. 549.

Вернуться

138

Бикерман И. Цесаревич Константин и 11 марта 1801 г. // Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы. № 10. Октябрь. 1915. С. 106 сл.

Вернуться

139

Маршак С. Я. Поэзия науки // Маршак С. Я. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 7. Воспитание словом (статьи, заметки, воспоминания). М., 1971 = Ильин М. Избранные произведения Т. 1. М., 1962. В очерке, посвященном своему брату, И. Я. Маршаку, писавшему под псевдонимом М. Ильин, С. Я. Маршак так отзывается о гимназии: «Учился он в частной петербургской гимназии Столбцова, где в годы реакции собрались прогрессивно мыслящие преподаватели, в большинстве своем пришедшиеся не ко двору в казенных гимназиях. Среди них были люди широко образованные и преданные своему делу. Они сумели внушить ученикам любовь к истории, к литературе и точным наукам – к математике, физике, химии».

Вернуться

140

[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://starosti.ru/archive.php?m=5&y=1911

Вернуться

141

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 67391. Л. 4.

Вернуться

142

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 67391. Л. 38 об-39. Элементарный курс греческого языка Бикерман прослушал у К. В. Гибеля.

Вернуться

143

Бикерман защитил в Берлине докторскую диссертацию в 1926-м (Das Edict Kaisers Caracalla in P. Giss 40), а в 1930 г. представил хабилитационное сочинение (Geschichte des griecischen Hypomnema in Ägypten). В Германии для получения места в университете необходимо было не раньше, чем через два года после защиты, представить письменное исследование, а затем сдать экзамен по устному докладу на другую тему. Впрочем, хабилитационное испытание Бикерман прошел успешно только со второй попытки. В 1929 г. он провалился, см. подробно: Baumgarten. Elias Bickerman. 86−111. Баумгартен полагает, что, помимо чисто академических причин (работа Бикермана вызвала серьезные возражения у Эдуарда Мейера, Ульриха фон Виламовица и Ульриха Вилькена), неудача была вызвана еще и тем, что Бикерман отказался принять германское гражданство, помощь в получении которого ему предложил Мейер через Шубарта (ответ Шубарту был: «Не введи нас во искушение. Я был и остаюсь русским», письмо Дандамаеву 16 января 1981). Возможно, какое-то раздражение Мейер и испытывал, но нельзя забывать, что сочинение Бикермана вызвало критику даже его учителя Вилькена. Однако выдающийся талант молодого ученого был настолько очевиден, что ему был предоставлен редчайший шанс второй попытки (обычно провал означал конец академической карьеры), при этом в том же самом университете. Баумгартен обращает внимание на то, что в момент провала в Берлине оказался М. И. Ростовцев, который встречался с Вилькеным и, вполне возможно, замолвил слово за своего ученика (Baumgarten. Elias Bickerman. P. 113–114).

Вернуться

144

Накануне Второй мировой войны Одинец примкнул к течению в среде российской эмиграции, которое ратовало за возвращение в Советский Союз и создало организацию под названием «Союз русских патриотов», издававшую газету «Русский патриот». С 24 марта 1945 г. газета стала называться «Советский патриот». С момента переименования Одинец стал ее редактором (до этого редактор газеты не был обозначен). Вопрос о том, была ли патриотическая организация, в которой состоял Одинец, созданием советской спецслужбы, остается открытым, пока соответствующие архивы остаются закрытыми для исследователей, см.: Будницкий О. К истории русской эмиграции во Франции: по поводу публикации в AI № 1–2/2001 // Ab Imperio. № 3. 2001. С. 268, 271. В 1948 г. Одинец был выслан из Франции в советскую зону оккупации Германии. По приезде в СССР был направлен на работу в Казанский университет, где в течение двух лет до своей смерти был профессором на кафедре истории СССР, где он преподавал классическую филологию.

Вернуться

145

Дэвид Бодер (Арон Мендель Михельсон) знал Одинца еще по Петербургу: начиная интервью, Бодер напоминает Одинцу о том, что они «вместе работали в Димитриевской Гимназии в Петербурге, на Невском», а также, что Одинец был его профессором в Психоневрологическом институте, где он учился. Интервью с Одинцом является одним из многих, которые Бодер взял в 1946 г. у перемещенных лиц, см. текст интервью: [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://voices.iit.edu/interview?doc=odinetsD&display=odinetsD_ru

Вернуться

146

Явная оговорка.

Вернуться

147

Одинец Д. Национальный вопрос // Ab Imperio. № 1–2. 2001. С. 323– 359.

Вернуться

148

Будницкий. К истории русской эмиграции во Франции. С. 270.

Вернуться

149

Майские правила были приняты 3 мая 1882 г. Отныне евреям запрещалось селиться в деревнях черты оседлости, приобретать там недвижимость, торговать спиртным. Сельские сходы получили право выгнать из деревни любого еврея. Репрессивные меры были приняты под видом «временных», но просуществовали до падения самодержавия.

Вернуться

150

Бикерман И. М. Россия и русское еврейство // Россия и евреи. Сборник первый. Берлин, 1924, переиздание: YMCA-PRESS, 1978. С. 33.

Вернуться

151

Two Bikermans. P. 106.

Вернуться

152

Скифский роман / Под общ. ред. Г. М. Бонгард-Левина. М., 1997. С. 331. В письме к Ростовцеву от 14 января 1927 г. Бикерман писал о своем «русско-эмигрантском сердце», Скифский роман. С. 330.

Вернуться

153

Two Bikermans. P. 99.

Вернуться

154

Two Bikermans. P. 101.

Вернуться

155

В выпуске Якова Бикермана было трое медалистов, и все они были евреями. «Сейчас уже невозможно сказать, был или не был выбор медалистов в какой-то пусть незначительной степени определен пониманием того, что для евреев медали были необходимостью и лишь тщеславной роскошью для остальных», – пишет Яков Бикерман (Two Bikermans. P. 105 f.). Действительно, процентная норма вызывала глубокое возмущение не только в университетских кругах (в Московском университете, например, ее пытались игнорировать, см.: Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? Опыт социокультурного портретирования. М., 2007. С. 67), но и среди гимназистов. Характерна история, рассказанная Паустовским (Аттестат зрелости // Собрание сочинений в восьми томах. Т. 4. М.: Художественная литература, 1967): «Перед экзаменами в саду была устроена сходка. На нее созвали всех гимназистов нашего класса, кроме евреев. Евреи об этой сходке ничего не должны были знать. На сходке было решено, что лучшие ученики из русских и поляков должны на экзаменах хотя бы по одному предмету схватить четверку, чтобы не получить золотой медали. Мы решили отдать все золотые медали евреям. Без этих медалей их не принимали в университет».

Вернуться

156

В аттестате у Ильи были четыре четверки: по математике, физике, космографии, французскому языку (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 67391. Л. 3).

Вернуться

157

Судьба выдающегося английского латиниста и поэта Хаусмана, который после неудачи на выпускных экзаменах в Оксфордском университете в течение 10 лет проработал клерком в патентном бюро, публикуя одну за другой блестящие статьи в научных журналах (при этом не церемонясь с коллегами и раздавая критические удары направо и налево), в результате чего английский ученый мир постепенно осознал, что лучший латинист своего времени находится в свободном полете, и это положение немедленно исправил, пригласив Хаусмана занять кафедру сначала в Университетском колледже Лондона, а затем в Кембриджском университете, для российских евреев была недостижимой мечтой. В Российской империи не было университета, который смог бы пригласить блестящего ученого занять кафедру, если он был евреем.

Вернуться

158

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи XVIII – 1917 г. М., 1994. С. 60.

Вернуться

159

Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. С. 109.

Вернуться

160

Иванов А. Е. Студенчество России конца XIX – начала XX века. Социально-историческая судьба. М., 1999. С. 41.

Вернуться

161

Вересаев В. В. Воспоминания. М., 1982. С. 335.

Вернуться

162

Иванов. Еврейское студенчество. С. 15 сл.

Вернуться

163

Иванов. Еврейское студенчество. С. 18 сл.

Вернуться

164

Леванда В. О. Полный хронологический сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649−1873 г. Извлечения из Полных Собраний Законов Российской Империи. СПб., 1874. С. 375, § 111.

Вернуться

165

Иванов. Еврейское студенчество. С. 21−24.

Вернуться

166

Леванда. Полный хронологический сборник законов. С. 972.

Вернуться

167

Гимпельсон Я. И. Законы о евреях. Систематический обзор действующих законоположений о евреях с разъяснениями правительствующего Сената и центральных правительственных установлений. Часть II. Петроград, 1915. С. 441−442; Мыш М. И. Руководство к русским законам о евреях. Изд. 4-е. СПб, 1914. С. 469.

Вернуться

168

Baumgarten. Bickerman. P. 216–217.

Вернуться

169

Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи. XVIII в. – 1917 г. М.: ИРИ РАН, 1994. С. 94.

Вернуться

170

По данным анкетирования среди еврейских студентов и курсисток Киева в 1910 г. верующих было среди студентов 10,4 %, среди курсисток 9,9 %, неверующих же 30,3 % и 40,1 % соответственно. Отрицательно относились к религии (под отрицательным отношением авторы анкеты понимали признание необходимость бороться с религией) 13,3 % и 8.9 %, безразличны к религии 30 % и 34,9 %. Студенческая анкета Санкт-Петербургского технологического института, проведенная в 1909 г., дает 8 % религиозных евреев (среди православных религиозными оказываются 12 %). К характеристике еврейского студенчества (По данным анкеты среди еврейского студенчества г. Киева в ноябре 1910 г.). Киев, 1913. С. 64, перепеч.: Иванов. Еврейское студенчество. С. 310.

Вернуться

171

Шейнис Д. И. Еврейское студенчество в Москве. По данным анкеты 1913 г. М., 1913. С. 46 = Иванов. Еврейское студенчество. С. 380. Анкета, проведенная среди студентов и курсисток еврейской национальности в 1910 г. в Киеве, показала, что к переходу в другие религии отрицательно относилось почти ¾ опрошенных. К характеристике еврейского студенчества. С. 60 = Иванов. Еврейское студенчество. С. 306.

Вернуться