Татьяна Нартова
Знак обратной стороны

Правильного выбора в реальности не существует – есть только сделанный выбор и его последствия.

Э. Сафарли «Мне тебя обещали»

Приподняв пурпуровую полу шатра, русалочка увидела, что головка прелестной новобрачной покоится на груди принца. Русалочка наклонилась, поцеловала его в прекрасный лоб и посмотрела на небо: там разгоралась утренняя заря. Потом она взглянула на острый нож и опять устремила взор на принца, а тот в это время произнёс во сне имя своей молодой жены: значит, она одна была у него в мыслях! И нож дрогнул в руках русалочки. Но промелькнуло ещё мгновение, и она бросила нож в волны, которые покраснели, точно обагрённые кровью, в том месте, где он упал. Ещё раз посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело её расплывается пеной.

Г.Х. Андерсен «Русалочка»

Пролог

Ему было не нужно больше сверяться с книгой. Знаки горели в голове, словно слова выученной в детстве молитвы. Когда-то он верил в Бога. Замерзая в окопах под немецким обстрелом, повторял про себя: «Дай только вернуться живым! Дай мне снова увидеть мою дорогую Любашу». Но то ли грохот и визг снарядов заглушали слова солдата, то ли густой дым мешал Ему рассмотреть ужасы, творившиеся внизу – так или иначе, молитва не помогла.

Так много лет он истратил на поиски, еще больше – на понимание. Тонкая книжица в потрепанной темно-вишневой обложке, такой засаленной, что блестела на уголках, стала для него и Библией, и Кораном, и Книгой Перемен одновременно. Казалось, он перестал думать, как все люди, перестал воспринимать мир чередой образов. Тонкой вязью замысловатых символов струились его мысли, и в каждой была она – его ненаглядная Любаша, навсегда оставшаяся молодой, прекрасной и бесконечно недосягаемой для него.

Он вернулся. Прошел весь путь от берегов Волги до самого Берлина. Когда рядом один за другим умирали все те, с кем рядовой Куликов делил хлеб и последние частички душевного тепла, его не смогла зацепить пуля, не смог достать штык.

«Заговоренный», – улыбались товарищи, глядя на солдата.

– Какому рогатому ты душу заложил? – однажды со злостью сплюнул командир.

Половина их роты осталась лежать в земле, половина отлеживалась в лазарете, самому командиру оторвало ногу, и только Куликов отделался несколькими синяками да царапинами.

Тогда он ничего не ответил, но сейчас не сомневался: не добрый Боженька постарался в том бою, отбросил незадачливого рядового взрывной волной в неглубокую воронку, прикрыл от секущих осколков. И не Он, словно за ручку, возвратил его домой спустя полтора года к уцелевшему дому.

Уходил Куликов на войну шестнадцатилетним безусым юнцом, вернулся уже заматеревшим молодым мужчиной. Думал, все самое плохое позади. Ни разруха, ни голод уже не казались такими страшными. Надо будет, так построят здания выше прежних, и хлеба соберут, и производства новые запустят.

Едва расцеловав плачущую от счастья мать, забеспокоился:

– А где же Любаша? Как у нее дела? Почему не пришла меня встречать?

– Знаешь, сынок… – вместо супруги начал отец, отводя глаза. Старшего Куликова на фронт не взяли. Еще в первую войну с Германией тот сильно пострадал, так и оставшись недвижимым ниже пояса. – Тут такое дело…

– Снаряд в церковь попал, – скороговоркой выпалила мать.

– И что? – не сразу понял младший Куликов.

Церковь в их городке была небольшая. Даже не церковь, так – церквушка, вмещавшая всего три-четыре десятка человек. Сам Алексей был там всего раза два. Первый в двухмесячном возрасте. Бабка по отцу была верующей, она-то и настояла на крещении внука. Второй раз Куликов зашел туда незадолго до войны, больше из интереса. Уж больно нравились ему те чудесные истории про Христа, всяких древних царей и святых, которые Алексею рассказывала все та же бабка. Грамоте старая женщина была не обучена, отчего и притчи в ее устах скорее походили на волшебные сказки. Более всего нравились мальчику описания далеких стран и городов да всякие странные слова, смысла которых он не понимал, но звучание которых приводило его в восторг.

– Бабушка, а кто такой Самаритянин[1]? – пока та возилась на кухне, приставал с расспросами маленький Алеша. – Он из Самары, что ли?

– Ась?

– Ну, тот дядька, который помог бедному прохожему? Ты вчера о нем рассказывала, – заглядывая в кастрюлю с закипающим супом, продолжал допытываться он.

– А шут, его, милок, знает. Может, с Самары, а может, откуда-то еще. Думаю, его так звали. Что поделать: такие уж имена у этих басурманов, – вздыхала старушка, наверное, впервые, сама задумываясь за свои семьдесят с лишним лет, кто же такой этот загадочный Самаритянин.

Еще от бабушки Куликов узнал, что «тварь» – этот вовсе не ругательное слово. И правда, разве мог Бог ругаться? Он же не дед Николай из соседней квартиры, починяющий обувь и считавший, что «крепкое словцо надежней всякой нитки».

Бабушкин Бог не ругался, не безобразничал и, вообще, очень походил на образцового советского гражданина. Бог был почти как Ленин из иллюстрированной книжки – подарка отца на семилетие Алеши, только жил почему-то в церкви. Вот на него-то, подросший Куликов и пошел однажды поглазеть.

Конечно, к тому моменту он понял, что ни с каким добрым старцем там не встретиться. Бабушка умерла, когда мальчику было двенадцать, оставив после себя закладку с царскими серебряными рублями, гребень, которым всегда закалывала свои длинные волосы да чудные истории.

В церкви было светло от многочисленных свечей, но деревянные потрескавшиеся дощечки, с которых на подростка смотрели большеглазые худые мужчины и женщины, облезшая кое-где побелка – все это произвело угнетающее впечатление. В их дворце пионеров было намного уютнее. Да и пахло лучше. От удушающего запаха ладана Алексей тут же расчихался в рукав. Потом прошелся взад-вперед, осмотрел высоченный потолок, но никакого волшебства не нашел. Где-где, а здесь Бог жить точно бы не смог. Не вынес бы таких жутких жилищных условий.

А потому Куликов сначала растерялся, услышав, что его возлюбленная Любава частенько посещала церковь, пока он бил фашистов. Сдвинул брови, насупился, готовясь разразиться тирадой о глупых девках и еще более глупых бабах, которые даже рассказать ничего нормально не могут – мать опять зарыдала. Горько так, с подвываниями… как по покойнику.

– Она что, была там, когда…? – злость, как рукой сняло, стоило отцу кивнуть. – Когда?

– Пятнадцатого августа уже три года минет, – смогла найти в себе силы мать.

А вот Алексея как под дых ударили. Столько ужасов на войне он видел, столько лишений испытал. Сколько раз ему приходилось вытаскивать на себе раненых, сколько раз лишь случайность, тонкая грань отделяла его от вечного небытия! Да только ни разу у рядового Куликова не темнело так в глазах, ни разу не оседал он как мешок с картошкой на пол. И никогда не было ему так плохо, как сейчас. В один момент ничего не осталось от радости победы. Он ослеп и оглох, а затем черная волна боли накрыла мужчину с головой.

Первые месяцы он просто не знал, что делать. Сидел, тупо уставившись в стену, как ненормальный. Ел, спал и снова принимался сверлить пустым взглядом обои в цветочек.

– Сынок, а это что? – однажды в комнату Алеши зашла мать. – Я пролистала – ничего не поняла. Трофейная?

– А? – Куликов перевел на нее глаза.

В руках у матери была тонкая записная книжка. Он и не помнил, зачем подобрал ее на улице одного из Польских городов. Та просто валялась в пыли на обочине. Рядом топорщил две оставшиеся ноги полуразломанный стул. То ли ярко-красный цвет матерчатой обложки привлек внимание солдата, то ли торчащий из-под нее уголок фотографии. Однако Куликов наклонился, поднял книжку с земли, отряхнул и сунул за пазуху.

Тем же вечером, пока другие красноармейцы перечитывали письма из дома или ужинали, он принялся за изучение своей находки. Сначала долго разглядывал фотографию. На ней была запечатлена какая-то девушка – темноволосая и черноглазая, с крупными, но приятными чертами лица. Незнакомка совсем не походила на его Любашу, но Куликов почему-то невольно почувствовал к ней симпатию. Первая страница книги была девственно чиста, а дальше шли записи на немецком. В языках Алексей был не силен, понял отдельные слова, которые никак не раскрывали смысла написанного. К счастью, среди его однополчан был один толмач, к нему-то Куликов и решил обратиться.

– Чушь какая-то, – пробежав глазами по убористым аккуратным строчкам, изрек тот. – Похоже на медицинские наблюдения. Что-то о восприятии, настройке мозга на определенные предметы. Какие-то «якоря подсознания», «цветовая кодировка»… Не, Леш, даже если я тебе дословно все расшифрую, из этой писанины мало что будет понятно.

– А я-то надеялся… – принимая книгу обратно, вздохнул Куликов.

– На что? Думал, это дневник какого-нибудь полицая, приближенного к самому Адольфу? – ухмыльнулся солдат. – Да ладно, не обижайся. Может, и в этой книжонке есть польза. Вот выиграем мы войну, вернемся, тогда покажешь ее настоящим ученым.

Это было их вечное – «когда выиграем войну». Выиграли. Вернулся. А толку от найденных записей по-прежнему было ноль без палочки, если только с их помощью нельзя было возвращать к жизни мертвых. Единственной причиной, почему Куликов тогда не выбросил книжку, стали рисунки, перемежавшие текст. Невероятно красочные пейзажи и натюрморты, словно окошки в ту прежнюю жизнь, которая закончилась вместе с вторжением немцев.

Да еще странные знаки, не похожие ни на греческие, ни на арабские письмена. Более всего эти крючки и завитушки напоминали иероглифы. Всего Алексей насчитал их чуть больше полусотни штук. Сначала символы располагались по одному. К каждому шло длинное пояснение на все том же треклятом немецком. Потом автор стал записывать отдельные знаки группами, а в конце нашлось несколько листочков, заполненных исключительно неизвестной письменностью. Знаки ложились не ровными строчками, а строгим симметричным узором. Если это все и относилось к медицине, то скорее – к Средневековой.

Так книга и осталась у Куликова. Он еще несколько раз открывал ее в короткие часы отдыха, любовался рисунками, пытался перевести отдельные предложения, но его знаний не хватало на то, чтобы понять, есть ли между ними связь. Теперь мужчина смотрел на книжку, словно впервые видел.

Всего несколько недель назад он думал о том, как покажет записи Любаше. Она очень любила подобные занятные вещицы. Любая тайна завораживала ее, заставляя строить тысячи различных теорий.

«Ее писал настоящий фашист?! Но разве они могут так красиво рисовать? – вскричала бы Любаша. – Нет. Быть такого не может! Ты говорил, тут врачебные записи? Точно… это книга принадлежала хорошему человеку, доброму, который ненавидел Гитлера. Наверно, его за это и убили. Именно так, непременно убили, но он успел избавиться от книги, прежде чем враги до нее добрались».

– Мы должны их расшифровать… – словно наяву услышал Куликов голос своей любимой. – Мы должны узнать, что это все значит…

Теперь ему не нужно было даже заглядывать в потрепанную книгу с истертой обложкой. Он наизусть знал все, что в ней когда-то записал неизвестный «добрый доктор». Осталось совсем немного. Скоро его работа будет окончена, и тогда Алексей навсегда воссоединиться со своей Любашей.

1/1

– …и молока прихвати! – крикнула я в сторону прихожей.

Предпоследняя бутылка была спроважена в мусорное ведро еще в обед, и хотя в холодильнике оставалась ее сестра-близняшка, запас, как говорится, карман не тянет. Впрочем, можно было не предупреждать мужа. Он и так отлично знал, что в доме есть, и в каком количестве.

– Давай вечером в кино сходим, – предложил Слава.

Судя по звукам, он как раз застегивая свою любимую черную ветровку. Вслед за этим раздались легкий скрип открываемой двери и звон ключей. Немедленного ответа от меня никто не ожидал.

Глаза заскользили по линиям ученической тетради, выискивая ошибки в очередном сочинении. Я ненавидела проверять так называемые «творческие работы». Большей частью те были скомпилированы из различных интернет-статей и сдобрены парой-тройкой предложений «от себя», то бишь от родителей старательного ученика. Одни и те же обороты, одни и те же заезженные фразы. Только их последовательность да количество ошибок разное. Умные детишки обычно проверяли свое правописание, старались хоть местами слова поменять, детишки поленивее – просто сдирали материал из «Википедии» или сайта с кратким пересказом заданного произведения.

Вскользь брошенное предложение попало на благодатную почву. Сосредоточиться на работе больше не получалось. Буквы, выписанные темно-синей ручкой, прыгали перед глазами. Я в пятый, наверное, раз, перечитала: «Я считаю, что Владимир Дубровский настоящий мужчина, обладающий множеством положительных качеств…» Перевернула тетрадь, посмотрела на обложку. Двое милых котят на фоне сердечек, посередине белый прямоугольник для подписи. «Изопова Елизавета, 6 «А» класс».

– Лиза, Лиза, не рановато ли тебе судить о настоящих и ненастоящих мужчинах? – улыбнулась я, вспомнив девочку, сидящую на второй парте у окна.

Волосы заплетены в косички, на зубах сверкают брекеты, а на носу – очки в светло-сиреневой оправе. Она казалась довольно способной, слушала меня всегда внимательно, но только пунктуационные ошибки делала регулярно. Вот и сейчас я уже нашла три потерянные запятые и одно лишнее двоеточие.

Первая половина сентября обычно не баловала нас подарками. Но в этом году природа расщедрилась: с приходом осени небо расчистилось, а температура лишь росла день ото дня. Дети приходили на занятия перевозбужденные или, наоборот, разморенные неестественной жарой. Я вначале лезла из кожи вон, лишь бы их заинтересовать. Но однажды, возвращаясь домой, спросила себя: «А тебе-то самой в их возрасте были интересны какие-то мертвые писатели? Вот то-то и оно!» И бросила эту затею. Кто хочет – будет слушать даже самую занудную лекцию, а некоторым хоть клоунов пригласи, они так и останутся безучастны к горькой участи несчастной Му-Му.

Погода стояла идеальная для прогулок. Мысли вновь вернулись к последней реплике мужа. В кино мы не были почти полгода. И дело было не в занятости или пренебрежению кинематографом как таковым. Я любила кинотеатры. Любила огромный экран, загадочную темноту вокруг, запах попкорна, мгновения, когда реальный мир пропадает, словно и вовсе перестает существовать. Ты не слышишь ни хлюпанья колы на дне огромных стаканов, ни шуршания, ни голосов других зрителей. А потом наступает момент, когда пропадаешь и ты сам. Остаются только вымышленные герои, их боли и радости. Муж предпочитал смотреть кино дома, расположившись на кровати с ноутбуком или в кресле перед телевизором. Но и то, и другое происходило все реже. Киноискусство медленно и верно превращалось в дорогостоящую подделку под оное. Так что дело, повторюсь, было не чрезмерной занятости. Просто смотреть было нечего.

Я знала, что не буду уточнять, на какой фильм мы пойдем. Когда муж вернется из магазина, накину поверх футболки кофту, суну ноги в кеды и отправлюсь вслед за ним. А потом мы усядемся на самые удобные места в центре зала и на полтора-два часа перестанем существовать. Мое безмерное доверие ему базировалось на прочном фундаменте, и еще никогда меня не подводило.

Где-то пару раз в месяц меня посещала одна и та же мысль: «Каким образом меня угораздило встретить такого человека? Чем я отличилась в прошлой жизни, и чем буду расплачиваться в следующей за такую возможность быть с ним рядом?». Ответа пока не находилось. Нет, Слава вовсе не был идеальным. И я ясно и отчетливо, словно через увеличительное стекло, видела все его недостатки. Но его недостатки не притесняли мои собственные достоинства, а его лучшие черты отлично компенсировали отсутствие таковых у меня. Мы с ним сошлись как две детали одного паззла, как бы клишировано это не звучало. Не уверена, правда, что муж думал так же. Иногда в глазах Славы читалась откровенная снисходительность к такому ничтожеству, как его жена. Иногда слова наполнялись ядовитым сарказмом. Но большую часть нашего совместного существования он оставался самым терпеливым и любящим существом, каким только может быть мужчина. Не тот выдуманный герой из сопливых романов, а нормальный самец homo sapiens из плоти и крови. То есть существом со своими бзиками, загонами и эгоизмом.

И все же кое-что в Славе выходило из стандартной схемы «муж обыкновенный, выращенный в домашних условиях». Во-первых, его имя.

Наше первое знакомство состоялось еще на первом курсе института. То есть это я училась на первом, а он уже перешел на второй. Все что касалось моей специальности – преподаватель русского и литературы – давалось довольно легко. Успеваемость портили предметы, необходимые для общего образования, каковым являлась математика. Кроме того, что с точными науками у меня всегда были проблемы (это стало важным аргументом в пользу гуманитарного факультета), так еще препод попался на редкость придирчивый и щепетильный.

Он загружал нас десятками задач на дом, заставлял расписывать каждую цифру, каждое действие, чертить графики только на миллиметровке и почему-то особенно любил вызывать к доске тех, кто ничего не соображал в рядах, дифференциалах и прочей подобной им дребедени.

Каждый раз, приходя на его занятия, я старалась забиться в самый дальний угол, моля всех богов, чтобы хоть сегодня остаться незамеченной. Меня буквально трясло, начинались жар и тошнота при одном лишь появлении в кабинете Ильи Петровича.

Обложившись всеми имеющимися дома и парочкой взятой из библиотеки справочниками, я совершала над собой пытку. Математика стояла в расписании три раза в неделю – лекция и две практики, так что ломать мозги приходилось каждый вечер. Но все было напрасно. Теория была понятна, но когда дело доходило до конкретных функций или уравнений, кроме слез от меня ничего нельзя было добиться. Когда стало ясно – еще одна двойка за домашнюю работу и стипендии мне не видать, в мою жизнь вошел Слава.

Дело было так. Однажды перед парой математики наша небольшая группа собралась, чтобы в очередной раз тщательно промыть все косточки Ильи Петровича. Ну, и заодно, в спешном порядке кое-что друг у друга содрать. Пока остальные обменивались результатами вычислений особенно заковыристых примеров, один из наших товарищей расслабленно ковырялся в телефоне.

– Эй, Герыч, а тебе проверить ничего не нужно? – поинтересовался у него другой наш друг по несчастью.

– А я нашел одного чувака, он мне все сделал.

– Какого чувака? – заинтересовались однокурсники.

– Да, знакомый моего знакомого. Короче, – отложив сотовый, горячо зашептал Герман, – парень на физмате учиться.

– У нас, в педе? – уточнила я. Как грязное пятно на краю скатерти, на задворках сознания появилась полуоформленная идея.

– Да в каком педе?! В технологическом.

– А! О! – восхищенно выдохнули товарищи.

Дальнейшим расспросам помешал звонок. Лишь спустя полтора часа страха и унижения я смогла выловить в темном коридоре Германа и хорошенько его допросить. Будущий коллега был не слишком словоохотлив, но выбить из него номер телефона математического гения удалось.

Гений явился на следующий день в перерыве между третьей и четвертой парами. Гений был небрит, всклокочен и от него за версту несло табаком. Длинные волосы были кое-как стянуты резинкой, на джинсах красовались дырки (до сих пор боюсь спрашивать, не естественного ли происхождения?), а рубашка была застегнула не на ту пуговицу. Видимо, я вырвала его прямо из объятия сна. При моем появлении на первом этаже гений закашлялся в рукав, а потом хрипло спросил:

– Вы мне звонили полчаса назад?

– Эм… – я слегка растерялась.

Вообще-то его: «Ага, сейчас буду, ждите», – было расценено мной как шутка. Ни куда, ни зачем ехать, парень не спросил. И вообще, наш разговор больше походил на шифровку двух агентов.

– Здравствуйте. – Вежливое мое.

– Угу.

– Ваш телефон дал мне Герман Михайлов.

– Хм… – Весьма многозначительное парня.

– Он говорил, вы помогли ему с задачами по математике.

– Понял, через полчаса буду, – бросил парень и отключился.

Я пробовала еще пару раз набрать его номер, но меня ожидали лишь одинокие гудки и бесконечное: «Абонент отключен…». И вот теперь он стоял прямо передо мной – высоченный детина с помятым лицом и красными от недосыпа («Надеюсь, что именно от него», – подумала я про себя) глазами.

– Ну, где домашка? Простите, что так быстро, но я тороплюсь на занятия, – снова закашлялся парень.

– Ам… да… Сейчас, Вячеслав, – суматошно зарылась я в конспектах.

– Я не Вячеслав, – тихо пробормотал математический гений.

– Ум? – не сразу дошло до меня. – О, простите. Просто Герман сказал, что вас Слава зовут. Вот я и засомневалась… Значит, все-таки сокращенно от Ярослава?

– Не-а, – несмотря на зачуханный вид, парень улыбнулся краешком губ.

– Станислава? – включилась я в игру.

Почему-то не покидало ощущение, что мне отвели определенное количество попыток на угадывание, и после последней этот каланча объявит, что теперь я должна ему денег. Просто так я сдаваться не собиралась, а потому на несколько секунд задумалась, и, наконец, заговорческим шепотом произнесла:

– Изяслава?

Математик сморщил длинный нос.

– Окей, как же вас тогда зовут? – подняла вверх руки.

В одной из них была зажата моя тетрадь для практических работ. Парень мгновенно и без всяких предупреждений вырвал ее, заставив испуганно отшатнуться. Пролистал, согласно покачал головой и только затем перевел на меня спокойный взгляд красных глаз:

– Доброслав. Но если хотите и дальше со мной сотрудничать, лучше зовите меня просто – Слава. Завтра увидимся в то же время.

Гений поправил лямку рюкзака и, не поворачиваясь больше в мою сторону, направился на выход. Только у самых дверей молча отсалютовал моей же тетрадью и скрылся на улице.

Так произошла моя первая встреча с будущим мужем. Позже выяснилось, что Доброслав уже давно делал домашние задания не только Герману, но и еще нескольким студентам на нашем потоке. И только с меня не взял за это ни копейки. Небесная красота заказчицы была тут вовсе не причем. Его уже полторы недели мучала простуда, медленно, но верно переходившая в бронхит. Мой звонок застал Славу по пути в аптеку. Не в силах ни долго болтать, ни тем более, договариваться об оплате за свои услуги, тот просто подкорректировал свой маршрут. Авось, педагогический университет находился в двух шагах от его квартиры. Когда же мы встретились вновь, просить денег стало уже как-то неудобно.

– Спасибо, – получив несколько листочков с решением, сказала я.

– А… ну, не за что, – почему-то потупился Доброслав. – Если что, обращайтесь.

– Ладно, – пообещала я, но так этого больше и не сделала.

Буквально через два дня Илья Петрович слег с инфарктом, и нам назначили нового, менее требовательного преподавателя. А там и семестр незаметно подошел к концу.

Следующий раз я увидела Славу уже под Новый Год. Очередной зачет был с легкостью получен, и наша копания из трех подружек-первокурсниц отправилась отмечать его в ближайшее кафе. Не знаю, кто кого первым заметил, но именно Доброслав меня окликнул.

– Эй! – разнеслось над улицей.

– Лерка, это не тебя? – толкнула меня в бок Люда.

Я замотала головой. Образ заросшего щетиной, красноглазого чудища все еще не выветрился из моей головы вместе с убойной смесью табака и резкого мужского парфюма.

«Мало ли кого из своих знакомых увидел этот… Изяслав… нет… Свято… нет. Как же его, блин, зовут?» – раздраженно подумала я.

– Эй, Валерия! – А вот математический гений мое имя не просто откуда-то узнал, но и ухитрился правильно запомнить. Хотя оно не такое дурацкое, как у некоторых, но все же. – Погоди.

Я рванула вперед. Но у парня ноги оказались длиннее, а реакция – быстрее. Знаете эту избитую сцену, когда Она убегает, вдруг спотыкается на ровном месте и падает прямо в Его объятия. Так вот, я всю жизнь скептически хмыкала над подобным. И уж точно не ожидала, что это так больно. Когда нога подворачивается на ледяной кочке, а тебя ловят за капюшон. При этом во второй руке у Славы оказался тяжеленный пакет, которым он вдобавок огрел меня по бедру.

– Твою мать… – вместо того, чтобы «по сценарию» захлопать длинными ресницами и уставиться в его расширенные от переживаний за мою персону глаза, зашипела я. – Все из-за тебя.

– Меня? – нет, глаза Славы все-таки расширились, но плескалось в них отнюдь не нежное и трепетное чувство вдруг вспыхнувшей симпатии.

Теперь-то я, наконец, могла рассмотреть их цвет. Светлые. Ни небесно-голубые, ни бирюзовые, самого обычного сероватого оттенка. И утонуть-то в таких не выйдет. Только чуть заплыть за буйки. А вот ресницы оказались не просто длинными. Мальвина, узрев такое великолепие, удавилась бы с тоски.

– Нравлюсь? – показалось, или именно это у меня спросили?

– Чего?

– Не растянули? – Слава кивнул на мои сапоги. – Идти сможете?

– А… Да, вроде, – сделав неуверенный шаг, ответила я.

Сегодня парень выглядел заметно лучше. Бледность сменил здоровый румянец, Доброслав больше не кашлял, да и голос потерял часть притягательной хрипотцы. Светлые волосы выбивались из-под шапки с помпоном.

Невольно задалась вопросом, кто в наше время вообще, носит подобные шапки? Только законченные лузеры. Я сама шапку вообще не носила. Только меховые наушники. Или широкий палантин, прикрывающий заодно шею с плечами, но это в морозы за минус десять градусов. Сегодня градусник показывал даже не минус, а плюс два, так что надобность и в том, и в другом предмете гардероба отпадала.

«Наверное, он все-таки из этих… аутистов[2] или вроде того. У них, вроде, частенько обнаруживаются большие способности в вычислениях. А судя по шапке и ресницам, передо мной вообще, будущее светило науки», – окинув взглядом долговязую фигуру, сделала я окончательный вывод.

– Не хотите с нами в кафе пойти? – похоже решив, что мы со Славой старые приятели, предложила Люда. – Мы зачет сдали, хотели отметить.

– С удовольствием, – согласился математический гений. – От чашечки горячего шоколада я бы точно не отказался.

Оказывается у него в запасе имелось что-то поинтереснее бездонного взгляда. Стоило парню вот так улыбнуться и чуть наклонить голову, как где-то внутри Славы зажигалась даже не лампочка, а огромный прожектор, способный привлечь тучи доверчивых девушек-мотыльков. Будь я верующей, ни на секунду не усомнилась бы: передо мной стоит сам Сатана. Такой не то, что от яблока откусить, само Дерево Познания уговорил бы на дрова распилить. Вспомнилась одна из поговорок моей матери: «Есть красивые мужчины, есть симпатичные, есть обаятельные. А есть те, которые запоминаются на всю жизнь, даже будучи чуть приятнее обезьяны».

Так вот, как я уже говорила, у моего дорогого супруга имелся ряд отличий. Кроме странного имени, он обладал еще и странной внешностью. Если рассматривать каждую черту Славиного лица, не находилось ничего сверхъестественного. Нос длинноват, глаза не особенно выразительные, губы не полные, но и не тонкие. Подбородок не выдающийся, на щеках ни ямочек, ни родинок. Кроме длинных ресниц – ничего запоминающегося. Но почему-то вместе все это смотрелось прекрасно. Нет, не так. Гармонично, правильно. В лице Доброслава не хотелось ничего изменять, править, улучшать. И оно, действительно, отпечатывалось в сознании на всю жизнь.

Что же касается третьей особенности, муж обладал выдающейся памятью. Нет, нет, Слава не заучивал тысячи знаков после запятой в числе «пи» и не мог, прочитав книгу, процитировать любой отрывок из нее. Да и зачем, скажите на милость, заниматься подобной чушью? Гораздо лучше, когда твой спутник жизни помнит дни рождения всех ваших друзей и родственников. Когда не надо ему повторять по десять раз, что ты терпеть не можешь хурму, имеешь аллергию на мед и предпочитаешь молочный шоколад горькому. Слава запомнил это и многое другое с первого раза. А потому хурма мне никогда не предлагается, а моего дядюшку, живущего в Заполярье, муж всегда ухитряется поздравить за нас двоих, задолго до того, как сработает напоминание в моем органайзере.

Оказывается, этих трех отличий вполне хватает, чтобы каждый раз задаваться одним и тем же вопросом: «Ну, и почему, Валерия, именно тебе привалило такое счастье?»

– Потому что дуракам везет, – вздохнула я, наощупь выкапывая из своей коробочки со сладостями очередную мятную карамельку.

Моей же особенностью являлось немереное потребление всевозможных вкусностей без вреда для фигуры. Раньше Славка покупал шоколадки и печенье, оставляя пакеты с ними в свободном доступе. Но видя, с какой скоростью исчезают сладости, обеспокоился и потащил меня к врачу. Анализы ничего не показали. Сахар был в норме, витамины и гормоны циркулировали в моей крови без перебоев. Я весила на два килограмма меньше положенного при своем росте, но в остальном была полностью здорова.

– И все-таки я никак не пойму, куда это все девается? – на пороге спальни возник Доброслав.

Видимо, я снова задумалась, раз не услышала его возращения и снова заговорила вслух. За мной такое частенько водилось, и первое время весьма раздражало мужа. Потом он то ли привык, то ли просто смирился с моим постоянным бубнежом, а еще с попадающими везде фантиками и необходимостью все продукты проверять на наличие меда. В нашей парочке, как оказалось, я больше подходила на роль того самого пресловутого аутиста. Впрочем, его бесконечные бумажные платки (в пачках и поодиночке) и привычка засыпать в одежде бесили меня не меньше, чем его – мои невинные таракашки.

– Мозг занимает всего два процента всей массы тела, а потребляет почти восемьдесят процентов калорий. Это у нормальных людей. А у работников тяжелого умственного труда, таких, как учителя русского языка, все девяносто процентов. Ты не хочешь, чтобы твоя жена упала от истощения? Нет, так вот и не ворчи, – пожурила я супруга, суя последнюю конфету в качестве моральной компенсации в его протянутую ладонь. – На какое время билеты взял?

– На половину восьмого, – закинув руки за голову и откинувшись на спинку стула, невнятно пробормотал Слава.

Чавканье. М-да… Еще один маленький недостаток моего математического гения. Он не может есть карамельки, как все приличные люди. Он с грохотом гоняет леденец из одного угла рта в другой, при этом громко причмокивая. При этом остальную пищу Слава потребляет почти бесшумно.

– Не могу больше, – захлопывая очередную тетрадь, сложила ее к остальным в аккуратную стопку. – Знаешь, у учителей есть особый день сурка. Только он не второго февраля, а каждый раз, когда приходится проверять подобные работы.

– Что на этот раз?

– «Образ Владимира Дубровского в произведении А.С. Пушкина «Дубровский», – почти на автомате отчеканила я. – Сама в школе ненавидела эту тему. Вот скажи мне, почему школьная программа составлена именно так, чтобы привить к литературе максимальное отвращение?

– Ты уже не единожды задавала этот вопрос, – вздохнул Слава. – И я неизменно отвечаю тебе. Те, кто составлял ее тридцать-сорок лет назад, были уверенны, что выбрали самые прекрасные, поучительные и яркие произведения за многие-многие предыдущие столетия. Но они состарились и умерли, а их последователи оказались столь ленивы, что не стали ничего переделывать. Эти люди ничего не читают, Лер. Они не интересуются тем, что твориться в современном мире. А, главное, им плевать на детей. Сами твердили «У Лукоморья» и «Бородино», и считают, что этого вполне достаточно. Кому надо – прочтут другие книги. Кому надо даже смогут полюбить и Пушкина, и Лермонтова. В нашей стране, Лерка, все делается не по собственному желанию, а в пику чужому наказу. Так что смирись.

– Уже… это последние попытки сопротивления… Я прихожу в класс, и вижу совершенно пустые глаза детей. Рассказываю им о солнце русской поэзии, а они под партами комиксы листают. Знаешь, эти…

– Мангу?

– Нет. Какие-то у них другие в моде. Если бы мангу! Там хоть прорисовка порой такая попадается, просто загляденье. А то какие-то уродцы желто-зеленые с кривыми ногами и огромными головами, – погрустнела я, впадая в знакомое всем преподавателям состояние меланхолии, когда возникает навязчивая мысль, что прямо при тебе последующие поколения землян катятся в пропасть дикости и тупости. – Что? Не смотри на меня так!

– Тебе двадцать девять, Лер.

– И? – не поняла я. – А тебе вот-вот тридцать стукнет, и чего?

– Разница между тобой и твоими учениками в семнадцать лет. А теперь отмотай их обратно и посмотри на себя. Да-да, посмотри. Чем ты занималась в их возрасте на уроках? Наверное, не дословным конспектированием учительской речи. Ты сама рассказывала, как втихаря читала Белянина[3]. «Джек – сумасшедший король», да?

– И его в том числе… Это считалось низкопробной литературой. Моя покойная бабушка, помню, пролистала одну из книг и сказала: «Внученька, я надеюсь, не ты купила эту омерзительную глупость. Верни книгу той подружке, у которой ее брала и попроси принести тебе в следующий раз что-нибудь более подходящее своему возрасту». Омерзительную глупость… а сейчас этой омерзительной глупостью забиты сверху-донизу все полки в книжных магазинах. И нет, – тут же предупреждающе подняв руку вверх, поспешила добавить я, – по моему субъективному мнению в любом произведении можно найти если не пищу для размышлений, то хотя бы пару-тройку занятных мыслей. Так что я не разделяю мнение бабушки. Но… мы читали книги. Пусть не великие, пусть выискивая лишь неприличные или смешные моменты, но книги. Черные буквы на серых страницах развивали нашу грамотность, наш словарный запас и воображение. А что разовьют комиксы, где только «бах», «вжик», «бац» и пара не менее содержательных фраз? Какую грамотность? Какое воображение, когда тебе уже суют готовую картинку?

– Сжечь дьявольские журнальчики! – хохотнул Слава. – Любишь ты все преувеличивать, Лерик.

– Я не утверждаю, что их надо полностью запретить. Но ведь кроме комиксов дети ничего не читают! Мне кажется, они знать не знают, как выглядит нормальная книга, и с какой стороны к ней надо подходить. Лень, Слава. Ты прав. Лень – вот главный порок человечества. Одним было лень программу переделывать, а другим теперь ничего, кроме ярких рисунков не нужно.

– А говорят, сладкое поднимает настроение, – улыбнулся муж.

– Да ну, – махнула я рукой, одновременно бросая взгляд на настенные часы. Они показывали ровно пять вечера. В субботах и воскресеньях есть своя неумолимая скоротечность. – Может, кофе?

– Давай! – согласился Слава.

На кухне он первым делом включил кофеварку. А я распахнула холодильник в поисках «чего-нибудь такого». Не суть важно – чего именно. К хорошему кофе шли как дорогущие эклеры из небольшой кондитерской напротив, так и самый обычный батон (далеко не свежий, кстати), намазанный толстым слоем сгущенки. Все дело в проведенных вместе минутах, запахе обжаренных кофейных зерен и той колдовской тишине, граничащей с абсолютным принятием и поминанием друг друга.

– И все же эклеры, – решила я.

Что-то будто кольнуло мой затылок. Вот палка колбасы, вот суп стоит, а выше – рагу. Все на своих местах, но какой-то мелочи, важной мелочи не хватает. Я стремительно развернулась к мужу. Он занимался привычным созерцанием ясного неба с белоснежной пенкой облаков. Пенкой…

– Ты купил молока?

– Молоко? – как-то непривычно растерянно отозвался Доброслав. – Нет. Забыл, Лер, – и сам нервно сглотнул.

За пять лет брака, да черт побери, за все двенадцать лет нашего знакомства он ни разу ничего не забывал. Ничего. Ни разу.

«Я считаю, что Владимир Дубровский – настоящий мужчина, обладающий множеством положительных качеств…» – Всплыло в моей голове. Лиза Изопова кроме трех запятых пропустила еще одно тире. – И все же, что ты знаешь о настоящих мужчинах?»

Арка входа

Символ правой руки. Другое название – "Беспрепятственный проход". Знаменует начало нового периода жизни и легкое расставание со старым. В сочетании с оттенками красного упор делается именно на переходе к новому, написанный синими и голубыми – облегчает оставление прошлых волнений позади. Не сочетается с фиолетовым.

2/1

– Пойдешь сегодня к Жеке? Его предки в Анталию укатили, он всех наших приглашал.

Она склонилась совсем низко, так что при желании можно было заглянуть прямо в вырез ее полупрозрачной блузки. Но Даня не стал этого делать. Более того, он вообще не удостоил девицу взглядом. Ему были известны все ее позы и повадки. Вот сейчас Кристина начнет накручивать на палец свой светлый локон, а потом спросит: «Дань, ну, ты чего…»

– …молчишь?

Снова в точку. Как в идиотском мультике про кролика, которому всегда удается сбежать в последний момент от охотника[4]. Одно и то же из серии в серию, или в их с Кристи случае – изо дня в день, на протяжении вот уже почти десяти лет.

– Ну, а я-то тут при чем? – Нервно дернул плечами парень. – Я – не «ваш».

– Да ладно тебе, Дань… – противно заныла одноклассница. – Вечно строишь из себя невесть что. Приходи, весело будет! Давай-давай, соглашайся. Ну, Данечка…

Это он то же знал. Сначала оскорбит, а потом как собачонка начинает хвостом вилять. Удивительно, почему все девчонки настолько верят в магическую силу уменьшительно-ласкательных суффиксов? Пришлось все-таки скосить на Кристи глаза. И правда – на псину похожа. На йоркшира или подобную ей «мочалку» богатой леди. Бантики, стразы. Сходство усиливалось двумя высокими хвостиками по бокам головы.

– Ладно. – И отвязаться от этой надоеды можно лишь одним способом. Это Даниил выучил не хуже поз и горячего шепота в ухо, к которому подружка частенько прибегала, если не удавалось уломать собеседника, так сказать, на большем расстоянии. – Зайду, может быть.

– Будем ждать, – надутые губы Кристи расплылись в сладкой ярко-малиновой улыбке. Очередная победа женского коварства над мужской упертостью.

В классе Даниила считали этаким выскочкой, мажором, с которым общаться было хоть и противно, но уж больно выгодно. На первых порах парень пытался сгладить впечатление, угодить новым одноклассникам, а потом понял одну простую истину: его жизнь зависит не от этих малолеток с завышенной самооценкой, а значит, тратить на них свои нервы и время – пустое занятие. В конце концов, два года он как-нибудь перетерпит, а потом свалит из этого городишки в Новосибирск, где знать никто не знает, чей он наследник.

В предыдущей школе ситуации была еще хуже. Элитный лицей, где учились детки депутатов да крупных бизнес воротил, напоминал роскошный аквариум с барракудами. И такой мелкой рыбешке, такой, как сынок директора небольшой фирмы по продаже стройматериалов, там явно было не место. Если в младших классах различие между детьми проявлялось не так резко, то чем старше Даня становился, тем острее чувствовал чуждость этому учебному заведению. Ребята переставали дружить из-за личных симпатий, и начинали сколачивать компании согласно политическим интересам своих родителей.

Нет, Даниил не оказался в полной изоляции. Нашлась еще парочка таких же отщепенцев, как и он сам. Но если Санек остался доучиваться в лицее, то Кристи неотвязным хвостиком последовала за другом.

В средних классах ей приходилось хуже, чем Дане. По сравнению с основным контингентом лицеистов, она была нищей. Ее папочка зарабатывал свои сотни тысяч, управляя лишь дюжиной заправкой, разбросанных по области. Причем, именно управляя. Владели бензином и дизелем совсем другие люди. Удивительно, но именно это позволило Кристи намного быстрее и эффективнее влиться в новый коллектив. И теперь она могла свободно ввинтить нечто вроде: «наши все ждут», «наши собираются», «собираюсь на встречу с нашими», – тогда как сам Даня ни в старой школе, ни тут своим так и не стал.

Сегодня у парнишки было особенно паршивое настроение. На карточке, выданной отцом, оставалось не больше тысячи, а до следующей получки оставалось целых две недели. Михаил Александрович с молодых ногтей прививал своим отпрыскам не только любовь к деньгам, но и по бережное к ним отношение. То бишь, не просто выдавал некую сумму на карманные расходы, а делал это в виде заработанной платы за определенные заслуги. Это не означало, что мытье посуды или уборка своей комнаты материально поощрялись. Во-первых, для уборки у них была приходящая домработница. А, во-вторых, подобный труд, считал родитель, должен выполняться по зову совести, а не хрустящих бумажек.

Нет-нет, Даня получал деньги не за «пятерки» или пропылесосенные ковры, а за вполне взрослые занятия. С пятнадцати лет он помогал с сайтом отцовской компании, а также был модератором нескольких групп «СтройБита» в социальных сетях. Работа была не пыльной и не сложной, но довольно ответственной и ежедневной. Приходилось постоянно следить за обновлениями ассортимента всяких кирпичей, шпатлевок и красок, а также порой отвечать недовольным покупателям на такие вопросы как:

«Я тут у вас купил обои. Продавец посоветовал мне клей на модифицированном крахмале. Я все делал по инструкции, так почему они отваливаются?»

«Хочу оформить детскую. Мне подруга сказала, что обычная краска для стен не годится, нужна специальная, гипоаллергенная. Не подскажите, я могу приобрести такую краску в вашем магазине?»

«Уже год ищу мягкую черепицу для крыши. Вроде она лучше всякого рубероида. Только вот у вас на сайте нигде такого нет. Может, в Москве где можно заказать?»

Прежде чем отвечать, Даня в обязательном порядке сам лез за нужной информацией. И только поняв, что такое «обычная краска для стен», и «в каких магазинах Москвы можно купить битумную черепицу», он принимался за написание очередного длинного и нудного сообщения. Потому что, как оказалось, ответы вроде: «Я не знаю, какой тип обоев вы купили. Может, такие и не приклеятся», – вызывают у покупателей целую бурю негодования. Поэтому-то вечера свои Даня проводил, как и большинство современных подростков – за компьютером. Только если другие рубились в шутеры или чатились с друзьями, он копал огромное информационное поле в поисках статей по строительству и разбирался в достоинствах и недостатках различных шпателей для декоративной штукатурки. Его спальня была забита журналами по дизайну, а по ночам в страшных снах к Даниилу являлись дородные тетки с пластиковыми ведрами, на которых было ярко-оранжевым написано «Не для детских комнат».

Именно такая тетка привиделась ему накануне, еще больше вгоняя в тоску.

Как никогда Даня почувствовал справедливость поговорки, что жизнь – это зебра. Полоса белая резко оборвалась два дня назад, когда ему вернули реферат по литературе с огромной, почти на четверть листа «тройкой» и размашистой надписью «Я знаю, что ты можешь лучше». Вместе с ними началась полоса черная.

Ну да, он не слишком старался получить высший балл. Но все основные пункты осветил, вывод написал да и в объем семи-десяти страниц формата А4 уложился. Светлана Николаевна – учительница, преподававшая у них в прошлом году, за такую работу ниже крепкого «хорошо» бы не поставила. Но старушка ушла на пенсию, а с сентября этого года на ее место назначили некую Людмилу Алексеевну – соплячку, едва окончившую институт. Как лектор она Даню устраивала. После ее уроков проходимые произведения можно было не читать, а с правописанием у Рябина и так никогда проблем не было. Только вот почему-то цеплялась она к нему безбожно, словно пыталась вытрясти знания и умения, которых и в помине у старшеклассника быть не могло.

С разборками пришлось подождать еще сорок пять минут. Все это время Даниил тщательно записывал, зарисовывал и чертил – очередная лабораторная по физике отвлекла от гневных мыслей. Но вот прозвенел звонок, парень скоро собрал свое добро, покидав тетради и ручки в одну кучу, и поспешил на третий этаж.

Людмила нашлась там, где ей полагалось найтись – в учительской. Болтала с другой такой же молодой преподавательницей, таская круглые печеньица из полупустой вазочки и запивая их чаем. Судя по веселым лицам обеих, разговор вряд ли касался работы.

Прежде чем войти и начать вершить свою страшную месть, Даниил постучал. Многочисленные онлайн-просители отца натренировали в нем почти безграничное терпение. А еще сделали супер-вежливым и мега-понимающим. Именно таким Даня и должен быть. И он не начнет свою пламенную речь с законного вопроса: «Какого черта?» Нет, сначала Даня поздоровается, даже улыбнется слегка. Мол, как же прекрасно, что наши любимые преподаватели могут позволить себе минутку отдыха, пока несчастным детям приходится по ночам писать многостраничный труд на тему «Сравнительная характеристика различных направлений в литературе начала двадцатого века». И только, получив разрешение говорить, тихим голоском спросит:

– И?

– Что «и», Рябин? – заморгала глазами Людмила.

То ли претворяется, то ли, и правда, не понимает. И не известно, что хуже для него – Даниила. Паренек вытащил из закромов свернутый в трубочку реферат, получив еще один недоуменный взгляд в ответ. Значит, второе.

– За что вы поставили мне такую оценку?

– Погоди, я же четко указала причину.

А вот теперь всю растерянность как ветром сдуло. Вместе с весельем. Уголки накрашенных почти бесцветной помадой губ опустились.

И все же было между ними что-то общее. Между этой Людмилой и Кристи. Какая-то дурная уверенность, будто Даня должен предугадывать их желания и мысли наперед. Но если Кристи парень знал, как облупленную и мог корректировать свое поведение, то русичка то и дело преподносила ему неприятные сюрпризы.

– «Ты можешь лучше» – это, по-вашему, причина?

Даня чувствовал, как внутри на невидимой конфорке закипает вода. Он почти явственно видел эту эмалированную, объемом почти с ведро, кастрюлю и мелкие пузырьки, образующиеся на дне. Пока мелкие, пока на дне. Но если парню сейчас же не объяснят истинную причину, по которой ему влепили незаслуженную «тройку», то кипяток начнет выплескиваться наружу.

– Да. Даниил, я вижу твою работу на уроках, вижу твой потенциал. Кому-нибудь другому за такую работу, как у тебя, я могла бы поставить даже «отлично». Но ты – не Губов и не Кормова, которые, знаешь, сколько мне сдали?

Даня знал. Не только объем, но и почти дословно – о чем эти двое написали в своих рефератах. Он сам скинул им файлы с текстом, рассчитывая, что однокашникам хватит ума кое-чего набросать от себя. Как видно, не хватило. Глядя в зеленоватые глаза Людмилы, Рябин понял: ей все это прекрасно известно. И дал себе зарок больше никогда не поддаваться на уговоры помочь с домашкой. Да, иметь в классе не только богатенького, но и умненького паренька, весьма выгодно. Только вот деревянным Даня никогда не был, и зарывать свои монеты, чтобы у других в будущем выросло денежное дерево, не собирался.

– По четыре страницы, – все тем же печально-нравоучительным тоном продолжала преподаватель. – Но к детям вроде тебя, талантливым детям, мы – учителя, должны быть в два, в три раза строже. Если тебя беспокоит оценка в аттестате…

– Да ничего меня не беспокоит! – Так, стараемся не кричать. Хотя очень хочется. И еще хочется хорошенько схватить эту молодую женщину за лацканы песочного пиджака и хорошенько тряхнуть. – С чего вы, вообще, решили, что у меня есть какие-то мифические таланты?

– Ты ведь сам писал реферат.

– Ну, уж точно без помощи мамочки, – фыркнул Даниил. – Ей, знаете ли, не до каких-то там писателей-символистов.

– Я не это имела в виду. Многие пользуются готовыми данными, приводят в пример одни и те же стихотворения и отрывки из прозы. Но твои работы всегда… индивидуальны. Знаешь, мне даже стало немного стыдно, когда я читала этот реферат. Некоторые факты из биографии Хлебникова мне были не известны. А твоя привязка литературы к живописи, дизайну и архитектуре того времени… – Людмила снова улыбнулась. Если ее признание о стыде должно было как-то смягчить Даню, то она просчиталась.

– Если вы в таком восторге от моей работы, – зло процедил он сквозь зубы, – то почему поставили «три»? Хорошо, допустим, я похож на ослика, который движется лишь потому, что перед его носом висит недосягаемая морковь в виде «пятерки», но хоть на «четверку» можно было расщедриться?

Все… кипяток перехлестнуло через круглый бок кастрюли. Дело было уже не в оценке, а в самом принципе. Даниил силился понять логику учительницы, но она рыбкой продолжала ускользать сквозь пальцы.

– Ты не ослик. Господи, что за глупость!

До того сидевшая женщина встала. Ее зеленоватые глаза оказались почти на одном уровне с его карими. Даня глубоко вздохнул и как можно дружелюбнее произнес:

– Просто объясните, за что?

– Я же уже сказала, – кажется, у Людмилы тоже была не такая непробиваемая выдержка, как начало казаться ее ученику. – Мне понравился твой реферат, но ты можешь лучше. Нет, ты должен лучше…

Он не дослушал. Это уже переходило все границы понимания. Не может. И никому не должен. Особенно этой глупой курице, которая всего-то лет на десять его старше. Которая сейчас смотрела на Даню своими большущими глазами и по совиному часто моргала. Школьник с неимоверным усилием сжал челюсти. Знал: не стоит открывать рот, иначе потом он может поплатиться за свою несдержанность. А потому лишь скривился, с силой швырнул несчастный реферат и выскочил пулей из учительской.

– Даниил! – Пусть даже не надеется, он не вернется. И тем более, не станет извиняться. – Даня!

– И что это было? – искренне поинтересовалась коллега Людмилы Алексеевны.

– Сама не видишь? – огрызнулась преподавательница. – Устроил скандал из-за «тройки».

– Я не про то, – женщина кончиками пальцев подкатила к себе помятый реферат, перевернула титульную страницу и принялась бегло прочитывать. – Он прав, Люд. Такая кропотливая работа заслуживает как минимум оценки «хорошо». Так за какие грехи парень впал в такую немилость? Кнопку тебе подложил или доску воском натер? Не похож этот… Даниил Рябин… никак не похож на мелкого пакостника. Такие скорее сразу своим учителям лобовые стекла битами выносят. Ну? Что с этим ребенком не так?

– Все так. – Снова уселась на место Людмила Алексеевна. – Все так, Лера. Это со мной не так. Это… не знаю, как объяснить. Мне хочется, чтобы он двигался вперед, понимаешь, развивался. Есть в нем что-то такое, словно пружина. Чем больше давишь, тем больше потом отдача. Знаешь, есть такие дети, которые вроде как больше всех знают. То есть постоянно тянут руки, влезают в полемику, задают десятки вопросов, так что под конец урока им рты хочется заклеить и к стулу привязать? А есть пассивные слушатели. И ты можешь наблюдать за ними с первого класса до самого выпуска, но так и не понять – каков же их потенциал? Пока первые мозолят тебе глаза, вторые тихо делают за всех троечников в классе домашнюю работу. Они не глупее первых, чаще, наоборот – умнее. Просто не выпячивают свое «я». Даня такой же. Мне чуть ли не силком приходится каждый раз тащить его отвечать, а на диктантах потом изымать у половины класса написанные им записки с подсказками.

– То есть, – сделала вывод Валерия, – это была военная хитрость? Ты ставишь ему «трояк» и какому-то васе Пупкину, который не может слово «библиотека» написать, чтобы не сделать четыре ошибки, чтобы парень разозлился и начал вести себя активнее на уроках?

– Ну, вроде того.

– Ага… а ты не думала, что он просто-напросто может послать тебя с твоими экспериментами? Окончательно запечатается в своей раковине, а снаружи повесит табличку «Я срать хотел на ваш предмет»? Люд, такая метода хороша в четвертом-пятом классе. И то, не каждый ребенок станет усерднее работать, если с ним так обращаться. Каждый хочет получать то, что заслужил за свой труд. Иначе в самом труде пропадает всякий смысл. А тем более, такой взрослый мальчик. Может, ему твой русский вовсе не нужен? Он, вон, пойдет в какие-нибудь программисты, которым гораздо важнее знание иностранных языков. Или еще кем-нибудь, кому нет нужды писать о различиях между футуристами, кубистами и прочими «истами». Ну, скажи что-нибудь? Эй, ты чего, плачешь, что ли?

Людмила, и правда, плакала. Слезы прочертили две темные дорожки на щеках. Дорогущая тушь оказалась абсолютно нестойкой. Стоило пойти в магазин и потребовать свои деньги назад. Да, Даня был закрытым, да, она хотела извлечь его как редкую жемчужину из невзрачной перловицы. Но было кое-что еще. Кое-что, заставившее ее вместо «пятерки» в последний момент нарисовать огромный «трояк». И дело было вовсе не в знаниях одиннадцатиклассника. Далеко не в них.

Бутон лианы

Символ правой руки. Другое название – «Росток». В сочетание с зеленым пишется снизу вверх, с другими цветами – сверху вниз. Основное значение символа – новизна, новое направление мысли, какое-то неожиданное изменение в жизни. Если написано красным, значение меняется на «возрождение», «обретение себя заново».

2/2

Ему пришлось прослушать целый куплет и припев новомодной песенки, прежде чем на том конце невидимого провода, наконец, подняли трубку. Даня и так был на пределе, а гнусавый голосок певички, глотающей не только окончания слов, но также их середину и начало, не способствовал душевному подъему. Честное слово, даже стандартные гудки и то приятнее на слух! Посему на приветствие Кристи юноша ответил весьма нелюбезным:

– Ты говорила, Жека наших сегодня собирает. Во сколько?

– Да сразу после школы, – немного растеряно отозвалась одноклассница.

– Ладно, я подвалю, – собираясь отключиться, ответил Даниил. Уже отодвинутый от уха сотовый разразился громкой скороговоркой:

– Эй, эй, Даня, погоди! Ты адрес-то знаешь? Может, тебя встретить или типа того?

– Не стоит, – поморщился Рябин, все-таки нажимая красный значок на экране. – Типа того…

Он нечасто появлялся на различных тусовках. Но сейчас Дане почти невыносимо хотелось выпить, а еще лучше – напиться. И хоть недолго не думать о Людмиле Алексеевне, ее совиных глазах и следах осыпающейся дешевой туши под ними. Увы, дома алкоголя было не найти. Единственная бутылка коньяка предназначалась для деловых партнеров отца, и трогать ее строго-настрого запрещалось. Даню не прельщала компания подростков, с которыми он и так виделся каждый день. Но даже это сборище было лучше, чем альтернативное ему одиночество.

Адрес он знал. Как-то помогал классному руководителю с документами, заодно и адреса одноклассников выписал. Тогда Рябин еще надеялся, что приживется в новой школе. Теперь от несостоявшихся друзей ему нужны были лишь халявная выпивка да место, где ее можно будет употребить.

Вбив название улицы и номер дома в поисковик, Даниил последовал извилистой линией узких улочек. Эти места были ему неплохо знакомы, когда-то здесь жили бабушка с дедом, пока отец не разбогател и не купил им несколько лет назад частный дом. Вот и милая сердцу шестнадцатиэтажка, уютный дворик с новой детской площадкой – плодом кампании по развитию городской среды.

За восемь лет район претерпел много преображений. Новые магазины вместо старых палаток с «горячим чаем, кофе, беляшами», просторные парковки вместо пустырей, небольшой сквер, которого раньше не было.

Но если приглядеться внимательнее, или хотя бы сделать несколько шагов в глубь квартала, становится ясно: по сути не поменялось ничего. Все те же бомжеватые старики, рыщущие в поисках пустых бутылок, надписи на стенах из серии «Ленка К. – ш**» и кучи мусора в самых неожиданных и непредназначенных для отходов местах. Бескультурье и запустение подобно сорнякам прорастали на любой почве, и никакая показная программа благоустройства не могла с ними справиться.

На ум Дане невольно пришла фраза из знаменитого произведения Булгакова насчет разрухи в головах, а не в клозетах. Произнесена она была почему-то не интеллигентным голосом Евстигнеева[5], а вкрадчивым юным голоском русички. От этого Даню так передернуло, что несколько человек, стоявших вместе с юношей на переходе, невольно покосились на него, как на припадочного.

«Да идите вы к черту!» – окончательно срываясь на весь белый свет, подумал школьник и шагнул на дорогу, едва светофор переключился на зеленый.

Несколько автомобилей успели притормозить заранее, но водитель едущей по третьей полосе ««Хонды»» то ли решил пролететь в последний момент, то ли и вовсе не собирался уступать дорогу пешеходам. Даня успел отскочить, прежде чем взвизгнули тормоза, и что-то удалило его в бедро и правый бок. Не среагируй парень – его бы пришлось соскребать с асфальта.

К пострадавшему со всех сторон спешили люди, кто-то из «неравнодушных» граждан уже доставал телефон, чтобы запечатлеть инцидент на свою камеру. Другие, более воспитанные или менее расторопные окружили Даню. Убедившись, что лежащий на асфальте подросток не только жив, но и способен самостоятельно двигаться, они потеряли к нему всякий интерес, обрушившись с гневными тирадами на водителя… водительницу, которая, держась за окровавленный лоб, как раз вылезала из ««Хонды»».

– Эй, дамочка, права купила, а водить – нет? – зло крикнул какой-то мужик.

– Ты чуть бедного парня не задавила! – вспомнила о Дане женщина с маленьким ребенком на руках.

Сам «чуть не задавленный» тем временем медленно поднялся на ноги. Бедро горело, но большие неприятности причиняла содранная в кровь ладонь. Хоть Даня и немного похрамывал, но обошлось, вроде, без перелома. Рюкзак немного смягчил падение, да и реакция самого Рябина не подвела. Зеленый давно сменился красным, и теперь перед переходом собиралась изрядная пробка.

– Ты! Иди сюда! – водитель неожиданно ткнула в юношу пальцем. – Садись в машину!

– Совсем сбрендила?

– Не смейте покидать место происшествия!

Толпа на мгновение оторопела от такой наглости, а потом недовольно загудела.

– Ему в больницу надо, – перекрикивая хор зрителей, рявкнула владелица «Хонды». – Я отвезу его. И нечего на меня так смотреть! У меня более десяти лет водительского стажа. Давай, мальчик, залезай!

– Да не надо мне ни в какую больницу, – отмахнулся Даниил.

– Надо, – процедила дамочка, сама подходя к школьнику и хватая его под локоть. И чуть тише, – Хочешь остаться с этими клоунами?

Рябин повернул голову в сторону собравшихся. Да уж, похоже, многие сегодня выложат в интернет презабавное видео с его участием. Лучше, и правда, убраться отсюда подальше. Словно прочтя мысли школьника, водитель усмехнулась краешком губ. Она все еще прижимала вторую руку к царапине, несколько капелек крови стекали по ее холеным пальцам.

– Нет, – кивнул Даня.

– Вот и славно, – промурлыкала женщина, помогая ему забраться переднее сидение.

В салоне пахло приторно-сладкими духами и мятной жвачкой. С зеркала заднего вида свисал символ прошлого года – ушастая обезьянка с руками и ногами из веревочек, обряженная в ярко-красную жилетку и колпак. Пепельница была забита до краев, но в остальном внутри машины было вполне чисто и опрятно.

Прежде чем тронуться с места, владелица «Хонды» последовательно извлекла из сумочки пачку влажных салфеток, пластырь и пудреницу. Рана на лбу оказалась пустяковой. Дама стерла уже подсыхающую кровь, налепила сверху телесного цвета прямоугольник и только после этого повернулась к своему пассажиру:

– Куда тебя отвезти?

– Можете выбросить меня в ближайшем дворе. – Даня вовсе не хотел грубить, но и разводить политесы тоже не был настроен. – Не беспокойтесь, в полицию за наезд я подавать не собираюсь. Сам дурак, надо было внимательнее по сторонам смотреть.

– Отрадно слышать, – хохотнула женщина. – Не часто увидишь детишек, признающих свои ошибки.

Теперь уже Даниил оторвался от разглядывания деревьев за окном и уставился на владелицу «Хонды». Крашенные в темно-каштановый цвет волосы до плеч, уложенные крупными локонами, выразительные стального цвета глаза, густо подведенные черным карандашом. Да и остальной макияж яркий, больше годящийся для праздничного вечера, чем для обыденных поездок за покупками среди недели. О том, что дамочка ехала из супермаркета свидетельствовали сваленные на заднем сидении пакеты с ярким логотипом. Из одного провокационно торчало горлышко винной бутылки.

Когда-то она была миленькой. Не красоткой, но довольно симпатичной девчонкой, носившей шерстяную коричневую форму с передником и ярко-алый галстук. Было это, как прикинул, Даня, лет тридцать назад. Как бы женщина не хорохорилась, но ни лихорадочные пятна румян на щеках, ни серые тени не могли скрыть «гусиных лапок» вокруг глаз, ни начинающего отвисать подбородка.

– Тем более, – весело продолжала она, – я не должна оставлять тебя посреди улицы. А то вдруг опять забудешь о технике безопасности и провалишься в какой-нибудь люк? И мучиться мне потом всю жизнь от угрызений совести. Э, нет! Говори, куда, только учти, я в твои личные водители не нанималась.

– Хорошо. Улица Коммунаров 110, знаете где?

– Вроде того, – кивнула дамочка, заводя мотор. – Что у тебя с рукой?

– Да так, ничего страшного, – поморщился Даниил.

– У меня в бардачке аптечка, хоть антисептиком протри. У нас все-таки не Европа, улицы с шампунем не моют. А грязь, она не везде лечебная.

В бардачке обнаружилась не только белая коробочка с красным крестом, но и много чего еще: темные очки, перчатки из тонкой кожи, файл со свернутыми внутри документами. Бумаги лежали сверху аптечки, и Даня пока выкапывал ее, невольно прочитал заголовок – «заявление о разводе». Смутившись, слишком быстро захлопнул бардачок, что не укрылось от проницательного взгляда водителя.

– Да, вот так иногда бывает. Все думают, что белое платье – это пропускной дресс-код в райскую жизнь, а оказывается, что это всего лишь дорогущая тряпка на один вечер. Но, извини, тебе это не интересно. Ты слишком юн для подобной чуши.

– Откуда вы знаете, для чего я юн? – возразил парень.

– Огрызаешься? Правильно. Не позволяй никому тобой командовать просто потому, что родился на несколько лет позже. Я тоже думала, что мои учителя, мои родители и прочие знают что-то, чего не знаю я сама. Ну, вроде какой-то тайны, в которую посвящены люди за двадцать. Поэтому и слушалась. А сейчас понимаю – нет никакой тайны. Никто не знает, как надо проживать жизнь. Кто-то любит пироги с яблоками, кто-то – с капустой, кто-то, вообще, предпочитает пряники. Вот и с жизнью также. Идеального рецепта не существует; просто каждый пытается сотворить нечто более-менее съедобное из имеющийся у него ингредиентов.

– Моя мама владеет пекарней, – зачем-то ляпнул Даня.

– Да ну? И что за пекарня?

– Ну, она совсем небольшая. «Рогалик с кремом» называется. Это их фирменное блюдо, можно сказать. Пятнадцать видов рогаликов с самыми разными начинками, начиная от классического заварного крема, сгущенки и заканчивая вареньем из розовых лепестков, – как по писанному выдал подросток. Кроме журналов по дизайну в доме Рябиных во всех углах были натыканы старые рекламные проспекты из магазина матери. И от себя добавил: – Редкостная гадость на мой взгляд.

Стертая ладонь, действительно, выглядела неважно. В нескольких местах кожа оторвалась целыми лоскутами. Хорошо же он ею дорогу пропахал! Антисептик оказался обычным спиртовым раствором с отдушкой то ли зеленого чая, то алое. Даниил закусил губу, но все равно не обошелся без болезненного шипения.

– Перевяжи, – посоветовала водитель. – Помочь или сам справишься?

– Сам, – решительно ответил школьник, кое-как отрывая кусок бинта.

Однако манипулировать одной рукой, тем более, левой, оказалось довольно проблематично. К счастью, они уже въехали в какую-то арку. Женщина остановилась и, не глуша мотор, повернулась к Дане.

– Думаю, тебе все же пригодится моя помощь. Кстати, мы так и не познакомились. Меня зовут Тоня.

– Это не обязательно, – покачал головой тот.

– Что именно: моя помощь или знакомство?

– И то, и другое. Это ведь Коммунаров 110?

– Если верить навигатору, – согласилась водитель «Хонды».

– Здесь живет мой друг, у него найдется и бинт, и вата. Спасибо за беспокойство, но… – Даня уже потянулся к ручке двери. Эта дамочка с ее рассуждениями о булках и снисходительной иронией в каждом взгляде уже изрядно его достала. Подростку плевать было на ее имя, равно как и на ее проблемы. – А это еще зачем?

– Возьми, – Тоня вытащила из кошелька две тысячные купюры. – И не надо на меня так смотреть, ей Богу. Словно я старая извращенка, платящая молоденькому красавчику за секс. В конце концов, ты пострадал. Мне не стоило так лететь. Так что это – законная компенсация.

– Вот еще, – фыркнул парень. – Моя рука не стоит двух тысяч.

– Правда? – изогнула бровь женщина. – А сколько она стоит?

«Не так уж она и стара», – подумал Даня, приглядываясь к Тоне внимательнее. Женщина не делала ни подтяжек, ни так называемых «уколов красоты». Это было понятно по ее живой мимике. А еще Тоня не пользовалась ни тональным кремом, ни автозагаром. Может, только слегка припудривала многострадальную т-зону, о которой Даня был наслышан от своей младшей сестры, постоянно боровшейся то с прыщами, то с шелушением, покупая один за другим бесполезные кремы и маски. Все-таки общая ванная – это зло.

Да, владелица «Хонды» пересекла сорокалетний рубеж, но ее увядание имело оттенок благородства, а не превращалось в шутовство. Она явно следила за собой, но не предпринимала бесполезных попыток остановить время, как многие ее ровесницы. Просто шагала с ним в ногу. И эти ее «мальчик», «ребенок», с которыми она недавно обращалась к Дане, служили не для того, чтобы позлить пассажира. Просто он годился ей в сыновья, и Тоня с легкостью это признавала.

– Хорошо, – согласился Рябин. – Помогите мне с бинтом, но денег никаких не надо. Серьезно.

– Глупо настаивать, – купюры тут же исчезли туда, откуда появились. – Руку давай.

Тоня определенно умела делать перевязки. Пальцы с длинными ногтями так и порхали вокруг его ладони. Ногти, кстати, тоже были свои, окрашенные темно-бордовым, почти черным лаком. На пальцах сверкало небольшим прозрачным камушком одно-единственное кольцо. Завязав узел, дамочка выудила из своей сумки-выручайки сигареты, одну сунула в рот, остальную пачку протянула Дане.

– Будешь?

– Я не курю.

Он ожидал в ответ что-то вроде: «Вот и правильно, нечего здоровье гробить», – но Тоня безразлично пожала плечами, отвернувшись к приоткрытому окну. Щелкнула зажигалка, к запаху духов и искусственной мяты добавился табачный дым.

Все. Даниил с помощью какого-то шестого чувства, изредка связывающего двух малознакомых людей, понял: ему можно просто вылезти и потопать к подъезду, а можно остаться сидеть. Тоне было без разницы – она ушла в себя, вместе с дымом выпуская из легких только известную ей горечь. Он просто подросток, который не вовремя выскочил на дорогу перед ее машиной. Его присутствие или отсутствие для нее ничего не значит, как и ее помощь ему.

– Даниил, – вдруг произнес Рябин. – Можете звать меня Даней.

«Зачем ей меня звать?» – одновременно с этим спросил он сам себя.

– Хорошо.

– Не хотите как-нибудь сходить в кафе?

А вот это явно было лишним и совершенно ненужным ни парню, ни тем более – Тоне. Но почему-то просто покинуть ее в таком состоянии Даня не мог. Это было как-то… нечестно. Все-таки она тоже пострадала, о чем красноречиво говорил пластырь на лбу.

Конечно, он не смог бы избавить владелицу «Хонды» от гнетущих мыслей. Даниил Рябин – плохая замена тем двум бутылкам вина, которые будут сегодня распиты Тоней в одиночестве. Но от него хотя бы не будет похмелья. Или будет?

Женщина щелчком отбросила недокуренную сигарету. Даниил был хорош собой и до безумия молод. Лет через десять-пятнадцать этот мальчишка вырастет в довольно привлекательного мужичка. Возможно, пройдет еще немного, и в нем появиться некоторый налет шарма как у Джорджа Клуни или какого-нибудь восточноазиатского актера под пятьдесят. А, может, он просто облысеет, приобретет пивной животик и отвратительную привычку валяться на диване в семейных трусах.

Сейчас же Даня больше всего напоминал подросшего Амура. Светло-русые кудряшки, тонкие стрелки нахмуренных бровей, чуть заметная ямка на подбородке. Эдакий падший ангелок, который еще пытается сохранить в себе остатки святости. Грустный ангел, которому так и не удастся вернуться на небеса.

«Где же твои крылья, дорогой? О чем ты так задумался, что не заметил летящую на тебя тонну железа?» – вертелось в голове у Тони, пока какая-то ее часть обдумывала предложение парня.

В ее пироге было слишком много кислых ягод, которые не мешало сдобрить сахаром. И пусть от него развиваются кариес и диабет, но, черт побери, каждый печет, как умеет!

– А давай.

– Вы согласны? – не поверил своим ушам Даниил. Он-то думал, что женщину позабавит подобное предложение.

– На, вот, – третий раз Тоня сунула руку в сумку. – Моя визитка.

– Антонина Яковлевна Шаталова, – прочел школьник. – Глава отдела по связям с общественностью ОАО «ДиректСтрой».

– Проще говоря, тот самый человек, благодаря которому журналисты печатают только те гадости, которые им разрешают печатать о самой крупной строительной фирме региона. Но сейчас у меня заслуженный отпуск, так что я могу позволить себе не только их скучную компанию, но и пару часов на болтовню с тобой. Только не спрашивай, когда. Я сама тебе позвоню, – сразу поставила условие женщина.

– Хорошо, – на этот раз Даня не стал задерживаться, немедленно покинув салон «Хонды». – Жду.

«Не позвонит», – понял. В сущности, так даже лучше.

Но он почему-то так и не зашел в подъезд, пока оранжевый хэтчбек не скрылся за поворотом.

Ведущее чувство

Символ правой руки. «Страсть». Некое душевное состояние, определяющее modus vivendi человека, будь то любовь, ненависть, боязнь чего-то и т. д. Рисуется только основными цветами и оттенками второго порядка. Холодные тона приглушают чувство, теплые – укрепляют его.

3/1

Объект выглядел странно. Более чем странно, но надо признать – производил неизгладимо впечатление. Удивлюсь, если ночью не словлю пару-тройку кошмаров. Вообще-то, к костям я относилась вполне спокойно. Даже армии шагающих скелетов в фильмах находила не пугающими, а скорее забавными. Вот и сейчас мне было ни сколько страшно, сколько мерзко.

Не знаю, кем надо быть, чтобы создать такое. Но судя по всему, автор данной инсталляции не любит живых, настолько не любит, что готов отыграться на их бренных останках. Именно их горка вышиной почти в полтора метра возвышалась посреди ярко освещенного зала частной галереи. Позвонки с обломанными посередине ребрами, бедренные, лучевые и локтевые кости, половина таза, все было навалено вперемешку. Особенно впечатляла черепушка на самом верху пирамиды. Большущая трещина пересекала ее наискось, нижняя челюсть отсутствовала напрочь, а от верхней остались только два желтовато-коричневых зуба.

Горка напоминала мне знаменитую картину «Апофеоз войны», только у Верещагина не было грубо сколоченной деревянной лестницы, которая на нее опиралась. Несколько нижних ступенек представляли собой довольно широкие необструганные доски, но чем выше – тем они становились уже и тоньше. Самая верхняя ступень имела в ширину не больше трех сантиметров, зато была тщательно залакирована и прибита к основанию не простыми, а золотистыми гвоздиками.

– Знаете, что сложнее всего?

Я обернулась на голос. Рядом стоял мужчина с бокалом шампанского в руках. На его крупном носу красовались очки с ярко-синими стеклами. Никакого пиджака, рукава небесно-голубой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут до третьей пуговицы. Поза довольного кота, полуулыбка на губах. И, вообще вид такой, будто он тут всем владеет.

– Сложнее всего придать пластмассе вид настоящих костей. Для этого надо сначала изучить их, понять, как крепятся мышцы, как происходит разложение тканей в почве, в толще торфа, и просто – на воздухе.

– Приятного мне аппетита, – пробурчала я, запихивая в рот, прихваченный несколько минут назад, канапе. Оливки… ненавижу оливки. – А вы, судя по всему, эксперт в разложении?

– Иногда приходится осваивать самые неожиданные профессии, – еще шире улыбнулся мужчина, протягивая мне руку. – Лех Сандерс, к вашим услугам.

– Оу, – пришла я в состояние легкого замешательства. – Так вы…?

– Тот самый социопат, создавший все эти работы. Я не хотел подслушивать, честное слово.

– Простите, если обидела. Мне безумно жаль.

Ложь, причем наглая. Ничего мне не жаль, но воспитание не позволяет сказать что-то иное. К тому же билеты сюда стоили столько, что одно упоминание об их цене могло сделать любого самым вежливым человеком на земле. Похоже, мое раскаянье выглядело не столь искренне, как бы хотелось. Мужчина откинул назад непослушную темную челку:

– Социопат – не самое плохое слово. Все зависит от того, каков этот самый социум. На самом деле, вы лишь подтвердили правильность выбранного мною пути. Раз «Лестница амбиций» вызывает такое отторжение, значит, я добился своей цели. Гораздо хуже, если бы вы, как большинство здесь присутствующих, стали толковать о неожиданном видение привычных вещей или, что еще страшней – о тонком чувстве прекрасного. Представьте себе, я и не такое порой читаю о своих работах в различных журналах.

– Значит, похвала вам не по нутру? – не удержалась я все же от шпильки. Воспитание воспитанием, но его самовосхваление переходило любые допустимые границы.

– Отчего же? – Лех сделал приличный глоток, почти в два раза уменьшив содержимое бокала. – Любому человеку приятно, когда его хвалят. Даже, если не всегда заслуженно. Но такая чушь – совсем иной коленкор.

Мне становится обидно за тех несчастных, что покупают подобные издания. Большинство людей, по крайней мере, в нашей стране, привыкло полагаться на экспертов. Они лазают по сайтам в поисках различных топов: топ десять фильмов года, пятнадцать самых эффективных средств для увлажнения кожи, пятерка лучших марок туалетной бумаги и так далее. Люди везде ищут рекомендации, надеясь, что их лечащий врач, косметолог, соседка по подъезду знают намного больше, чем они сами. Чужое мнение – это зараза похлеще гриппа. Особенно мнение большинства.

И когда человек покупает журнал, в котором написано, что картина, состоящая из трех цветных пятен – венец современного искусства, он невольно смиряется с этим. Душу его охватывает негодование. «Что это за мазня?» – спрашивает он себя. Но рано или поздно появляется другая мысль: «Наверное, я просто этого не понимаю».

– То есть вы признаете, что ваши работы – хлам?

Это было сказано в шутку, но Сандерс, наоборот, резко посерьезнел. Залпом допив шампанское, вдруг подошел к постаменту, на котором были навалены кости, и запросто на него уселся.

– Идите сюда, – позвал он.

– Куда вы?

– Я автор – мне можно. И вам тоже, присядьте рядом.

Оглянувшись, поняла, что на нас никто не смотрит. Остальные посетители были больше заняты разговорами между собой, чем собственно, рассматриванием экспонатов. Пришлось подчиниться. Перешагнув через натянутый между столбиками канат с висящим предупреждением «за ограждение не заходить», я опустилась рядом. Близкое соседство с костями, пусть и искусственными, немного смущало. Но еще больше смущал брошенный из-под синих стекол пронзительный взгляд художника:

– Посмотрите вокруг внимательно и скажите, что вы видите?

– Ну, разные штуки… – неуверенно начала я. – ваши работы.

– Это понятно. Но что они в вас вызывают? Какие чувства?

– Эм… разные, – я сначала совсем стушевалась, а потом резко разозлилась. – Чего вы от меня хотите? Я уж точно не эксперт в области художеств. Честно говоря, меня сюда притащила подруга. Это она – ваша преданная поклонница. Вот ее и допрашивайте. А я, вообще, только неделю назад впервые услышала о неком Лехе Сандерсе, и вовсе не горела желанием попасть на эту выставку.

– Уже лучше. Вижу живую реакцию.

– Издеваетесь?

– Угу, – не стал отрицать мужчина. – И упиваюсь вашей злостью, словно дорвавшийся до свежей крови вампир.

– Значит, вам нравиться бесить людей?

– Мне нравится, когда у них начинают работать мозги. Вот та парочка, – Лех не слишком прилично ткнул пальцем в двух благообразных дядек за пятьдесят. – Думаете, они жарко спорят, что может означать большой стеклянный куб, набитый разноцветными воздушными шариками? Нет. В лучшем случае обсуждают достоинства девушки в светло-сиреневом платье. В худшем – валютную политику Центробанка. Им плевать и на куб, и на шарики. Они уже достигли той самой верхней ступеньки, или почти ее достигли, стоящей позади нас лестницы.

Один из этих двоих господ давно не появлялся на телевиденье, и про него стали забывать. Моя выставка – отличный предлог, чтобы снова засветиться перед камерами. У второго сейчас сложный бракоразводный процесс. Они с женой грызутся, как кошка с собакой. Но, если об этом узнают газетчики, упадет цена на акции их общей фирмы. Вон, кстати, его супруга, видите?

– И что же означает куб, набитый шарами?

– Вот. Именно этого вопроса я и ждал. Как вы сами считаете?

– Откровенно говоря, у меня нет ни одной идеи, – несколько желчно ответила я. – Для меня это просто огромный аквариум, в который по недоразумению забыли налить воды. Во всяком случае, первой моей ассоциацией была именно такая.

– Интересно, продолжайте, – словно психотерапевт из какого-нибудь западного сериала произнес Лех. Вот таким же спокойно-равнодушными голосами те вещали наивным пациентам, что желание перестрелять все человечество происходит у них из-за того, что в детстве мама не разрешала им есть конфеты. – Я серьезно, не стесняйтесь, выскажитесь.

– А потом вы будете долго смеяться над недалекой дурочкой?

– Ни в коем случае. Хорошо. Если вы так меня презираете…

– Я вас не призираю, – возразила я.

– …тогда послушайте одну историю.

– С удовольствием, если разрешите мне встать отсюда. А то начинаю ощущать себя здешней скульптурой.

– Как вам будет угодно.

Теперь его серьезность была наиграна. В уголках глаз плясали озорные смешинки. Надо же, вроде нормальный мужик, и не скажешь, что все эти чудные и чудовищные конструкции – его рук дело. Как говорит моя драгоценная тетушка: «С лица воду не пить, по пятке диагноз не поставить». Если Лех и был психом, то хотя бы психом учтивым. Он протянул мне руку, помогая подняться и перешагнуть веревку, а потом щелчком подозвал разносчика и о чем-то зашептался с ним.

– Попросил принести нам бутербродов. Вообще-то они предназначены для журналистов, но думаю, парочку можно позаимствовать, – пояснил. – Даже самые самонадеянные ублюдки порой нервничают, так что им кусок в горло не лезет. Это я про себя, если что. С утра ничего не ел, а теперь немного отпустило, и жутко захотелось колбаски.

– Считаете себя самонадеянным ублюдком? – удивилась я.

– Нет, но так считают многие мои «коллеги», – сделал Лех пальцами кавычки. – Часть из них. Другая ограничивается выражениями вроде «выскочка» и «дешевый любитель эпатажа». Насчет выскочки не знаю, а эпатаж… если он не просто для саморекламы, то не нахожу в нем ничего дурного. Но опять мы говорим не о том. Я обещал вам историю.

– Бутерброды, как вы просили, – вынырнул откуда-то из-за очередной инсталляции паренек с подносом.

– Прошу, – художник сгреб еду и пару стаканов с соком.

– Благодарю, – эхом откликнулась я.

Да уж, это вам не канапе! Мы с Лехом почти одновременно вгрызлись в мягкие булки, проложенные мелко нарубленным мясом курицы, зеленью и смазанные каким-то соусом. Краем глаза я заметила несколько удивленных взглядов. Но странно: даже посреди выставочного зала, в окружении толстосумов я не чувствовала неловкости. Видимо, мне передалось настроение Леха. Раз сам устроитель данного мероприятия разрешает, значит, стесняться нечего. А, может, сказывалась элементарная усталость.

«Да тебе же нечего надеть!» – возопила подруга, заглянув в мой гардероб. На ее взгляд мои наряды совершенно не подходили для посещения не то что галереи, а даже самой захудалой закусочной на углу. Пришлось ехать за маленьким черным платьем, туфлями, делать прическу. К сожалению, день рождения был именно у Нади, так что пришлось потакать ее прихотям в надежде на щедрую отдачу через пару месяцев. А уж я найду способ отомстить за все ее сегодняшние измывательства!

В довесок к четырехчасовому катанию по городу нас ждала огромная очередь на выставку. Пришлось мужественно ее отстоять. Так что сейчас мне было совершенно фиолетово, как на меня посмотрят господа, на глаза которым я больше никогда в жизни не попадусь. Я полностью погрузилась в ощущения таявшей на языке курицы, на короткое мгновение забыв даже о стоящем рядом Сандерсе.

Тому, кажется, тоже было хорошо. Вон, глаза прикрыл, голову запрокинул, смакуя сочетание салатной горчинки со сладостью соуса.

– История, – в третий раз начал он. – Так вот, мне было лет десять. По телевизору шла какая-то познавательная передача о Третьяковской галерее. Полагаю, это был цикл из несколько выпусков, но я попал на тот, где речь шла о картинах русских авангардистов. Не самая интересная тема, но родители были на работе, я добросовестно болел, лежа в постели, а смотреть больше было нечего. Если думаете, что меня захватили все эти полотна, я проникся их глубоким смыслом, и с той поры решил стать художником, то боюсь вас разочаровать. Нет… я смотрел на работы Кандинского, Малевича и прочих и думал: «И это вот хранится в музее? Вы, должно быть, шутите». А потом показали «Над городом» Шагала.

– И вы влюбились в эту картину… – закатила я глаза.

– Нет. Я так и не понял, что на ней нарисовано. Почему люди летят над домами, почему они такие угловатые? Почему сами здания нарисованы так некрасиво? Я не видел в этом ничего выдающегося. Но… у меня появилось головокружение, я почувствовал себя невесомее, что ли. Словно меня самого подняли над этим карикатурным городом.

– Грубо говоря, вы хотите добиться того, чтобы у других тоже началось головокружение от ваших работ?

– Не обязательно. Ассоциации, ощущения, вопросы – это важно, а не четкая трактовка того или иного произведения. Если вам не нравится эта гора костей, отлично. Мне самому она ужасно противна. Но так и должно быть.

– И все же, так что на самом деле означает тот коробок с шарами? – смяв бумажку, оставшуюся от бутерброда, попросила я объяснений. Все эти около культурные разговоры меня мало интересовали. Наверное, мне просто не дано было почувствовать тот самый полет, изображенный Шагалом.

– На самом деле ровно то, о чем вы подумали. Давайте свою бумагу, только я знаю, где здесь находится мусорная корзина, – потребовал Лех. Я беспрекословно подчинилась. В этом мужчине удивительным образом сочетались практичность, самоирония и присущие творческим людям завихрения. – Это и есть аквариум. Пустой аквариум, предназначенный для того, чтобы в нем плавали рыбы. Хотите – проводите аналогию с головами некоторых индивидуумов, которые должны содержать собственные идеи, а вместо этого их интересуют только лайки в соцсетях. Хотите, представьте лес. В лесу живут звери, птицы, а человек приходит и превращает живые деревья в кучу опилок, из которых потом прессуют всякие ДСП, ДВП и прочее. Хотя назначение леса быть домом для живых существ, а не стать задней стенкой вашего кухонного шкафчика. Сам по себе аквариум не имеет никакой ценности, как и шары. Но их сочетание создает впечатление абсурдности и неправильности.

– Глубоко, – все-таки не понять мне этого. – Хорошо. Тогда чему служит эта гора костей? Чтобы вызвать брезгливость?

– Нет. Все намного проще. У этой композиции есть недвусмысленное название, которое и отражает ее суть. Лестница сделана так, что чем выше по ней карабкаешься, тем проще с нее навернуться. Как и наше положение в обществе. Если вы заметите, внизу лежат целые кости, а к верху встречается все больше обломков. Это кости тех, кто мешал успеху поднимающегося по лестнице. Мы становимся настолько беспощадны на пути к успеху, что готовы проломить другому череп. Иногда, не только фигурально. Все довольно просто, не так ли?

– Пожалуй, – согласилась я, – хотя после ваших пояснений в ней исчезла и без того небольшая привлекательность.

– Господин Сандерс!

К нам спешила невысокая девушка с горящими глазами. В руках у нее был зажат планшет с какими-то листами, а в ухе красовалась гарнитура. – Через десять минут начнется пресс-конференция, мы должны к ней подготовиться.

– Прошу меня простить, – откланялся Лех.

– Удачи, – кивнула я. Хотела уже отойди подальше, а там и потихоньку уйти с выставки, но художник в последний момент обернулся и произнес:

– Подождете меня?

– Что?

– Это быстро. Я только напущу туману, сделаю пару фотографий и тут же вернусь. А потом мы можем прогуляться. Как вам идея? – Мужчина состряпал настолько просительную гримасу, что я не смогла отказать.

– Хорошо. Только…

– А?

– Я здесь с подругой.

– Возьмем и ее, – в последний раз улыбнулся Лех, прежде чем девушка с гарнитурой буквально силком утащила его в соседнее помещение.

«Надя будет в восторге, – мрачно подумала я. – Надо будет затребовать у нее путевку на Сейшелы, не меньше»

Верность

Символ правой руки. В самом широком понятии – постоянство в своих привычках и привязанностях, в более узком – некое постоянно повторяющееся действие. В последнем случае рисуется в обратную сторону, для предотвращения навязчивых состояний и только холодными тонами видимого спектра.

2/3

Не хило он все-таки приложился! Лифт не работал, подниматься пришлось пешком, и боль простреливала от поясницы до колена. Даня останавливался на каждой площадке, внимательно всматривался в номера квартир, пытаясь одновременно вычислить, на каком этаже живет его одноклассник и долго ли ему еще топать.

– Триста шестая, так… триста седьмая, – выбираясь на очередной – пятый этаж, продолжал считать Рябин. – Ага, триста восьмая.

Звонка у Жеки не было. Пришлось несколько раз громко стукнуть кулаком, прежде чем раздался лязг цепочки, а затем в дверном проеме показалась конопатая физиономия хозяина. Судя по всему, он был удивлен таким внезапным визитом, но ограничился только емким:

– Ух ты. Ну, заходи, типа того. Пиво будешь?

– Буду.

Именно за этим Даня сюда и притащился, чтобы напиться. Правда, вся эта катавасия с наездом выбила из нужного настроения. Теперь он бы предпочел одиночество, чтобы хорошенько поразмыслить, что же означало его глупое предложение Антонине.

«Не хотите как-нибудь сходить в кафе?» – Фу ты, ну ты, самому противно.

«И на какие шиши ты бы ее повел, олух? – спросил Даня сам себя. В кармане уныло бряцала мелочь, последняя двухсотрублевая бумажка совершенно не грела душу, даже находясь в нагрудном кармане. – Или предложил бы платить за себя самой?»

Коварное сознание тут же подсунуло недавнюю картинку: длинные пальцы с темно-вишневым лаком, между которыми зажаты две купюры.

«Я же не старая извращенка, платящая за секс молоденькому красавчику».

Но почему-то выглядело все именно так.

Рябину стало невыносимо мерзко, будто его с головой окунули в помойное ведро. Нет уж, одним пивом тут не обойдешься.

– А если что-нибудь покрепче? – обратился он к Жеке.

Тот уже вытащил из холодильника очередную бутылку и ловко вскрыл ее ударом о столешницу. Пробка улетела куда-то под газовую плиту, пена с шипением полилась однокласснику на пальцы.

– Твою дивизию! Не, старик, только пиво. Родители позвонили, сказали, завтра прилетают, так что пришлось урезать количество алкоголя.

Даня презрительно хмыкнул. Он считал, что если уж затеваться с вечеринкой, так делать это по-людски. А не приглашать гостей в дом, чтобы ходить за каждым и канючить: «Не трогай ничего на полке, меня мама убьет, если что-то расколешь! Не-не, сок брать нельзя! Какая еще «Кровавая Мери», ты офонарел – хватать подарок моего отца? Да, эту бутылку ему подарили на юбилей!»

Именно так, с противным повизгиванием и кричал Ванька Жирков в позапрошлом году, прямо перед окончанием средней школы. Это был их ответ на официальный выпускной вечер, организованный родительским комитетом. Помниться, парочка Даниных так называемых друзей тогда смогла каким-то невероятным образом упиться до невменяемости. Скандал потом был жуткий. А как их на педсовете песочили, у! Причем, как это часто бывает, больше всего досталось тем, кто меньше провинился. В итоге вместо ресторана их ждало сухое во всех отношениях вручение аттестатов без всяких посиделок. Впрочем, Рябин не слишком огорчился по этому поводу.

– Данечка! – Шею обвили цепкие руки Кристи. – Так и знала, что ты придешь! А что с твоей рукой?

Парень рефлекторно спрятал правую ладонь за спину, но куда там! Его подруга всегда отличалась излишней внимательностью. В отличие от Даниила, девушка успела переодеться, и теперь на ней красовалась малиновая многослойная юбка по колено и белая футболка с надписью «Keep calm and be cool»[6]. Над надписью вместо традиционной короны красовался смайлик с высунутым языком. Все это на Кристи, с ее точеной фигуркой, смотрелось просто отлично. И дурашливые хвостики a-ля Харли Квин, и юбка, больше похожая на малиновое безе, и значок в виде знаменитого Уродливого кота. Но Даня вдруг подумал, что сегодня его подружка выглядит как сбежавшая из цирка клоунесса, а не нормальный человек.

– Упал.

– Ох ты, бедный, – запричитала Кристи. – Очень больно?

– Не очень. Видишь, я уже взял себе обезболивающее, – шутливо приподнял Рябин бутылку.

«А теперь оставь меня, пожалуйста, в покое», – продолжил он мысленно.

В гостиной перед большущим телевизор собралось человек семь мальчишек. Двое из них азартно рубились в очередную бродилку-стрелялку с мигающим светом и лезущими из самых неожиданных мест монстрами. Остальные поддерживали игроков ободряющими криками. Даня никогда не был заядлым геймером, но задержался на несколько минут, пока на экране не высветилось «Game over».

– Тьфу ты! Я тебе говорил, надо было брать пулемет на нижнем уровне, а ты мне что в уши дул? «Погодь, Костян, я такую тему знаю!» Ну, где твоя тема, а? – Со злостью бросив джойстик на диван, накинулся один из неудачников на другого.

– Да иди ты нафиг, – не менее бурно отреагировал тот.

Остальную перепалку Даниил предпочел не слушать. Он никогда не был в этой квартире, и теперь решил устроить себе самовольную экскурсию. В одной из комнат обнаружилась стайка шепчущихся девчонок. Одна из них враждебно уставилась на Рябина:

– Чего надо? Не видишь, мы тут разговариваем.

– Вижу, Машка, – таким же недовольным тоном отозвался парень.

– Закрой дверь с обратной стороны, мажор, – донеслось из глубины комнаты.

– Сама дура, – пробурчал Даня, но послушался.

Комната напротив оказалась чем-то средним между библиотекой и кабинетом. На широком письменном столе вперемешку были навалены документы, аэрофотоснимки и карандашные наброски каких-то зданий. Отец Жеки был то ли архитектором, то ли инженером-геодезистом, Даня точно не знал.

Он прошелся вдоль стен, на одной из которых висела большущая карта мира, а две другие были заняты книжными полками. Карта его не интересовала. По географии у Рябина была твердая «пятерка», и в отличие от все того же Жеки, подросток никогда бы не перепутал Марокко с Монако или не ляпнул, что Уганда находится в Латинской Америке. А вот книги он решил рассмотреть поближе. Видимо, сказывалась материнская любовь к печатному слову, в последнее время, правда, выражавшая только в ежемесячном протирании пыли с дорогих томиков.

Несколько полок занимали разного рода справочники, словари и энциклопедии. Чуть выше два бронзовых пуделя поддерживали разномастную кучку изданий по кулинарии. На другой полке стройно, словно солдаты на параде, выстроились классики. Четыре тома Пушкина, собрание сочинений Горького и несколько разноцветных сборников стихотворений. Именно на них сразу натыкался взгляд, тогда как современные писатели, словно нелюбимые пасынки, ютились на самом верху. Не задерешь голову – не увидишь. Такое впечатление, что родители Жеки стеснялись своих литературных предпочтений.

Даня прошелся глазами по названиям, мысленно перебирая в памяти, какие из них слышал, а какие были для него в новинку. Пока не остановился на черном корешке, по которому бежали золотистые значки. Не привычные буквы, а какие-то неизвестные закорючки. Любопытство быстро взяло вверх над приличиями. К счастью, рост Рябина позволил достать книгу, не уронив при этом парочку соседних.

Пиво было временно оставлено на подоконник, и парень углубился в изучение попавшего ему в руки труда. Правда, очень скоро его постигло разочарование – книга была написана на каком-то иностранном языке, вроде польского или сербского. В любом случае, прочесть ее Дане не удалось бы, а перемежающие сплошной текст рисунки только сбивали с толку. Они не были объединены ни сюжетом, ни даже художественной манерой.

– Это моей бывшей тетки.

На пороге под аккомпанемент надоевшего хуже горькой редьки «Despacito» возник Жека. Судя по всему, девочки закончили свои таинственные разговоры, а парни допились до такой стадии, что можно было начать танцы.

– Как это – бывшей тетки? – не понял Даниил.

– Ну, бывшей жены моего дяди, если тебя так больше устроит. Они прожили вместе всего два года, а ее вещи до сих пор периодически находятся. Хотя тут она появлялась всего раз пять на моей памяти. Только не спрашивай меня, что это за дичь – не знаю. Тетка у меня этот… психолог, не – невролог. Или нейрохирург? Короче, любит запихивать людей в разные громоздкие аппараты и бить их под колени молотком.

– А, понятно, – протянул гость, хотя ему ничего не было понятно. Но если экс-тетка Жеки понимала хоть что-то в этих записях, респект ей, как любит говорить младшая сестрица Дани. – Ладно, извини, что вперся сюда.

– Да ладно, ничего страшного. Главное, не помни отцовские бумаги. Остальное – пофиг, – благодушно махнул рукой одноклассник.

Они вернулись в гостиную, где уже вовсю гремел другой не менее прилипчивый трек. Пославшая Даню девица изображала нечто среднее между стриптизом и предметными конвульсиями, но из всех вещей с нее был снят только левый носок.

– Эй! – Заорала она новоприбывшим. – Идите танцевать!

Оказавшийся ближе всех к ненормальной Даниил сейчас же был схвачен и вытащен на середину гостиной.

– Машка, отвали, – слегка оттолкнул он назойливую любительницу публичных оголений. Но та вцепилась в Рябина подобно голодному таежному клещу и даже ухитрилась расстегнуть застежку на его толстовке, прежде чем подростку удалось высвободиться.

– Эге, какого лешего тут твориться! – В комнату разъяренным малиновым шмелем влетела Кристи. – Я сказала – руки прочь от моего парня!

– Да сдался мне этот мажор! – Тут же отступила назад Машка. – Забирай себе со всеми потрохами. Думаешь, он тебя любит, а? Ты просто помешанная, поняла? Ты поняла?!

– Брат, лучше тебе убраться по-тихому, – шепнул причине женского раздора Жека. – Иначе они тут все к чертям разнесут…

– А у тебя завтра родители прилетают, – понятливо продолжил тот. – Пожалуй, ты прав. Еще раз извини, что так вышло.

Пока девчонки делили шкуру неубитого медведя, то есть благосклонность Дани, сам он незаметно выскользнул из квартиры и потопал вниз по лестнице. Они с Кристи никогда не состояли ни в каких официальных отношениях. Конечно, среди девчонок она больше всех общалась с Рябиным. В конце концов, они вместе учились с первого класса, и дружно перешли в новую школу. Но говоря по совести, никаких особых романтических чувств Даниил к подруге не испытывал. Она была куколка, они пару раз обжимались втайне от ее родителей, однако признать Кристи своей девушкой Рябин не мог.

Обратная дорога на улицу заняла намного меньше времени. Нога немного отошла, хотя парень все еще похрамывал. Итог дня был крайне неутешительным: поругался с русичкой, чуть не попал под колеса, и даже напиться после всех переживаний так и не смог. Все-таки не зря умные люди говорят, что все беды происходят по вине женщин. Во всяком случае, Данины неприятности были связаны исключительно с прекрасным полом.

– Блин… – школьник остановился на середине пролета. Не хватало привычной тяжести за плечом. – Рюкзак.

В нем было все: зарядка для телефона, тетрадки с учебниками и – главное, ключи от квартиры и дачи. Мать возвращалась домой не раньше семи-восьми вечера, отец укатил в очередную двухдневную командировку, и даже Аринка не могла ему помочь. Сестренка плотно занималась спортивной гимнастикой, и вчера отправилась на очередные региональные соревнования.

Делать нечего, пришлось понуро топать обратно на пятый этаж. Даня искренне надеялся, что девчонки уже перебесились и пошли на мировую. За дверью было подозрительно тихо.

«Они что, перебили друг друга?» – Удивился юноша, прислонив ухо к Жекиной двери.

– Молодой человек, а подслушивать нехорошо, – раздалось за спиной.

– Простите? – Даня обернулся. – вы?

– Ангелок? Надо же, какая встреча. От тебя просто так не отделаешься. – Искривила рот в ироничной усмешке Антонина. – Значит, тут твой друг живет? Скажи ему, чтобы музыку тише сделал или хотя бы включил что-нибудь приличное. Лично я предпочитаю блюз.

– Прекрасно, так ему и передам, – ничего умнее не придумал школьник.

Сейчас в полутьме подъезда Тоня казалась еще красивее, чем в машине. И чем дольше Даниил смотрел на нее, на строгие линии ее брюк, на элегантную однотонную блузку без излишеств, тем более кричащими и нелепыми казались ему наряды Кристи. Даже не клоунесса – пациентка дурдома. Такая женщина как Антонина – взрослая, знающая себе цену, не стала бы устраивать скандал, как те две курицы за дверью. Даня просто знал это – и все.

– Погоди, я только сейчас поняла: ты же не дал мне свой номер.

– Номер? – Кажется, он не только руку повредил, но и голову.

– Мне же надо тебе позвонить, чтобы договориться о встрече в кафе?

– Вы серьезно хотите со мной пообедать? – Растерялся Рябин.

– А почему нет? Или ты уже отказываешься от своего предложения? – Интересно, но в голосе Тони послышалось искреннее разочарование.

– Нет, что вы! Конечно, сейчас продиктую. Восемь…

Не успел Даниил назвать последнее число, как дверь за его спиной открылась:

– Здрасьте. – Жека. В руках у одноклассника сиротливо болтается рюкзак Дани. – Ты забыл. Я уж хотел бежать за тобой, а ты тут. Чего торчишь до сих пор?

– Это я его задержала. Хотела поинтересоваться, в честь чего дают концерты современной поп-музыки? – Вместо Дани ответила Шаталова. – Чтобы до одиннадцати угомонились, понял, мальчик?

– Да мы скоро и так разойдемся, – стух под суровым взглядом соседки одноклассник. – Не волнуйтесь. И это… моим родителям не рассказывайте, ладно?

– Посмотрим на твое поведение, – строго отчеканила Тоня.

Жека несколько раз дернул головой, словно китайский болванчик и скрылся в своем жилище. Рябин обменялся с женщиной одинаковыми взглядами.

– Видал, каков фрукт? Сам безобразничает, как порядочный, а чуть что: «мамочке не говорите, а то папочка меня по заднице ремнем отшлепает». Нашел подельницу. И ты с такими вот зависаешь?

Даня почувствовал, как краснеет. Обычно он не стыдился своей компании. Это его долгое время избегали. Но сейчас краска жаром заливала щеки. Хорошо хоть, что при таком скудном освещении это было не так заметно. И все же Рябин решил оправдаться:

– Не совсем так. Просто решил раз в год сходить в гости…

– Не продолжай. Это был риторический вопрос. И нечего сразу принимать защитную стойку. Так ты в жизни ничего не добьешься, если будешь постоянно ставить блок, вместо того, чтобы врезать противнику как следует.

– И как же мне это сделать? Не могу же я просто нагрубить вам?

– Грубость – тоже средство защиты. Надо сказать, самое паршивое из всех.

– А какое же самое эффективное? – Заинтересовался Даня.

– Смех. Обратить все в шутку, когда тебе больно – вот настоящее мастерство. Если в следующий раз кто-то начнет наезжать на твоих приятелей, на твой выбор обуви, на твою прическу, просто ответь что-то в духе: «Да, мир похоже на грани апокалипсиса, раз ничего лучшего в магазинах не предлагают». – Тоня сунула сотовый в сумочку и вздохнула: – Ладно, Даниил, я бы с радостью поделилась своими неисчерпаемыми запасами мудрости, но, боюсь, придется отложить это до другого раза.

Шаталова легонько шлепнула школьника по плечу и помчалась вниз по ступенькам. Даня снова оказался в роли того, кто смотрит в спину уходящему. И почему-то не сомневался: они не скоро поменяются ролями.

Ветви дерева

Символ левой руки. Другое название «Кактус». Неравнозначность выбора, отбрасывание тех или иных заключений в пользу единственно верного в данной ситуации. От цвета не зависит, но эффективность возрастает при увеличении насыщенности используемых красок.

1/2

– Давно я так не смеялся.

Что правда, то правда: мужа до сих сотрясали приступы неудержимого хохота. Лицо его покраснело, на глазах выступили слезы, которые Слава безуспешно пытался утереть тыльной стороной ладони. Я же была оглушена грохотом и полу ослепла от света, особенно яркого после темноты зала, чтобы собрать свои впечатления в кучу и высказаться более развернуто, ограничившись простым:

– Редкостная гадость.

– Да ладно тебе! Пара сцен могла даже претендовать на оригинальность, – возразил муж. – Хотя концовка – ахтунг! Столько бегать по проклятому месту, чтобы тупо врезаться в дерево. Знаешь, надо поискать полную фильмографию режиссера.

– Перестань, – оборвала я его, ступая на эскалатор. – Ты же знаешь, я ненавижу фильмы ужасов, но почему-то повел именно на это… на эту хрень? – Литературное определение просмотренному фильму не подбиралось.

– Вот поэтому и повел, – глазом не моргнул Слава. – Надо рушить стереотипы и расширять границы сознания.

– Угу, расширять, а не надругаться над ним.

Муж протянул руку, ободряюще накрыв ею мои пальцы, лежащие на поручне. Доброслав знал, что я вовсе не злюсь на него – это всего лишь привычное бурчание, заменявшее иным влюбленным парочкам нежные воркования. Когда я по-настоящему зла, то просто не разговариваю с мужем.

– А, во-вторых, – продолжил тот, – на сайте были указаны такие жанры как «триллер», «драма». Никаких ужасов в помине не было. Так что все претензии прокатчикам.

– Ладно. На этот раз прощу. Но в следующий ты обязательно посоветуешься со мной, прежде чем покупать билеты. Кстати, сколько ты за них отдал?

– Эм… – отвел глаза Слава. Ответ: «Какая тебе разница», – давно не прокатывал. – Около трехсот рублей в общей сложности.

– А точнее?

Мы сошли с движущейся лестницы, и теперь Славе сложнее было укрыться от моего испытующего взгляда. Поэтому он предпочел сдаться сразу и просто-напросто сунул один из оставшихся билетиков. Я тщательно изучила полученную улику. Название фильма, ряд, место, время покупки – все совпадало, но подозреваемый в растранжиривании семейного бюджета безбожно и нагло врал.

– Двести тридцать рублей?! – Выбитая цена ужасала больше всех ста двадцати минут фильма вместе взятых. – Почти полтысячи на это… на эту… Ох! И это ты называешь «около трехсот»? Мот!

– А ты – скряга, – в тон мне отозвался муж. – Скупердяйка. Жадюга, сквалыга, крохоборка, Скрудж Макдак в юбке!

– Ничего себе! – искренне поразилась я. – Добрался до моего словаря синонимов?

– О, ты даже не догадываешься, как широк мой словарный запас! – горделиво вздернул подбородок муж.

– Надо как-нибудь пересмотреть «Утиные истории»,[7] – мечтательно улыбнулась я, но тут же вернулась к роли домашнего тирана. – Уж лучше марафон с недалеким Зигзагом Маккряком, чем то полоумное семейство.

– Кстати, – припомнил вдруг Слава, приобнимая меня за плечо. Наши пикировки редко переходили в настоящие ссоры. Скорее, наоборот, способствовали еще большему сближению. – Когда я был маленьким, то думал, что его зовут Мокряк. Не Мак-кряк, а именно «мокряк». И все недоумевал, почему он мокрый? Причем тут вода?

– Ну, вообще-то не лишено логики. Утки – водоплавающие птицы. Это еще пустяки. Я почти всю жизнь была уверенна, что улица Сакко и ванцетти названа в честь какого-то грузина.

– Чего? – Снова заржал муж.

– Вот так. Я думала, что Сакко – имя, а Иванцетти – фамилия. И только потом, когда случайно увидела, как правильно пишется, поняла, что это два человека.

– Даешь…

– Даю, – мирно согласилась я.

– На самом деле, Сакко и ванцетти были итальянскими анархистами, проживающими в США, – пустился Слава в объяснения. – Их обвинили в убийстве кассира и охранников обувной фабрики. И, несмотря на то, что доказательства вины были весьма натянутыми, обоих приговорили к смертной казни.

– И? Я не понимаю, в чем суть? Что такого героического они совершили, что в их честь назвали улицу на другом конце света?

– Да ничего, просто были двумя невинно осужденными борцами за права рабочих. Приговор по их делу приобрел слишком широкий резонанс. И лишь когда Сакко и ванцетти поджарили на электрическом стуле, власти признали, что приговор был неправомерным. Вот такая грустная история. И грузины здесь совершенно не при чем, – закончил муж.

Стеклянные двери автоматически распахнулись, и мы выступили из душного кинотеатра на свежий осенний воздух. Слишком свежий и весьма влажный. Утренние облачка к вечеру потемнели от своей тяжести и, превратившись в тучи, дружно разродились мелким противным дождем. Судя по лужицам на мостовой, он шел уже не первый час. К такой подлости природы я была не готова:

– Отлично, и что делать?

– Как «что»? – Слава высунул голову из-под защитного козырька и тут же нырнул обратно. – Вроде, все не так уж плохо. До остановки рукой подать, сядем в тридцать четвертый, – и до самого дома.

– Может, лучше переждем? – с надеждой косясь на разрывы в сплошном сером покрывале, предложила я свой вариант.

– Осенние дожди могут лить неделями, – «обрадовал» меня муж. – Да ладно, Лер, это же обычная вода, а не серная кислота. Ничего с тобой не будет.

– Со мной – нет, а ты заболеешь, – упрямо возрази я.

Это вовсе не было блажью. Доброслав цеплял любую заразу, с октября по апрель шмыгая носом, а в плохие годы умудряясь еще и летом переболеть ангиной. Поэтому уже с августа я начинала закупаться марлевыми повязками, коробками с бумажными платками и флакончиками с эфирными маслами.

В первые годы супружества постоянно чихающий муж вызывал у меня приступы паники. Сама я не то, чтобы отличалась крепким здоровьем, но простуду переносила на ногах и довольно быстро выздоравливала. А вот Славе помогал лишь строжайший постельный режим в течение не менее трех-четырех дней.

Сначала казалось, он притворяется. Я пичкала супруга антибиотиками, иммуномодуляторами, перепробовала на нем, казалось, все рекламируемые лекарства. Ничего не помогало. Но стоило Славе просто отлежаться под теплым одеялом, как все возвращалось в норму.

– Это у тебя психосоматическое, – однажды сказала я в приступе бессильной злобы. – Защитный механизм, чтобы на работу не ходить. Почему-то всем тетрациклины помогают, а тебе нет. Самому не смешно?

– Не смешно, – громко сморкаясь, довольно грубо ответил он тогда. – Мне – совершенно не смешно. Думаешь, я получаю огромное удовольствие от всего этого? Или, когда ты уходишь, я вскакиваю с кровати и начинаю, словно школьник, обманувший родителей, бегать по комнате? У меня температура под тридцать девять, меня трясет, каждая мышца ноет, голова разваливается. Конечно, есть от чего приходить в восторг!

– А я и не утверждаю, что ты делаешь это сознательно.

– Хорошо… чего ты от меня сейчас-то хочешь? – устало прикрывая глаза, прогнусавил Слава.

Я ничего не хотела. Психика тут роль играла или нет, но факт оставался фактом: самым верным средством излечения мужа от противных хворей являлась большая кружка чая с малиновым вареньем. И если он возвращался с работы, жалуясь на боль в горле, мне ничего не оставалось, как смириться с неизбежным.

Дождь был холодным. Дождь не собирался прекращаться. У нас не было ни зонта, ни даже пакета – прикрыть голову. Тряпичные кеды Славки не внушали никакого доверия, как и его ветровка без капюшона. С другой стороны, не ночевать же нам на крыльце кинотеатра? Мои руки начали медленно покрываться гусиной кожей. Надо было срочно что-то решать.

– У нас есть бутылка вина, – проследив весь путь моих размышлений, тихонько прошептал Слава. – Горячая вода, шерстяные носки, огромный плед.

– Хорошо, уговорил. Но готовить будешь сам, – сдалась я.

– Вперед?

– Вперед!

Доброслав сжал мою руку, и мы рванули в сторону остановки через небольшой парк. Небеса, словно в отместку, усилили напор. Капли стали больше, и буквально через считанные секунды моя челка начала прилипать ко лбу.

На остановке образовалась небольшая толпа. Одураченные полуденным теплом и солнышком, горожане теперь сыпали в адрес изменника-сентября проклятиями. Толку от этого было чуть, лужи издевательски пузырились – верный знак того, что непогода задержалась надолго.

И только группа ребятишек тринадцати-пятнадцати лет была всем довольна. Двое детей сначала в шутку пытались вытолкать третьего из-под пластиковой крыши, а когда им это надоело, словно воробьи уселись на край скамейки и уткнулись в телефон.

– Валерия Никитична, – раздался ломающийся голосок одного из троицы.

– Демидов, ты ли это? А я думала – хулиган какой-то. Уж хотела полицию вызвать, – изобразила я суровость.

– Не надо полицию, – подключился к разговору второй мальчик, с некоторым подозрением осматривая стоящего рядом со мной Доброслава. Тот приветственно кивнул всем троим. – А это ваш муж?

– Он самый, – не стала отрицать я.

– А мы в кино ходили, – поделился Демидов.

– На какой фильм? – с живостью подхватил тему Слава. – На боевик, да?

– Не, на мультик, – огорошили его мои ученики. – Аниме.

– Мультики же для детей, а вы вон какие взрослые. Еще год-два и начнется бриться.

Я закатила глаза. Иногда супруг просто убивал меня подобными штампами. Хорошо хоть обошелся без традиционного вопроса: «Что, молодежь, небось, уже курите втихаря?» Похоже, мальчишки слышали подобное не раз, поэтому просто неуверенно заулыбались. Пришлось срочно прийти им на помощь:

– Читала о нем много хвалебных отзывов. Правда, там такой хороший сюжет?

– Да, ниче так, – вынес вердикт молчавший до селе третий из приятелей.

– Надо было с вами идти. А то кое-кто меня поволок на триллер, который оказался несмешной комедией, – шутливо пихнула я Славу в бок. Мальчики дружно захихикали.

– О, наш автобус! – Заметил подъезжающую к остановке маршрутку Демидов. – Мы пойдем. До свидания, Валерия Никитична!

– Идите, – помахала я рукой троице на прощанье.

– Видела, как они на меня смотрели? – через минуту тишины спросил Доброслав.

– Как? – не дождавшись продолжения, уныло протянула я. Один за другим люди садились в троллейбусы и газели, а нужный нам маршрут все задерживался.

– Как Ленин на буржуазию…

– Вот честное слово, я без понятия, как Владимир Ильич смотрел на врагов пролетариата.

– Как твои ученики на меня. Зуб даю, этот Демидов в тебя по уши влюблен.

– Не ерунди, – фыркнула я.

– А что? Это довольно распространенное явление. Когда я был в их возрасте, мне нравилась наша учительница физкультуры. Ради ее красивых голубых глаз была самым варварским образом разорена клумба перед школой. С тех самых пор я четко запомнил разницу между африканскими и узколистными бархатцами. Мне пришлось их высаживать взамен сорванных и потоптанных петуний. И, знаешь, что самое обидное? Именно физкультурница меня и сдала. Не будь так строга к своим ученикам.

– Ладно, я скажу им, что у меня аллергия на пыльцу.

– Да, так будет лучше, – согласился мужчина.

Мы еще постояли, всматриваясь через пелену дождя. Темнело. Порывами налетал ветер, срывая с озябших деревьев пожухлую листву. Кроме нас на остановке осталась лишь какая-то бабулька с огромной тележкой.

– И как? После этого прошла твоя любовь к учительнице?

– Нет. Она стала еще крепче, и на выпускной я пришел с уже настоящим, а не надерганным букетом и признался ей. Мол, так и так, Алена Игоревна, все эти годы вы были моей тайной музой. Мы даже потанцевали.

– Врешь! – не поверила я, но лицо Славы оставалось совершенно серьезным. – Ого, да мой супруг настоящий смельчак.

– Видела бы ты, как у этого смельчака тряслись коленки, и как он заикался. Наверное, тогда я представлял собой весьма жалкое зрелище. К счастью, у физкультурницы хватило такта мило улыбнуться в ответ и не произнести ничего лишнего. Скажи, а если бы тебе кто-нибудь из учеников признался в любви, чтобы ты сделала?

– Все зависит от возраста. Малыши еще не понимают грани между дозволенным и не совсем приличным. Дети с пятого по девятый-десятый класс… Они, скорее, инкогнито подсунут тебе на стол записку или, как ты – клумбу разорят, а цветы в кабинете оставят, но в глаза вряд ли признаются.

– А старшие? Парни по шестнадцать – восемнадцать лет? Они ведь уже не такие маленькие, чтобы не понимать, что такое симпатия к противоположному полу. А стыдливости у них иногда совсем нет. Как с ними?

– Ты меня сейчас спрашиваешь, как преподавателя или как женщину? – уточнила я.

– А есть разница?

– Огромная, Слава. Огромная. Хороший преподаватель никогда не ответит взаимностью на чувства ученика. И это касается не только любви, но и неприятия тоже. А женщина может в ненужный момент выключить голову. И это совсем нехорошо, – растолковала я непонятливому муженьку. На горизонте мигнули желтым две заветные цифры. – Наш автобус, пойдем!

Возвращение к началу

Символ левой руки. «Источник», некая далекая точка, определяющая личность человека и не позволяющая ему двигаться в ином направлении своего развития. От направления написания зависит результат воздействия знака. Либо избавление, отрицание некого события, либо возвращение к нему, как к психическому источнику энергии, силы. Отсюда и двойственность названия знака.

Видение первое

– Ну что, струсила? – ядовито улыбается Альбина.

В ней бесит все: и веснушки, и чересчур курносый нос, и маленький ротик с пухлыми губами, и две толстые косы. Этакая кантригерл[8], только ковбойских сапог не хватает со шляпой. Вместо них на ногах Альбины красуются замшевые ботинки с частой шнуровкой, а на голове – берет. Пальто в крупную клетку и длинный шарф, надетый больше для красоты, чем для утепления, только подчеркивают всю нелепость образа. Кантригерл, которая косит под парижанку.

Она наклоняется так близко, что девочку обдает удушающая волна клубничной эссенции. Альбина двигает челюстями, а потом начинает выдувать бледно-розовый пузырь. Девочка хочет, нет, умоляет о том, чтобы тот лопнул, облепив и этот вздернутый нос, и круглые щеки. И чтобы он это тоже увидел. Увидел, какая Альбина на самом деле без этих сапожек-шарфиков. Про таких ее мать говорит «манерами не вышла, зато наглостью добрала». Но пузырь не лопается, а медленно опадает, и Альбина втягивает жвачку обратно в рот.

– Струсила, – довольно, почти счастливо повторяет она. – Что, Александрова, боишься в своих кривых ногах запутаться? Вот и правильно, бойся. Хотя, на твоем месте я бы предпочла, чтобы их поездом отрезало. Разве можно с такими кривульками жить?

– Аль, оставь ее в покое, – раздается голос одного из ребят. Но девочка не успевает почувствовать благодарность к его обладателю, как тот продолжает с гадливостью: – Ей даже это не поможет.

Лицо мгновенно вспыхивает. Она всегда знала о своих недостатках, старательно скрывая не слишком прямые ноги в широких штанах, а худощавую фигуру без лишних изгибов – под несколькими слоями футболок и рубашек. Нет, с мальчиком Алису никогда не путали; она обладала типично девчачьим лицом и длинными волосами. Но тем обиднее было смотреть на своих одноклассниц. Они не были красивее, они просто умели себя подать. Но пока девочка этого не понимала, ненавидя свое отражение в маленьком зеркальце ванной комнаты и еще в десятках других поверхностях.

Если бы он обратил на Алису внимание, или хотя бы перестал смотреть, как на пустое место… Ей было довольно и пары слов, кроме дежурных «Привет» и «до завтра». Но он стоял сейчас вместе со всеми, со скучающим видом ковыряя какой-то веткой песок под ногами. И ему было плевать на ее горящее лицо, на ее колотящееся сердце и подступающий к горлу ком.

– Я не струсила, – через силу произносит девочка.

– Тогда чего дергаешься? – неожиданно шлепает ее по плечу другой паренек. – Все будет путем!

– В крайнем случае, тебя размажет о рельсы, – философски пожимает плечами Наташка.

Она выше всех девчонок, да и некоторых мальчиков в классе, но никто над ней не смеется. Никто не называет «каланчой», «жирафом» или «стропилом». Все знают, что отец Наташки один из милицейских начальников, а мать состоит в попечительском совете школы. И это служит Наташке такой же защитой, как дорогая одежда и наглость Альбине.

А у нее нет ничего. Даже нормального брата, который мог бы прийти и объяснить всем этим зазнайкам, что бывает с теми, кто обижает его драгоценную сестренку. Только вечно витающий в облаках Ромка, которому самому нужна защита.

Вся их компания стоит около железнодорожного переезда. По этому пути ходят только товарники.

«Так что если меня собьют, то хотя бы никто больше не пострадает из пассажиров», – мрачно думает девочка. Подобного рода размышления уверенности не добавляют, но хотя бы отгоняют более мрачные мысли.

– Ну, и долго ждать? – спрашивает Альбина у Сережи.

Тот с неохотой прекращает свое занятие, отбрасывая палку в ближайшие кусты, и смотрит на свои наручные часы. Под невыразительным октябрьским солнцем они сверкают, как серебряные. И сам Сережа сияет каким-то непостижимым, загадочным светом. Не только Алиса это видит. Это видят и учителя, и другие одноклассники. Поэтому мальчика всегда окружает целая толпа. Но ближе всего к Сереже сейчас находится Альбина, и за это девочка начинает ненавидеть ее еще больше.

– Еще минут пять, не больше.

Алиса слышала от кого-то, что папа Сережи служит на железной дороге, поэтому он знает расписание всех местных поездов. Она старается слушать еще больше, собирая любые крупицы информации, связанные с ним. Словно это может сделать ее саму ближе к Сереже! Но нет, знания не сокращают дистанции. Между ними лежит непреодолимая пропасть. И все же сегодня Алиса надеется хоть на шажок приблизиться к светочу. Только бы от волнения у нее, и правда, не подкосились ноги…

Поезд приближается. Мелко дрожат рельсы, и эта дрожь передается девочке. Она готова перескочить через железнодорожное полотно одним прыжком, она взлетит так высоко, как только способен взлететь человек. На три, нет, на все пять метров. Как знаменитый Бубка, причем даже без шеста. Всего секунда, и он посмотрит на нее совсем другими глазами. Да, его карие глаза распахнуться удивленно, неверяще, а потом он скажет…

– Пошли, ребята, а то сейчас шлагбаум опустят, – вместо Сережи произносит Наташка, и все следуют за ней. Все, кроме Алисы.

Она остается одна наедине с мигающим семафором и своим страхом. У нее есть всего ничего времени. Сейчас или никогда. Это же так просто! Она тысячи раз пересекала пути, ей известны все выбоины и ямки. Но сейчас, когда земля мелко вибрирует, а слева на горизонте появляется пятно приближающегося поезда, все сливается для Алисы в одну бело-красною полосу. Это медленно ползет вниз шлагбаум, так медленно, словно давая ей время еще раз все хорошенько обдумать.

«Что тебе дороже? – насмешливо звучит в голове голос Альбины. – Восхищение Сережи или твои ноги-кривульки?»

– Ну, чего ждешь, Анна Каренина! – заливисто ржет настоящая одноклассница. – Давай, твой поезд уже пришел.

Девочке будто вкололи слишком большую дозу заморозки. Она не чувствует ни своего лица, по которому бьет холодный ветер, ни ног, ни рук. Те совершенно окаменели, превратили ее в памятник самой себе. И только сердце продолжает неистово грохотать в такт поездным колесам. Голова перестает соображать полностью, в ней будто копошится клубок противных червей вместо мозга.

«Все просто, – уговаривает себя Алиса. – Давай же, в три шага. Первый, чтобы перешагнуть рельсу, потом еще два по вон той шпале и последний рывок»

Поезд все ближе. Шлагбаум преодолевает последние сантиметры и перекрывает проезд. Все, время на раздумье кончилось.

Алиса смотрит через пути туда, где стоит он. Стоит и внимательно смотрит на нее. Впервые взгляд Сережи обращен только к девочке, и больше ни к кому. Отсюда она не может четко рассмотреть выражение его лица, но ей кажется, что на губах мальчика появляется презрительная усмешка.

Она не вынесет этого.

Алиса резко ныряет под шлагбаум, не слыша пронзительных криков одноклассников:

– Дура, остановись!

– Лиска, куда прешь?!

Не слышит она и запоздалого визга тормозов. Она знает здесь каждую кочку. Ей осталось лишь пересечь финишную черту, пролететь над последней преградой, отделяющей ее от испуганных карих глаз Сережи. Локомотив с десятью груженными углем вагонами продолжает движение по инерции, высекая искры.

А потом проноситься мимо, рассекая худощавую фигурку пополам.

Он приходит в себя уже дома, весь дрожащий от холода. Подушка под головой мокрая, как и одеяло с пижамой. Тело до сих пор чувствует чужой страх и чужую боль, а перед глазами мелькают детские лица, застывшие в долгом крике.

– Алиса, – сам не замечает, как все громче повторяет ее имя, пока оно не превращается в бесконечное «лисалисалиса».

– Милый, ты проснулся? – к постели подходит обеспокоенная мать. Надо сказать ей, но язык не слушается. – Мы так испугались!

– Что произошло? – с другой стороны вскакивает на ноги отец. – Твой классная руководитель сказала, что ты упал в обморок на экскурсии.

– А перед этим у тебя был какой-то… приступ… – не удерживается от всхлипывания мать. – Ромочка, ну, скажи, что у тебя болит?

У него болит все. Такое впечатление, будто все внутренности в районе живота рассекли острой бритвой. Или будто по нему проехался поезд.

– Алиса! Что с ней? – он сам пугается своего голоса, на последнем слове срывающегося в какое-то непонятное контральто. – Она на путях… тормоза…

– Господи! – всплескивает мать руками. – Ромочка, милый, перестань! Все хорошо Ромочка, все хорошо!

Она обхватывает тело сына своими большими руками, прижимает к широкой груди, к халату с цветочками. Эта женщина могла стать настоящей красавицей, если бы ей удалось сбросить килограмм пятнадцать и хоть раз сходить к косметологу. Ребенок начинает вырываться из ее объятий, продолжая, как заведенный повторять: «Алиса, она попала под поезд, неужели вы не понимаете!», – когда дверь отворяется, и старшая сестра входит в комнату.

– Дочка, лучше иди, – машет руками отец. – Видишь, твой брат не в порядке?

– Алиса? – огромные глаза, гораздо больше, чем у проклятого Сережи, только голубые, потрясенно смотрят на сестру. Но он же сам видел, как та бросилась наперерез локомотиву. Слышал скрежет тормозов и…

Он оглядывается, впервые с момента пробуждения осматривая всю комнату. На столике рядом с кроватью роняет белые цветочки едва распустившаяся сирень. Окно спальни приоткрыто, и через него легко просматривается весь двор. На яркой зелени особенно выигрышно выделяются алые лепестки тюльпанов и желтые головки одуванчиков.

– Какое сегодня число? – теперь он хрипит, как старый дед.

– Пятнадцатое, дурень, – откликается сестра.

– Не называй так брата! – добрая и нежная мать немедленно превращается в разъяренную тигрицу. – Лучше скажи, на какие такие пути ты ходила, а?

– Пятнадцатое, что? – совсем сбитый с толку, снова спрашивает Рома.

– Мая.

Все мешается в его голове. Сирень и облетевшая листва, крики одноклассников сестры и раздраженный голос матери: «Быстро говори, что вы там творите! Ты и брата с собой таскала?», – доносящиеся словно из другой реальности. А потом голова взрывается изнутри резкой, стреляющей от виска до виска, болью, так что мальчик спешно хватается за нее обеими руками. Все тут же стихает: скрип тормозов и птичьи трели за окном.

Он думал, что видел, как его сестра погибла.

Алиса стоит с недовольным видом, косясь на младшего брата. И тот впервые в своей жизни чувствует к этой тощей четырнадцатилетней девице безграничную и абсолютную любовь.

3/2

– Не хотите зайти куда-нибудь? Тот бутерброд только разжег мой аппетит, – признался Лех.

Я таки дождалась окончания пресс-конференции, рассматривая работы художника уже с большим интересом. Надя, предательница этакая, незаметно сбежала с выставки, прислав сообщение: «Спасибо за подарок. Видела, как ты говоришь с Сандерсом. Перезвони потом, не терпится узнать, что он тебе рассказал». Да уж, а у самой, видимо, сработал синдром фанатки: в самый ответственный момент испугалась, что божество окажется не таким, каким до сих пор рисовало его воображение. В подобных случаях я предпочитала не очаровываться, повторяя мантру о том, что идеалов не существует. Поэтому сейчас запросто слушала милую болтовню Леха, не пытаясь законспектировать ее и тем более, принять все за единственно правильное руководство к действию.

От галереи мы двинулись вниз по широкому проспекту, потом свернули в боковую улочку. Тут было полно кафешек и дешевых ресторанчиков. Парочки и одиночки выползли на вечерний променад, рассматривая завлекательные витрины или оккупируя редкие скамейки. Этот район напоминал мне открытку: старинные здания, на каждом памятная табличка в стиле «В этом доме в 19** по 19** проживал советский писатель и публицист А.А. Такой-то» или «Это здание построено по проспекту знаменитого архитектора И.И. Сякого», а то и несколько. Куда не плюнь – попадешь в памятник городского, областного или даже Всероссийского масштаба. Да и просто памятников тут было предостаточно. И относилась я ко всему этому тоже как к открытке. Хорошо раз в год достать, посмотреть, но жить среди такой восхитительной древности было, на мой взгляд, довольно прискорбно. Особенно огорчало отсутствие нормальных магазинов, только супердорогие бутики или закутки, вроде того, где продавалось несколько видов хлеба, кроме обычного черного.

Я специально затащила Леха в один из таких закутоков в надежде разжиться батоном к вечернему чаю. Сандерс терпеливо стоял в сторонке, пока я выслушивала перечисляемые продавцом наименования товаров («Хлеб с морковью, с морковью и зеленью, с тмином, с чесноком, с цельными зернами, с гречкой, с гречкой и медом, из кукурузной муки, булочки с кремовой начинкой, с вареной сгущенкой, с маком, с творогом… Повторите, девушка, что вы хотели-то?»), а после того, как мы покинули торговую точку ни с чем, сделал вышеозначенное предложение.

– Зайти? – переспросила я. – Разве хороший художник не должен быть голодным?

– Вы путаете причину и следствие. Человек творческих профессий должен иметь свое лицо, постоянно поражать, создавать произведения, которые бы не затерялись на фоне похожих. И чем беднее художник, тем старательнее ему приходится работать, иначе однажды его охладевший изнеможденный труп обнаружат в сыром темном подвале. Ну, или он просто переквалифицируется с горя в какого-нибудь слесаря, – глядя на мои расширяющиеся глаза, поправил Лех. – Уверяю вас, работать на пустой желудок не так продуктивно, как на наполненный.

Вообще-то я и сама была не против перекусить. Но пока ни одно заведение меня не привлекло настолько, чтобы самой предложить это Сандерсу. К тому же солнце почти закатилось, а небо обложили тревожно-темные тучи. Ни сейчас, так к ночи точно пойдет дождь.

– Поверю вам. Может, сюда?

Мы как раз проходили мимо пиццерии. Сквозь огромные окна просматривался зал с большими столиками и довольно уютными на первый взгляд разноцветными диванчиками. Если уж Лех с таким удовольствием совсем недавно поглощал вареную курицу с непонятным соусом, то от пиццы тоже не должен отказаться.

– Нет, не пойдет, – стрельнув глазами в сторону заведения общепита, отказался мужчина. – Только не туда.

– Как хотите, – пожала я плечами. Спорить в первую (и, скорее всего, единственную) нашу встречу не хотелось. К тому же на одной из желтых стен зала я приметила знакомую афишу, приглашавшую на выставку Сандерса. Не ней художник стоял в полный рост рядом с одной из своих картин. – Излишнее внимание не желаете привлекать, понимаю.

– А, да… точно, – как-то чересчур рассеяно подтвердил Лех. На какое-то мгновение он будто выпал из реальности, голубые глаза подернулись странноватой дымкой и слегка расфокусировались. А потом все закончилось. – Да, эти плакаты. Я две недели уже не могу ходить из-за них по городу – всюду натыкаюсь на свою рожу. На самом деле, мне кажется это, как бы выразиться получше, противоестественным.

– Что именно? Ваш успех?

– Нет. Видеть себя со стороны. Я всегда испытываю ощущение, будто у меня внезапно появился двойник или брат-близнец.

– Но разве вы не смотритесь в зеркало? – не поняла я.

С каждой минутой на улице становилось все темнее, а свет фонарей – все гуще и насыщеннее. Лех стащил, наконец, свои очки с синими стеклами и сунул одну из душек за ворот рубашки. Без них его нос не выглядел таким уж большим, а сам мужчина сразу помолодел года на три. Неужели Лех не понимает, что этот аксессуар ему совершенно не идет? Или как раз, наоборот, искажением своего лица он добивается очередной загадочной цели? Так или иначе, но глядеть на него стало намного приятнее.

– Наше отражение совершенно на нас не похоже, – отозвался после небольшой паузы Сандерс. – Я как-то проводил небольшой эксперимент. Сделал двадцать фотографий разных людей: мужчин, женщин, стариков и детей. Потом с помощью специальной программы обработал снимки так, чтобы получить их зеркальные отражения. Но свет оставил так, как на оригинальных снимках. Результат был поразительным. Да, вторые фотографии были похожи на первые, но намного меньше, чем ожидалось. В некоторых случаях различие было столь велико, словно снимки принадлежали не одному тому же человеку, а скажем, близким родственникам или просто двум очень походим людям. А если изменить цвет одежды на снимке или добавит какие-то детали… – не закончил мужчина, но было ясно, что он имел в виду.

– А вот теперь я вам не верю, – история Леха показалась мне такой же байкой, как крокодилы в Нью-Йоркской канализации. – Не до такой степени.

– Именно до такой. Я показывал получившиеся снимки их владельцам. И они себя не узнавали

– Да здравствует фотошоп! – не удержалась я от шпильки.

– Обработка была минимальной, – возразил Сандерс. – Человеческая психика весьма лабильна. Взять хотя бы ту историю с сине-черным платьем[9]. Помните?

– Чушь полнейшая, – засмеялась. – Когда мне на работе первый раз подсунули его, я сначала не въехала. Ладно, согласна, само платье было синеватым. Но отделка там четкого золотистого цвета. А вы что увидели? Говорите, на чьей вы стороне?

– Боюсь разочаровать, но платье, действительно темно-синее с черными полосами.

– Ох! Все – я больше даже говорить с вами не хочу. Серьезно, до свиданья! – Я ускорила шаг, махая рукой. За моей спиной раздался топот: это Лех бросился вдогонку, схватил меня за локоть и развернул к себе. Испугавшись, что он все воспринял всерьез, улыбнулась: – Успокойтесь, я пошутила!

– Знаю, но мне бы не хотелось, чтобы вас сбил велосипед.

– О чем вы? – начала я, но тут из-за подворотни вывернул какой-то парнишка на своем двухколесном коне.

Не вылови меня Сандерс, оказалась бы я как раз на его пути. А учитывая мою привычку смотреть себе под ноги во время движения, дело могло закончиться довольно печально.

– Услышал звяканье звонка, – объяснил Лех. – У меня не только правильное восприятие цветов, но и неплохой слух. Но мы снова вернулись к тому, с чего начали. С субъективизма. Лучше расскажите о себе, Виктория. А то мы уже почти час гуляем, а я даже не узнал, кто вы по профессии, какие фильмы предпочитаете, что лежит на вашей прикроватной тумбочке, и какой предмет храните в самом недоступном месте.

– Ого, неожиданно… – растерялась я. – Почему именно это вас интересует?

– Ну, первые два вопроса вполне дежурные. А остальные нужны, чтобы лучше вас понять. Знаете, почему я ненавижу пресс-конференции? Потому что журналисты не умеют задавать по-настоящему важные вопросы. Вот сегодня меня уже в тысяча триста двадцать второй раз спросили: «Откуда вы черпаете вдохновение». Серьезно, ребята? Вот как они это представляют? В виде некого глубокого колодца в моей голове, куда я периодически опускаю невидимое ведро, или что? Или еще интереснее: «Каковы ваши творческие планы?». «Хорошо, вот мои творческие планы, – сказал я им. – Завтра я возьму огромный лист ватмана, карандаши и начну рисовать на нем лес». Вот мои планы, я ни словом не солгал. Но ведь имелось в виду совсем другое. Что будет выставлено мной через год, два, три. Но разве я могу знать, какая задумка придет мне в голову? Какая из пришедших дойдет до реализации, и какая в конечном итоге не займет место на моем чердаке вместе с другим хламом? Поэтому я очень надеюсь, что вы, Виктория, не журналист.

– Нет, я продавец-консультант в магазине одежды. Ужасно скучная и бесполезная профессия. К тому же малооплачиваемая. Мне пришлось несколько месяцев откладывать, чтобы купить билет на вашу, кстати, выставку.

– Ну, я тоже не миллионер, если вы на это намекаете. – Я вовсе не намекала, но признание Леха меня отчасти успокоило. Не хотелось выглядеть нищей прилипалой, которая решила за счет знаменитого художника улучшить свое материальное положение. – У меня то густо, то пусто. Причем, чаще именно пусто. А насчет бесполезности вашей профессии. Опять же, если продавец-консультант просто курсирует из конца торгового зала в другой конец, следя за тем, чтобы покупатели ничего не украли – это одно. Но если он способен дать стоящий совет, проконсультировать, направить, разве тогда нет никакой пользы? Нет бесполезных профессий – есть люди, относящиеся халатно к своим обязанностям.

Мы остановились напротив какого-то полу подвальчика. Я бы его даже не заметила, а Сандерс предложил:

– Давайте спустимся.

– Сюда? – Меня подобная перспектива не привлекла.

– Да. Почему нет? Хотя бы взглянем, что там.

Показалось, или в тоне Леха появились просительные нотки? Пришлось снова уступить. Подобные подвальчики навевали на меня ассоциации с бомбоубежищами, крысами и почему-то адскими котлами. Но в данную «преисподнюю» долго спускаться не пришлось. Всего несколько ступенек, и мы оказались в полутемном помещении с несколькими деревянными столами. Пол покрывали опилки, на стенах висели несколько голов – оленья, волчья и кабанья. Стены были задрапированы гобеленами с изображением охоты. Зал разграничивали деревянные столбы, переходящие у потолка в крепкие балки. Чувствовался эдакий закос под средневековую трапезную. Владельцы заведения не поскупились на настоящие льняные салфетки и меню, вырезанное на тонких дощечках.

Не успели мы присесть, как к нам подошла подавальщица (иначе не скажешь) в сарафане. Для полного слияния с историей не хватало поклона до земли и протяжного: «Что желаете, судари!» Ну, или чего там положено говорить девице из харчевни? Вместо этого, официант вынула из кармана блокнот с самой, что ни есть современной, шариковой ручкой и заучено прокудахтала:

– Ресторан «Вепрь и единорог» приветствует вас. Что желаете? В нашем меню есть блюда из мяса, салаты, как холодные, так и горячие, супы, окрошка на настоящем хлебном квасе, пироги… – Девушка резко замолкла.

– Привет, Ринок! – расплылся Лех.

– Рома, блин. Я тут стараюсь, распинаюсь перед ним. Знаешь, как мне это осточертело? Словно попугаю, по сто раз на дню повторять приходится. Значит, что и всегда?

– Мне – да. А моя спутница еще меню изучит, – решил мужчина. – Кстати, знакомься. Это Виктория, а это – моя двоюродная сестра Ирина.

– Не сестра, а племянница, сколько раз повторять, – похоже, нрав у подавальщицы был еще тот.

– Да, да, да. Вечно я путаю все эти и без того запутанные семейные связи! – скривился как от зубной боли художник. – Сестра, племянница. В общем, я знаю эту несносную девчонку с самого рождения. А вот она меня только с семи лет. То есть я осведомлен о ее грязных делишках намного лучше.

– Это его вечная шутка, не обращайте внимания, – предупредила Ира. – Я пойду, а вы пока осмотритесь. И не смейте заказывать паштет из печени, у нас закончились сливки для его приготовления.

Официантка развернулась, чтобы идти за следующим заказом, но ее притормозил Сандерс запоздалым возгласом:

– Салат только с красными перцами!

– Помню!

– Милое местечко, – последовав совету Ирины, я продолжила рассматривать детали интерьера.

Еда никуда не уйдет, а вот насладиться подобной атмосферой вряд удастся в ближайшее время. Мой дом находился едва ли не на другом краю города, завсегдатая из меня никак не получалось. Позади нашего столика обнаружился камин, стилизованный под каменный очаг. Не настоящий, скорее всего, просто пар с подсветкой вместо огня, но смотрелось эффектно. Из небольших колонок, хитро спрятанных в ниши, лился фолк. Краем уха распознав знакомое: «Милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель»[10], – я окончательно расслабилась, откинувшись на высокую спинку скамьи. Чтобы зады у посетителей отсиживались не так быстро, на деревянные сидения были предусмотрительно положены мягкие подушки, на столе, кроме солонки и перечницы был выставлен небольшой поднос с нарезанным хлебом. Нормальным, без лишних добавок. Я вцепилась в него, как истовый верующий в мощи святого. Будут бить – не отдам.

– Тут голубей нет, – смешливо заметил Лех. Кажется, я так увлеклась изучением узоров на подставке, что начала на автомате раскрашивать мякиш.

– О, простите. Кстати, почему ваша сестра назвала вас Ромой?

– Потому что это мое настоящее имя. Роман Александров. А Лех Сандерс всего лишь псевдоним. Звучит необычно, запоминается лучше, а главное – создает интригу. А вовсе не потому, что мне не нравится данное при рождении наименование. Предупрежу дальнейший вопрос: вы можете называть меня, как удобно. И нет, мое настоящее имя не является секретом.

– Люблю, когда люди все основательно объясняют.

– Аналогично. Я бы мог кое-что посоветовать из местных блюд, но не стану этого делать. Иначе, если вам не понравится, то впечатление обо мне самом испортится, а виноват в этом будет только ваш вкус.

– Умеете вы, Роман, – выделила я имя мужчины, – тонко намекнуть на несовершенства собеседника.

– Каюсь, грешен. Но оскорбить вас не хотел.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь многократным повторением припева «Under a violent moon».[11] Так и представлялись разудалые молодые люди, пляшущие теплой летней ночью вокруг огромного костра. Яркие язычки пламени то и дело выбрасывают искры, сливающиеся со звездами наверху. По рукам идет кубок с хмельным вином, где-то в кустах особо бесцеремонный юноша пытается поцеловать свою даму. Та с громким смехом вылетает из его объятий и спешит вплести свои движения в общий танец.

Иногда мое воображение переходит все границы, особенно, когда надо сделать выбор. Ненавижу. Даже если речь идет о простом печенье. Могу вечность смотреть на две пачки, если они стоят примерно одинаково и думать, какую из них взять. От того я бы не отказалась от чужого совета, который, однако, мне давать категорически не хотели. Что ж, прибегнем к старому, проверенному трюку, то есть возьмем каждое первое блюдо из списка. Суп брать не буду вообще, а вот шашлычок из говядины с томатами, луком и баклажанами возьму. И салат «Осенний» тоже. А на десерт…

– Вы ответили только на один мой вопрос, – прервал мои раздумья художник.

– Простите?

– Я хотел узнать еще, какие фильмы вы предпочитаете…

– Ах, ну да. Что у меня на полочке ванной и как часто я брею ноги, – несколько раздраженно прервала я его. Все, снова смотрю на ровные строчки, вырезанные на тонкой дощечке. – Извините. Не люблю я такие вопросы.

– Не хотите подпускать слишком близко.

– Просто не вижу смысла открывать душу перед малознакомым человеком. Давайте вернемся к ничего незначащей светской болтовне, так нам обоим будет комфортнее.

– А вы не умеете тонко намекнуть, что собеседник вам неприятен.

Я вынуждена была опять оторваться от меню. Сандерс выглядел уязвленным и раздосадованным. Не уж-то все его заигрывания со мной – не просто треп? С другой стороны, стала бы я на месте Леха после такого тяжелого дня и общения с ненавистными журналистами сбегать через вход «только для персонала» с какой-то девушкой, которая откровенно не интересуется его творчеством? Хорошо, примем все за чистую монету. И эти поджатые губы, и пальцы, собирающие оставшиеся на столешнице крошки. Примем, но дальше порога не пустим. Ибо иногда лучше не приглашать гостя в дом, чтобы не пришлось отпирать давно запертые чуланы.

– Дело не в этом.

– То есть неприятен?

– Не переворачивайте мои слова, прошу. Просто я не могу понять, какой толк вам от полученной информации. Завтра-послезавтра вы засядете за свои мольберты, краски, механизмы и забудете половину того, что я говорила. А через пару лет сама собой раствориться и вторая. И дело не в вашей памяти. Просто все люди таковы – они помнят лишь то, что касается непосредственно их.

– И еще вагон всякой ерунды.

– И еще вагон, – согласилась я.

– А если, мне, правда, интересно? – сощурился Роман. – Если я буду хранить эти мгновения как некий сувенир, приносящий удачу? Что, если нам суждено быть вместе?

– Пф-ф! – насмешливо выдохнула я. – Последнее было лишним.

– Пожалуй. Но насчет всего остального я совершенно серьезно. Так что не молчите. Самое отвратительное занятие на свете – тратить время на молчание с тем, кого мало знаешь. Если вы просто хотите есть, лучше отправляйтесь домой. Так будет честнее.

– Нет. Хорошо, что вы хотите знать? – окончательно сдалась я.

Первопричиной был этот удивительный взгляд. Такой только у детей бывает, когда они не понимают, за что наказаны. А вторая причина заключалась в правоте Сандерса. Поесть я могла и дома. К тому же сейчас мелодия снова сменилась, и из колонок полилось Земфировское «Мы разбегаемся». Не знаю, кто у них тут отвечал за музыкальное оформление, но я была готова убить этого засранца на месте. В нашем споре он был явно за художника.

– Итак, лезть в сокровенные уголки я не собираюсь. А вопросы, они уже заданы.

– Так дело не пойдет. Вы-то мне своих сокровенных данных не выдали.

– Правда? А мои произведения, их недостаточно? – продолжил отбиваться мужчина. Но тут как раз на горизонте возникла его племянница с подносом.

Пока она расставляла разноцветные мисочки, я еще раз пробежалась по меню. Ира мягко улыбнулась мне, готовая записывать. Отчеканила ей несколько названий, запнувшись только на десерте. В последнее мгновение изменила классическому медовику с интригующим, но опасным «Повелителем ягод», добавила в заказ беспроигрышный кофе и, наконец, смогла полностью сосредоточить свое внимание на собеседнике.

Роману подали большую кружку пива, такого темного, что оно больше походило на кока-колу, пару копченых ребер и легкий салат. В меню он значился, как «Радужный витраж», но в тарелке художника преобладали зеленый и красный цвета. Несколько листочков фиолетового салата едва их разбавляли. Чего-то явно не хватало.

– Почему вы едите только красные перцы? – Если уж он собрался копаться в чужом нательном белье, то пусть хоть удовлетворит мое любопытство.

– И красные томаты. Считайте это моим личным бзиком. Как вот эти очки. Я без них не выхожу из дома. Хотите, примерьте.

Раз позволяют, грех не воспользоваться. Мир резко изменился. Почти не потемнел, но из него пропала половина видимого спектра. Искусственный огонь в очаге превратился в ведьмовское зеленоватое пламя, да и все остальные предметы вдруг посинели.

– Хотите вогнать себя в депрессию? – не поняла я задумки. – Обычно говорят про розовые очки, которые нас обманывают. А вы почему-то избрали такую унылую гамму.

– Не люблю розовый, – ответил Роман. – Вот и все. К тому же в них светофильтры, отсекающие ультрафиолет. А глаза для художника так же важны, как здоровая печень и желудок. Потому что приходится много работать, так что забываешь поесть вовремя, и присутствовать на разных мероприятиях, где невозможно не употреблять спиртное. Я слукавил, говоря, что очки – мой бзик. Нет, они жизненно необходимы для меня. Фильмы, не забыли?

– Только не комедии. Никакие.

– Почему?

– Хороших мало, а просто человеческой глупости – достаточно и в повседневной жизни. По той же причине не люблю драмы. В основном это пустое выжимание слез из зрителя. Кто-то либо умрет, либо расстанется, либо покончит с собой. Не важно. Исход ясен до того, как увидел начало.

– Тогда что же вы смотрите?

– Фантастику. Особенно забавно смотреть фильмы шестидесятых-семидесятых годов про будущее. А потом сравнивать, что сбылось, а что до сих пор не разработали. Вроде летающего скейта из «Назад в будущее». Понимаешь, чего хотели люди, жившие в то время, о чем мечтали, опасались. Еще люблю музыкальные фильмы. Любые. Хорошая музыка может спасти даже самый банальный сюжет.

Теперь настало время моего заказа. Ирина с заговорческим видом подмигнула, пришлось улыбнуться ей в ответ. Терпеть не могу, когда мне навязываются в друзья-приятели, да еще таким пошлым способом.

– Меняю ребрышко на один шашлычок, – ни с того, ни сего предложил Роман. – вы так аппетитно жуете, что и мне захотелось попробовать.

– А разве вы тут не постоянный гость?

– Постоянный. Раз в месяц захожу точно. И ничего, кроме ребрышек и этого салата не заказывал ни разу. Самый большой мой страх – новизны. Да-да, я один из тех проклятых, которые не могут спать в чужой постели, возят с собой свою зубную щетку и пьют десятилетиями из одной кружки.

– Надеюсь, вы хотя бы ее периодически моете? – ввернула я.

– Иногда даже этого не делаю. Просто доливаю чая или кофе. Главное, не перепутать, что там плескалось до того. Единственное, что я с удовольствием меняю, так это марки красок и прочего инвентаря. И то, у меня есть одна кисточка, купленная еще в школе. Ей я делаю самую тонкую прорисовку. Но тут другое: такой же кисточки в магазине просто не найти. У современных кистей ворс очень быстро начинает торчать в разные стороны или, вовсе, выпадает.

– Я, наверное, не такая раба привычки, но спать тоже предпочитаю в своей постели. А шашлычком и так поделюсь, мне одной много будет.

– Вы очень щедры, – без тени юмора отозвался Роман и замолк.

– Прикроватная тумбочка, – вспомнила я. – У меня на ней много всякого…

Воин

Символ правой руки. Имеет несколько родственных значений: «рыцарь», «верный своему долгу», «сражающийся за свои убеждения», и в зависимости от цвета трактоваться может по-разному. При движении от красного к синему ослабевает понятие «битвы» и усиливается понятие «принципа». Таким образом, знак, написанный оранжевым можно перевести как «самурай», а небесно-голубым – «следующий кодексу».

3/3

Они выбрались из полуподвальчика, словно из уютной материнской утробы, прямо в промозглый сырой вечер. Вика не засекла, сколько они в нем просидели. После нескольких безуспешных попыток Роману все-таки удалось ее разговорить, и с того момента время потекло для обоих самым непредсказуемым образом. Если женщина не ощущала безумного бега часов, смутно отмеряя его сменой музыкальных произведений, звучащих из-под притолоки (где-то пятнадцать-шестнадцать), то для художника каждая секунда отдавалась звоном разбитого хрусталя.

Он то и дело поддакивал, сыпал шутками, делал все, чтобы Виктория продолжала говорить. Любое ее слово, даже самое случайное, мужчина прочно сохранял в памяти. Иначе нельзя. Иначе не получится. Сколько раз он обещал себе больше не вмешиваться? С того самого момента, как увидел сестру, растерянно стоящую на путях, каждая такая встреча приносила Роману одни разочарования. И ей – этой хрупкой не поклоннице, не фанатке, с короткой стрижкой и самую малость косящими глазами – он ничем помочь не сможет. И все равно художник продолжал спрашивать, а Вика – отвечать.

Зонта не было ни у него, ни у нее. Роман хотел предложить Виктории свой пиджак, но вовремя одернул себя. Не похожа она на любительницу дешевых подкатов. К тому же, как такового дождя не было, лишь мелкая морось. Самым оптимальным вариантом было вызвать ей такси, и на том расстаться. А потом сесть в следующее, доехать до самого дома и проспать не менее двенадцати часов к ряду.

– Я на остановку, – не дала и рта раскрыть мужчине Вика.

– В это время автобусы переполнены, – предупредил тот.

Будто она сама этого не знала. Уж что-что, а такое явление как городской час-пик было Виктории отлично известно. Два дня через один – график, мало устраивающий женщину, как и дальнее расстояние до работы. Но только такое расписание она пока могла себе позволить с ее неоконченным средним образованием.

– Ничего. Я привыкла.

– Зато я не привык, что от меня уезжают в зачуханном автобусе, – насупился Роман. – В конце концов, вы и так оплатили ужин.

– Я привыкла платить за себя, – прервала его Виктория.

– У вас ужасные привычки, надо от них отучаться. Никаких маршруток, ясно вам? Сейчас поймаем приличную машину и поедем.

Мужчина в два шага пересек тротуар и выскочил на дорогу, призывно размахивая рукой.

– Не надо! Прошу, я прекрасно доберусь общественным транспортом. Со мной все будет хорошо, – бросилась к нему Вика.

– Поздно, – указав на подъезжающий «Нисан» с характерными шашечками, ответил Роман. – Прекратите вести себя как ребенок. Погода ни к черту, еще замерзнете в своем платье, и как потом мне дальше жить прикажете? Меня же чувство вины замучает. Мы – художники не должны таким страдать, иначе не сможем нормально работать. Так что, Вика, сейчас в ваших руках судьба отечественной культуры.

Автомобиль остановился, мигнув тормозными огнями. Вика отступила на шаг, бормоча:

– Прошу, не стоит… я лучше подожду…

Не слушая ее, Роман наклонился к водительскому окошку:

– Двое. Сначала отвезете девушку, потом меня.

– Садитесь, – флегматично отозвался водитель.

– Давайте, Вика, – открывая заднюю дверь, позвал художник.

Женщина выглядела неважно. Она как-то моментально сникла, побледнела. Еще не хватало, чтобы у нее началось желудочное расстройство. А вдруг у Вики аллергия на какие-то продукты? Или дало о себе знать шампанское, выпитое на выставке? Хотя, будь виноват алкоголь, симптомы появились бы уже давно. Может…?

– Хорошо, – отступил мужчина. – Если вы так боитесь за свою безопасность, езжайте одна. Но уверяю, у меня и в мыслях не было ничего такого…

– Нет, все в порядке, – шумно выдохнула Вика, решительно бросаясь, иначе не скажешь, на пассажирское сидение. – Поедем вместе.

Когда такси тронулось с места, Роман услышал сдавленный писк слева от себя. Женщина и не собиралась расслабляться. Не поверила в его благие намерения? Художник практически вжался боком в дверь машины, оставив между собой и нею огромное пустое расстояние. Но даже это не помогло: Вика по-прежнему выглядела нездоровой. Вцепившись в ручки своей сумочки, она упустила взгляд и учащенно задышала. А когда водитель обернулся и спросил, не включить ли печку, и вовсе испуганно подпрыгнула.

– Вика, с вами все в порядке? – Художнику надоело ходить вокруг да около. – вы не заболели?

– Нет, все хорошо, – в доказательство Вика осенила его слабой улыбкой.

Сидеть, уместив свои метр восемьдесят роста и почти восемьдесят килограмм веса на площади сидения в несколько сантиметров, было практически нереально. Роман переключил внимание на вид за одном, хотя нервные вздохи мешали полностью раствориться в своеобразном очаровании осеннего города. И все же постепенно он смог отвлечься от происходящего в салоне, одновременно отвоевывая все больше пространства. Пока его рука не коснулась льда.

«Лед? Откуда здесь лед?» – не успел удивиться художник, запоздало поняв, что принял за смерзшуюся воду пальцы Виктории. На этот раз она не отшатнулась, подняла свои, ставшие черными в темноте машины, глаза, а потом обхватила его запястье второй рукой.

– Господи помилуй, Вика, с вами явно что-то не так! – придушенно воскликнул Роман. – Водитель, прибавьте еще печку, ваша пассажирка сейчас превратиться в снежную бабу.

– Не надо. Лучше включите свет, пожалуйста, – не переставая дышать, как загнанный заяц, потребовала в свою очередь Виктория.

– А печку? – уточнил водитель.

– Мне не холодно, – покачала женщина головой.

– Не холодно, а руки ледяные, – укоризненно заметил художник.

– Они у меня всегда холодные. Просто не обращайте внимания. Все хорошо. Все хорошо, – уже тише, как заговор, повторила Вика. – Высадите меня около того дома, пожалуйста.

– Вам точно сюда? Вы называли адрес Набережная 15, а это седьмой дом.

На этот раз взгляд Вики красноречиво говорил: «Будь проклята ваша отличная память». Но ответила она совершенно другое:

– Хочу пройтись.

– Как скажите. – А вот водителю было без разницы, он уже выискивал парковочное место. – Как договорились, двести рублей.

– Двести ровно, – не успела Вика и рта раскрыть, как две купюры перекочевали из портмоне художника в карман таксиста. – Это за девушку, мы с вами позже рассчитаемся.

Остановка. Женщина схватила сумочку и с максимальной скоростью покинула салон. Даже не попрощалась, только кинула на художника еще один испуганно-благодарный взгляд.

– Это явно не желудочное отравление, – пробормотал Роман. – Слушайте, планы меняются. Высадите меня у пятнадцатого дома, хорошо?

– Что, понравилась та особа? – впервые за всю поездку проявил водитель какие-то эмоции.

Но его намек не слишком понравился художнику. Он открыл рот, чтобы оправдаться, но остановился – пусть этот немолодой, с залысинами и выдающимся пузцом товарищ думает, что ему угодно. Главное сейчас – Вика. Что-то в их разговоре не давало Роману покоя. Он всю поездку пытался поймать ускользающую деталь, мешавшую собрать полноценный паззл. Какое-то название. Очень знакомое название. Не стоило пить пиво. Знал же, что оно только кажется легким. На самом деле, в темном пиве, подаваемом в «Вепре и единороге» было почти семь оборотов. Теперь весь алкоголь разом ударил в голову, мешая сосредоточиться.

– Не хотите? – водителя прорвало на разговоры.

Он протянул художнику какую-то поблескивающую в тусклом свете автомобильной лампочки штучку. Первой мыслью Романа было: «Он что, предлагает мне контрацептивы?» Это уже переходило все границы. Но приглядевшись, мужчина понял, что в коробочке не презервативы, а всего лишь жевательные пластинки. Такие же, только с другим вкусом, лежали на его тумбочке в коридоре.

«Тумбочка… Прикроватная тумбочка…»

– Да, спасибо, – поспешно вытряхнув одну жвачку и едва не растеряв остальные, от всей души поблагодарил Роман водителя. – Очень выручили!

– Да ладно, пустяки, – смещался от такого взрыва эмоций таксист. – Если не передумали, я вас здесь высажу, не возражаете?

– Отлично!

Место, и правда, было идеальным. Едва такси отъехало («Ай, какие деньги, вы и так уже все заплатили!»), Роман пошагал в сторону седьмого дома. Надо перехватить Вику как можно скорее. Если это то, о чем художник подумал, она может оказаться в большой опасности. Быстрый шаг сменился на бег, холодные порывы ветра и начавшийся все-таки дождь сдули-смыли все остатки опьянения.

Вика стояла посреди дороги, судорожно сжав свои предплечья руками, будто пытаясь согреться. При этом она вся скукожилась, согнулась, подобно раку-отшельнику, который никак не может влезть в чересчур узкую раковину. Прохожие оборачивались на Вику, но никто не решался подойти. До нее оставалось еще метров пятьдесят, когда Роман не выдержал и закричал:

– Виктория! Виктория, стойте, где стоите! Я сейчас, помощь уже близко!

Этот возглас несколько приободрил женщину. Но как только художник достиг ее, ноги Вики подкосились, и она практически повисла на вытянутых руках Сандерса.

– Я умираю.

– Почему вы не сказали, что страдаете паническими атаками[12]? Как часто это у вас? – не обращая внимания на сиплый голосок в районе груди, набросился с расспросами Роман.

– Мне так страшно, спасите меня, – к прерывающемуся голосу добавились громкие всхлипывания.

– Спасу, обязательно спасу, – пообещал художник, неловко обнимая женщину.

Та вся тряслась, как в лихорадке, став холоднее гранитной статуи на морозе. И словно статуя, могла расколоться от одного неверного слова или движения. Со стороны они напоминали парочку влюбленных, которые помирились после бурной ссоры. Вика продолжала сдавленно плакать, цепляясь пальцами в подол серого пиджака художника, а он осторожно поглаживал продавщицу по вздрагивающей спине. Чем не прекрасный сюжет к какой-нибудь романтической картине. Только не хватает высоко утеса и туманных волн на заднем плане, как у Фридриха[13].

– Давайте попробуем потихоньку пойти, – предложил Роман. Женщина не ответила, но он ощутил, как ее голова дважды потерлась сверху-вниз о его рубашку. – Хорошо, медленно разожмите пальцы и попытайтесь сделать шаг назад. На счет три, да? Один, два, три… Нет, так не годится. Вика, вы должны успокоиться. Я знаю, как вам страшно. Но если мы простоит здесь еще чуть-чуть, то промокнем насквозь. Давайте, отпустите меня.

На этот раз художнику удалось разжать до судорог сжатые пальцы, хотя он уже было испугался, что в них останется часть пиджачной подкладки. Теперь им предстояло самое сложное: дойти до дома Виктории. Мужчина продолжал поддерживать новую знакомую за плечи, а та одной ладонью потирала грудь, а другой теперь стиснула его руку чуть выше локтя. Да так крепко, что Роман едва не вскрикнул от боли. Нет, нельзя. Он должен сохранять позитивный настрой, должен улыбаться и говорить, говорить, говорить.

– Вы не умрете, Вика. Вам ничего не угрожает. Мы с вами в безопасности. Никто не причинит вам вреда. Все будет в порядке.

Короткие, монотонные фразы. Так его когда-то учил лечащий врач. Никакого раздражения, надо подстроиться под ритм сердца и дыхания. Шаг за шагом, слово за словом. Просто отвлечь больного от жутких мыслей. Просто… но когда сам чувствуешь, как тебя железным обручем, огромной анакондой, сдавливает паника, когда задыхаешься, а в висках непрерывным набатом звучит: «Вот и все, вот и все, это конец», – чужое «все хорошо» не может пробиться. И все-таки Роман продолжил повторять снова и снова:

– Вы в безопасности. Вы не одни, – пока Вика не поверила, пока не ослабла ее хватка, а в движениях ног не появилась уверенность.

– Роман, откуда вы узнали? – получасом позже спросила она.

– Я же говорил, надо уметь правильные вопросы, – разливая кипяток по двум чашкам, пошутил художник. – Вы сказали, что на вашей тумбочке творится полный бардак: зарядка для телефона, старые квитанции, какие-то бумажки, бутылка с минералкой. «Лекарства всякие. Феназепам[14], анальгин… не люблю ходить далеко, если ночью вдруг разболится зуб», – так вы примерно выразились. Я сначала пропустил это мимо ушей. Хотя нет, поразился вашей неаккуратности. Но когда вы вышли из машины, вспомнил знакомое название.

– Анальгин? – Вика схватилась обеими руками за кружку, хотя на кухне было довольно тепло.

– Феназепам. Успокоительное, часто назначаемое при различных неврозах и, в том числе, панических атаках. Я сам его пил одно время. И еще парочку.

– У вас… или я не должна спрашивать?

– Нет-нет, все в порядке. Это было давно, уже лет двенадцать назад. Ничего страшного не случилось, не волнуйтесь. Скажем так, у меня тогда был тяжелый период. Наверное, подобные бывают у всех, но в моем случае сказались некоторые особенности художественного ремесла. Вот и все. Курс препаратов продолжался пару месяцев, потом мне стало легче, – мужчина кивнул в сторону сахарницы. – вам положить?

– Две ложки. Спасибо вам.

– Да не за что, я просто сахар положил.

– И за него тоже, – без тени улыбки сказала Вика. – Я бы так там и осталась стоять. На самом деле у меня редко случаются подобные приступы. Иногда достаточно таблетки Валерианки, и все проходит. Но сегодня… Не стоило мне соглашаться.

– О чем вы?

– Такси, – женщина понуро опустила голову. – Я никому этого не рассказывала, даже своей матери.

– Может, и не стоит? – попытался уйти от неприятного разговора Роман. – Не пытайтесь оправдаться, я все понимаю. У каждого человека есть история, о которой ему неприятно вспоминать.

– На меня напали, – словно не слыша, выпалила Виктория. – Таксист. Это было на последнем курсе техникума, как раз осенью. Я опаздывала на праздник к подруге, решила, что один раз могу потратиться на такси. Села, назвала адрес. Он завел мотор. Потом я поняла, что мы движемся какими-то дворами. Спросила, почему он не поехал по прямой. Тогда-то он и напал. А дальше… помню только, как бежала, куда глаза глядят и кричала.

Слова – камешки, бросаемые по одному в глубокую шахту, которую никогда не заполнить даже до половины. Она не плакала. Просто продолжала сжимать чашку и тяжело вздыхать.

– Ужас, – только и смог вымолвить мужчина. – И вы не обратились в полицию?

– Мне хотелось как можно быстрее забыть об этом. Меня не ограбили и… – Вика сглотнула, – не причинили никакого физического вреда. Просто очень напугали. Так что теперь я не могу ездить в такси. Только в машине со знакомыми людьми, только на переднем сидении и только днем.

– Я же нарушил все три ваших правила, – подавленно продолжил художник. – Хотел посадить вас одну вечером на заднее сидение к какому-то типу. Что ж, вы в праве теперь рассказать своей подруге, какой я отвратительный человек.

– Вы мне нравитесь, – неожиданно произнесла Виктория. – Несмотря на ваши кошмарные скульптуры. Я, правда, очень благодарна за сегодняшний вечер. Ужин, ваши рассказы… все было отлично. И я сама виновата, что ничего не сказала.

– Ну, я тоже не каждому встречному заявляю о своих фобиях. Собаки. Особенно они. И маленькие дети. Я просто цепенею при виде маленьких детей. Ну, вот, теперь вы знаете мою страшную тайну, а я постараюсь немедленно забывать о вашей, – Роман отхлебнул чай и довольно заметил: – Отличный чай, где брали?

Ворота в замок

Символ левой руки. Трудный переход к новой качественной фазе. Не зависит от цвета, но всегда пишется в сочетании с другими знаками для уточнения значения, и никогда ни рисуется на большой площади. В некотором роде зеркальное отражение знака является более правильным, нежели прямое написание, однако, основной смысл при искажении символ остается.

1/3

Мы вернулись домой уже в темноте. Пока муж отмокал в ванне, я занялась приготовлением глинтвейна. Бутылка вина, о которой так вовремя вспомнил Слава, нашлась в самой глубине одного из навесных ящиков. Специи хранились в соседнем. Когда хорошенько промытый и разморенный Доброслав выполз спустя добрый час из парилки (до сих пор не понимаю, как можно мыться в таком кипятке!), его уже ждали большая кружка с ароматным напитком и теплая булочка с маслом.

Наутро стало ясно, что все наши старания пошли прахом. Меня разбудило звучное шмыганье носом. Разлепив один глаз и удостоверившись, что оно мне не приснилось, я села в кровати. Супруг явно простыл. Он ворочался во сне, покашливал, и пытался натянуть одеяло на голову. Слишком часто я видела его таким и слишком хорошо знала, что последует за всей этой возней.

Небо было невинно чистым, ни одного белого пятнышка на идеально лазоревой поверхности. Как выдраенная под краном от остатков старого теста миска, на дне которой яичным желтком висело солнце. От вчерашнего дождя остались лишь небольшие лужицы, быстро высыхающие под его старательными лучами. Тишь, гладь да божья благодать. Только птички неназойливо щебечут где-то вдалеке.

Глядя на все это из окна кухни, пока нагревался чайник, я все больше злилась. На Славу с его слабым здоровьем, на себя – дуру, вечно потакающую его капризам. На эти золотистые кроны берез, на всю эту переменчивую осень, так не вовремя из нежной красавицы превращающуюся в злую старуху. Но злись, не злись, а вчерашнее набело не перепишешь.

– Слава, – тронула я мужа за плечо. – Проснись.

– Не хочу, – полусонно отозвался тот.

– Тебе надо выпить лекарство и измерить температуру. Давай, давай, потом сможешь спать, сколько угодно. Десять минут, и я от тебя отстану.

– Ты – изверг, – пробормотал любимый, но послушно принял вертикальное положение.

– Знаю, – отрицать было бессмысленно.

Часы в форме большой совы, висевшие напротив кровати, показывали без четверти шесть. Сама ненавижу, когда меня будят в такое время, даже учитывая, что всю жизнь принадлежала к породе ранних пташек. А уж Славу – истинного филина, у которого активность начиналась не раньше трех часов пополудни, корежило от таких побудок просто нещадно. Мне было его жалко, но что поделаешь, с лечением нельзя тянуть. Это мы тоже уже проходили, когда Доброслав два дня ходил с насморком, и только когда у него неожиданно поднялась температура, принялся глотать пилюли. В итоге он едва не заработал хронический гайморит, а я – не осталась невростеничкой.

Первым делом сунула мужу кружку воды и аспирин. Потом протянула градусник. Всем эти новомодным бесконтактным я не доверяла, утянув из родительского дома самый простой ртутный термометр.

– Десять минут, – строго сдвинув брови, снова отправилась на кухню. На сей раз готовить себе любимой утешительный завтрак. Омлет с зеленью, свежие гренки с маслом и большую, самую большую кружку кофе, какая только имелась в квартире. – Засеки, и не смей засыпать!

Вы подумаете, что я была кем-то вроде заботливой сиделки при муже-инвалиде. На самом деле, все совсем не так. Слава вполне самостоятельный человек, и в отличие, от большинства мужчин страдает молча. Только глядит своими серо-голубыми глазами и послушно выполняет все наставления. Полоскания три раза в день, ванночки для ног, ингаляции – ничего из этого мужа давно не напрягало. Надо, значит надо, десять дней терапии, значить – десять дней. Вот и сейчас, когда я вернулась в спальню, он с улыбкой рассматривал столбик ртути.

– Жить буду, – отложив термометр, сделал вывод. – Тридцать семь и три. Пограничное состояние. Отлежусь, и все будет нормально. Жаль только, что сегодня никуда выбраться не получится. Такое шикарное воскресенье, и псу под хвост. Прости, Лерик, хотел тебя в парк свозить.

– Парк? – Я сунулась в нижний ящик комода за свежим полотенцем. – Да, жалко. Ну, ничего, по телевизору обещали отличную погоду всю неделю. Надеюсь, хоть дважды в день и сломанные часы показывают правильное время. К тому же у нас очередной субботник намечается. А ты знаешь, что такое субботник в школе.

– О, да! – закатил глаза муж. – Три десятка подростков по очереди метут площадь в три квадратных метра одной единственной метлой. А потом родителям приходится все оставшиеся выходные отстирывать их форму.

– У нас нет формы, – напомнила я. – Но да, примерно так дело и обстоит. И каждый раз двое-трое самых умных начинают ныть: «Нафига нам это, что, в школе нет уборщицы?» Все-таки хорошо, что я не взяла в этом году классное руководство.

– А кто тебя отговорил?

– Ты, ты меня отговорил. Доволен? – усмехнулась я.

Иногда Слава становился невыносим, особенно когда напрашивался на похвалу. И пусть в девяноста процентах случаев та была заслуженной, но баловать его не хотелось. Не зря моя мать, похоронившая первого мужа и бросившая второго, не уставала повторять: «Мужики, как собаки – дрессировке поддаются, но все равно надеются, что получат вкусненькое за любое свое действие». Впрочем, о женщинах она отзывалась не менее «лестно». Такова уж была моя мать – кладезь странных выражений и черного юмора. Я – поздний плод ее третьего брака, по ее собственному мнению, не переняла от нее никаких полезных черт, поэтому свою мудрость она пыталась вбить в мою пустую голову с особой тщательностью. Видимо, что-то все-таки туда забилось, ибо частенько я повторяла ее перлы, даже не отдавая в этом отчета.

Мне было реально жаль упущенного дня. Намедни я ныла, что мы уже давно не выбирались прогуляться по нашим со Славой любимым местам. Одним из таких мест и был старый «Парк пионеров», разбитый в середине семидесятых годов. Он считался неофициальным центром притяжения молодежи, официальным же был спортивный комплекс под открытым небом, куда охотнее шли растрясать жирок дядьки за сорок, а не «целевая аудитория».

История арка была сложна и запутанна. В середине двадцатого века он представлял собой заброшенный пустырь на окраине города. Никому особенно не нужный, но и никому не мешающий. Однако с вскоре огромная пустая площадь оказалась почти в его центре, став для управы вечным бельмом на глазу. Первой мыслью властей было застроить его такими же однотипными хрущевками, какие окружали пустырь со всех сторон. Но при прокладке коммуникаций нашлись чьи-то останки, и откуда не возьмись повыскакивали историки с археологами, хором объявившие: «Строить жилые кварталы нельзя». Несколько лет продолжались работы, пока из земли не были извлечены все жертвы давней трагедии.

Одна эпоха сменила другую. Дорогой Леонид Ильич раздавал награды, а в нашем городишке опять вспомнили о Чернышевском с его вечным «что делать?» В данном случае, что делать с пустырем? За двадцать с лишним лет тот превратился в заброшенный лес, куда летом и осенью ходили по грибы и ягоды те, у кого не было дачи или бабушкиного домика в деревне. На очередном съезде было решено, наконец, вплотную заняться спорной территорией. Деревья посчитали, пометили, часть из них вырубили, проложили дорожки, построили здание администрации, тир и несколько аттракционов. Лес дикий превратился в лесопарковую зону.

Но ничто не вечно под луной. Любое рукотворное творение требует постоянного ухода, а следовательно, и денежных вложений. Застой кончился, началась перестройка, медленно перетекшая в самый обычный снос всего и вся. Маленький городишко продолжал по инерции разрастаться, становясь одним из тысяч заброшенных городов. Пока в Берлине сносили стену, у нас сносили проржавевшие аттракционы. Парк снова превратился в лес, а к середине девяностых – стал пустырем. Это ушлые коммерсанты, выкупив бывшую государственную землю, в спешном порядке спиливали деревья и превращали беличья угодья в строительные площадки.

Не успели или не смогли – не знаю, но к началу двадцать первого века вся строительная техника замерла. Пустырь стал в три раза меньше, но проблем, с ним связанных, не убавилось. Теперь туда стекались наркоманы и уголовники разных мастей. И вот, спустя шестьдесят лет после окончания Великой Отечественной войны, очередной мэр решил: пора заняться рассадником криминогенной заразы. Почти полтора года шли работы, в парк была вложено чуть ли не половина городского бюджета, и в сентябре две тысячи седьмого года состоялось торжественное открытие новой зоны отдыха.

Такова история «Парка пионеров». Моя же личная история, с ним связанная, началась спустя несколько месяцев – в апреле две тысячи восьмого. Теплая компания студентов, состоящая из нас со Славой, Людки и Павлуши с Яной – еще одних будущих преподавателей, в очередной раз собралась у Люды дома. Она единственная из нас имела путь небольшую, но свою личную жилплощадь, а еще жила не очень далеко от института. Таким образом, ее квартирка стала идеальным местом для сборищ. Дело было вечером, делать было нечего. И как всегда в таких случаях, речь пошла о городских легендах.

– Герыч вчера в парке был. Клянется, что видел какого-то парня с красками рядом с церковью, – начал Паша.

– Это был дух проклятого художника! У-уу! – завыла-заухала Янка, удобно устроившая свою голову на его коленках.

– Кого? – спросила я. Сейчас же в мою сторону обратились все пять пар глаз. В каждом читалось крайнее изумление.

– Ты что, не знаешь о проклятом художнике? – спросила так, будто я ее разыгрываю, Люда. – Да брось, эта байка старше наших родителей. Ну, про разрушенную церковь ты-то знаешь?

– Что-то слышала, – призналась я.

– Так… – задумчиво почесал маковку Слава. – Придется тогда рассказать с самого начала. Жил да был в нашем городе один юноша. У него была прекрасная возлюбленная. И стали бы они дальше жить поживать, да склероз наживать, если бы в это время злые фашисты не напали на СССР. Юноша ушел добровольцем на фронт, а девушка осталась его ждать. То ли она была очень религиозна, то ли от парня не было вестей, и девчонка отчаялась – не известно. Но однажды на Пасху она отправилась вместе с другими жителями города на службу. А в это время как раз начался обстрел. Один из снарядов попал точненько в церковь, разворотив купол, и поубивав больше сорока человек.

– Как-то это не слишком походит на легенду, – мрачно протянула я.

– А это и не легенда, – хрупнула чипсами прямо у меня над ухом Люда. Мы все сидели на полу вокруг самодельного столика. Квартира квартирой, а мебель подруге пришлось покупать самой. Как раз сегодня мы обмывали ее очередное приобретение – куцый диванчик и пару кресел. – Можешь поинтересоваться у кого угодно, да хоть у моей бабушки – так все и было. Развалины церкви до сих пор стоят в парке.

– А почему их не снесли?

– Темная ты, как чулан без лампочки, – вздохнул Паша. – Руины считаются историческим памятником регионального значения. Их хотели снести в девяностые, но даже тогда мэрия уперлась рогом и не позволила.

– Хорошо, а при чем здесь проклятый художник?

– Вернулся паренек с войны, целый и невредимый, – подперев щеку кулаком, как бабушка-сказочница, продолжил Слава. – Начал спрашивать, где его любимая.

– Пошел он к тополю, потом к ясеню, – влез Павлуша.

– Не перебивай, – хлопнула его по ноге Яна.

– А потом его милиционеры остановили и говорят… – упрямо продолжил тот.

– Пить надо меньше, гражданин! – хором закончили мы за него.

– Так точно, – согласился Паша. – Как узнал несчастный, что померла его дивчина, так пошел к церкви и начал просить Бога забрать его на небеса. Но тут спустился один из ангелов и сказал, что его просьба отклонена по техническим причинам, но кое-что для бедолаги сделать можно. И тогда возник на разрушенной стене образ возлюбленной в утешение.

– Это какой-то новый вариант, я такого не слышал, – заметил Слава.

– Да этих вариантов великое множество. Самый распространенный состоит в том, что картину на стене церкви нарисовал сам солдат. И так сильно было его желание снова увидеться с любимой, так он тосковал, что в итоге привиделись ему последние ее часы. Увидев смерть невесты своими глазами, выхватил парень пистолет да застрелился. В общем, так или иначе, все сводиться к трем пунктам. Первый: на развалинах церкви изображена одна из погибших при бомбежке девушек. Второй гласит, что неподалеку бродит дух ее возлюбленного. Причем, чем ближе Пасха, тем большая вероятность его увидеть. И третий, о котором упоминают все варианты легенды: картины на стене не выцветает, не осыпается, проще говоря, никак не изменяется со временем. Но когда-нибудь она начнет исчезать, и это будет означать, что приближается день Страшного суда. Так-то, – закончил Павлуша, стряхивая с рубашки крошки от сухариков.

– Неужели ты ничего подобного не слышала? – снова обратился ко мне Слава. Я помотала головой. – Решено, завтра мы едем к церкви. И не возражай.

Возражать я и не собиралась. Доброслав явился в восьмом часу утра, был насильно усажен маменькой за стол – «принимать утренний чай», как она называла завтраки, пока я в спешке собиралась. Не знаю, о чем его тогда расспрашивали, но чувствую, то были едва ли не самые страшные минуты в жизни мужа. Моя мать умела в равной степени стращать как своих учеников, так и их родителей. Сухая, как тростник, со своей пышной прической и проницательным взглядом из-под очков на цепочке – она словно сошла с портретов вдовствующих дворянок викторианской эпохи. Помучив Славу еще несколько минут, пока тот залпом не допил горячий чай и не прожевал остатки положенного ему пирога, мать благословила нас на прогулку такими словами: «Не совались бы вы туда лишний раз. Это место, и правда, проклято», – чем меня несказанно удивила. Моя мама никогда не была суеверной. Настолько, что принимала в подарок ножи, смотрелась в осколки зеркал и делала все то, что делать было категорически запрещено. И тем более, она не верила ни в какие проклятия. До того момента я даже не подозревала, что такое слово в ее лексиконе вообще имеется.

В парке было тихо. Тишина резала мой слух горожанина, привыкшего к постоянному гулу, стуку, крикам и другим аудио помехам. В парке я была всего пару раз, еще в то время, когда он представлял собой заброшенную лесополосу. Неподалеку от парка жил второй мамин муж, а теперь один из ее лучших друзей – дядя Алик. К нему-то мы и наведывались. Дорога от остановки до подъезда как раз проходила в этих местах, теперь совершенно неузнаваемых. Изменился даже рельеф: никаких оврагов или горок, весь парк представлял собой систему разнокалиберных площадок. Прямые асфальтированные дорожки для велосипедистов, извилистые тропинки для любителей неторопливого передвижения на своих двоих. Апрельская, еще робкая травка росла здесь ровной щеточкой, многочисленные клумбы были пока пусты, но среди комьев земли пробивалась нестройная армия сорняков. Пахло холодной водой, свежей зеленью и первыми цветами – весной.

Церковь стояла почти в центре парка, но была закрыта от любопытных глаз за пушистыми ветвями елей, образовавших что-то вроде естественной ограды. За шесть десятков лет от нее мало что осталось. Две стены, точнее, две с половиной, походили на старый, развалившийся зуб. Одна из стен, к тому же, накренилась. Обломки кирпичей и куски штукатурки лежали тут же, медленно зарастая мхом и лишайниками.

– И вот об этом столько разговоров? – с презрением обвела я руками не слишком живописные руины. – Я думала, от нее осталось… кхм… несколько больше.

– Время не щадит ничего, особенно то, что уже разрушено, – выдал в ответ Слава. – Жизнь невозможно повернуть назад, и пасту в тюбик снова не засунешь. Ею занялись всего несколько лет назад, а до того никому дела до церкви не было. Удивительно, что при таком отношении хоть что-то осталось. Но сюда приходят не за этим. Чтобы увидеть настоящее чудо, надо обойти стену. Пойдем.

Слава протянул руку, я взялась за нее, и мы вместе направились вдоль развалин. Камни, из которых был сложен фундамент, выпирали из земли вместе с остатками кладки. Сейчас они были неплохо видны, но летом, когда здесь трава станет по пояс, продвигаться будет опасно. Мы обогнули менее пострадавшую часть постройки, и перед моими глазами предстала она.

Картина была размером не меньше трех метров на два. Первое, что бросилось в глаза – лицо изображенной на ней девушки. Оно очень походило на изображение святых: одухотворенное, наполненное спокойствием и какой-то неземной красотой. Фигура девушки была выписана с особой тщательностью. Каждая складочка ее платья, каждая жилка на шее, но особенно поражали глаза. Я никогда не видела таких глаз – пугающе живых, следящих за каждым твоим движением. Словно в противоположность девушке, пейзаж за ней представлял собой разбросанные цветовые пятна. Едва можно было различить группу деревьев, мельницу и какие-то совсем уж далекие постройки. Все это было нарисовано размашистыми мазками, а в цветах почти не было плавных переходов. Но не только эта странность не давала мне покоя.

Я снова и снова приглядывалась к отдельным местам, к садящемуся за горизонт солнцу, к темным ветвям, к подолу длинного сиреневого платья девушки. Пока, наконец, не поняла промах автора.

– Свет. Все освещено так, как должно быть на закате, кроме девушки. Чтобы она выглядела так, солнце должно быть не позади, а четко по ее левую руку, – сделала я вывод. – Ты уверен, что картину нарисовал один человек? Такое впечатление, будто сначала появился пейзаж, а кто-то потом пририсовал девушку.

– Это все, что тебя удивляет? – Слава оперся спиной о стену рядом с картиной.

– А тебя разве нет? – вопросом на вопрос ответила я.

Будущий муж отлепился от развалин и, загибая пальцы, принялся перечислять:

– Одеяние девушки. Она похожа на какую-то мадонну, но одета в платье тридцатых-сороковых годов. Таких барышень на советских плакатах изображали с подписями вроде «нам света не нужно – нам партия светит». Это раз. Второе, как ты уже заметила, не соответствие пейзажа и главной героини. Все как раз наоборот, такое впечатление, словно сначала автор долго и упорно трудился над портретом, а потом устал, забил на все и за пару часов намалевал фон. И третье, приглядись внимательнее.

– К чему? Я и так внимательно гляжу. – Правда: я пялилась на картину уже битых четверть часа, так что голова начала кружиться.

– Знаки, – дьявольски улыбнулся Слава. Тогда я впервые поняла, насколько обаятельным он может быть. И, наверное, именно в тот момент во мне появилась уверенность, что именно с Доброславом я свяжу всю оставшуюся жизнь. – Эта картина вся написана какими-то завитками.

Двери

Символ правой руки. Прямое значение – «произведение некого действия для достижения цели». Также может трактоваться, как выход из долгой стагнации на новый личностный уровень. Символ, направленный на будущее, поэтому не сочетается со знаками прошедшего, а также со слишком темными оттенками, мешающими облегчить преодоление «порожка».

2/4

Она поднималась на третий этаж, вслушиваясь в каждый удар каблуков о бетон. «Цок-цок, – пели они, – сегодня будет отличный день. Цок-цок, тебе совершенно не о чем волноваться». Цокот красных туфель как гимн уверенности, которой ей всегда не хватало.

С самого рождения жизнь Людмилы шла по накатанной. Ни как трасса для скелетона, где каждое твое движение либо уменьшает, либо увеличивает шансы на победу, а, скорее, как тропа на дне высокого каньона: хочешь, не хочешь, а свернуть никуда не удастся. И Люда послушно шагала. Сначала из двухкомнатной квартиры на окраине городка в детский сад, потом из еще меньшей по площади конуры в школу. Отучившись десять лет, она совершенно беспрекословно повиновалась родителям, подав документы в педагогический. А окончив его, молча пошла на работу в ближайшее учебное заведение.

Люда ненавидела спорить со старшими и что-то доказывать. Порой, когда ее отец особенно раздражался и спрашивал дочь: «У тебя, вообще, есть свое мнение?» – она задумывалась. И правда, есть ли? Или Люда, как автомат с газировкой. Сунешь в него одну монету – получишь воду без сиропа, сунешь две – воду с сиропом. Но если тебе захочется вовсе не воды, а чая или кофе, то придется искать другой автомат. Люда не способна была дать отпор, как не способен этот самый автомат выдать моккачино вместо тархуна.

И все же в ней что-то начало изменятся. Сначала Люда ушла из старой школы – ее первого места работы. Просто внезапно поняла, что больше не может там оставаться. Она была единственной учительницей в возрасте до сорока лет, и коллеги относились к ней соответственно.

– Я чувствую себя желторотым воробьем, пытающимся стащить корку хлеба у стаи ворон, – пожаловалась Людмила как-то своей единственной подруге Валерии. – Чтобы я не сделала, чтобы не сказала, они так на меня смотрят…

– Вполне представляю, – ухмыльнулась та. – Моя мать смотрит на меня абсолютно также.

– Да, но она твоя мать, а не какая-то тетка, о которой ты не знаешь ничего, кроме того, что она предпочитает удушающие духи, вышедшие из моды еще в прошлом веке, – вздохнула Люда. – Но уволиться я не могу. Мой отец все свои связи задействовал, чтобы меня туда на работу взяли.

– И что? – неожиданно прервала ее Валерия. – Теперь ты должна до конца своих дней преподавать в шестнадцатой? Знаешь, иногда надо уметь сказать «нет». Нет, я не люблю апельсиновый сок. Нет, мне не нужны бесплатные пробники. Нет, я не выйду за тебя замуж. Нет, я не хочу тут работать. Это просто. Давай, просто произнеси по буквам: «Эн-е-те, нет».

– Отстань, – помрачнела Люда.

– Тоже не плохо, – похвалила ее подруга. – Послушайся моего совета. Нельзя долго думать и рефлексировать. Просто сделай то, что хочешь. Хоть раз в жизни. Вдруг понравится?

Лера была права. На следующий день, собрав всю свою решимость, Людмила подала заявление об уходе, а уже через месяц была принята в другую школу. Теперь ее не мучили косые взгляды, не душила вонь древнего парфюма. Теперь она могла в перерыве между уроками сидеть вместе с Лерой и лакомиться печеньем или обсуждать с симпатичным учителем физики новый сезон очередного детективного сериала. Она, наконец, поняла одну истину: человеческое существо не ограничивается белым прямоугольником, с написанными на нем ФИО и должностью. Невозможно быть просто учителем, матерью, женщиной, дочерью, ибо одно неотделимо от другого.

– Знаешь, почему я не люблю Супермена? – однажды сказал тот самый симпатичный учитель физики.

– Почему?

– Очки. Сначала я недоумевал, почему никто не видит, что Кларк Кент и Супермен – одна персона. Но потом я понял всю глубину этого сюжетного хода. Мы все – такие вот летающие пришельцы.

– Ты по ночам спасаешь репортерш? – не удержалась от шутки Люда.

– Нет. Не спасаю. Но когда я прихожу сюда, то словно надеваю маскировочный костюм. Дети видят во мне только учителя, но не человека. Они даже не могут представить меня все этих стен. Понимаешь, о чем я?

– И ты не любишь Супермена, потому что…?

– У него дурацкие трусы, – неожиданно закончил физик и весело расхохотался.

Тогда Люда его не поняла. Если ты профессионал своего дела, разве не логично, что все свои домашние проблемы, подобно очкам Супермена, ты оставляешь за порогом школы? Ты должен идти по предписанной министерством образования программе, слушаться начальства и выставлять детям оценки согласно тому, как они освоили те или иные компетенции. Все просто. Автомат выдает двойной сироп, если нажат соответствующую кнопку. Он не может написать: «Извините, я сегодня не в настроении. Вот вам пустой стаканчик, и хватит с вас».

И все же, если следовать теории Дарвина, эволюция никогда не прекращается и никогда не поворачивает вспять. И вслед за первым изменением в жизни Люды последовали другие. Например, покупка красных туфель.

Для кого-то приобретение обуви является самым обычным делом. Что может быть проще: зашел в магазин, померил несколько понравившихся пар и взял те, которые лучше сидят по ноге. Но это, если тебе с детства не твердили, что красные лодочки носят либо проститутки, либо женщины, у которых нет никакого вкуса. Маленький ребенок легко согласиться с любой чушью, если та произносится родителем.

Но Люда выросла. Люда поняла, что ее мать и отец не такие прекрасные и совершенные, какими казались ей когда-то. А еще она обнаружила, что быть падшей женщиной не так уж и плохо. Что красить глаза черным карандашом не преступление, что приходить домой после десяти вечера – вовсе не означает опуститься. И что красные туфли просто отлично сочетаются не только с чулками сеточкой, а их цокот делает тебя увереннее и сильнее.

«Цок-цок, ты сегодня прекрасно выглядишь. Цок-цок, для тебя нет ничего невозможного».

Люда поднялась на третий этаж, нагруженная сумкой и пакетом с тетрадями. Сегодня у нее урок в седьмом классе, очередная проверочная работа. Но перед этим ей предстоит пережить опрос по литературе в одиннадцатом. Женщина вздохнула, выдохнула и нацепила на лицо дежурную полуулыбку. «Автомат готов, внесите нужную сумму». Ученики уже стекались со всех уголков школы к запертому кабинету. Основная масса рылась в тоненьких библиотечных книжицах, повторяя едва выученные строчки.

– Давай, проверь меня!

– А какое ты выучил?

– Блин, я вчера столько с географией сидел, что про литеру забыл… Людка меня убьет. Слушай, Насть, найди какой-нибудь короткий стих. Она же говорила, не меньше трех строф? Черт… Что ж они все такие большие?! – донеслось жалобное блеянье Виктора Губова, не самого бестолкового, но одного из самых раздражающих учеников Людмилы.

Он всегда жаловался то на слишком большие домашние задания, то на завышенные требования, то на плохо составленное расписание. А еще на чью-то жвачку, приклеенную к его столу, на шепот за соседней партой, мешающий ему сосредоточиться. Короче, на все на свете.

– О, мажор. Не то к Людке на поклон собрался? – забыв о своих горестях и необходимости что-то срочно учить, вдруг вскричал Губов.

По коридору широким шагом двигался высокий светловолосый парень. Только внимательно приглядевшись, можно было заметить, как он слегка прихрамывает. А Люда пригляделась. Сначала к его всклокоченной шевелюре, потом к футболке «Dark side of the moon»[15] с треугольной призмой, и, наконец, к забинтованной правой руке. За последний месяц она почти привыкла к его появлению, к его согбенной фигуре на задней парте и аккуратному мелкому почерку.

Почти. Но почему-то каждый раз внутри нее что-то вздрагивало, будто один вид подростка приводил в действие скрытый механизм, вроде вибросигнала в телефоне. Цзинь, и все обрывалось. И все снова становилось на свои места. Но не в этот раз. В этот раз вместе с его появлением пришло иное ощущение, еще более странное. Она не могла точно описать его. Но если бы кто-то сейчас спросил Люду, то получили ответ: «Это как при заводе часов. Штифт становиться на место, и стрелки начинают свой бег. Словно время сдвинулось с мертвой точки».

– Пришел все-таки, – Люда и не заметила, когда сзади к ней подкралась подруга. – Умный мальчик. Знает, что от его бунтарства лучше не станет.

– Умный, – подтвердила женщина.

– Эх, будь я лет на десять младше, – позевывая, произнесла Валерия.

– О чем ты? – резко обернулась к ней Людмила.

– Да так, не обращай внимания. Это все муж с его историями о прелестных голубоглазых физкультурницах и оборванных клумбах, – «объяснила» подруга. – Вот так живешь с человеком, думаешь, что знаешь о его прошлом все, а на самом деле там на пару энциклопедий всяких историй осталось.

– Кстати, как он? – перевела разговор на безопасные рельсы Люда.

– Лучше. Слава – это Слава. Пролежал вчера весь день трупом, а сегодня уже на работу отправился, – с видом: «А что ему может сделаться?» – ответила Лера. – Ладно, долго болтать не могу, через две минуты звонок. А у тебя, как вижу, опрос?

– Ага, – с неохотой кивнула женщина. Вся уверенность выветрилась, как дешевая туалетная вода на ветру, только спиртовая горечь осталась.

– «Я список кораблей…»

– А пинать лежачего не по-товарищески! – бросила вслед удаляющейся коллеге Людмила. Та лишь головой покачала. На ногах у Леры были обыкновенные балетки, но почему-то гордо вышагивать по коридору они не мешали.

Звонок загнал всех в класс. В прошлом году, рассказывал Люде физик, его на несколько недель в качестве эксперимента заменили приятной мелодией. Думали, так будет лучше, это снизит стресс в среде учащихся. Да и, что скрывать, самим учителям уже порядком надоело слушать одно и то же стандартное треньканье. Но ничего не вышло. Школьники стали чаще опаздывать на уроки, объясняя это тем, что просто не услышали сигнал.

– Мы решили, что все дело в привычке. Еще месяц-другой попробуем, у детей выработается рефлекс, и они перестанут прикидываться глухими.

– Судя по твоему лицу, ничего подобного не произошло, – поняла Люда.

– Угу. Вот я всегда ставлю на будильник самую мерзкую мелодию. Самую раздражающую. Услышав ее во сне, обязательно проснешься хотя бы для того, чтобы прекратить пытку. Любимые песни так не действуют. Сколько раз я просыпал, пока не понял эту хитрость! А стандартная трель настолько бесит, что не услышать ее просто невозможно. Поэтому от эксперимента пришлось отказаться.

«А еще стресс мобилизует», – подумала сейчас Людмила, вспомнив, как сама подскакивала от пронзительного треньканья. Ее безотказным сигналом к пробуждению была «Хабанера»[16]. Стоило женщине заслышать «у любви, как у пташки крылья», как она мысленно продолжала: «Поймать заразу и ощипать», – после чего обязательно вскакивала с кровати.

Пока ребята рассаживались по местам, учительница незаметно продолжала следить за ними, одновременно раскладывая свои записи и выкладывая пособия, которые должна посоветовать для подготовки к следующему уроку. Шум и гам потихоньку стихали. Единственный плюс таких занятий состоит в том, что все сидят смирно, уткнувшись в свои книжки и пытаясь надышаться перед смертью, то есть еще разок-другой повторить стихотворения, прежде чем их вызовут к доске.

На этом плюсы заканчивались, а дальше начинались сплошные минусы. Уже через пятнадцать минут опроса все рифмы для Людмилы слились в одно непонятное: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса.[17] Аптека. Улица. Фонарь[18]».

«И правда, живи еще хоть четверть века, хоть половину, а они все будут учить одно и то же. Хоть бы кто-то набрался наглости, и выступил с чем-нибудь новеньким», – тоскливо подумала Людмила, ставя очередную «пятерку» за набившее оскомину «Пересмотрите все мое добро…»[19], рассказанное с таким выражением, будто ученицу и, правда, ограбили.

– Рябин, – сама сказала, и снова вздрогнула от неожиданности Людмила. Надо же, она уже добралась в списке до буквы «эр». – Ты что-нибудь выучил?

– Да, – совершенно спокойно, будто не он позавчера закатил скандал и довел ее до слез. Но следующая фраза перечеркнула все чаянья учительницы. – Надеюсь, вы не потребуете от меня целой поэмы? Я могу выучить, только, боюсь, у вас времени слушать не хватит.

– Не паясничай, Рябин, – сдвинула Людмила брови. И уже тише: – И поэмы я не потребую…

Даниил вышел, теперь его хромота была более заметна. Прикрыв глаза, сложил руки за спиной и прислонился затылком к зелени доски. В отличие от многих учителей, Людмила Алексеевна не требовала стоять по стойке смирно. Если ребенку так удобно – дело его.

– Слушаю, – сделала она отмашку.

– Николай Гумилев. Слоненок, – не открывая глаз, начал Рябин.

«Ненавижу», – пронеслось в голове у Людмилы. Нет, Гумилева она любила, но это конкретное стихотворение ей категорически не нравилось. Она слишком буквально представляла себе несчастное животное, вынужденное сидеть в тесной клетке. А еще женщина не понимала, зачем его надо кормить булками. Конечно, это метафора, но какая-то несуразная, глупая.

– Моя любовь к тебе сейчас – слоненок, родившийся в Берлине иль Париже, – произнес Даниил. Совершенно безэмоционально. Словно зачитывал прогноз погоды. «Сегодня на улице плюс двадцать два, что весьма необычно для конца сентября». – И топающий ватными ступнями по комнатам хозяина зверинца…

Первая строфа была отбарабанена. Парень так и не открыл глаза, даже не пошевелился. Вот он дошел до «кочней капустных» и перешел к девятой строке стихотворения.

– Не плачь, о нежная, что в тесной клетке он сделается посмеяньем черни.

И Людмила поняла, что Рябин не безэмоционален. Вся его поза, нервное дрожание ресниц – не просто для того, чтобы легче вспоминать слова. Он выражал смысл стиха всем телом. О любви не кричат, тем более, когда она – не огромная птица, раскинувшая крылья, не грациозная лебедь, а маленький несчастный слоненок, неуклюжий и только и умеющий, что «давить людей вопящих».

– Хорошо, – произнесла Людмила, когда в классе вновь повисла тишина. – У меня есть два вопроса. Первый, почему именно это стихотворение? Чем оно тебе так понравилось. Только не говори, что просто открыл книгу на той странице, где оно было напечатано, и решил больше не искать.

– Сами просили, – отлип от стены Даниил. – А если без шуток, просто сравнение показалась необычным. Любовь – слоненок. Вот действительно, некоторые со своими симпатиями иногда ведут себя, как слоны в посудной лавке, – еле заметное движение глаз в сторону учительницы.

– Ты так трактуешь. Хм… что ж.

– А вы как? – повернулся теперь к Людмиле всем корпусом ученик. – Мне на ум приходит только одно слово «нелепость».

– Я? «Запрещено». Вот что мне приходит на ум. Любовь, которая не может быть свободной, разорвать цепи условностей общества.

– Голубая, что ли? – оживились ученики.

– Почему сразу голубая? – за Людмилу ответил Рябин. – Ну, там, не знаю… большая разница в возрасте. Или она богатая, а он – бедный.

– Толстая и тонкий, – хихикнула одна из девчонок.

– И так далее, можно продолжать до бесконечности, – встряла учительница. Она хорошо знала, как легко дети придумывают разные глупости. Пока их не остановишь, будут приводить все новые примеры. А ей еще девять человек надо опросить. – Я тебя поняла, Даня. Тогда второй вопрос. Кто такие мидинетки?

– Это девушки, носящие юбки «миди». – Кажется, на этот раз не помогло: ученики явно тянули время, а заодно выдавали одна другой нелепее теории.

– Может, типа женщин легкого поведения?

– Или продавщицы мидий?

– Эти… как их, – даже Губов попытался внести свою лепту. – Хотя нет, с минетками вряд ли связано.

– Губов, ты дурак или да? Митенками, а не минетками! – стукнула одноклассника сидящая с ним Маша Терехова. – Если не в курсе, это такие перчатки без пальцев.

– Да знаю я, отвянь, – набычился парень.

– Мидинетки – это молодые парижские швеи, – дождавшись относительного порядка, произнес Даниил. – Название произошло от двух французских слов «полдень» и «легкий обед», потому что именно в полдень работницы шли перекусить. Также мидинетками называли наивных простушек. Думаю, именно это имел в виду Гумилев.

– Мажор заглядывал в Википедию, – не удержался кто-то из одиннадцатиклассников от комментария. – Ух ты.

– Тебе бы тоже не помешало. Иногда надо использовать интернет не только для поиска порнушки, – не оставил его без ответной колкости Рябин.

– Ты… – из-за парты начала подниматься высоченная фигура шутника.

– Стравинский, – быстро нашлась Людмила. – Чудно, уже приготовился мне отвечать. Ты следующий по списку, нечего на меня так смотреть.

– А я?

– А тебе, Даниил – «отлично».

Она думала, что мальчик хоть немного обрадуется. Но он лишь сухо кивнул и направился к своему месту. Даже с выходящим одноклассником не обменялся уничтожающим взглядом. Уселся на стул, согнулся и снова замер.

– Рябин, – не выдержала женщина. – Что с тобой произошло?

– Вы о чем Людмила Алексеевна? – снизошел до того, чтобы поднять голову, подросток.

– Твоя рука. И ты хромаешь.

– А, это! Пустяк. Упал на улице. Заживет.

– И все же лучше сходить к врачу. Вдруг там что-то серьезное… – как можно безразличнее посоветовала учительница.

– Я же сказал, все в порядке, – зато голос Даниила стал жестким, как наждачная бумага с крупным зерном.

– Хорошо, хорошо, – отступила Людмила.

«Некоторые со своими симпатиями, как слоны в посудной лавке, – всплыло у нее в голове. – И, правда, чего я привязалась к этому мальчику? Пусть поступает, как его душе угодно»

– Ну, вперед, Скрябин.

– Я – Стравинский, – возмущенно завопил доползший до учительского стола отвечающий.

– А какая разница, оба – композиторы[20], – вздохнула Людмила. – Ладно, ладно. Давай, Стравинский, что выучил?

– Кхе… хм… Осип Мандельштам. Бессонница. Гомер. Тугие паруса…

Деревянный стул

Символ левой руки. Также называется «площадка», «ступенька». Означает некое удобное состояние, при котором идет отрицание любых перемен. Обычно сочетается с символами движения, перехода для преодоления страха перед новизной. Пишется всегда спокойными, сдержанными тонами.

2/5

«Дверь закрыта» – оповестил Даню механический голос. Он сунул обратно ключ, в одно из внутренних отделений своего рюкзака. Намного удобнее носить ключи в кармане, но из его, Даниных, карманов вещи пропадали с завидной регулярностью, поэтому школьник перестал класть туда даже одноразовые платки и мелочь. Квартира встретила его кудахтаньем кофе-машины и навязчивым сладковатым запахом искусственных персиков.

– Привет, мам, – обнаружив мать на кухне, быстро поздоровался парень.

– Дань, зайди в пекарню, пожалуйста. Сегодня должны привести новые фигурки для тортов, хочу, чтобы ты все проверил.

– Хорошо, – кивнул Даниил, выискивая, из чего бы соорудить бутерброд.

– Поешь нормально, – не оборачиваясь, буркнула мать. – Я не хочу потом таскать тебя по гастроэнтерологам и отваливать за лечение огромные деньги.

– Жалко денег на родного сына? – вынимая из нарезки кусочек ветчины, мрачно пошутил подросток. Мадам Рябина, наконец, отлипла от экрана смартфона и бросила на него укоризненный взгляд.

Человеком она была совершенно неконфликтным, но назвать ее бесхребетной или покорной язык не поворачивался. Скорее, Наталья Владимировна была из породы женщин, которые как никто понимали поговорку, что вода точит камень не силой, а частотой падения. Так, ласково капая мужу на мозги, она смогла открыть свой бизнес и, не переставая улыбаться, добивалась теперь всего, что хотела от поставщиков, налоговых и пожарных служб и совсем незаметно поселиться со своей продукцией в сердцах многих клиентов.

У матери Даниила не было никаких вредных привычек и греховных пристрастий. Замуж она вышла, когда жених ее был чуть богаче церковной крысы. Конечно, их брак не был безоблачным, всякое случалось, но таких серьезных конфликтов на гране «я развожусь с тобой, и точка» не было ни разу. Они вместе пережили кризис девяностых, а когда муж предпочел стабильную работу на госпредприятии своему собственному делу, Наталья всецело и полностью его поддержала. У нее была хорошая интуиция, у него – звериная хватка настоящего дельца. И вот, спустя почти пятнадцать лет отец Дани владел целой сетью магазинов, а мать собиралась вскоре покупать помещение для второй пекарни. Все было, как говориться, на мази.

Даня промазал хлеб майонезом, водрузил на него пару ломтиков ветчины и, с удовольствием сделав первый укус, поспешил в сторону своей комнаты. Его все достало. Это постоянное материнское «зайди», «проверь», папино «напиши ответ», «размести рекламу», словно они родили Даню с одной целью – иметь послушного раба в своем распоряжении.

«Хоть бы сестра позвонила, что ли», – с горечью подумал он. С Ариной они не были особенно близки, но даже ругаться с родственниками приятнее, чем часами находиться с ними в одной квартире, даже не зная, что сказать.

Мать зависала где-то на просторах сети, отец вечно пропадал в своих поездках и на совещаниях. Но даже когда они собирались вместе за одним столом, то все разговоры все равно вращались вокруг продаж, прибылей и злобных конкурентов. Кстати, о матери. Ее увлечение новыми гаджетами медленно, но верно превращалось в самую настоящую техно зависимость. Когда же Даня попытался ей об этом намекнуть, Наталья Владимировна ответила:

– Не выдумывай, нет у меня никакой зависимости.

– Типичный ответ алкоголика, – усмехнулся тогда подросток.

– Вот именно, – продолжая набирать очередное сообщение, многозначительно произнесла женщина. – Алкоголиков. У них измененная психика, Даниил, они не могут себя контролировать. Ты должен радоваться, что твоя старушка такая продвинутая, а не критиковать ее за то, что она пользуется всеми доступными благами цивилизации.

– И за это я тоже должен быть рад? – Даня глазами указал на открытую книгу, лежащую обложкой вверх. Та лежала так уже больше месяца, обрастая пылью. – Я хотел подарить тебе новый детектив на день рождения, но, похоже, ты его даже не откроешь.

– Мне некогда читать! – возмущенно вылупилась на него мать. – У меня полно забот. Пекарня, занятия твоей сестры и, между прочим, твое будущее поступление. Я ложусь спать после полуночи, а встаю раньше всех вас. Ты вот сидишь, критикуешь меня, вместо того, чтобы спросить: «Как ты себя чувствуешь, мамочка? Тебе ничем не помочь?».

– Ну, и как ты себя чувствуешь? – подобные провокации уже не производили на Даню никакого впечатления. Он тоже ложился за полночь, и тоже не баклуши бил целыми днями.

– Отвратительно! – вскричала мадам Рябина и снова погрузилась в иллюзорный мир по ту сторону пятидюймового экрана.

С того разговора прошли чуть больше трех недель, а раскрытая книга все также продолжала накапливать пыль. Даня коснулся гладкой обложки кончиком указательного пальца. Потом оглянулся, словно рыночный воришка, схватил одинокий томик и продолжил свое короткое путешествие из кухни в спальню. Там он сразу кинул добычу на подушку, а потом плюхнулся на кровать сам, доедая бутерброд. Читать и есть одновременно школьник не мог, равно как делать уроки под музыку. Даниил предпочитал полностью сосредотачиваться на одном действии. Поэтому прошло еще добрых пять минут, прежде чем он покончил со своим скудным обедом и приступил к пище духовной.

Любовь матери к убийствам, погоням и расследованиям он, кажется, впитал с молоком. Во всяком случае, всем другим жанрам, Даня предпочитал именно детективы. Сначала он только смотрел старые сериалы вроде «Приключений Шерлока Холмса» с неподражаемым Ливановым или «Пауро». В последнем ему особенно нравились концовки каждой серии, где по традиции Дэвид Суше собирал всех участников преступления вместе и методично раскрывал их подлые замыслы. Рябин тоже хотел быть таким же внимательным и умным, как эти двое. Хотя торчащие усики Даниилу вряд ли бы пошли. Потом, когда он достаточно овладел чтением, на смену сериалам пришли первоисточники, оказавшиеся не менее интересными.

Что же с ними со всеми случилось? С их ежевечерними сеансами кино, с их любовью к чтению и друг к другу? Теперь под одной крышей жили совершенно другие люди. Даня попытался вспомнить, когда последний раз мать приходила к нему в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, и не смог. Ему было пятнадцать, тринадцать, а может, и того меньше, когда она перестала это делать? Их семья превратилась в корпорацию. И единственное, о чем мечтал Даня, как можно быстрее покинуть ряды ее акционеров.

Ему не дали даже вникнуть в сюжет книги. Телефон разразился маршеобразной «Personal Jesus»[21], значившей, что в ближайшее время он точно не узнает, кто убийца. У Дани на все входящие стоял один рингтон. Во-первых, юноша не был таким уж ярым меломаном, чтобы найти хотя бы десяток подходящих мелодий. А, во-вторых, ему было лень копаться в настройках. Пришлось вытащить сотовый из рюкзака, пододвинув тот ногой к кровати, и посмотреть, кто же так жаждет с ним поговорить, что «депиши» дошли уже до второго куплета.

На экране высветилось короткое «М». Мать. Of course[22], кто бы сомневался! И после этого она еще смеет заявлять, что у нее нет зависимости. Ха-ха, можно было бы засмеяться, да что-то нифига не смешно.

– Что? – не слишком вежливо рявкнул Даниил.

– Фигурки пришли. Ты обещал.

– Угу, уже бегу, – отключился парень.

До пекарни было всего ничего, метров тридцать-пятьдесят от дома. Но прежде чем попасть на эту финишную прямую, надо было преодолеть несколько препятствий, вроде вечно заедающей двери подъезда и не всегда приходящего сразу лифта. Так что в дверях магазинчика Даниил появился аж через девять минут и пятнадцать секунд после своего старта.

За прилавком дежурил Чингиз, улыбчивый узкоглазый парень, родители которого переехали в Россию еще до его рождения. На нем красовалась белая рубашка, выгодно оттенявшая темноватую кожу и фирменный красный фартук всех продавцов «Рогалика». Заметив хозяйского сына, Чингиз весело замахал тому рукой.

– Привет. Мать сказала, там фигурки для тортов привезли. Где? – сразу перешел к делу Даня.

– Ай, да не беспокойся, я уже все принял, везде расписался, – несколько обиженно ответил продавец.

Он был старше Рябина всего на три года, так что между парнями с самого начала завязались крепкие приятельские отношения. Но иногда Чингиз брал на себя слишком много. О чем и не преминул напомнить Даниил:

– Без меня? Я должен все проверить.

– Да проверяй, проверяй, вот Фома не верующий, – отмахнулся продавец, выставляя на прилавок коробку с разноцветными украшениями из мастики. Их делала на заказ для «Рогалика» такая же мелкая частная компания. – Слыхал, Наталья Владимировна хочет установить тут кофейный аппарат, правда? То есть мы превратимся из пекарни в кофейню?

– Нет, Чингиз, мы останемся пекарней с опцией «кофе с собой». И не аппарат, а обычную кофеварку. Три, пять, семь… Сколько по каталогу должно быть зайцев? – хватая по две фигурки из коробки, начал подсчет Даня.

– Пятнадцать, – с некоторой задержкой ответил Чингиз.

– Все правильно.

– Брат, ты мне не доверяешь, что ли?

– Доверяю, чувак. Но предпочитаю проверять сам, – заглядывая в приложенную накладную, грустно произнес подросток. Потом не выдержал кислой мины Чингиза и улыбнулся. – Да хватит тебе. Я знаю, что ты – ответственный работник. Но раз меня сюда послали, надо все сделать по уму. Согласен?

– Ай, Дан, ну тебя!

Чингиз был единственным, кто называл его так – Даном. В глубине души Рябину это нравилось. Во всяком случае, это было лучше, чем слащавое «Данечка». Свое имя парень ненавидел, вовсе предпочитая, чтобы его звали по фамилии. Даже когда происходило традиционное знакомство между первоклашками после линейки, он вместо «Даниил Рябин» представился: «Дима Рябин». Не прокатило…

– Здравствуйте, что желаете? – оживился замолкнувший продавец.

«Клиентка, – понял подросток, – перед мужиками он так не рассыпается. Одиннадцать, двенадцать, трина…»

– А что мне посоветует этот молодой человек, то и пожелаю, – раздался знакомый грудной голос.

Даниил оторвался от пересчитывания кленовых листьев, которые служили украшением для пирожных «Болдино», и поднял глаза на вошедшую посетительницу.

Сегодня на ней было платье. Такое же сдержанное и строгое, как предыдущий брючный костюм. Темно-синее. Поверх Тоня набросила довольно дерзкую джинсовую курточку с вышивкой в виде колибри и цветка. Волосы она уложила в высокую прическу, а губы теперь поблескивали золотистым в тон песочным туфлям. Но, даже сменив одежду, Шаталова оставалась прежней: ироничной, немного грустной и неимоверно привлекательной.

Даня несколько раз моргнул, прежде чем принять решение:

– Чингиз, дай мне свой фартук, я сам обслужу.

– Тю, – почти на уровне слышимости присвистнул продавец, но отказать в просьбе хозяйскому сынку не посмел.

– Тебе идет, – отметила Тоня, когда Рябин затянул красные завязки.

На груди у него красовалась придуманная сестрой эмблема в виде двух половинок рогалика, украшенных зеленой веточкой мяты.

То ли парень не успел причесаться, то ли занятие это было бесполезное само по себе, но его белокурые вихры торчали в разные стороны. Удивительно, Шаталова никогда раньше не видела, чтобы у человека его возраста был настолько светлый цвет волос. Обычно дети с возрастом темнеют, тонкие волоски перестают завиваться в милые колечки на концах, становясь жестче. Но у Дани они, хоть и выпрямились, однако на вид оставались такими же мягкими. Как пух.

Тоня в который раз задалась вопросом: сколько же ему лет? По лицу – шестнадцать-семнадцать, а вот по фигуре… Женщина скользнула взглядом сверху вниз, оценивая ширину грудной клетки, тонкую талию и абсолютно прямые ноги. Для этого ей даже не понадобилось думать, оценка произошла на уровне самых древних биологических инстинктов.

– Так что посоветуешь, а? – Тоня, наконец, отвлеклась от разглядывания главной достопримечательности пекарни и обратила внимание собственно на ассортимент. – Ты вроде говорил, что это местечко славиться своими экстремальными начинками. А эти булочки, они с чем?

– Как ты меня нашла? – вместо рекомендации спросил Даниил. Он был так ошарашен появлением Антонины, что незаметно для себя перешел на «ты». Извиняться за это было уже поздно, да и, кажется, покупательница не особенно обратила внимания на эту ошибку в местоимениях.

– Ты же сам сказал, как называется твоя пекарня. Точнее, твоей матери. Все, что мне оставалось – это вбить его в поисковик. При этом он, разумеется, выдал мне еще почти сто сорок лишних ссылок, но наряду с ними мелькнул и нужный адресок. Симпатичные колечки, – Шаталова наклонилась к витрине, пытаясь прочитать название. – «Олимпийские». С допингом, что ли?

– С грецким орехом, вообще-то, – не поддался на провокацию парень. – Были еще в двух вариантах: с арахисом и орехом пекан, но последние быстро разобрали, так что остался только арахис, – зачастил подросток. – Так ты пришла, чтобы…?

– Посмотреть, что у вас есть, – с улыбкой продолжила женщина.

«Ну да, не ради меня же, – горько усмехнулся про себя Рябин. – Все правильно, я же сам разрекламировал ей «Рогалик». Ей просто захотелось экзотики»

– Так что ты будешь брать? У нас, как видишь, учет, – кивнул он на коробку.

– Красота какая, – вытянув шею, заглянула туда Шаталова. – А для чего они?

– В основном для тортов. Мы их не продаем, а делаем на заказ для частных лиц и организаций. Некоторые украшения идут на пирожные, вот видишь, на той полке осталось несколько. Если хочешь, упакую одно из них.

– На заказ? – задумчиво протянула Тоня. – То есть я могу сейчас заказать тебе торт, и когда мне его испекут?

– Все зависит от того, что за торт, какой сложности и к какому сроку нужен. Обычно заказы принимаются за сутки-двое. Мы собираем сразу несколько, и тогда наши кондитеры занимаются только тортами, – пустился в долгие объяснения Даня. Судя по резко поскучневшему выражению Тониного лица, ей такой механизм не подходил. Поэтому парень добавил: – Но если заказ срочный и не очень сложный, можно изготовить торт в течение пары часов. Быстрее просто не выйдет, ведь для каждого изделия замешивается тесто, делается отдельно глазурь, крем и прочее. Мы не составляем торты из готовых коржей.

– Ого, как много ты знаешь! Хочешь стать кондитером? – Шаталова вернулась к прилавку, на котором так и остались несколько не сложенных обратно в коробку фигурок.

– Нет, только не это. Я знаю много, да. Но возиться с тестом по двенадцать часов в день при сорокаградусной жаре – это не мое.

– Теоретик, но не практик значит. Ясно.

– Вроде того, – не стал отрицать Даниил.

– А эти фигурки для чего? – Тоня указала на нечто сине-белое.

– Пирожное «Марципановое небо», – едва смог припомнить подросток.

Их с Шаталовой разделяла лишь узкая доска прилавка, и, несмотря на густой запах выпечки, Даня явственно ощутил шлейф ее духов. Перец, белая орхидея, лимон… что там обычно пишут в подобных случаях? «Дерзкий интригующий аромат»? Или «пленяющее сочетание специй и цветов»? Ничего нового производители и рекламщики не придумали, но на сей раз, их описание попало в точку.

– Небо? – переспросила Антонина.

– А? – кажется, он немного задумался. – Да. Там в состав входят кусочки марципана, поэтому так называется. На самом деле – это обычный бисквит с ванильным кремом и посыпкой из лепестков миндаля. Ничего сверхнеобычного.

– Мне нравится, можешь пробить? – Глаза в глаза.

– У нас сейчас нет таких пирожных, – медленно протянул Даня.

– Значит, я зайду в следующий раз, – снова эта улыбка, от которой у подростка в прямом смысле задрожали поджилки. Очень хотелось выругаться, но он только досадливо закусил губу. – Мой телефон у тебя есть, позвонишь, когда пирожные будут готовы.

Шаталова развернулась к выходу. Из подсобки показалась голова Чингиза:

– Женщина, вам ничего не приглянулось? Если хотите, я дам попробовать. У нас совершенно свежие орешки со сгущенкой – беспроигрышный вариант, классический рецепт.

– Нет, что вы, – не оборачиваясь, ответила Тоня. – Кое-что мне очень приглянулось. Просто не хочу портить фигуру.

И с этими словами Шаталова покинула пекарню.

На прилавке сиротливо остался лежать отложенный ею маленький ангелок из мастики.

Долгое преодоление

Символ левой руки. Название знака соответствует основному значению. Однако, написанный в другом направлении символ приобретает несколько иной смысл – «осознанное, взвешенное решение», поэтому его часто сочетают с одним из знаков выбора. Пишется исключительно теплыми тонами, включая желто-зеленый, оливковый и другие зеленоватые цвета.

3/4

Город готовился к своему дню рождению. Дата была скромной, зато круглой – двести тридцать лет. А потому, пока жилищно-коммунальные службы наводили марафет снаружи, внутри торгового центра, прозванного горожанами «рыбешка», тоже шли работы. Рыбешкой центр назвали сразу по двум причинам. Первая, очевидная, происходила из официального наименования – «Рыбников», в честь владельца. Вторая причина заключалась в том, что до постройки торгового центра его территорию занимал птичий рынок, на котором, в основном, продавались рыбки.

Виктория помнила и рыночек, и самого Аркадия Рыбникова – местного предпринимателя и депутата в одном лице. Ей даже посчастливилось встретиться с ним лично, когда снимали репортаж об открытии «рыбешки». Было это целых десять лет назад. Тогда она еще была беззаботной студенткой, подрабатывающей в закутке на первом этаже. Сейчас ее магазин одежды заметно расширился и переместился чуть выше, в прямом смысле слова – на второй этаж. Наверное, кадры той знаменательной встречи хранились в каком-нибудь темном архиве городского телевиденья. Викторию это мало интересовало. Она не была охоча до славы.

Вика раскладывала акционный товар: женские футболки с принтами в виде букетиков цветов и надписью «I’m like a flower. Don’t touch without reason». Надпись была сделана слишком витиеватым шрифтом и плохо читалась, а цветы после первой стирки местами облезали. И все же майки разбирали очень быстро, так как над ними висела очень привлекательная табличка «Товар со скидкой 70 %». Сама Вика предпочитала подобной одежде более дорогие, зато и более качественные блузки из магазина напротив.

По торговому залу разливался кондиционированный воздух вперемешку с медленными мелодиями из репертуара Норы Джонс[23] и Мелоди Гардо[24]. Этакая кашка-размазня для уставших от крепленного рока ушей.

Посетителей было немного. Две девчушки лет по пятнадцать оживленно обсуждали разные покрои джинсов, чуть в стороне от них молодой мужчина одну за другой сдергивал с вешалки клетчатые рубашки. Набрал штук пять и удалился в сторону примерочной. Обычный рабочий день в магазине одежды средней руки.

– Вик, – с какой-то подозрительной интонацией позвала Надя.

Она стояла на стремянке, укладывая на самые высокие полки небольшие рюкзачки. Вика подняла глаза, не понимая, почему подруга оторвалась от своего занятия и с удивлением смотрит в сторону выхода.

– Что такое?

– Скажи, ты видишь, то же, что и я? – интонация стала еще загадочнее.

– Да в чем дело? – не выдержала Виктория. Обзор ей закрывала высокая стойка с новой осенней коллекцией для мужчин. Пришлось бросить майки и выйти в проход. – Ух ты, Рома…

– Это же Сандерс, да? Я не сплю, нет? – сползая с лесенки, продолжала задыхающимся голосом вопрошать Надежда.

– Да. Нет, – поочередно ответила на оба вопроса Вика, окончательно выходя из-под защиты рыже-коричневых блейзеров.

– Виктория? Какой приятный сюрприз, – заметил ее художник.

– Вы опять за мной следили? – не обращая внимания на хватающую ртом воздух подругу, подплыла она к вошедшему.

– Что вы?! Даже мысли такой не было. Хотя нет, была. Но, клянусь, на этот раз мы столкнулись совершенно случайно. Вы наверно знаете: на третьем этаже недавно открыли магазин с товарами для рисования. Вот решил наведаться туда, заодно пополнить свои запасы грунтовки и красок. А вы, значит, тут работаете?

– Ага, тружусь в поте лица. Обновляем ассортимент.

– Значит, у вас не найдется времени выпить со мной кофе? – хитро улыбнулся мужчина. Вика отметила, что сегодня он не надел свои синие очки. Значит, не настолько они для него жизненно важны.

– Мне нравиться ваша формулировка вопроса, – автоматически складывая прихваченную майку, заметила женщина.

– Моя сестра так в детстве спрашивала. «Ты же не будешь эти конфеты?», «Ты же не хочешь идти сегодня в цирк. Я-то хочу на каток», – и прочее в том же духе. Видимо, я заразился этим от Алисы. Так что: найдется время?

– Ох… вы умеете уговаривать! – пыхтение позади уже невозможно было игнорировать. – Кстати, Роман, познакомьтесь – это ваша самая преданная фанатка.

– О! Здравствуйте!

Художник протянул руку топчущейся рядышком Наде. Кажется, от волнения та даже перестала моргать. Вылупилась на Сандерса своими и без того большими глазами и проблеяла:

– Господин Лех, это честь для меня. Вы – настоящий творец с большой буквы.

– С какой буквы? – не переставая улыбаться, уточнил мужчина.

– В смысле? Ах, господи! Вы большой шутник. С «тэ». – Кажется, первый шок от явления кумира прошел, и у Нади заработали мозги. Вика обменялась многозначительными взглядами с художником и предложила:

– Раз встреча состоялась, могу я ненадолго покинуть свой пост? Мы с Романом договорились выпить кофе. Если администратор будет спрашивать, скажи, что мне срочно понадобилось в аптеку или туалет. В общем, придумай что-нибудь. Хорошо, Надь?

Ответа от подруги не требовалось. Майка была заброшена на ближайшую вешалку, и Вика с Романом поспешили на выход. Художник сдержанно помахал Надежде рукой:

– Еще увидимся!

Та стояла, теперь так часто моргая, будто собиралась с помощью ресниц взлететь вслед за уходящей парочкой. На языке у нее вертелось множество колких ответов, но Надя так и не смогла ничего произнести. Она потирала одной рукой другую, все еще ощущая прикосновение шершавой ладони художника. И лишь спустя долгую пару минут смогла стряхнуть оцепенение и яростно выругалась себе под нос.

– Какой будете кофе? – Надо же с чего-то начинать разговор.

Я чувствовала себя последней скотиной. Бедная Надя, все-таки стоило хоть из вежливости пригласить ее с собой. Вот только у меня не было уверенности, что подруга из все той же вежливости не откажется от предложения.

Последний раз я видела Надьку такой потрясенной в девятом классе, когда на школьной дискотеке ее пригласил танцевать самый красивый мальчик из класса. Во всяком случае, то, что он красив, считало большинство наших девчонок. Лично я не находила в нем ничего особенного.

Если по возвращении Надя захочет меня придушить в одной из кабинок, то придется стоять и не дергаться. Но сейчас мне было не до ее мстительных планов. Я рыскала глазами по электронному табло, выискивая, чтобы такого заказать. Не слишком навороченного, то есть дорогого, но и не слишком банального, вроде «двойного эспрессо». Да-да, вечная проблема выбора.

Обычно кофе я брала этажом выше. Там стоял небольшой островок, торговавший пивом, закусками и всего пятью позициями горячих напитков: черный кофе, кофе с молоком, чай черный с лимоном и без, и чай зеленый. Меня это вполне устраивало, как и соотношение цена-качество. Рядом с островком располагалось еще куча разного рода закусочных, поэтому вокруг всегда было шумно. Покупателям на неудобства было плевать, они усаживались за столики и пытались переорать друг друга, внося свою толику в царящий хаос.

Тащить в такое место Романа я не стала. Слишком дешево во всех отношениях. А мне хотелось хоть раз выглядеть перед ним достойно, поэтому пригласила мужчину сюда – в небольшую, но уютную забегаловку, где бодрящую жижу подавали хотя бы в чашках, а не в бумажных стаканчиках. Поэтому его ответ меня очень удивил:

– Без разницы. Я просто хочу, чтобы он тупо был горячим, – и, повернувшись ко мне, пояснил. – На улице резко похолодало, а я весь день по городу бегаю в одной рубашке. Вот, смотрите.

Художник протянул руку, которая вся покрылась гусиной кожей. Надо же, а так не скажешь, что он настолько замерз. Лишь сейчас я заметила у него татуировку чуть пониже локтя. Несколько странных символов, значение которых мне было не известно. Роман проследил за моим взглядом и прокомментировал:

– Ошибка бурной молодости.

– Похоже на какие-то иероглифы…

– Да, что-то общее есть, – Роман ткнул пальцем в расположенную выше других загогулину, чем-то смахивающий на нотный знак бемоля. – Связь.

– А этот? Похоже на какой-то график функции.

– Верность. Их опоясывает символ выбора, – провел по изогнутой черной полоске Роман. – Остальные линии дают сочетание называемое «крест на могиле». Вместе все четыре знака образуют фразу, означающую в общем нечто вроде «неизбежность судьбы», «фатум».

– Я никогда прежде не видела такого.

Не люблю признаваться в подобном, но татуировка вызвала странное ощущение. Словно надо мной начало довлеть нечто мрачное, чему нельзя было противиться. Перед глазами промелькнул образ большой черной птицы, закрывающей солнце. Неужто опять приступ? Но нет, стоило Роману закрыть татуировку рукавом, как мне сразу стало легче.

– Мало кому известны эти знаки.

– Какой-то вымерший язык? Вроде клинописи или пиктограмм майя? – предположила я. – Просто больше ничего в голову не приходит.

– Нет, это искусственный язык, – поспешно бросил художник. До нас как раз дошла очередь делать свой заказ. – Мне американо, а девушка будет, я полагаю… да, точно… сделайте два американо и еще кусочек штруделя.

– С вас сто девяносто рублей, – кассир выдал нам распечатанный чек и номерок: – Поставите его на свой столик. Ваш заказ будет готов через несколько минут. Спасибо за то, что выбрали наше кафе и приятного аппетита.

Вся эта длинная речь была выдана на одном дыхании с неизменной дежурной улыбкой. У меня самой в загашнике была пара таких вот благодарственных заготовок. Раньше я не находила в них ничего дурного. Но чужая вежливость так отдавала фальшью, как порой резиной отдают китайская «кожаная» сумка или перчатки.

Мы выбрали столик подальше от входа, но не так далеко, чтобы потом пришлось пробираться через весь зал. Роман крутил между пальцами номерок, с двумя цифрами «7» и «3». Я приняла их за счастливое предзнаменование: четные числа нравились мне почему-то намного меньше нечетных. Разговор опять заглох. Пришлось спасать ситуацию.

– Значит, «тупо горячий»? Интересно…

– Что именно? – Мужчина определенно не хотел возвращаться из далекой страны своих размышлений.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Просто представила себе такую ситуацию. Где-то в параллельной реальности один одинокий мужчина приходит в кафе и спрашивает: «А какой у вас есть кофе?». А ему отвечают: «Сегодня такая плохая погода, идет фиолетовый дождь, вы, должно быть ужасно замерзли. Я бы осмелился посоветовать вам взять «тупо горячий» кофе с облаками из невероятно пушистых сливок»

Роман рассмеялся:

– Вы не пробовали писать книги? Или, не знаю… анекдоты сочинять?

– Что, глупость? – Зажмурилась я от смущения.

– Немного. Но что-то в этом есть. Я бы внес еще чай для неопределившихся, который менял бы цвет от нежно-изумрудного до насыщенно-коричневого. И, пожалуй, мороженое для чистюль, которое предупреждающе кричит, прежде чем капнуть на новенькую юбку. – Теперь пришла моя очередь засмеяться. – Знаете, Виктория, наши встречи приносят мне огромную пользу. Не знаю, может, вас уже тошнит от моего общества…

– Что вы!

– …но после общения с вами я ухожу наполненный. Духовно, я имею в виду. Вот прямо сейчас в моей голове (а вы помните – у меня внутри огромный колодец, откуда я черпаю вдохновение) рождается парочка идей. Знаете, иногда я спрашиваю себя, что хуже: когда их нет, или когда их слишком много? Половина того, о чем я думаю, так где-то и остается. Как вы сказали, где-то в параллельной вселенной. А здесь эти задумки похожи на мертворожденных младенцев. Обидно хоронить их вот так, даже не пытаясь спасти.

– Кстати, – вернулась я к прежней теме беседы, – тот знак. «Крест на могиле»? Почему он так называется?

– Не можете отстать от моей татуировки? – Вовсе не разозлился Роман. – Понимаю, она у многих вызывает интерес. Эти знаки… как бы объяснить… Я столкнулся с ними, когда мне было около двенадцати лет. Намного позже, уже будучи взрослым, копаясь в старом хламе в родительской квартире, обнаружил что-то вроде пособия. Некие записи на иностранном языке. Там были эти символы, этот алфавит. И я принялся их изучать. Вот и вся история.

– И вы можете писать на нем или…?

– Он не предназначен для передачи информации. Знаки можно комбинировать определенным образом, получая новые значения, но написать такими значками письмо или даже свое имя не выйдет. Я вас разочаровал?

– Наоборот, еще больше заинтриговали. У меня, скажем так, фетиш на всякие мистические штучки. Не то, чтобы я верила в астрологию или там, в духов. Просто мне нравиться обладать неким знанием. Чего угодно, от построения хайку до гадания на картах таро. Наверное, я слишком тщеславна. Но иногда так хочется щегольнуть какой-нибудь заумной фразой или сделать нечто такое, чтобы окружающие рты пооткрывали.

Тут принесли наш заказ, и пришлось отвлечься. Официант выставил на середину стола две чашки и тарелочку со штруделем. Я думала, что последний предназначался Роману, но мужчина отодвинул тарелку в мою сторону.

– Это мне?

– Да.

– Спасибо. Хм… надо же… я ведь ни разу не пробовала штрудель. Сколько раз порывалась его заказать, да все как-то…

– Не решались? Боялись развеять ореол таинственности над этим блюдом?

– Скорее, как вы, бежала от новизны, – ковырнув ложечкой тесто, честно ответила я. – А теперь прошу меня извинить, раз мы с этим австрийским красавцем, наконец, нашли друг друга, позвольте мне ненадолго замолкнуть.

– Изобразить барабанную дробь? – поинтересовался Роман. – Все-таки такой торжественный и напряженный момент. Это не шутки Виктория. Этот обольститель станет для вас первым, и все прочие штруделя… штрудели вы будете сравнивать именно с ним. Учтите это, вынося свой приговор.

Кусочек выпечки шлепнулся обратно на тарелку. Ложка в моих руках тряслась вместе с рукой и остальным телом.

– Так нельзя, – сквозь слезы прохрюкала я. – Роман, вы – невозможны.

– Салфетку? – Услужливо протянул квадрат тонкой бумаги художник.

– Благодарю. Признайтесь, сколько жизней вы загубили? С вами опасно садиться за стол. Так и норовите довести человека до того, чтобы он подавился от смеха. Ох…

Мужчина опустил глаза и попытался изобразить крайнюю степень раскаянья. Пока он дурачился, я предприняла вторую попытку хоть немного поесть.

– Знаете что? Не знаю, как другие, но данный экземпляр очень смахивает на плод любви шарлотки и язычка. Серьезно. Слоеное тесто и много-много яблок. Суховато, но с кофе пройдет. Теперь мы с вами поменялись ролями. В прошлый раз это я ломала ваши стереотипы касательно новых блюд, а вы меня допрашивали. Теперь я болтаю без перерыва, и даже не спросила: вы согрелись?

– Да, согрелся. Видите, мы – идеальная пара. Оба боимся нового, оба обладаем убийственным юмором. Может, создадим творческий дуэт? Будем писать репризы, а потом выступать с ними на публике. Если нас не изобьют, то, возможно, кое-что заработаем. А то быть художником, ужас, какое дорогое удовольствие.

– Магазин! Я забыла сказать: он сегодня работает до трех часов. Там объявление висело… вот тупица!

– Ничего, у меня есть целых двадцать минут в запасе, – посмотрел на часы Роман. – А вот вам стоит поспешить, чтобы избежать неприятностей с начальством. Жаль. Я бы посидел вот так еще, но…

– Да… Роман…

– А? – он поднялся вслед за мной на ноги.

– Ничего. Просто… я бы тоже посидела, – повисла пауза. Художник смотрел куда-то в район моего правого плеча, я снова уставилась на его руку, желая, и одновременно боясь, увидеть татуировку. – Ладно, до свидания.

Он ничего не ответил. Когда я выходила, Роман по-прежнему стоял, будто опять провалился в свое собственное измерение.

Дорога

Символ правой руки. Общий знак, действующий для связки других пиктограмм. Обычно пишется серыми, темно-коричневыми или черными красками. Написанный светлыми тонами означает – «очищение от лишнего», «основной смысл».

Видение второе

Кисти были погружены в растворитель. В тот же миг прозрачная жидкость окрасилась грязно-пурпурным.

Он устал. Он смертельно устал притворяться тем, кем не является. Вечной звездой тусовок, загадочным парнем, «размышляющем в своих работах о человеческой глупости и нелепости бытия», как написал один журнальчик. Но более всего он устал так жить: наполовину здесь, наполовину – где-то там, в вечном «никогда». Лучше бы, как в песне сплинов, пил-курил. Жителям Южных Курил, один черт, все равно, но ему, возможно, стало бы хоть немного легче. Однако алкоголь, как и другие наркотические вещества, только усиливали их – «приступы», как называла видения художника его любимый врач. Сам же Роман называл свое состояние не иначе, как «провал». Куда и как он проваливается, до конца было не понятно. Но одно мужчина знал четко – он смертельно устал.

Плотная ткань накрыла очередную незаконченную работу. Еще одну из тех, которую Сандерс никогда никому не покажет. Одну из тех, что захламляют его чердак. Иногда он поднимается туда, ходит между полотнами без рам, глядя то на одно, то на другое. Вглядывается в фигурки на пейзажах, в размытые, будто дождевой водой, портреты. Роман никогда не видит их лиц, поэтому выдумывает, какими они могли быть. Какими они являются. Обычно мужчина проходит от люка, до чердачного окошка на другой стороне, двигаясь обратно во времени.

Первые работы больше напоминают простые наброски: не предметы, только их обозначение. Яркие пятна, выхваченные лучом потустороннего света. Одно лишь впечатление, которое он писал с колотящимся сердцем и разламывающейся от боли головой. Не чета сегодняшней его работе – с тщательно выписанными деталями, вымеренной перспективой и продуманной композицией. Уже не впечатление, а холодное документирование, как полицейский протокол с места преступления.

Мужчина сотни раз задавал себе один и тот же вопрос: зачем? Для чего и почему он каждый раз становиться перед мольбертом и начинает свой ритуал? Полотно безразлично к тому, что на нем изобразят. Краскам тоже не важно, для чего их используют.

Быть заточенным в собственном разуме, безграничном и беспредельном, но все же тесном, как клетка-переноска – мы все обречены на это с самого рождения. Но Романа ждал исход намного хуже: тысячекратно повторенный отрезок чужой жизни. Раньше он боялся, неимоверно боялся затеряться там, а потому, едва приступ заканчивался, хватался за карандаш. Спасительный круг, мостик между реальностью и обратной ее стороной – вот чем служили сначала наброски в альбоме, а потом полноценные картины. Он глушил боль не спиртом или кокаином – стремительными мазками, похожими на уколы рапиры. И она превращалась, преобразовывалась в смутные образы на плоскости, высвобождалась, уходила.

Теперь мужчина стал контролировать ее намного лучше, не позволяя захлестнуть себя с головой, растворить в себе, подобно кислоте. Таблетки, прописанные его любимым врачом, также служили тому неплохим подспорьем. Но чем ближе подходила осень, тем слабее становилось сопротивление Романа, пока листва на деревьях полностью не осыпалась. И тогда он бросался в свою мастерскую и как очумелый, рисовал, рисовал, рисовал, в то время как удары следовали один за другим, а голова становилась похожа на треснутый колокол.

Перед глазами все плыло. В комнатке недоставало света, а воздух был пропитан запахом керосина. Роман отворил створку одного из высоких окон. Обещали новую волну похолодания, и пока погода следовала прогнозу. Низкие облака нависли над городом, делая раннее утро похожим на поздний вечер. Ворвавшийся в мастерскую ветер принес некоторое облегчение, унося с собой остатки сна. Роман потер, уже начавшие зарастать щетиной щеки, попытался сообразить, сколько он уже не выходил из дома. День? Два? Неделю? В телефоне светилась ничего не говорящая дата «7 октября, суббота». Выходной, значит. Для него давно не существовало никаких выходных. Только рабочие и такие дни, как этот – утопленные в оранжево-желтой мути, воняющие потом и собственной немощностью.

Внизу на дисплее отразилось количество оставленных сообщений. Знакомые Романа частенько злились, когда тот не отвечал на их звонки, а потом и вовсе бросили бесполезное дело, кидая короткое: «Перезвони, как будешь свободен». Мужчина несколько раз моргнул. Глаза болели от бессонницы, правую руку сводило от напряжения. В зеркало, он полагал, лучше и вовсе не смотреться. Бродяжки с улицы и то выглядели лучше. Короткие штаны и черная футболка перепачканы краской, засаленные волосы стоят дыбом, а по телу то и дело проходит короткая судорога: то ли остаточное от приступа, то ли – признак истощения.

Надо бы поесть. Впихнуть в себя что-то кроме выдохшейся газировки. Что-то, что не проскочит через желудок сразу в кишки, а осядет в нем хотя бы на час-другой. И помыться, и поспать. Но для начала просто опуститься на пол. Ноги гудели от напряжения, и художник испугался, что просто свалиться кулем.

Сообщения. Надо просмотреть, вдруг среди них найдется важное. Владелец галереи благодарил за удачную выставку. Роман пролистнул ниже. Несколько смс от различных магазинов с обещанием скидок. Удалять пока не стал, жизнь – штука непредсказуемая, вдруг пригодятся? Из почти двадцати сообщений в итоге осталось всего около полудюжины. Одно из них мужчина прочитал несколько раз.

«Снова изменяю вам с тем очаровательным австрияком. На сей раз, он не столь сух. Думаю, я начинаю находить в штруделях определенную прелесть. И, кажется, из-за вас навсегда потеряна моя дружба с Надей».

Текст пришел два дня назад. И больше – ни строчки.

Он надеялся, что Виктория не приняла его молчание за попытку отшить ее. Что, как и другие его знакомые, убедила себя в том, что Лех Сандерс очень странный тип, который просто ненавидит писать эсемески. Но стоящая справа картина кричала об обратном.

Ярко-красные сполохи пламени смешивались на ней с черными клубами дыма, поглощая одно за другим, все предметы в небольшой спаленке. Роман до сих пор чувствовал запах жженого пластика и жар, исходящий от пылающих стен.

Первый раз он увидел пустую комнату с включенной лампой, стоя посреди небольшой кафешки. Это было всего лишь короткое видение, статичный кадр – не более того. Как узор при быстром переворачивании калейдоскопа. Раз, и все пропало. Вспышка, молния, оставляющая после себя легкое дуновение озона. Обычно такие видения больше не повторялись. Но не горящая комната. Снова и снова Роман ловил себя на том, что раз за разом возвращается в нее. Стоило чуть отпустить вожжи самоконтроля, как перед ним распахивалась дверь из светлого дерева. А за ней…

Обои, шершавые на ощупь, тревожно-желтого цвета, словно переплетение стеблей ковыля в степи. Если заглянуть за шкаф, там обнаружится совсем другое покрытие: мелкие голубые цветочки, опять же, на желтом фоне. Точнее, на бывшем белом, выцветшим и выгоревшим до грязновато-апельсинового. Он научился разбираться в десятках оттенков этого цвета, от самых насыщенных до таких вот – оттенках-призраков, оттенках-признаков. Старая бумага, налет на дне унитаза, пятна омертвения на сентябрьских листьях, не причиняющих вреда, а лишь свидетельствующих об упадке, грязи, разложении, напоминающих о конечности и смерти.

На обоях золотистая вязь, не то бантики, не то цветочки – не разобрать. В сочетании с насыщенно-зелеными шторами из плотной ткани не смотрится совершенно. Настолько, что вызывает невольное восхищение отчаянностью хозяйки. От штор исходит запах пыли, навязчиво проникающий в нос, заставляющий морщиться. Он касается рукой этой зелени, слишком грубой, слишком буквальной и слышит, как колечки, на которых держатся шторы, скользят по натянутым вверху струнам. Оконная музыка, вот как это называется. Такой же звук рождается от легкого касания смычка к скрипке. Появляется дикое, почти нестерпимое желание распахнуть шторы, увидеть угасающий за окном свет заходящего солнца. А потом также резко, как появилось, оно исчезает. Остается лишь ледяной воздух, дующий через щель между стеной и оконной рамой.

Где-то вдалеке грохочет самосвал, гудит недовольный водитель, пытаясь выбраться из общего потока автомобилей.

«Она может ездить только днем, только на переднем сидении и только со знакомыми людьми», – словно кто-то шепчет это Роману в ухо.

Комната на миг тускнеет, как изображение на экране, у которого постепенно убирают насыщенность. И чрез него, рядом с ним, он и сам не понимает до конца, где именно, проглядывает поверхность кухонной столешницы.

«Значит, я сижу за столом», – приходит нечеткая мысль, а потом его сознание вновь становиться кристально чистым. Этакая чувственная промокашка, на которой отпечатываются чернила деталей.

Почему-то воспринять комнату целиком, окинуть ее всю взглядом не выходит. Только отдельные элементы интерьера. Взгляд перескакивает от одной безделушки к другой, из угла в угол. Не взгляд – влетевшая птица, мечущаяся без возможности вылететь обратно.

За шторами следует кровать, застеленная флисовым дешевым покрывалом. Цвет его выбирался, видимо, из необходимости хоть как-то объединить обои со шторами. В итоге его фисташковая палитра с вкраплением красного смотрится совершенно чуждо как первым, так и вторым. Он знает, как зимой трещит это покрывало, когда с него встаешь, и к пыльности комнаты примешивается резкая отдушка антистатика. Под покрывалом, словно грудь под глухим платьем, проглядывают горбики прямоугольных подушек. Еще одна, квадратная, лежит в ногах.

Милое дополнение дамской спальни, как и пара цветов в горшках, поставленных зачем-то на книжную полку. В полуголых ветках Роман узнает бегонию, а в розетке почти увядших листьев – фиалку. Одинокий цветочек на слишком длинной ножке готов вот-вот упасть вниз. Как и выцветшие обои за шкафом, как пластиковые рамы окна, цветок потерял невинную белоснежность, начав желтеть по краю своих тонких лепестков. Замереть. Застыть в ожидании, когда тот отделиться от своего стебля, от чахлых листьев, от корней, от почвы. Слиться вместе с ним в недолгом полете, а после ощутить на корне языка горечь.

И снова взгляд пляшет, рыщет голодным волком по комнате. Роману надо запомнить все, прежде чем видение закончится. Чем старше он становится, тем лучше ему удается видеть, а не просто переживать обрывочные впечатления. Тем проще потом облечь их в форму. Наконец, глаза встречаются с настольной лампой. Черная ножка, красный рассеиватель. Еще один диковинный цветок. Лампа светит тусклым желтым светом. Не лимонно-желтым, не желто-оранжевым, а той непонятной разновидностью желтого, от которого все вокруг становится еще мрачнее и меланхоличнее. Тени, отбрасываемые всеми предметами в комнате, выглядят с ним гуще, плотнее, а тот небольшой пятачок, где их нет, подобен заколдованному кругу, из которого не хочется выходить.

Лампа старая. Ей лет тридцать, не меньше. Родительское наследство или несчастный найденыш с блошиного рынка? На проводе болтается переключатель. Щелк-щелк, как кнутом. Щелкнул раз, и тьма станет на лапки, щелкнешь второй – и она наброситься на тебя, обглодает мир до сероватых косточек, оставив лишь череп луны в небе. Провод тянется за спинку кровати, поднимается лозой вверх, оканчиваясь бутоном вилки. У самой вилки провод обмотан синей изолентой.

Лампа мигает, светя то ярче, то тише, а из розетки доноситься потрескивающее шипение. А потом кто-то резко нажимает на кнопку «приблизить изображение», и мужчина уже не видит ни комнаты, ни теней, ни света – только искры, выстреливающие из розетки. Спальня наполняется вонью жженого пластика, а искры все летят и летят в разные стороны. Обои вокруг розетки темнеют, прожженное в нескольких местах синтетическое покрывало оплавляется по кромке маленьких дырочек. Из-под вилки вырывается совсем махонький язычок пламени, но его достаточно, чтобы висящий над кроватью рисунок – простая акварель – в мановение ока вспыхнул. Тонкая, еще горящая бумага слетает вниз, на ковер.

На него Роман даже не обратил внимания. А зря. Настоящая шерсть, общим весом почти в десять килограмм. Такие ковры советские граждане тащили, наживая грыжу, во все уголки необъятной родины из Москвы. Рисунок ковра стандартный: ромбики да зигзаги, а вот горит он очень хорошо. Занавески тоже не отстают, занимаются по низу, позволяя огню-скалолазу подняться до самых струн. Художник и не подозревал, насколько быстро тот способен двигаться. Голодный монстр с яко-рыжей шестью, стохвостое кицунэ[25] – вот что такое пожар. Ему нужен кислород, ему нужна пища, ему нужен простор.

Огонь лижет добычу, играет с ней. От жара трещит кровать и письменный стол. В шкафу что-то обрушивается с металлическим лязгом, а потом и сам шкаф-старик, устало перекашивается направо. Если бы Роман был там, всем своим существом, а не одним лишь сознанием, то давно бы угорел.

Но он движется сквозь пламя, сквозь грохот падающей на пол книжной полки. Небольшая горстка книг, что на ней стояла, тоже пылает. Цветочные горшки раскалываются вдоль, сухая земля высыпается из них, смешивается с гарью и пеплом. А он все ищет ту фиалку, пока не находит прямо перед собой. Тонкие лепестки не сгорают, лишь сворачиваются от жара. А за ним ревет на тысячу голосов беспощадный огонь.

Всего за четверть часа или за пару минут где-то там, где он по-прежнему сидит за столом, вся комната превращается в пепелище. Только толстое полотно двери способно задержать разбушевавшееся чудовище. Петли нагрелись так, что теперь светятся красноватым. Не иначе два дьявольских глаза, не пускающих его обратно. Ручка тоже раскалилась, а позолота с нее полностью слезла, обнажая радужную поверхность. Дверь заклинило. Мужчине даже не надо проверять это, чтобы убедится в своей правоте. Огонь все еще бесится, все еще пытается захватить последние уцелевшие кусочки, но его мощь постепенно ослабевает.

– Проверь кухню! – кричит кто-то за дверью.

– Никого! – доносится глухой мужской голос.

– Раз, два, три!

Дверь сотрясается от удара. Потом еще от одного, а на третьем, как выполнивший свой долг последний защитник крепости, валится внутрь. Пламя, получив новую порцию воздуха, делает глубокий вздох, расправляет свои громадные легкие, а потом выдыхает, демонстрируя пожарным свою ненасытную пасть.

– Тише, тише, – уговаривает его первый.

– Врубай, – разрешает второй, и монстр захлебывается пеной и водой. Рыжий монстр давится, сворачиваясь у ног людей в защитных костюмах послушным котенком. А потом вовсе исчезает, оставляя после себя разгром.

Теперь Сандерс может увидеть все разом, всю спальню. И перед тем, как вернуться, к нему приходит нелепая мысль: «Она похожа на зарисовку углем».

Роман просыпается на полу мастерской. Холодно и жестко. Но встать не хватает сил. Приходиться сначала согнуть ноги в коленях, потом упереть руки в пол, и лишь потом оттолкнуться всем телом.

Да, ему надо поесть. И поспать не здесь, а в нормальной постели. Но для начала ему надо позвонить.

1/4

Меня привлек слишком громкий звук работающего телевизора. Даже льющийся из крана поток не мог его заглушить. Оставив в покое недомытую тарелку, я вытерла руки о передник и прошла в гостиную. Муж сидел на диване, теребя левое ухо и быстро-быстро нажимая на козелок[26]. Не характерное, прямо скажу, для него занятие. При этом лицо Славы попеременно отображало растерянность и задумчивость.

– Сделай потише, – крикнула я от двери.

Бесполезно. Пришлось подойти вплотную, взять пульт и самой убрать звук до приемлемой громкости. Только тогда на меня подняли глаза и как-то беспомощно произнесли:

– Не пойму, в чем дело. Такое впечатление, что внутрь попала вода.

– Откуда бы? Или ты сегодня голову мыл? – присела я рядом. – Убери руку, я гляну. На вид все в порядке. Не болит?

– Да нет. Совершенно не больно, просто… я хуже стал слышать, – вздохнул муж. – Извини за шум, просто хотел проверить кое-что. Да, когда прибавляю громкость, лучше. И все-таки такое впечатление, будто в ухе что-то переливается. Когда наклоняю голову – немного больше, когда прямо держу – меньше.

– И давно это? – Я не слишком беспокоилась.

– Бульканье? Да нет, где-то с обеда. А вот слух… – Слава откинулся на спинку дивана, поерзал на месте, что-то соображая в уме или пытаясь вспомнить. – Если подумать, то уже довольно давно.

– Давно? И ты молчал? – Вот теперь я почувствовала нарастающую тревогу.

– Просто раньше я этого как-то не замечал. А вот недавно обратил внимание, когда с работы ехал. Обычно у меня громкость магнитолы выставлена где-то на двадцать-двадцать три, а тут по радио хорошую песню крутили, хотел погромче врубить, а там и так тридцатка. Но думаю, это нормально. Ты же знаешь, какая в нашей машине звукоизоляция. Да и с возрастом у людей слух притупляется. Я тут смотрел одну передачу про наушники, насколько они опасны…

– Но ты же не пользуешься наушниками, – перебила я.

Слава всегда твердил, что хорошую музыку нельзя слушать тихо. И порой, когда попадалась какая-нибудь из его любимых мелодий, выкручивал громкость радио до сорока процентов. В таких случаях я хваталась за голову и умирающим голосом просила смилостивиться над нашей старушкой маздой. Мол, она, бедняга от таких децибел развалиться прямо на дороге может. Отчасти это было шуткой, отчасти – нет. Пару раз я чувствовала, как дребезжат стекла от напора звука. Но пытка продолжалась обычно не долго: от трех до пяти минут. За столь короткий отрезок времени вряд ли возможно настолько подорвать свой слух.

– Перестань, – Слава обхватил руками мое лицо, рассматривая его то с одной стороны, то с другой. – Нет-нет, только не этот взгляд. Лерик, мало ли что от чего там булькает? Все нормально. Родная моя, не переживай так.

– Вот что ты за человек? – вырвалась я из его мягких объятий. – Сначала напугаешь до чертиков, а потом уговариваешь не волноваться! Если все так, как ты говоришь, это бульканье само собой не пройдет. Так, запишись завтра к врачу, понял?

– Чаю? – попытался улизнуть муж от ответа.

– Понял? – настойчиво повторила я.

– Понял. И все же, заварить чаю?

– У меня там посуда не домыта.

Возвращаться на кухню и домывать оставшиеся тарелки и чашки не очень хотелось. А вот желание оставить грязную работу на завтрашнее утро, а сейчас посидеть перед телевизором с чашечкой дымящегося напитка, возрастало с каждой секундой. Почувствовав мои метания, Слава предложил:

– Я после все сам помою. Отдохни.

– Ай, – недовольно цыкнула я. – Свежо сказание, да вериться с трудом. И почему я до сих пор тебя взашей не выгнала, а? Толку от тебя никакого. Только расстройства одни. Надо было слушать маму. Она правильно говорила, что брак – это тот же бизнес, и прежде чем выходить замуж, надо сначала просчитать все возможные риски. В девяносто девяти процентах случаев оно того просто не стоит.

– Твоя мама – мудрая женщина, – кивнул Доброслав.

– Вот именно, – не отрывая взгляд от телевизионного экрана, подтвердила я. А уже в следующее мгновение оказалась лежащей на спине. Надо мной угрожающе нависали с явным намерением затискать и зацеловать до потери сознания. – Нет, нет, не… Оу! Все, стой, стой, там что-то интересное показывают!

Слава оторвался от моей шеи, повернув голову в сторону говорящего ящика. Я воспользовалась этим, отпихнув его и возвращаясь в сидячее положение. На этот раз победа осталась за ним, долго бухтеть и обижаться после таких «нападений» я не могла, чем и пользовался этот коварный тип.

Пока я восстанавливала дыхание, он снова сделал телевизор чуть громче. Заканчивались восьмичасовые новости. Мне хватало всего раз в неделю посмотреть какую-нибудь информационную программку, исключительно для того, чтобы убедиться, что я не проспала третью мировую или выход очередного пакостного закона. А так вполне удовольствовалась информационной лентой в интернете, обычно пробегая лишь по заголовкам. И все же иногда новости привлекали мое внимание. Вот как сейчас. Симпатичная телеведущая рассказывала о каком-то вопиющем случае, врачах, страшных диагнозах и протестах, но после поцелуев моя голова не в состоянии была собрать все это в единую картину.

Зато Слава соображал за нас двоих.

– Я уже слышал об этом мальчике, Чарли[27], – сказал он. – Да уж, несчастные родители.

– Так что там случилось? – Репортаж почти подошел к концу, и вникнуть в детали не удалось. – Почему они его отключили от аппарата?

– Ребенок родился нормальным, но уже после двух месяцев стал терять зрение и слух.

– Ужас какой!

– В итоге у него обнаружили генетическое заболевание. Эм… истощение какой-то ДНК, вроде так. Врачи сказали, что мальчик в любом случае умрет, так что нечего его еще больше мучить. Он не мог сидеть, сам не дышал, был эдакой живой куклой. Но родители нашли какого-то специалиста в США, обещавшего помочь. После того, как Чарли не разрешили забрать из больницы и начался скандал…

– Да-да, это я поняла. В дело влез Папа Римский и еще куча других сочувствующих праведников.

– Ты так говоришь, будто имеешь что-то против католической церкви, – усмехнулся Слава. – Супруги обошли кучу судов, но везде проиграли. Мальчонку определили в хоспис, где он и скончался. М-да, такие истории всегда… не знаю… поражают. Им даже проститься с сыном не дали.

– Скорее, раздражают, – не согласилась я. – Хорошо, у судей и врачей есть еще головы на плечах. Можно понять родителей. Когда умирает твой ребенок, не важно, какого он возраста, не важно, от чего, единственное твое желание – сохранить ему жизнь любым способом. Экспериментальные методы лечения, гадалки, медиумы… приложения к мощам, тут поверишь в любую ересь. Но эти протестующие? По их мнению вот оно – милосердие: на два-три месяца продлить существование малыша, обреченного на смерть? Он маленький, неразумный, он не может сказать, как ему плохо, и поэтому надо этим пользоваться?

– То есть ты так это понимаешь?

– Да. Я понимаю, поддерживать жизнь тому, кого может спасти операция или долгое лечение, которое в итоге принесет результат. Но вот это… – у меня не находилось подходящих слов. – Меня удивляет еще вот что. При сегодняшних методах исследований, когда можно найти нарушения у плода, почему рожаются так много безнадежно больных? Двадцать-тридцать лет назад, я понимаю, паршиво было даже с УЗИ. Но когда врач может узнать не только пол ребенка, но все генетические отклонения и предрасположенности, зачем от такого отказываться? А потом происходят подобные истории. Поэтому я и не смотрю телевизор. Как не включишь, по всем каналам собирают деньги на лечение. У одного муковисцидоз, у второго какая-нибудь форма ДЦП, у третьего вообще, не пойми какая болячка, которая встречается у одного человека из трех миллионов.

– Хокинг[28], – как бы невзначай вставил в мою пламенную речь Слава.

– Ты еще мне про Бетховена расскажи[29], – укоризненно посмотрела я на него. – Такие, как Стивен Хокинг рождаются раз в столетие. Это раз. К тому же не путай мягкое с теплым. Когда человек растет нормальным, здоровым, и только на третьем десятке у него обнаруживают такую гадость – тут нечего не поделаешь. А совсем другое, когда рождается существо без рук, без ног или как Чарли, который даже дышать не может самостоятельно. Нет, Слава. В этом случае я согласна с врачами. Не стоит продлевать мучения. Если нельзя спасти, лучше позволить умереть.

– Веселый у нас вечерок выходит, – мрачно заметил муж. – Я все же схожу, заварю чаю. Тебе как всегда: две ложки сахара и лимон?

– Зачем спрашиваешь, если я не изменяю своим привычкам?

– Да, ты у нас радикальна во всем, – уколол Слава.

Я только головой покачала. И правда, куда-то меня занесло. Подобного рода споры у нас были довольно часты. В то время как я двумя руками была за возращение смертной казни и введение обязательных абортов по медицинским показателям, муж любую человеческую жизнь считал неприкосновенной.

Иногда мне казалось, что именно Славе надо было родится женщиной. Душевная мягкость мужа больше подходили слабому полу. На его фоне я выглядела бессердечной стервой. И это без учета моего умения стрелять (спасибо дяде Алику за науку) и почти профессионально разделывать дичь. Если бы окружающие прознали о том, что в тринадцать лет я своими руками свернула шею кролику, думаю, они бы только лишний раз убедились в моей безграничной жестокости, и ничуть бы не удивились.

Не важно, что кролика мы с отцом нашли в лесу у самой тропинки, бедолагу почти до смерти задрала лисица. В тот момент, я, наверное, напоминала тех протестующих: умоляла отвезти зайчика в ветеринарную клинику, плакала и заламывала руки. Ответом мне послужили следующие слова отца:

– Прости, солнышко, но я не могу облегчить твои страдания.

– М-м-мои? – сквозь слезы выдавила я. Кролик лежал в нескольких шагах на боку, судорожно дергая задними лапами. Смотреть на это было невыносимо, будто меня саму больно ударяли в живот.

– Да, твои. Но его мучения, – отец кивнул на зверька, – прекратить можно.

Он наклонился, осторожно приподнял косого за уши. И в тот момент я все поняла. И что произойдет дальше, и почему папа так жестоко поступает. Наверное, мой крик слышал каждый обитатель того леса. Не помню, до сих пор не могу вспомнить те страшные минуты. Пришла в себя я от хруста – это ломались шейные позвонки. В тот момент чудилось – мои. С тех пор я не ем крольчатину, и на всю жизнь дала зарок не заводить домашнее животное. Не хочу видеть, как престарелый кот теряет зубы или медленно угасает собака.

– А если что-то случиться со мной? – Я не сразу поняла, о чем меня спрашивают. Повернулась на голос. Слава стоял, прислонившись к косяку. Из кухни доносилось характерное фырканье чайника – скоро закипит. – Если бы у меня обнаружили, скажем, рак на последней стадии, и врачи бы твердили, что при даже хорошем раскладе через полгода я склею ласты?

– Я же сказала – это другое. Конечно, продолжала бы бороться все эти полгода. Неужели ты меня такой воспринимаешь? Не способной любить, сочувствовать…

– Лерик, – муж присел на подлокотник дивана. – В чем-чем, а в твоей любви я никогда не сомневался. И знаю: ты настоящий боец. Наверное, все дело в неправильной формулировке. Если бы я был болен и сказал, что не хочу больше жить. Что не вижу никакого светлого будущего. Твой ответ?

– Знаешь, меня утомил этот пустой разговор! Ты не умираешь. Так что шуруй обратно на кухню, иначе в чайнике скоро вся вода выкипит. Вот ведь привязался! Если бы то, если бы се. Мы можем фантазировать сколько угодно, пока не столкнемся с подобным в реальности. Но раз ты так уверен в моей любви, то сам можешь ответить на свои глупые вопросы.

Я щелкнула пультом. Экран телевизора погас, погружая гостиную во тьму. Вот ведь незадача! За то время, что мы со Славой спорили, можно было ни один раз домыть посуду. А еще пропылесосить и перебрать свои запасы круп.

Стоило распахнуть один из нижних ящиков, в котором хранились гречка и макароны, как из него на меня вылетела моль. Я только впустую хлопнула руками, ничего не поймав. Ругнулась, поднялась на ноги и встретилась со злорадным взглядом серо-голубых глаз. А в голове мелькнул запоздалый ответ: «Если бы ты был смертельно болен, я бы дала тебе умереть. Потому что милосердие и любовь – одного поля ягоды, они всегда приносят страдания тому, кто их дарит».

Женская туфля

Символ правой руки. В общем означает женское начало. Также знак подчинения, ведомости и депрессивного состояния. Никогда не пишется цветами из «теплой» части цветового круга, а также в сочетание с слишком темными тонами.

1/5

Площадь перед концентром залом оккупировали многочисленные палатки и лотки. Город праздновал свой день рождения с размахом, и организованная здесь выставка-ярмарка была не единственным крупным мероприятием. Среди клумб и фонтанчиков расположились мастера гончарного дела, изготовители всевозможных поделок из дерева, кожи, меха, бисера и камня, а целую аллею заняли художники со своими работами, превратив площадь в музей под открытым небом.

Погода не то, чтобы способствовала рассматриванию пейзажей и натюрмортов. Солнце добросовестно светило с вышины, как главный распорядитель торжества, однако резкие порывы холодного ветра заставляли как продавцов, так и потенциальных покупателей прятать руки в перчатки, а носы – за воротник или под защиту шарфа. Для особенно чувствительных граждан работало несколько палаток с горячими блюдами и напитками.

Лере тоже хотелось есть, а еще – в туалет. Она то и дело поглядывала на заветную голубую будочку, очередь перед которой не уступала толпе перед торговой точкой с календарями и открытками. Она дернула стоящего рядом мужа за рукав, вынуждая его переключить внимание с набора городских видов на нее.

– Я отойду, – Лера кивнула в сторону будки.

– Хорошо, подожду тебя здесь, – согласился Слава. – Обещаю, что без твоего разрешения не куплю даже булавку.

– Да ну тебя, – покачала женщина головой.

Они уже успели несколько раз повздорить за это утро. Причиной как всегда стала ее бережливость. Да-да, именно бережливость, а не скопидомство. И теперь муж то и дело сыпал своими низкопробными шуточками. Это и раздражало, и умиляло одновременно. Лера и сама не знала, что испытывает больше – досаду, что ей никак не удается перевоспитать Доброслава, или гордость за его несгибаемость.

Вот и опять, ко времени ее возвращения, Слава держал в каждой руке по набору с коллекционными рисунками.

– Вот думаю, какой взять, – задумчиво произнес он. – Тебе больше нравятся осенние виды или цветочные мотивы?

Стоящий за прилавком мужчина с интересом посматривал на Леру, тоже ожидал ее решения. А ей было все равно. Она не любила подобные бесполезные вещицы. Их можно было посылать в качестве сувенира или прилеплять на холодильник, но у Леры не было такого количества знакомых в других городах, а на холодильнике и так висело слишком много разных магнитиков, фотографий и прочей ерунды. Поэтому женщина ответили в привычной уже манере:

– Мне все нравится, но брать мы ничего не будем.

– Хотите, я покажу другие наборы? – словно не слыша последнюю реплику, влез продавец. – Как раз к юбилею города наша типография выпустила каталог работ Леха Сандерса – нашего прославленного земляка. Вы не увлекаетесь его творчеством? Вот, посмотрите, все работы были отсняты в специальной студии, фотографии прекрасного качества, на обратной стороне описание работы от самого автора и цитаты критиков.

Мужчина нырнул куда-то под прилавок, потом вытащил деревянную шкатулку, красиво украшенную в технике декупажа[30]. Внутри лежало несколько карточек на плотной белой бумаге. Что-что, а насчет качества продавец не слукавил. Лера бросила взгляд на снимки работ и не удержалась от гадливой мины:

– Уберите. Я знать не знаю, кто этот Сандерс. И тем более, не собираюсь платить почти пятьсот рублей за такую гадость. Пусть меня обвинят в отсутствии вкуса, но вот те картинки и то намного симпатичнее. – Лера ткнула куда-то за спину продавца.

– Какие, женщина? Вот эти?

– Нет, правее. Чуть ниже… Третий ряд сверху. Да, вот эти, – наконец, смогла объяснить она.

Теперь и Слава присмотрелся к указанному набору. Оформлен тот был гораздо беднее. Обычная картонная коробочка, даже не запечатанная пленкой. На задней стороне шел мелкий текст, на фронтальной разместилась картинка следующего содержания: лесная тропинка, по которой бодро шагает семья из трех человек – мамы, папы и ребенка не старше шести лет. Рисунок напомнил Лере другой, некоторое время стоящий у нее на мониторе в качестве заставки. Напомнил не столько техникой или палитрой, сколько атмосферой – довольного спокойствия. О чем она и сообщила мужчинам.

– Да-да, знаю-знаю, что вы имеете в виду, – активно закивал продавец. – Леонид Афремов[31], убийственно ярко и невыносимо скучно, хотя пользуется огромной популярностью. Такие картины я называю аналогом американской пиццы только в искусстве. Красиво, сытно, но к настоящей неаполитанской пицце не имеет никакого отношения. Импрессионизм для бедных.

– Зря вы так, – неожиданно вступился за работы Афремова Слава. – У него есть свой узнаваемый стиль, это уже о чем-то говорит.

– В любом случае, это не он. Это… это, – продавец надел очки, которые до того были сдвинуты на лоб, точнее, на серую вязанную шапочку. – Какой-то Роман Александров. Ничего не могу сказать об этом художнике. Может, здесь есть информация? Эх, глаза мои, глаза… Так… Изготовлено на типографии, мелованный картон, матовый… Нет, никакой информации.

– Ну и ладно, – пока мужчина разглядывал мелкий шрифт, Лера перебирала вытряхнутые работы. Все они отличались как по сюжету, так и по нарисованным на них персонажам.

Вот группа детей, стоящая рядом с железнодорожными путями. В середине группы девочка в джинсовой курточке, остальные дети окружили ее, словно с чем-то поздравляя. А за детьми проноситься товарняк. На другом рисунке мужчина, прижимающий к себе большущего серого кота. Всего Лера насчитала двенадцать подобных сюжетов, самых обыденных, но почему-то очень уютных.

– Странные картины… – раздался над ее ухом голос мужа. – Такое впечатление, что у автора дальтонизм. Зеленые, синие тона, но желтый напрочь отсутствует. Скажите, а это не может быть ошибка при печати?

– Что вы, что вы! У нас все товары качественные. Видимо, это тоже «стиль», – заметно поморщился продавец.

Его презрение отчего-то только подстегнуло в Лере дух противоречия. Она не любила таких доморощенных специалистов, которые бросались на каждую модную вещицу. У нее была знакомая, дальняя родственница Славы, которая вечно слушала умные передачи, а потом, как попугай повторяла: «Нет, нет, ты не так делаешь! Что ты, что ты, выкинь это на помойку, сейчас такое не носят! Погоди, погоди, ты не читала эту книгу?! Да ее же все читают!», – и так далее, и тому подобное с обязательным повторением слов на начале предложения.

Последний раз они расстались злейшими врагами из-за того, что Валерия насыпала сахар в свой зеленый чай. Ну, не могла она иначе пить эту расхваленную траву! Глаза родственницы стали такими же большими, как блюдца, на которых стояли их чашки. Сервировку Жанна тоже раскритиковала, сказав, что в такой посуде можно подавать только «Принцессу Нури» и остальную пыль дорог Индии». После этого Лера еще и лимон в чай сунула, окончательно перебив «оттенки пшеничных лепешек, лесных орешков и морского тёплого ветра», что стало жесточайшим ударом по изысканным манерам родственницы.

Но если у Жанки, как ни странно, был врожденный вкус в одежде, так что та выглядела под стать своим речам, то продавец карточек больше смахивал на водопроводчика, чем на художественного критика. Вязанная шапочка (не самая новая) едва прикрывала уши, ветровка тоже выглядела как экспонат музея старины, да и сам мужичок был каким-то помятым, небритым, да еще то и дело подтягивал сопли. Нет-нет, такому доверять Лера не собиралась. А потому с улыбкой сказала:

– Беру.

– Ты же говорила, что такая ерунда тебе не нужна? – не вовремя подковырнул ее муж.

– А мне понравилось, – ощерилась Лера, вытаскивая кошелек. Больше Слава спорить не стал. Упаковка с картонками была положена в его сумку, а женщина снова вздохнула. Иногда она так легко поддавалась на провокации…

Супруги обошли еще несколько палаток, полюбовались на скатерти ручной работы с вышивками, деревья из поделочных камешков и различные украшения из дорогущего янтаря. Валерию так и подмывало спросить бойкую продавщицу, нахвалившую товар: «А что, янтарь тоже местный?», – но на сегодня лимит желчности был исчерпан. К тому же с наглой ложью ее примерило два обстоятельства: ветер стих, а они со Славой теперь поедали вкуснейшие блинчики с начинками. Их испекли тут же, при покупаелях, сунув в дополнение несколько салфеток и пару рекламок какой-то закусочной.

Так, жуя и перешучиваясь, пара дошла до двух девушек-музыкантов. Одна из них самозабвенно, как-то даже нервно, пиликала на скрипке, а вторая, прикрыв глаза, подыгрывала подруге на виолончели. Лера с трудом узнал в этих переливах старенький хит БГ «Город золотой». Ни Гребенщиков, ни песня женщине никогда особо не нравились. Какая-то она была непонятная. Заунывные нотки в голосе исполнителя и самой мелодии не сочетались с текстом, таким сказочно-романтичным. Но она доверяла Славе, уверявшим, что все это очень даже сочетается, особенно в контексте «Ассы»[32], которую муж смотрел раз семь, а вот Валерия – ни разу. Но сейчас, слушая этих двух молоденьких исполнительниц, перед которыми лежал раскрытый футляр для скрипки, Лера почувствовала, что хочет заплакать.

Чистое октябрьское небо, удивительно высокое. Хрустальный воздух, прохладный и, одновременно, согретый солнцем, наполнял все нутро. Горячие вкусные блинчики, блики света, зелень газонной травы и золото висящей на ветвях листвы, ладонь Славы, гомон людей, полированный бок виолончели – десятки слюдяных кусочков собрались в единый витраж. Вот он, импрессионизм в высшем своем выражении, когда остается только чувство, а разум затыкается.

– Ты чего? Плачешь, что ли? – тихонько спросил Доброслав.

– Я? – Лера с изумлением отерла со щеки каплю. – Не знаю.

– По-моему, эти девочки не так уж плохо играют, – попытался пошутить мужчина.

– Отлично играют. Просто… просто я так счастлива!

– И поэтому плачешь? Логично, ничего не скажешь.

– Ну, – попыталась объяснить Валерия, – все настолько хорошо, просто идеально. Сейчас, здесь, как в каком-нибудь дешевом фильме о первой любви. И ощущение, что вот-вот пойдут титры. И… и… я знаю, что ничего этого не повторить. Через час, полчаса, через секунду все прекратиться, перестанет быть таким потрясающим. И от этого так больно… невыносимо.

– Ох, Лерик… – вздохнул Слава. Он уже покончил с блинчиком, вытер руку о салфетку и обнял ее. – Ты просто восхитительна в своей противоречивости. Я и не знал, что моя дорогая, вечно бухтящая женушка окажется таким безнадежным романтиком!

– Не правда, – улыбнулась сквозь слезы женщина, – я не бухчу.

«Город золотой» закончился. Собравшиеся вокруг исполнительниц зрители жидко поаплодировали. Скрипачка поклонилась, виолончелистка открыла-таки глаза, и они зарядили что-то неизвестное ни Лере, ни Доброславу.

Парочка продолжила свой поход. Слава затребовал развлечений, так что пришлось свернуть к другой части площади. Тут стояли несколько палаток со всевозможными играми. В одной соревновались в меткости, забрасывая на колышки разнокалиберные кольца, в другой смуглый мальчуган лет пятнадцати облапошивал народ с помощью наперстков, в третьей продавались лотерейные билетики.

– Давай купим. Всего двадцать рублей, а выиграть можно в сто раз больше, – подначивал жену Доброслав.

– Розыгрыш пройдет в девять вечера, я столько тут торчать не намерена, – взглянув на часы, ответила Лера.

– Да уж. А там что?

– Опять какой-то лохотрон, наверное.

Они подошли поближе к столу, застеленному черно-красной скатертью. За ним сидела молодая дама, перетасовывая колоду карт. Темные кудри, длинная цветастая юбка. Валерия потянула мужа в сторону. Цыганам она не доверяла, да и гаданиям не верила.

– Эй, красавица, вижу, чураешься ты нашего ремесла?

– Нет, просто считаю, что точность предсказаний зависит от степени внушаемости клиента, – честно ответила Лера.

– Что ж, спорить не буду. В твоей жизни, видимо, не попадалось ни одного настоящего провидца, – ответила цыганка.

– Началось, – буркнула женщина. – Пойдем, Слава, с ними бесполезно спорить.

Она уже развернулась от стола, но тут услышала задорный мужской голос, приковавший ее к месту:

– А мне погадаете, госпожа?

«Вот чудик, – подумалось Валерии, – какая она тебе госпожа? Ее муж какой-нибудь наркоторговец, а нищим прикидывается. Работать не хотят, только бы и знали, что воровством или попрошайничеством заниматься»

Подошедший зевака на полоумного не походил. Высокий гражданин, одетый в приличный костюм. На носу очки с темно-синими стеклами, в руках дорогой телефон. Наверное, неподалеку припаркован его лексус или какой-нибудь навороченный мерседес. Таким клиентам всегда улыбаются несколько шире, уговаривают их чуть дольше, а расстаются, лишь вытащив всю наличность.

– Тебе погадать? – сощурилась цыганка. – Ты, милый, и так свою судьбу наперед знаешь. Перед тобой карты раскидывать, только позориться. Нет уж, не стану я тебе гадать.

Вот этого Лера никак не ожидала услышать. Богатый дурак, сам напросился, чтобы его, как грушу отрясли, и тут – отказ.

– Жаль, – развел руками клиент. – Опять ты мне отказываешь, Лала.

– И сто раз просить будешь – все одно. Знаешь же, я тебе еще десять лет назад сказала: такому скаженному пророчить не буду, – довольно зло вскричала гадалка.

– Тогда дай колоду, – вытянул ладонь богатей, почему-то косясь при этом на Леру с мужем.

– Что задумал, ирод? – голос цыганки смягчился, хотя смоляные брови все еще были сдвинуты к переносице. – Я свою колоду никому не отдам. На вот, чистую, если так тебе хочется.

Она поднялась с места, оправляя платок на голове и повторяя себе под нос: «Выучила на свою беду! Скаженный, меченный… ай, беда одна с тобой», – добавив еще пару слов, которых Лера не поняла. А гражданин прохожий уселся на ее место, зубами надорвал упаковку новеньких игральных карт и обратился к супругам с совсем уж невообразимым предложением:

– Лала, сходи, купи бутылку минералки без газа. – Цыганка тут же испарилась, словно только ждала приказа. – Моя дорогая подружка ушла, так что никто не вытащит втихаря ваши денежки из заднего кармана. Значит, по-вашему, все зависит от внушаемости? Хорошо. Тогда вам нечего опасаться.

– Вы что, предлагаете нам погадать? Вы? – искренне рассмеялась Лера. – Это же смешно!

– Почему?

Богатей снял свои очки, теперь она могла посмотреть ему прямо в глаза, что и сделала. Приблизилась, плюхнулась на табурет, поставленный перед столом, и с вызовом уставилась на «меченного». Голубые глаза, славянское лицо, ничего общего с грязными оборванцами, предлагающими позолотить ручку. Слава стал рядышком, готовый в любой момент вступиться за жену.

– А какая разница, кто раскладывает карты, если вы не верите в то, что они говорят? – продолжал незнакомец. – Это всего лишь шутка, ничего большего. Дальняя дорога, казенный дом… День выходной, времени полно, так почему бы не уделить пять минут и не выслушать их рассказ?

– Ваш рассказ, хотите сказать, – вступил в разговор Доброслав.

– Или мой, – легко согласился мужчина.

Теперь Валерии стало любопытно. Это уже не походило на простой развод. Во всяком случае, во взгляде предсказателя не было ни намека на торжество. Он вообще ничего не выражал. Мужчина замер, глаза его стали какими-то пьяными, расфокусированными, а лицо на секунду превратилось в скорбную маску.

– Что такое? – забеспокоился Слава. – вам не хорошо?

– Нет-нет, – тут же заморгал незнакомец. – Все нормально. Это спазм… да, мышечный спазм. Не обращайте внимание. Именно поэтому Лала зовет меня проклятым. Уф! Так я начинаю свой рассказ?

– Да, – выдавила Лера. Если их и пытались надуть, то делали это весьма оригинальным образом.

Удовлетворенный реакцией супругов, друг Лалы собрал своих королей и дам, чтобы снова приняться за тасовку. Мужчина не предложил ни сдвинуть часть колоды, ни сосредоточиться мысленно на вопросе. Просто разложил на скатерти несколько верхних карт и без промедления начал предсказание:

– Вам предстоит нелегкое испытание. Я не пугаю, просто предостерегаю, по-дружески. Каждый из вас, пройдя его, измениться, станет совершенно другим человеком. Возможно, даже откажется от своих убеждений. Вы, – обращение к Лере, – очень храбрая женщина. Вы даже не знаете, насколько. И… вы правы. Счастье подобно облакам, которые всегда сдуваются ветром. Но, несмотря на это оно ждет вас. Огромное, тихое счастье, как на той картине.

– О чем вы? – забеспокоилась Лера.

Это вовсе не походило на стандартные речи гадалок. Какой-то бред. «Уж не сумасшедший ли этот богатей, – решила она. – Или он под кайфом, вот и несет какую-то околесицу». Но мужчина вдруг резко поднялся с места, надевая на свой довольно выдающийся нос очки. Она так не дождалась ответа. К ним уже спешила Лала с бутылкой «Аква-минерале».

– На, – сунула она минералку скаженному, но тот лишь коротко бросил: «Им».

А после, не прощаясь, зашагал прочь. При этом походка его была какой-то неуверенной, а спина согнулась, как если бы не Слава с Лерой, а он сам услышал весть о страшном горе. Лала зацокала языком:

– Ох, теперь придется освящать тут все! Нет ему, бедняге покоя, – и снова добавила несколько фраз на своем певучем языке. – Идите и не придавайте слишком большое значение его словам. Черные крылья – дурные вести. Вот и он, как ворон. Только каркать и горазд. Идите, идите.

На этот раз Леру не нужно было уговаривать. Она немедленно встала со своего места и, молча выложив на стол три последние сотни, устремилась прочь.

– До свиданья, – попытался смягчить неловкость Слава.

Жену он догнал уже в конце дорожки. Щеки у нее были красными, а пальцы мелко дрожали. Никогда прежде Доброслав не видел супругу в таком бешенстве. Она скомкала вытащенную из кармана рекламку и запулила разноцветным комочком в ближайшую урну.

– Да ладно тебе. Триста рублей – не такие большие деньги по нашим временам…

– Да причем здесь это?! – развернулась Лера к мужу. – Ты понимаешь, что он сделал? Что этот засранец в дорогом костюме сотворил? Все было так правильно, так хорошо, а он со своими картами, со своим «нелегким испытанием»!

– Ты что, поверила? Погоди, ты расстроилась из-за какой-то… чуши, взятой с потолка. Спорю, они с Лалой уже не один десяток так провели. Перестань, Лерик.

– Не поверила… – начала остывать женщина. – Но настроение теперь испорчено окончательно. Так что давай-ка домой. Лучше завтра сходим куда-нибудь. Или съездим. Ты же предлагал в «Парк пионеров», вот и все, решено. Завтра рано проснемся и поедем туда, и не на машине, а как в студенческие годы – на трамвае.

Слава не стал возражать. В таком состоянии супругу лучше было не трогать и ей не перечить. Так что он просто предложил ей свой локоть, за который Лера тут же схватилась. Путь их пролегал теперь вдалеке от шумных торговых рядов. Они еще полюбовались на радуги у фонтана, который с некоторой периодичностью выпускал из форсунок не струи воды, а мелкие капельки. Лера первая спустилась с лесенки, ожидая, что муж идет следом. Но тот почему-то остался стоять на верхней ступеньке.

– Ты чего, Слав? – пришлось снова подняться. Тот беспомощно глядел под ноги, не делая ни единого движения.

– Я… я не знаю.

– Что? Мы что-то пропустили?

– Я не знаю, как спуститься, – сглотнул Доброслав. – Просто не знаю, как.

Волоски на шеи Леры встали дыбом, она и сама не поняла отчего: от слов мужа, его тона или то, как он смотрел на нее. Так иногда смотрели на нее несчастные двоечники у доски, ожидающие подсказки, как написать «подскользнуться» или «поскользнуться»?

– В каком смысле? Ступеньки не узкие, в чем проблема, я не понимаю.

– Проблема в том, что я не-знаю-как-спуститься! – теперь начал кипятиться Слава. – Вот в чем. Такое впечатление, что голова забыла, какие команды отдаются телу.

– Так, успокойся. Опусти левую ногу, – собралась с мыслями Валерия. Муж послушно, как марионетка, повторил. – Теперь правую.

Слава двинул правой ногой, слишком резко перенося вес тела, и едва не зашатался. Пришлось его поддержать, продолжая командовать. Еще шаг, и еще, пока мужчина не вырвал свою руку и не стал сам повторять заученные с раннего детства движения. Тут только Лера заметила, что его всего трясет.

– Давай присядем, – предложила она, помогая Славе уместиться на последней ступеньке.

Ее мало волновало, какой слой грязи и песка на ней лежит. Из сумки торчала зеленая пластиковая крышечка. «Аква-минерале». Она по инерции сунула туда купленную Лалой бутылку, но теперь нежданный бонус от гадалки и ее подельника пришелся как нельзя кстати. Пока Доброслав жадно пил, его жена пыталась хоть как-то уместить произошедшее в голове. Пока не спросила:

– Как твое ухо? Булькает все также?

Он не жаловался, но Валерия и без слов понимала, что проблема со слухом никуда не делась. Слава теперь всегда держал голову чуть наклоненной налево и все чаще просил повторить сказанное.

– Нет. Не булькает, – еле разборчиво произнес он. – Я не слышу им… совсем ничего не слышу.

Книга

Символ не зависит от руки. Другое название – «тайна», «закрытое событие». Символ обозначает некое происшествие, вытесненное из памяти, но хранящееся в подсознании, либо некий факт, событие, которое человек старается не вспоминать из-за его постыдности, страха или по иной причине, но влияющее на его личность. Никогда не пишется холодными синим и фиолетовым.

3/5

Торжественное открытие диагностического центра состоялось менее трех лет назад, но он уже входил в число городских достопримечательностей. И не просто так. Среди серых одинаковых многоэтажек (привет советскому конструктивизму), новенькое здание выделялось алось плавностью линий и необычностью фасада. Роман не знал, сколько денег было отвалено приглашенному архитектору за разработку проекта, но, видимо, сумма имела ни четыре, и даже не пять ноликов. Тот постарался на славу, сотворив настоящего монстра в стиле рижского арт-нуво[33]. То ли ангажированный специалист был почитателем Эйзенштейна[34], то ли ему просто было некуда девать выделенный бюджет, который архитектор загнал на всякие декоративные изыски. Кованные балкончики, большие окна, много лепнины в виде переплетающихся листьев и цветов, полукруглые арки и огромные пилястры – в общем, здание напоминало расфуфыренную даму в ярко-голубом бальном платье среди невзрачных служанок.

Роман снял очки и запрокинул голову, пытаясь рассмотреть верхние этажи. К нему только что пришла одна интересная мысль, и он боялся упустить ее. Нет уж, на этот раз ей никуда не деться, пусть торчит на задворках разума и доходит до кондиции. Творческая задумка подобна сыру или вину. Самое главное – выдержать ее столько, чтобы она не превратилась в уксус. В то же время, и торопиться не следует, иначе вместо твердого грюера или маасдама выйдет пересоленный прессованный творог.

Дав мысли немного побродить по новым апартаментам, Роман решительно шагнул через порог диагностического центра. Старушка-регистраторша при виде художника расплылась в улыбке, обнажив несколько золотых коронок. Роза Марковна, казалось, уже родилась такой: сухенькой, сморщенной и бесконечно любящей всех болезных, приходящих сюда на обследования, и приходивших более пятидесяти лет в старое здание главной городской диагностической больницы. От той скромной пятиэтажки давно не осталось даже фундамента – Роза Марковна пережила и его, и четырёх главных врачей.

– К сестре, Ромушка? – спросила она через окошко.

– Ага, к сестре, тетя Роза, – художник давно запросто называл ее тетенькой, хотя регистраторша скорее, годилась ему в бабушки.

– Иди-иди, у нее скоро смена закончится, – продолжая копаться на полочках с многочисленными папками, предупредила старушка.

Роман кивнул и понесся к изящной лестнице. Опыт научил его, что вызывать лифт тут бесполезно. Пока тот придет, обязательно забитый до предела пациентами, можно несколько раз подняться и снова спуститься с помощью своих двоих. К тому же Сандерс и так засиделся последние дни в своей мастерской, стараясь компенсировать несколько «пропащих» дней, так что пробежка была не лишней.

Внутри центр выглядел не так роскошно, как снаружи. Никаких излишеств. Стены, выкрашенные в пастельные тона, ламинат на полу, начавший кое-где проминаться, стандартные пластиковые стулья. Только вид из окна был здесь поистине уникальный: море зелени и золота, раскинувшееся в каких-то ста метрах от больницы – «Парк пионеров». Мужчина не удержался, выглянул наружу, пытаясь выцепить глазами знакомые руины. Роман прикинул, сколько уже не был в парке. Вышло пять месяцев. Значит, надо срочно заканчивать домашнюю работу и ехать туда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Самаритя́не (самаря́не) – малочисленная этно-религиозная группа, представители которой компактно проживают в квартале Неве-Пинхас израильского города Холон и в деревне Кирьят-Луза (Неве-Кедем) у горы Гризим неподалеку от города Наблус (Шхем) на Западном берегу реки Иордан.

Вернуться

2

Аутизмом называют расстройство психического и психологического развития, при котором наблюдается выраженный дефицит эмоциональных проявлений и сферы общения. В переводе слово «аутизм» обозначает – ушедший в себя человек, или человек внутри себя. Страдающий подобный заболеванием человек никогда не проявляет свои эмоции, жесты и речевое обращение к окружающим, а его действиях зачастую отсутствует социальный смысл.

Вернуться

3

Андрей Олегович Белянин (род. 24 января 1967, Астрахань, СССР) – российский прозаик и поэт, пишущий в жанре фэнтези.

Вернуться

4

Имеется в виду мультфильмы про Багза Банни из серии Looney Tunes (рус. Весёлые мелодии, Сумасшедшие Мотивы, Безумные Мотивы, Беспечные Мотивы, Безумные Мелодии Луни Тюнз, Луни Тьюнс, Луни Тюнс)

Вернуться

5

Евге́ний Алекса́ндрович Евстигне́ев (9 октября 1926, Нижний Новгород, РСФСР, СССР – 4 марта 1992, Лондон, Великобритания) – советский актёр театра и кино, педагог. Народный артист СССР (1983). Лауреат Государственной премии СССР (1974). В 1988 году сыграл профессора Преображенского в двухсерийном фильме «Собачье сердце» (реж. В.Бортко)

Вернуться

6

Keep Calm and Be Cool (англ.) – «Сохраняй спокойствие и будь клевым», пародия на популярную надпись Keep Calm and Carry On (с англ. – «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе») с агитационного плаката 1939 года, произведенного в Великобритании. Изначально плакат был выпущен британским Министерством информации в 1939 году в начале Второй мировой войны. Было отпечатано два с половиной миллиона копий, однако плакат не получил широкого распространения. В 2000 году копия плаката была найдена в магазине подержанных книг «Barter Books». Поскольку права на подобные работы, произведённые правительством Великобритании, истекают в течение 50 лет, изображение находится в общественном достоянии. Это позволило печатать неограниченное количество копий плаката, а также производить другие сопутствующие сувениры. Популярность плаката также породила множество пародий с измененной надписью или логотипом.

Вернуться

7

«Утиные истории» (англ. DuckTales) – американский телевизионный мультсериал, созданный «The Walt Disney Company». Премьера состоялась 18 сентября 1987 года мультфильмом «Сокровища золотых солнц», который впоследствии был разбит на пять получасовых эпизодов. Всего в эфир вышло 100 эпизодов в составе четырёх телесезонов. Зрители увидели последнюю серию шоу 28 ноября 1990 года. Сериал создан по мотивам комиксов Карла Баркса. В центре сюжета – пожилой селезень Скрудж Макдак и его племянники-утята Билли (Хьюи), Вилли (Дьюи) и Дилли (Луи). Герои путешествуют по миру в поисках приключений и различных сокровищ.

Вернуться

8

Буквально с английского «деревенская девушка».

Вернуться

9

Сине-чёрное/бело-золотое платье (англ. thedress, dressgate) – интернет-феномен и мем, возникший после того, как 26 февраля 2015 года в социальной сети Tumblr была опубликована фотография кружевного платья дизайнера Roman originals. Фактически сразу развязался горячий спор относительно того, какого цвета платье на фотографии: голубое с чёрными полосками или белое с золотыми. Впоследствии было выяснено, что платье, показанное на фотографии, на самом деле синего и чёрного цветов, однако дискуссии относительно того, какие цвета видят разные пользователи, продолжались на многих форумах. Феноменом заинтересовались нейробиологи, установившие, что причина заключается в оптической иллюзии из-за неправильной светоотдачи, отчасти из-за того, что фотография была обработана. После того как фотография стала популярной, многие заинтересовались покупкой таких же платьев, и их продажа возросла в несколько раз

Вернуться

10

Строчка из песни «Королевна» группы «Мельница»

Вернуться

11

Песня группы Blackmore’s Night (читается: Блэ́кморс Найт) – фолк-рок-группы, основанной в 1997 году бывшим гитаристом «Deep Purple» и «Rainbow» Ричи Блэкмором (акустические и электрические гитары, мандола, лютня и другие инструменты) и Кэндис Найт (вокал, духовые, перкуссия). В названии группы их фамилии. Музыкальной основой и главным вдохновением музыкантов является музыка эпохи Возрождения. Группа также часто исполняет кавер-версии песен различных исполнителей XX века, а также песни, написанные Блэкмором в составе «Rainbow».).

Вернуться

12

Паническая атака – необъяснимый, мучительный для больного, приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый беспричинным страхом, в сочетании с различными вегетативными (соматическими) симптомами, такими как сердцебиение, учащённый пульс, потливость, озноб, ощущение внутренней дрожи, удушье или затруднённое дыхание, боль или дискомфорт в левой половине грудной клетки и т. д.

Вернуться

13

Каспар Давид Фридрих (нем. Caspar David Friedrich; 5 сентября 1774, Грайфсвальд – 7 мая 1840, Дрезден) – немецкий художник, один из крупнейших представителей романтического направления в живописи Германии. Речь идет о его картине «Странник над морем тумана».

Вернуться

14

Феназепа́м (действующее вещество – бромдигидрохлорфенилбензодиазепин) – лекарственное средство группы бензодиазепинов, обладающее транквилизирующим (анксиолитическим), противосудорожным, снотворным, миорелаксантным и седативным действием.

Вернуться

15

The Dark Side of the Moon (с англ. – «Тёмная сторона Луны») – восьмой студийный альбом британской рок-группы Pink Floyd, выпущенный 24 марта 1973 года. Самый успешный альбом группы, превративший Pink Floyd в явление мирового масштаба.

Вернуться

16

Хабанéра – популярное название арии L'amour est un oiseau rebelle (Любовь – мятежная птица) из оперы «Кармен» Жоржа Бизе.

Вернуться

17

Начало стихотворения О.Э. Мандельштама 1915 г

Вернуться

18

Последняя строка стихотворения А.А. Блока 1912 г

Вернуться

19

Строчка из стихотворения М.И. Цветаевой "Пригвождена…", продолжающаяся словами: "Скажите – или я ослепла? Где золото мое? Где серебро? В моей руке – лишь горстка пепла!"

Вернуться

20

Александр Никола́евич Скря́бин (25 декабря 1871 – 14 апреля 1915) – русский композитор и пианист, педагог, представитель символизма в музыке. И́горь Фёдорович Страви́нский (5 июня 1882, Ораниенбаум, Российская империя – 6 апреля 1971, Нью-Йорк; похоронен в Венеции) – русский композитор. Гражданин Франции (1934) и США (1945). Один из крупнейших представителей мировой музыкальной культуры XX века.

Вернуться

21

«Personal Jesus» (с англ. – «нательный крест с распятием», букв. – «Личный Иисус») – 23-й сингл британской группы Depeche Mode, выпущенный в Великобритании 29 августа 1989 года, и первый сингл с альбома Violator.

Вернуться

22

С анг. – «конечно», «несомненно», «само собой разумеется»

Вернуться

23

Но́ра Джонс (англ. Norah Jones, полное имя Гитали Нора Джонс Шанкар (Geethali Norah Jones Shankar); род. 30 марта 1979, Нью-Йорк) – американская джазовая певица и пианистка, автор и исполнитель собственных песен, актриса.

Вернуться

24

Мелоди Гардо (англ. Melody Joy Gardot), р. 2 февраля 1985, Нью-Джерси, США – популярная джазовая певица и композитор.

Вернуться

25

Кицунэ – японское название лисы. В японском фольклоре лисы обладают большими знаниями, длинной жизнью и магическими способностями. Главная среди них – способность принять форму человека; лис, по преданиям, учится делать это по достижении определённого возраста (обычно сто лет, хотя в некоторых легендах – пятьдесят). Кицунэ обычно принимают облик обольстительной красавицы, симпатичной молодой девушки, но иногда оборачиваются и мужчинами.

Вернуться

26

Козелок (лат. tragus, от греческого tragos-коза) – часть уха – небольшой хрящевой выступ на внешнем ухе, в передней части ушной раковины у человека и других млекопитающих. Также выделяется парный ему орган – противокозелок (anti-tragus) расположенный напротив от козелка, через ушной проход, над мочкой уха.

Вернуться

27

Чарли Гард (4 августа 2016 – 28 июля 2017) – ребёнок с редким и неизлечимым генетическим заболеванием: синдромом истощения митохондриальной ДНК. Всего в медицинской литературе описано 15 таких случаев, Чарли стал шестнадцатым.

Вернуться

28

Сти́вен Уи́льям Хо́кинг (англ. Stephen William Hawking, 8 января 1942, Оксфорд, Великобритания – 14 марта 2018, Кембридж, Великобритания) – английский физик-теоретик, космолог, писатель, директор по научной работе Центра теоретической космологии Кембриджского университета. У Хокинга была редкая медленно развивающаяся форма болезни моторных нейронов (также известна как боковой амиотрофический склероз или болезнь Лу Герига), которая постепенно на протяжении десятилетий парализовала его. После потери речи Хокинг был в состоянии общаться посредством синтезатора речи, изначально с помощью ручного переключателя, впоследствии – используя мышцу щеки.

Вернуться

29

Речь идет о бытующем в нескольких вариантах "Великом софизме о Бетховене", являющимся аргументов в пользу отказа от абортов. Он представлен в форме воображаемого диалога между двумя врачами: "Хочу узнать ваше мнение насчет прерывания беременности. Отец страдает сифилисом, мать – туберкулезом. Из четырех родившихся детей первый был слепым, второй умер, третий – глухой идиот, у четвертого туберкулез. Что бы вы сделали?" – "Прервал бы беременность". – "Что ж, вы убили бы Бетховена".

Вернуться

30

Декупа́ж (фр. découper «вырезать») – техника декорирования различных предметов, основанная на присоединении рисунка, картины или орнамента (обычно вырезанного) к предмету и далее покрытии полученной композиции лаком ради сохранности, долговечности и особенного визуального эффекта.

Вернуться

31

Леонид Афремов (англ. Leonid Afremov, р. 1955) – современный художник, работающий в жанре импрессионизм.

Вернуться

32

«А́сса» – советский кинофильм 1987 года режиссёра Сергея Соловьёва. Первая часть трилогии этого режиссёра – «Асса» / «Чёрная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви» (1989) / «Дом под звёздным небом» (1991). В фильме приняли участие популярные рок-музыканты (в том числе Виктор Цой), в саундтрек вошли песни Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум», Жанны Агузаровой с группой «Браво», группы «Кино». Отчасти поэтому фильм «Асса» стал одним из основных кинематографических произведений русского рока, достигшего пика своего развития во второй половине 1980-х.

Вернуться

33

Рижское ар-нуво (также рижский югендстиль, рижский модерн) – распространённый в Риге архитектурный стиль; около трети зданий в центре города выполнено в этом стиле, что делает латвийскую столицу городом с наибольшей концентрацией архитектурного модерна в мире. Большинство зданий в югендстиле датируются периодом 1904–1914 годов, обычно это многоэтажные многоквартирные дома. Моде́рн (от фр. moderne – современный) – художественное направление в архитектуре, декоративно-прикладном и изобразительном искусстве, наиболее распространённое в последнем десятилетии XIX – начале XX века (до начала Первой мировой войны). Отличительными особенностями модерна являются отказ от прямых линий и углов в пользу более естественных, «природных» линий, интерес к новым технологиям (например, в архитектуре), расцвет прикладного искусства.

Вернуться

34

Михаи́л О́сипович Эйзенште́йн (первоначальная фамилия Айзенштейн; 5 сентября 1867, Белая Церковь, васильковский уезд, Киевская губерния – 1 июля 1920, Берлин[1]) – русский архитектор и гражданский инженер, один из корифеев рижского модерна, директор департамента путей сообщения Лифляндской губернской управы, отец реформатора советского киноискусства Сергея Михайловича Эйзенштейна.

Вернуться