Мартин О Кайнь
Грязь кладбищенская. Повествование в десяти интерлюдиях

В этой книге не повествуется ни об одном человеке из тех, что живы или умерли, и ни об одном кладбище из тех, что есть.

КАТРИНА ПАДИНЬ

This book was published with the support of Literature Ireland

Книга издана при финансовой поддержке Literature Ireland

© Sáirseal agus Dill, 1949

© Ю. Андрейчук, перевод, 2020

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Издательство CORPUS ®

* * *

MÁIRTÍN Ó CADHAIN

CRÉ NA CILLE

Áithris i nDeich nEadarlúid

Яркая философская сатира ирландского писателя Мартина О Кайня, написанная на ирландском языке, стала классикой ирландского модернизма и одновременно образцом настоящей европейской литературы. Все герои этого романа умерли. Бывшие соседи, упокоенные на сельском кладбище в Ирландии, продолжают сводить счеты, жалеть о несбывшемся и вспоминать о прошлом, перебивая друг друга в бесконечном диалоге. И это единственное, что после смерти суждено им в грязи кладбищенской, где странным многоголосым эхом отзываются самые яркие мгновения их земной жизни.

Многочисленным персонажам, что появляются и исчезают в неумолчной беседе, составляющей весь роман, деться некуда – они запрятаны по своим гробам на местном кладбище. Но смерть не лишила их голосов… “Грязь кладбищенская” – образ загробной жизни, переполненной словами, и проникнуть в этот мир более чем стоит.

GUARDIAN

Насыщенный, поэтичный, сумрачный комический шедевр… восхитительно привольный гимн всему, что есть гнусного в человеческой природе.

SUNDAY TIMES

Это не только ирландская, но всемирная классика, заслуживающая места на книжной полке любого образованного читателя.

IRISH TIMES

Пусть все персонажи “Грязи кладбищенской” – покойники, роман переполнен жизнью.

WASHINGTON POST

ПЕРСОНАЖИ

КАТРИНА ПАДИНЬ – Катрина, дочь Падиня. Новопреставленная

ПАТРИК КАТРИНЫ – Патрик, сын Катрины. Ее единственный сын

ДОЧЬ НОРЫ ШОНИНЬ – Жена Патрика, сына Катрины. Живет в одном доме с Катриной

МАЙРИНЬ – Девочка-подросток, ребенок Патрика и дочери Норы Шонинь

НОРА ШОНИНЬ – Нора, дочь Шониня. Мать жены Патрика, сына Катрины

БАБ ПАДИНЬ – Баб, дочь Падиня. Сестра Катрины и Нель. Живет в Америке. Все ждут ее наследства

НЕЛЬ ПАДИНЬ – Сестра Катрины и Баб

ДЖЕК МУЖИК Муж – Нель

ПЯДАР НЕЛЬ – Пядар, сын Нель и Джека

МЭГ БРИАНА СТАРШЕГО – Дочь Бриана Старшего, жена Пядара, сына Нель

БРИАН МЛАДШИЙ – Младший Бриан. Сын Пядара Нель и Мэг, дочери Бриана Старшего. Учится на священника

БРИАН СТАРШИЙ – Отец Мэг

ТОМАС ВНУТРЯХ – Родственник Катрины и Нель. Обе они притязают на его землю

МУРЕД ФРЕНШИС – Муред, дочь Френшиса. Ближайшая соседка и давняя подруга Катрины

ПРОЧИЕ СОСЕДИ И ЗНАКОМЫЕ

БИДЬ СОРХА – Плакальщица. Любит выпить

КОЛЛИ – Народный сказитель. Не умеет читать

КИТИ – Соседка Катрины, которая дала ей фунт взаймы, но так и не получила его назад

ШТИФАН ЗЛАТОУСТ – Сосед. Не пришел на похороны Катрины, потому что “не слышал о них”

ПЯДАР ТРАКТИРЩИК – Владелец паба

ДЖУАН ЛАВОЧНИЦА – Владелица единственного в деревне магазина

ТИМ ПРИДОРОЖНИК – Живет в хижине на окраине деревни. Соседи обвиняют его в кражах

МАНУС ЗАКОННИК – Юрист, который ведет дела Катрины и ее семьи

ШОНИНЬ ЛИАМ – Старик, у которого слабое сердце

БРИДЬ ТЕРРИ – Хочет на кладбище только мира и покоя

А также Мартин Ряба, Проглот, Бертла Черноног, Патрик, сын Лауруса, Старый Учитель, Том Рыжик и многие другие.

ОБОЗНАЧЕНИЕ ДИАЛОГОВ

– начало реплики

– …продолжение реплики

… обрывок диалога или реплики

Интерлюдия номер один
Грязь черная

КАТРИНА ПАДИНЬ

1

Интересно, на каком же участке я похоронена: За Фунт или За Пятнадцать Шиллингов?[1] Или их совсем дьявол обуял, и они меня бросили в Могилу За Полгинеи[2] – после всех-то моих наказов! Утром того дня, как я скончалась, позвала Патрика из кухни: “Заклинаю тебя, Патрик, дитя мое, – говорю ему, – похорони меня в Могиле За Фунт. За фунт! У нас многим выбирают Участок За Полгинеи, а все равно…”

И я им велела купить у Тайга самый лучший гроб. Хороший дубовый гроб по крайней мере… На мне накидка со скапулярием[3]. И саван. Я их сама приготовила… А на саване-то пятно. Никак след от копоти. Да нет. Отпечаток пальца. Жена сына моего, не иначе. На кого же еще это похоже, такое неряшество. Если бы Нель только видела! Наверняка была на похоронах. Но ее бы уж точно там не оказалось, клянусь Богом, будь моя воля…

Как же небрежно Кать Меньшая подогнала саван. А я всегда говорила, что не стоит ни ей, ни Бидь Сорхе наливать ни капельки, пока тело не вынесут из дому подальше. Я же предупреждала Патрика близко не подпускать их к савану. Но Кать Меньшая ведь не может удержаться, чтоб не подойти к усопшему. У нее самая большая мечта, чтоб повсюду в двух деревнях были одни покойники. Пусть урожай в борозде сгниет хоть десять раз, а ей только подай покойника.

… На груди у меня распятие, что я покупала в миссии… А где же черный крест, который жена Томашина для меня святила в часовне в Кноке[4], как раз когда Томашина должны были наконец связать? Говорила я им, чтоб и это распятие тоже на меня надеть. Оно и смотрится гораздо лучше этого. С тех пор как дети Патрика его уронили, на этом-то Спаситель погнулся. А на черном Спаситель вон какой роскошный. Да что со мной? Опять я все позабыла, как всегда! Вот же оно, у меня под головой. Какая жалость, что мне его не положили на грудь…

Четки они могли бы и понадежнее вложить мне в пальцы. Нель, должно быть, сама этим занималась. Уж она бы радовалась, если б они выпали, когда меня стали класть в гроб. Господи, Господи, только бы она держалась от меня подальше…

Надеюсь, они зажгли восемь свечей вокруг моего гроба в церкви. Я им специально их приготовила в углу, в ящике, под бумагами на арендную плату. Вот уж чего никогда не поставят в этой церкви вокруг тела, так это восемь свечей: у Куррина было всего четыре, у Лиама, сына Томаса Портного, – шесть, но зато у него дочь-монашка в Америке.

Три бочонка портера я велела добыть на поминки, а Эмон с Верхнего Луга мне лично обещал, что ежели под горой[5] останется хоть капелька чего покрепче, то он сам все привезет и не заставит себя упрашивать. Все это непременно бы понадобилось, при таких-то алтарных деньгах[6]. По крайней мере четырнадцать или пятнадцать фунтов. Я-то посылала кое-кого или шиллинг-другой много куда, где сама не появлялась на похоронах, особенно в последние пять-шесть лет, когда принялась хворать. Думаю, с Холмов-то все пришли. Жалко, если нет. Мы-то к ним на похороны ходили. Вот вам, считай, и первый фунт. А там и люди из Озерной Рощи – следом за зятьями-то. Вот вам бо́льшая часть второго фунта. Ну и вся Пастушья Долина задолжала мне похороны… Не удивлюсь, если Штифан Златоуст не пришел. Мы всегда бывали у него на всех похоронах. Но он-то заявит, что ни о чем таком не слыхивал до тех самых пор, пока меня не похоронили. И какие песни он тогда запоет: “Уверяю тебя, Патрик О’Лидань, даже если б я весь кровью изошел, я б на похороны явился. Обещал же Катрине Падинь, что хоть ползком на коленях, а доберусь, но клянусь тебе, я слыхом ничего не слыхивал до того самого вечера, когда ее уже похоронили. От какого-то малого…” Вот такой он трепач, этот Штифан!..

Интересно, хорошо ли меня оплакали. Не скажу дурного слова, Бидь Сорха умеет очень красиво причитать, если, конечно, не выпьет лишнего. Уверена, что Нель наверняка тоже там околачивалась. Рыдала, а у самой по щеке ни слезинки не скатилось, у гадины. Она-то к дому и близко подходить не смела, покуда я была жива…

Нель теперь счастлива. Я-то думала, что проживу еще несколько лет и похороню ее, заразу. Она сильно сдала с тех пор, как покалечился ее сын. А к доктору ходить для нее было обычным делом и в прежние дни. Но у нее ничего такого особенного. Ревматизм. От него ей смерти ждать еще долго. Она за собой хорошо следит. Не то что я. Теперь-то знаю. Извела я себя тяжким трудом, уморила. Мне бы обратить внимание на те боли до того, как они постоянными сделались. Но если уж поселились они в почках, то твоя песенка спета…

Я была на два года старше Нель, что ни говори… Баб, потом я и следом Нель. Год назад, на Михаила-архангела[7], я получила пенсию. Но получила до положенного срока. Баб, так или иначе, дожила почти до девяноста трех лет. Скоро ей помирать, как бы она ни старалась. В нашем роду никто долго не живет. Но едва она услышит о моей смерти, то поймет, что скоро придет и ее время, и, конечно, огласит свое завещание… Вот Нель она и оставит все до последнего гроша. Эта зараза все-таки меня обскакала. Выдоила Баб досуха. Но доживи я до тех пор, как Баб огласит завещание, она отдала бы мне половину всех денег, несмотря на Нель. Баб такая переменчивая. Мне она больше всех писала последние три года, с тех пор как переехала из семьи Бриана Старшего, из Норвуда, в Бостон. Большое утешение, что Баб по крайней мере вырвалась из этого змеиного кубла…

Но она так и не простила Патрику, что тот женился на этой кошелке с Паршивого Поля и отказался от Мэг, дочери Бриана Старшего. Она бы и близко не подошла к дому Нель, когда приехала домой из Америки, если бы сын Нель не женился на дочери Бриана Старшего. Да и с чего бы ей? Это же хибара, а не дом. К тому же тесная хибара. Уж никак не дом для янки, во всяком случае. Не знаю, как она там ютилась после нашего-то дома и тех больших домов в Америке. Но прожила она там недолго, скоро снова уехала обратно…

Больше Баб не вернется в Ирландию, ни в жисть. Так она решила. Но кто знает, что взбредет ей в голову, когда кончится эта война, – если Баб, конечно, еще будет среди живых. А Нель-то могла бы вытягивать себе мед из улья. Она достаточно хитрая и изворотливая для этого дела… Да ну ее к дьяволу, эту Баб, ведьму старую! Хоть она и ушла из семьи Бриана в Норвуде, но по-прежнему очень близко знается с Мэг, Бриановой дочкой… И какой же олух мой Патрик, что не послушал ее совета и женился на дочери этой страшной чувырлы. “Ничего у вас со мной не выйдет, – говорил дурачок. – Не возьму Брианову Мэг, хоть бы за ней давали всю Ирландию”. Баб после этого убежала к Нель с таким видом, будто ей по уху съездили, и больше к нашему дому близко не подходила, только заглянула на порог в тот день, когда возвращалась в Америку.

– …Обожаю Гитлера. Вот это парень…

– Если побьют Англию, страна погрузится в анархию. Экономика у нас уже развалилась…

– …Вот ты каков, Одноухий Портной! Это ты бросил меня здесь лежать за полсотни лет до срока. Род Одноухих всегда горазд на подлый удар! Ножи, камни, бутылки. Ты не дрался, как мужчина, ты зарезал меня…

– …Дайте сказать. Дайте сказать…

– Крестною силой защити нас, Господи! – жива я или мертва? А эти все здесь, живые они или мертвые? Они же тараторят в точности как на земле! Я-то думала, что с того часа, как меня принесли в церковь, отпели и мне не нужно больше тяжко трудиться, хлопотать по хозяйству, беспокоиться о погоде, бояться бури, мне будет дарован покой… На что ж эта возня в грязи кладбищенской?

2

– …Ты кто? Ты давно здесь? Ты слышишь меня? Не стесняйся, чувствуй себя как дома. Я Муред Френшис.

– Дай тебе Бог счастья! Муред Френшис, что прожила рядом со мной всю мою жизнь. Я Катрина. Катрина Падинь. Ты помнишь меня или здесь теряют память о прежней жизни? Я-то еще ничего не забыла, ни чуточки…

– Да и не забудешь. Жизнь здесь такая же, Катрина, что была воылд кантри[8], просто ничего, кроме могилы, где лежим, не видим, и из гроба нам не выбраться. Живых тоже не слышишь, и никак не узнать, что с ними происходит. Помимо того, что расскажут новопреставленные покойники. Но мы с тобой снова соседи, Катрина. Давно ты здесь? Я не слыхала, как ты пришла…

– Не знаю, то ли я умерла в День святого Патрика, то ли днем позже, Муред. Слишком я умаялась. И сколько я здесь, не знаю тоже. Пожалуй, не очень долго. А тебя уже довольно давно похоронили, Муред, ты права. Четыре года минет на эту Пасху. Я как раз разбрасывала для Патрика чуток навоза на Глубоком поле, и тут подбегает ко мне маленькая дочка Томашина и говорит: “Муред Френшис при смерти”. Тогда, хочешь верь, хочешь нет, Кать Меньшая была уже в дверях, а я только до гумна добежала! Ты только что отошла. Я сама закрыла тебе глаза, Муред, вот этими большими пальцами. Мы с Кать Меньшой обрядили тебя, покойницу. И когда обрядили, то все сказали, что смотрелась ты прелестно. Ни у кого не было поводов ворчать. Каждый, кто тебя видел, говорил, какая прекрасная из тебя покойница получилась. Перышко к перышку. Ты лежала вся такая чистая и опрятная, словно тебя на доске отутюжили…

… Я не так долго и протянула, Муред. Почки у меня болели уже давно, закупорились. Страшная боль в них началась пять или шесть недель назад. Вдобавок ко всему я еще и простуду подхватила. Боль пошла выше, в желудок, а оттуда еще дальше, в грудь. Я и продержалась-то всего неделю. Но возраст у меня не такой большой, Муред, – всего семьдесят один. Только жизнь моя всегда была трудная. Один Бог знает, какая она была тяжелая, и все знаки ее на мне видны. Если уж прикладывало, то прикладывало крепко. Никакой воли против этого у меня уже не осталось…

Можно и так сказать, Муред. Эта грязнуха с Паршивого Поля мне ни чуточки не помогала. Что за порча напала на моего Патрика, что в один прекрасный день он взял да на ней женился?.. Благослови тебя Бог, Муред, сердце мое, ты и половины всего этого не знаешь, потому что я никогда и словом не обмолвилась. Три долгих месяца прошло, а она палец о палец не ударила… Еще один дитенок. Она едва выкарабкалась. Думаю, следующий ее доконает. Там целый выводок ребятишек, и умом-то все одинаковые, – кроме, разве, старшенькой, Майринь, но она-то в школе каждый день. А я-то сама все хлопотала: то их помыть, то удержать, чтобы не лезли в огонь, то сготовить что-нибудь поесть, – из кожи вон лезла…

… Что правда, то правда, Муред. Нет у Патрика никакого хозяйства с тех пор, как я ушла. И не будет – с такой-то бестолочью. Надо же, и хозяйство-то содержать не по силам ей. Что ж это за женщина, если она через день в постели… Ой, и не говори, сестрица!.. Жалко-то как и Патрика, и ребятишек…

Я ведь все же приготовила, Муред: саван, накидку со скапулярием и все прочее… Клянусь спасением души, Муред, что вокруг меня было восемь свечей в доме Божием, истинный крест… Лучший гроб у Тайга для меня купили. Обошелся он почти в пятнадцать фунтов, вот что я скажу… И не две на нем пластины, а целых три, и можно подумать, будто каждая – большое зеркало в гостиной у священника, ну вот каждая…

Патрик сказал, что он поставит надо мной крест из Островного мрамора, точно такой же, как над Пядаром Трактирщиком, а на кресте надпись по-ирландски: “Катрина, супруга Шона О’Лиданя”… Он сам так сказал, ни словом не совру. Ты не думай, что я его уговаривала, – я бы его и просить побоялась, Муред… И еще он сказал, что устроит лужайку вокруг могилы, вроде той, круглой, как у Джуан Лавочницы, и посадит на ней цветы – чтоб я еще помнила, как они, проклятые, называются, – как те, что были на черном платье у Учительши, когда Старый Учитель помер… “Уж это-то мы не забудем для тебя сделать, – сказал Патрик, – после трудов твоих тяжких на нас всю жизнь”…

Но ты скажи мне, Муред, что же у меня за участок?.. Клянусь спасением души, ты права, это Участок За Пятнадцать Шиллингов… Вот, Муред, теперь в глубине души ты и сама понимаешь, что я не ждала, будто меня похоронят на участке ценою в фунт. Если б они меня там похоронили, тут уж никуда не денешься, но вот насчет того, чтобы самой просить…

Нель, да?.. Господи, да я ее чуть вперед себя в землю не загнала. Проживи я только чуточку подольше, так бы и сделала… С ее сыном Пядаром случилось несчастье, это сильно ее потрясло. Грузовик его сбил недалеко от Пляжа год или полтора тому назад, бедро ему раздавило в кашу. В госпитале даже не знали, выживет он или помрет…

О, да ты об этом уже слышала, Муред… Бедняга полгода пластом пролежал, сестрица… Ну и ни черта путного он уже не делал с тех пор, как вернулся домой, а все ковылял по округе на костылях. Все уж думали, что он совсем пропащий…

От детей ему никакой подмоги, Муред, кроме, пожалуй, от старшего. Только он такая сволочь… А с чего бы ему быть другим. В деда пошел, в тезку своего, Бриана Старшего, гнусного мерзавца. Не говоря уже про его бабулечку Нель. У Нель семья ни одной весны в поле толком не работала за последние два года, что уж тут говорить… Это увечье сильно на них сказалось – и на Нель, и на Мэг, дочери Бриана Старшего. Так ей и надо, лахудре. У нас в этом году урожай картошки в три раза больше, чем у нее…

О! Да Бог с тобой, Муред Френшис! Дорога ему, надо полагать, узковата да коротковата показалась, чтобы убраться у грузовика с пути… Сына Нель вытолкали в шею, Муред. Его Честь говорит: “Да я тебе помойного ведра не присужу”… Хоть и вызвал он шофера грузовика на заседание, только судья вовсе не позволил сыну Нель рта раскрыть. Вскоре его отправили в Дублин, в Верховный суд, только и это ему мало помогло… Манус Законник сказал мне, что Нель с семьей не получат и ломаного гроша. “А с чего бы, – говорит он. – Не на той стороне дороги”… Твоя правда, Муред. Вытрясет Закон из Нель последнюю денежку. Так ей и надо. Будет знать, как бесперечь прохаживаться мимо нашего дома и распевать при этом “Душа моя Элеонора”[9]…

Джек, бедняжка, тоже неважно себя чувствует, Муред. Конечно, Нель-то никогда о нем не заботилась, да и дочка Бриана Старшего тоже, с тех пор как пришла к ним в дом. Разве Нель мне не родная сестра, кому и знать, как не мне? Она никогда не уделяла бедному Джеку ни малейшего внимания, ничуточки. Роднее себя для нее никогда никого не было. Ей всегда было плевать на всех, кроме себя… Истинную правду тебе говорю: очень тяжкая у Джека жизнь из-за этой гадины… Томас Внутрях все такой же, каким ты его помнишь… Вечно сидит в своей лачуге. Но в один прекрасный день она ему рухнет на голову… Ну правда, разве мой Патрик не предлагал пойти настелить ему немного соломы на кровлю? “Вот еще, Патрик, – говорю. – Что тебе унижаться и ходить стелить солому? Пусть Нель сама перекроет ему крышу, если ей так угодно. Вот пойдет она ему солому стелить, так и мы тоже отправимся…”

“Да с тех пор как у Пядара изувечена нога, Нель нет дела ни до людей, ни до их бед”, – сказал Патрик.

“До себя зато каждому есть дело, – говорю я. – Чтоб крыть соломой собственную крышу. А мне нет никакого дела до этого старого хрыча Томаса Внутряха”.

“Но ведь дом на него обвалится”, – говорит он.

“Так тому и быть, – говорю. – У Нель полно дел и без того, чтобы носиться с этим Томасом Внутряхом. Подумай, Патрик, красавец мой, – говорю, – Томас Внутрях-то, он же как есть крыса с тонущего корабля. Он же к нам домой побежит, как только у него крыша от дождя протечет”…

Нора Шонинь, да?.. Я бы удивилась, кабы здесь проведала о ней что-то новое. Я и так знаю гораздо больше, чем нужно, – и о ней самой, и о любом из ее рода-племени, Муред… Слушает Учителя каждый божий день… Бедный Старый Учитель… Старый Учитель читает Норе Шонинь! Норе Шонинь! Божечки. Совсем Старый Учитель себя уважать перестал, если читает Норе Шонинь… Ну разумеется. У нее же в голове ни слова ученья не осталось. Да и откуда ему взяться-то у женщины, которая в жизни ни разу не переступала порога школы, кроме как в день голосования… Клянусь душой, мир совсем чудной стал, если Учитель ведет беседы с Норой Шонинь… Что говоришь, Муред? Что он ею очень доволен? Да он не знает, кто она такая, Муред… Проживи ее дочь с ним в одном доме шестнадцать лет, как со мной, уж он бы знал, кто она такая. Ну уж я ему расскажу… И про моряка, и про все прочее…

– …“У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик”.

– …Пятью восемь – сорок; пятью девять – сорок пять; пятью десять… не помню, Учитель.

– …“Пошел на ярмарку с утра искать себе жену”.

– …У меня было двадцать, и я пошел с туза червей. Взял короля у твоего партнера. Мрухинь покрыл валетом, но у меня была девятка, а вот партнеру моему играть было нечем.

– У меня была королева, и я отбивался.

– Мрухинь собирался пойти с пятерки пик и побил бы твою девятку. Разве нет, Мрухинь?

– А потом дом разнесло миной[10]…

– Но игра все равно была наша.

– Не знаю, что там ваше. А вот если б не мина…

– …Спаси нас, Господи, на веки вечные.

– …Кобылка с белым пятном на лбу. Вот уж была хороша.

– …Ни слова не могу расслышать, Муред. О, Сыне Бога Милосердного! “Кобылка с белым пятном”. Да чтоб вы сами пятнами покрылись, если не прекратите о ней говорить…

– Я сражался за Ирландскую Республику…

– Да кто ж тебя просил…

– …А он меня зарезал…

– …Ну и ладно, жаль только, что язык не отрезал. Чтоб вы облезли оба налысо! Они меня сводят с ума с тех самых пор, как я попала на кладбище. Ох, Муред! Вот бы найти нам укромный уголок! Наверху-то, если тебе не нравится компания, ты волен оставить ее и пойти куда угодно. Но – увы и ах – никогда не покинут мертвые своего места в грязи кладбищенской.

3

… И меня похоронили на Участке За Пятнадцать Шиллингов. После всех моих предупреждений. Да Нель небось до ушей ухмыляется! Себе-то уж точно теперь приметила Участок За Фунт. Ничуть не удивлюсь, если это она подговорила Патрика положить меня в могилу За Пятнадцать Шиллингов вместо той, что За Фунт. Она и близко не подходила к нашему дому, пока знала, что я жива. Ноги ее не было на нашем пороге с тех пор, как я вышла замуж… Если только она не прокралась без моего ведома, когда я была при смерти…

Но Патрик простофиля, поддался на ее уговоры, а Патрикова жена с ней заодно. “Видит Бог, дорогая Нель, твоя правда. Участок За Пятнадцать Шиллингов кому хочешь сгодится. Мы ж не лорды какие…” Участок За Пятнадцать Шиллингов кому хочешь сгодится. Так она скажет. Господи, да что ей еще сказать? Дочь Норы Шонинь. Еще доберусь до нее. Она обязательно окажется здесь после следующих же родов. Доберусь я до нее, как Бог свят. Но еще я поквитаюсь с ее матерью. С самой Норой Шонинь поквитаюсь, пока суд да дело.

Нора Шонинь. С Паршивого Поля. С Паршивого Поля, где лужи. Мы вечно слышали, что там уток доят. Ишь ты какая любознательная! Учится у Старого Учителя. Право слово, самое время начинать, самое время! Да с ней ни один школьный учитель нигде на белом свете не стал бы говорить, кроме как на погосте. Да и этот не станет, если только узнает, кто она…

Ее дочь спровадила меня сюда на двадцать лет раньше срока. Полгода я мучилась, приглядывая за ее паршивыми ребятишками. Когда у ней дите – она болеет, когда нет – тоже болеет. Еще один сведет ее в могилу, сведет как пить дать. Бедняжке Патрику лучше было бы обойтись без нее. Но ведь он такой сын, упертый.

“Мне не останется ничего другого, мама, – говорил он. – Кроме как уехать в Америку и к чертовой бабушке бросить это место, раз у тебя к ней душа не лежит”…

Это было в тот раз, когда Баб приехала домой с Америки. Уж она и по-хорошему и по-плохому просила, чтоб он женился на Мэг, дочери Бриана Старшего. Так уж ее заботила эта никчемная уродина, дочь Бриана.

“Она так хорошо заботилась обо мне в Америке, – говорила Баб, – когда я занедужила тяжко – вдали от всех своих родичей. Мэг девушка славная, сметливая, и у нее есть кое-какие свои сбережения, кроме того, что я за ней дам. Я к тебе, Катрина, привязана больше, чем к любой другой сестре, и предпочла бы оставить деньги в твоем доме, чем у кого-то еще из близких. Мне было бы в радость видеть, как твой сын Патрик встает на ноги”.

“Теперь тяни свой жребий, Патрик, – сказала она. – Выбор за тобой. Я тороплюсь обратно в Америку, но не уеду, пока не увижу, что Мэг, дочь Бриана, здесь устроена, раз уж там у нее жизнь не складывается. Женись на ней, Патрик. Возьми в жены дочь Бриана Старшего, и я вас в нужде не оставлю. У меня есть больше, чем я успею потратить. Девушка уже просватана сыном Нель. Нель недавно сама со мной о ней говорила. И Мэг выйдет замуж за ее сына, если ты на ней не женишься, Патрик. Или так, или женись по своему выбору, но если женишься…”

“Да я скорее пойду милостыню просить, – сказал Патрик. – Не женюсь я ни на ком из тех, кто дышит воздухом на этой земле, кроме дочери Шониня с Паршивого Поля…”

Женился.

Мне самой пришлось надевать на нее рубашку. У нее не было даже денег на свадьбу, о приданом я даже не упоминаю. Приданое от сборища грязных босых оборванцев! Приданое с Паршивого Поля, где лужи и где уток доят… Он на ней женился, и она с тех самых пор при нем неотступно, как смертная тень. Ей ни свинью, ни теленка, ни курицу, ни гуся вырастить не по силенкам, ни даже тех самых уток, о которых ей все известно с Паршивого Поля. Дом у нее грязный. Дети у нее грязные. И трудиться она не умеет ни в поле, ни на берегу[11]. В доме все было пристойно, пока она туда не пришла. Я содержала его в чистоте и достатке. Не бывало в году субботнего вечера, чтобы я не мыла каждую табуретку, стул и стол в проточной воде. Я пряла и чесала шерсть. Были у меня пряжа и холст. Я держала свиней, телят и птицу, пока у меня хватало сил на все это. А когда не хватало, я стыдила дочь Норы Шонинь как следует, чтобы она не сидела сложа руки…

И во что же этот дом без меня превратится… Наша милая Нель будет довольна, как ни крути… Ей все удалось. У нее есть прекрасная работница – испечь, спрясть, подмести пол: Мэг. Легко ей теперь насмехаться над моим дурачком сыном, у которого никого больше нет, кроме этой транжиры и неряхи. И то и дело она будет расхаживать по нашему дому и говорить:

“Представь себе, мы выручили тридцать фунтов за свиней… Отличная была ярмарка для тех, у кого есть скотина. Мы получили шестнадцать фунтов за двух телят… Хоть куры сейчас и не несутся, наша Мэг всегда знает, как выкрутиться. В воскресенье она отвезла восемь десятков яиц в Яркий город[12]. В этом году у нас четыре выводка цыплят. Куры несут вдвое больше яиц. Вчера еще один выводок проклюнулся. Когда Джек увидел, как я перекладываю цыплят, то сказал, что они будто овес – и цветом, и числом…”

Пусть у нее свербит и чешется, когда она будет ходить по нашему дому. Нель! Гадина! Она мне сестра, но пусть ни одного покойника не окажется на кладбище вперед нее.

4

– …Я сражался за Ирландскую Республику, а ты обрек меня на смерть, предатель. Ты дрался на стороне Англии: сражаться за Фристейт[13] – то же самое… Ружье у тебя в руке было английское, деньги в кармане – английские, и в сердце твоем – дух Англии. Продал ты свою душу и наследие предков за “сходные условия”, ради службы…

– Лжешь! Ты сам был преступник, пошел против законного правительства…

– …Клянусь дубом этого гроба, Муред, я дала ей фунт, Катрине…

– …Я выпил дважды по двадцать пинт да еще две…

– …Я это хорошо помню, Проглот, в тот день я как раз вывихнул лодыжку…

– …Ты вонзил мне нож между желудком и нижними ребрами. Он мне печень проткнул с краю. Потом ты довернул его… Такой подлый удар всегда отличал Одноухих…

– …Дайте мне сказать, дайте…

– …Готова ли ты теперь к часу чтения, Нора Шонинь? Сегодня мы возьмемся за новый рассказ. В прошлый раз мы закончили “Двое мужчин и облако пудры”, верно? Эта же история называется “Пламенный поцелуй”. Так слушай, Нора Шонинь: “Нуала была невинной юной девушкой, пока не встретила Шерласа Ап Риса в ночном клубе…” Знаю-знаю. Не найти здесь ни уединения, ни возможности побеседовать о культуре… Как ты и сказала, Нора, обсуждают здесь прежде всего вещи мелкие и недостойные: карты, лошади, выпивка, насилие… Он терзает наш разум этой своей кобылкой каждый божий день… Ты права, Нора, без сомнения… Здесь нет никаких условий для того, кто жаждет развивать свой интеллект… И то, что ты сказала, – чистая правда, Нора… Это место столь же некультурное, столь же дремучее и варварское, как бесплодные земли[14] Участков За Полгинеи… Мы погрязли в Темных веках с тех самых пор, как санкюлоты, что наскребли денег на dole[15], стали хоронить на Участках за Пятнадцать Шиллингов… Вот как я поделил бы это кладбище, Нора, если бы мне разрешили поступить по-своему: люди университетского сословия – на Участках за Фунт, а люди… Разве не так, Нора? Форменный стыд и позор, что кое-кто из моих учеников лежит здесь со мной рядом… Меня повергает в уныние, до какой степени они невежественны, когда я размышляю о том, сколько усилий я на них потратил. И временами они весьма неуважительны со мной. Я вообще не понимаю, что происходит с молодым поколением… Ты права, Нора… Никаких возможностей для культурного роста, определенно…

“Нуала была невинной юной девушкой, пока не встретила Шерласа Ап Риса в ночном клубе…” Ночной клуб, Нора?.. А, ты никогда не была в ночном клубе? Что ж, ночной клуб не похож на это место… Да нет же, Нора, ночные клубы – это не то же самое, что места, которые посещают люди морского сословия. Те называютсяdives[16]. Но люди культурные ходят в ночные клубы… Тебе хотелось бы нанести визит в подобное место, Нора?.. Было б вовсе недурно, это придало бы твоему образованию финальный штрих – немного лоска, cachet[17] … Я сам был в одном ночном клубе в Лондоне – когда учителям повысили жалованье, перед тем как его в два раза понизить. Я видел там африканского царевича. Он был черный, как черника, и пил шампанское… Тебе бы очень хотелось пойти в ночной клуб, Нора? Экая ты распущенная … Naughty girl[18], Нора, naughty…

– Бесстыжая баба! Дочь Шона Малиновки с Паршивого Поля! Куда она там, сказала, хочет пойти, Учитель?.. Ремесла-то своего не растеряла, да! Вы бы лучше не обращали на нее никакого внимания, дорогой Учитель, вот что я скажу. Знай вы ее столько, сколько я, держали бы при ней рот на замке. Я шестнадцать лет варюсь с ее дочкой и с ней. Не пристало вам, Учитель, тратить время на Нору Грязные Ноги. Она ни единого дня не была в школе, Учитель, и больше понимает во вшах, чем в азбуке…

– Это кто? Кто ты?.. Катрина Падинь. Поверю ли, что ты здесь, Катрина. Что ж… Как бы ни был долог путь сюда, в конце концов – пристанище для всех нас… Добро пожаловать, Катрина, добро пожаловать… Но, опасаюсь, Катрина, что ты… Как бы это сказать?.. Немного чересчур строга к Норе Грязные Ноги… То есть к Норе Шонинь… Ее разум значительно окреп с тех пор, как ты… Что за выражение ты использовала, Катрина?.. Да… Варилась с ней… Нам здесь нелегко отмерять время, но, если я тебя правильно понял, она тут уже три года – под благотворным влиянием культуры… Но послушай вот что, Катрина… Ты помнишь письмо, которое я написал тебе для твоей сестры Баб в Америке… Это было последнее из написанных мной. На следующий день меня сразил смертельный недуг… Ее завещание все еще обсуждается?

– Я получила множество писем от Баб с тех пор, как вы для меня писали, Учитель. Но она никогда не подтверждала и не отрицала ничего касаемо денег. Мы получили от нее ответ на то письмо, о котором вы говорите, Учитель. Это был последний раз, когда она упоминала свое завещание. “Я пока еще не составляла завещания, – сообщала она. – Надеюсь, мне не суждена ни внезапная кончина, ни смерть от несчастного случая, как вы напридумывали в своем письме. Не беспокойтесь, я отдам распоряжения вовремя, когда у меня будет в том нужда”.

И вот что я сказала, когда оно пришло: “Наверное, какой-нибудь школьный учитель написал для нее это письмо. Никто из наших таким языком не говорит”. Молодой Учитель – он ваш преемник – пишет для нас сейчас письма. Но боюсь, что для Нель пишет священник. Эта ведьма умеет задурить ему голову своими цыплятами, вязаными носками и взять голыми руками. Она из тех, кто в таких делах хорош, Учитель. Я-то думала, что проживу еще пару лет и успею похоронить эту заразу. Вы сделали для меня все, что могли, насчет завещания, Учитель. У вас рука к перу приспособлена. Я часто смотрела, как вы пишете письмо, и думала, что вы пером можете так же ловко и проворно увязывать слова на бумаге, как я – стежки во время штопки … “Да смилуется Бог над душой Старого Учителя, – говаривала я. – Он был такой предупредительный. Дай ему Бог жизни подольше, он бы вытянул для меня деньги…”

Думаю, скоро Учительша, – я имею в виду, ваша жена, Учитель, – снова наладит свой быт. У нее все сложится. Женщина она еще молодая, крепкая, храни ее Господь… Ох, простите великодушно, Учитель, не принимайте близко к сердцу все, что я говорю. Я часто болтаю так, про себя, – ну конечно, человеку самому с собой не сладить… Учитель, дорогой, не должна я была вам всего этого говорить. Вы станете волноваться за нее. Я подумала, Учитель, что у вас сердечко затрепещет при вести, что Учительша жизнь свою обустраивает…

Вы уж на меня зла не держите, Учитель… Я не сплетница… И не просите меня назвать того человека, Учитель… Да ну, Учитель, дорогой, не упрашивайте… Если б я только знала, что вы из-за этого уж так расстроитесь, я бы и слова не сказала…

Так, значит, она клялась и обещала, что после вашей смерти ни за кого не выйдет замуж? Учитель, дорогой, вы разве не слышали никогда такое: после клятвы женщины лучше всего… Не успело еще ваше тело остыть, Учитель, как она уже положила глаз на другого мужчину. Думаю, Учитель, – строго между нами, – что она всегда была малость веселого нрава…

Молодой Учитель… Да ну, нет, конечно, это не он… Учитель из Озерной Рощи? Он мужчина положительный и капли в рот не возьмет. Этот скоро женится на Сестре Приходского Священника. Маленькая такая, темненькая, невзрачная, которая носит брюки. Говорят, он тогда новую школу получит… Да нет, и, конечно, не Рыжий Полицейский. У него целая стая медсестер на крючке в Ярком городе, по слухам… Да нет, и не Картофельный Мужик[19] тоже… Попробуйте угадать еще раз, Учитель. Я вам дам попыток сколько хотите… Падинь уехал в Англию, Учитель. Грузовик у него забрали и продали. Ни одной дороги не осталось, где бы он не ездил, скупая торф, и где бы не оставил по себе ручеек долгов… Гадайте дальше, Учитель… А вот это точно, он самый и есть, Учитель, Билли Почтальон! Славно вы потрудились, чтоб его угадать. Все же у вас очень светлая голова, Учитель, что бы там люди ни говорили… Берегитесь Норы Шонинь. Я бы вам еще кое-что рассказала, Учитель… Ой, да забудьте вы про все про это, Учитель, и не расстраивайтесь так… Дьявол меня побери, если вы не правы, Учитель. Билли Почтальон по домам не только письма разносил… Ох, Учитель, да она всегда была слегка веселого нрава, супружница ваша…

5

– …Их послали туда как полномочных представителей, чтобы заключить мирный договор между Ирландией и Англией…

– А я тебе говорю, это гнусная ложь. Их туда послали только как делегатов, а они превысили свои полномочия и совершили предательство, и отметины его по сей день несет на себе страна…

– Кобылка с белым пятном. Вот уж была хороша. Ей ничего не стоило свезти и тонну, и полторы…

– …Клянусь дубом этого гроба, Нора Шонинь, я дала ей фунт, Катрине…

– …“У сына Шона дочь была, здоровая, как мужик.
Стояла как-то на холме…”

– …Да провались они к дьяволу – и Англия твоя, и эти ее рынки. Тебя всего-то и беспокоит пара пенсов в банке. Обожаю Гитлера!..

– …Вот что, Колли, я писатель. Я прочел полсотни книг на каждую, что ты прочел. И я найду на тебя управу, – по закону, Колли, – если ты полагаешь, что я не писатель. Ты читал мою последнюю книгу “Виде́ние медузы”?.. Не читал ты ее, Колли… Прости, Колли. Прости, пожалуйста. Я и забыл, что ты не умеешь читать… Это очень сильная вещь, Колли… А еще у меня было три с половиной романа, две с половиной пьесы и девять с половиной переводов в “Проекте”[20] и вдобавок рассказ с половиной “Закат солнца”. И я никак не пойму, почему “Закат солнца” так и не опубликовали до того, как я умер…

Если ты собираешься заняться сочинительством, Колли, то помни, что на “Проекте” лежит строгий гейс[21] публиковать что-либо такое, что дочь стала бы прятать от своего отца… Прости, пожалуйста, Колли. Мне очень жаль. Я думал, что ты мечтаешь начать писать. Но на всякий случай, если тебя посетит это божественное желание… Нет ни одного ирландскоговорящего, кого бы оно не посещало хоть раз в его жизни… Говорят, что этому виной стихии западного побережья… Я дам тебе кое-какие советы… Сейчас, Колли, имей терпение… Это моральный долг каждого ирландскоговорящего – обнаружить в себе талант к писательству, в особенности к сочинению рассказов, пьес и поэзии… Два последних обычно более распространены, чем талант писать рассказы, Колли. Возьмем, к примеру, поэзию. Нужно-то всего ничего: начать писать на странице снизу вверх… Еще, конечно, можно начать писать справа налево, но это вовсе не так поэтично, как первый способ…

Прости меня, Колли. Я очень сожалею. Я и забыл, что ты не умеешь ни читать, ни писать… Но рассказы, Колли… Я объясню это так… Тебе случалось выпить пинту портера, верно?.. Да, понимаю. Тебе частенько доводилось пить портер… Впрочем, не так уж важно, сколько ты выпьешь, Колли…

– Мне довелось выпить дважды по двадцать да еще две пинты одну за другой…

– Понимаю… Погоди минуту… Молодец! Дай скажу… Колли, есть у тебя хоть капля разума, дай скажу… Ты когда-нибудь видал макушку у пинты пива? Там пена, да? Дрянная, бесполезная пена. И все-таки чем ее больше, тем жаднее человек дорывается до пинты, а когда дорвется, то пьет ее до конца, вместе с осадком, хоть и чувствует посторонний привкус. Вот теперь ты видишь, Колли, что такое начало, середина и конец рассказа?.. Главное, не забудь, Колли, что конец должен оставлять горький привкус во рту, вкус священного напитка, желание похитить огонь у богов и отведать еще кусочек запретного плода… А теперь взгляни, как я бы закончил рассказ “Перезакат солнца”, – тот, над которым я работал, как раз когда внезапно скончался от приступа в судорогах сочинительства: “И едва только девушка произнесла это роковое слово, он развернулся и вышел прочь из душной комнаты на свежий вечерний воздух. В небе было черно от плотных облаков, надвигавшихся из-за моря. Мелкое пристыженное солнце вгрызалось в землю за холмами Старого Села…” Вот здесьtour de force[22], Колли: “мелкое пристыженное солнце вгрызалось в землю”. И конечно, мне не стоит лишний раз напоминать тебе, что финальная строчка после завершающего слова должна быть обильно насыщена многоточиями, авторскими многоточиями, как я их называю… Но, может, ты проявишь немного терпения, Колли, и послушаешь – я прочту тебе весь рассказ…

– Погоди немного, мил-человек, теперь я тебе расскажу историю: “Давным-давно жили-были три мужика…”

– Колли! Колли! Ну нет же никакого искусства в этих словах – “давным-давно жили-были три мужика”. Это избитое начало… Вот что, Колли, потерпи минуточку и дай мне сказать. Я полагаю, что я писатель…

– Закрой пасть, пузатый горлопан! Рассказывай, Колли…

– Давным-давно жили-были три мужика, и очень давно это было. Жили-были три мужика давно…

– Давай, Колли, давай…

– Жили-были три мужика давным-давно… Ну правда, жили-были три мужика давным-давно. А дальше я не знаю, что с ними сталось…

– …“«Клянусь я Книгой[23], Джек Мужик»”…

– …Пятью одиннадцать – пятьдесят пять; пятью тринадцать… пятью тринадцать… Это мы и не учили вовсе… А дальше, наверное, Учитель, я и не знаю!.. Пятью семь… Вы меня про это спрашивали, Учитель? Пять на семь, да? Пять на семь… на семь… Погодите маленечко… Пятью один – пять…

6

– …Только я не понимаю, Муред. Честной двигарь[24], не понимаю. Она поносила меня – Катрина Падинь, я имею в виду, – грязным словами перед Старым Учителем. За что же, я ведь ей ничего не сделала? Тебе известно, Муред, что я никогда не сую носа в чужие дела, а всегда занята культурой. И крест надо мной такой видный, смашин[25], как Учитель говорит. И меня оскорблять, Муред!..

– Самое время тебе, Нора Шонинь, хорошенько поупражняться в том же языке, что у Катрины.

– Нуоныст[26], Муред…

– …“Словно угорь из садка, так Катрина ловка
Цапнуть за волосы Нору Шонинь…”

– Но она всегда ко мне придирается. Не понимаю я.Оныст…

– …“Чуть забрезжит с утра, Нору Шонинь быстра
Так Катрина кромсать, словно рыбу…”
“«Моя дочка мила и за Патрика шла
Вам хибару украсить приданым»…”
“«Ты, Катрина, горда, в тебе нету стыда,
Ты всегда меня рвешься позорить»…”

– …И она все врет, Муред!Оныст ту Год![27] Как ты думаешь, что она говорила Доти… Доти, а, Доти!.. Что Катрина Падинь тебе говорила про меня…

– Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные. Да я вовсе не знаю, кто вы такие. Экая жалость, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого города и не положили меня в землю на Дивных Лугах Восточного Голуэя, у храма Бреннана, вместе с моими предками…

– Доти! Я тебе уже говорила, что такие речи – это “вздорные сантименты”. Что сказала Катрина?..

– Самые гнусные ее речи из тех, что я слыхала, были про ее собственную сестру Нель. “Пусть вперед нее ни один покойник в кладбищенскую землю не ляжет!” Так она и сказала. Вы никогда не услышите подобных речей на Дивных Лугах.

– Доти! А что же обо мне…

– О твоей дочери.

– …“«Ни плаща, ни рубашки к свадьбе у замарашки,
Я платила за все из кармана»…”

– Она говорила, что вы все из рода Грязные Ноги и что всех вас обсели вши…

– Доти,де грясь[28]…

– И что, бывало, моряки…

–Parlez-vous français, Madame, Mademoiselle…

–Оревуарь! Оревуарь![29]

–Mais c’est splendide. Je ne savais pas qu’il y avait une…

–Оревуарь. Честно, Муред, если бы Доти меня не знала, она могла бы всему этому поверить.

… Доти, это опять “сантименты”. Ты мой верный спутник в плавании по бескрайнему морю культуры, Доти. И ты должна суметь избавиться от всех предубеждений и выкинуть из головы всякое пристрастное суждение, точно как сказал Кликс в рассказе “Двое мужчин и облако пудры”…

– …Это Поэт сочинил, думается…

– О, тот самый мерзавец…

– Да нет, конечно, не он. Куда ему. А вот Большой Микиль Мак Конноли сказал так:

“О старенькой янки радела Баб Падинь,
И в Мэне[30] достойней ее не сыскать…”

–Оныст, Муред, я уже забыла про Катрину Падинь и про все ее соображения на наш счет. Культура, Муред, она возносит разум к сияющим вершинам и открывает взору чудесные дворцы, где собрана протоплазма цвета и звука, как сказал Ниббс в “Локонах заката”. И тебе не интересны больше ничтожные пустяки тоскливой жизни. Последнее время мой разум погружен в великолепный хаос, какой повлекла за собой лавина культуры…

– …“И в Мэне достойней ее не сыскать.
Вернулась в шелках и с большими деньгами:
Старуха решила их ей завещать…”

– …Баб Падинь так и не вышла замуж, потому что присматривала за старой седой каргой, с тех пор как приехала в Америку. И что бы вы думали: старая карга оставила ей все свои деньги, – ну или почти все, – когда умирала… Баб Падинь могла б засыпать каждую могилу на этом кладбище золотыми гинеями, – ну или, во всяком случае, такая о ней ходила молва, Доти.

– …Колли сам сочинил эту галиматью. Кто же еще.

“«Ой, милая Баб», – замурчал кот Катрины.
«Не слушай ее», – промяукал кот Нель.
«Мне б золото взять», – промурчал кот Катрины.
«А тут все мое», – промяукал кот Нель…”

– Катрина бы тысячу лет жизни отдала за то, чтобы вычеркнуть Нель из завещания Баб…

– «Карман мой хорош», – промурчал кот Катрины.
«Мой тоже неплох», – промяукал кот Нель.
«Для денежек ведьмы», – сказал кот Катрины.
«Вас нет в завещанье», – ответил кот Нель…”

– И всякого учителя в округе она годами принуждала писать за нее в Америку.

– И Мануса Законника…

– Старый Учитель говорил мне, что составлял для нее очень культурные письма. Он подцепил много американских слов из кино…

– Это когда возил молодую Учительшу в Яркий город на моторе…

– Больше всего грызет Катрину то, что она умерла раньше Нель. Я часто слышала, как она шла по дороге и бурчала себе под нос: “Спроважу Нель прежде себя в грязь кладбищенскую”…

– …Скажи правду, Колли, это ведь ты написал эту галиматью?

– Большой Микиль Мак Конноли написал. А еще он написал “Песню Катрины” и “Песню…”

– …Но Нель-то по-прежнему жива. Она теперь и получит все по завещанию Баб. У нее не осталось ни братьев, ни сестер, одна она…

– Я бы не была так уверена, Муред. Баб была очень привязана к Катрине…

– А знаете, что мой старшой говаривал про семью Падинь? “Вертопрахи” – вот что он говорил. “Стоит кому-нибудь из них пойти на ярмарку покупать корову, так через полчаса вернется с ослом, а потом первому, кто спросит его про осла, скажет: «Экая жалость, что вместо этого дурацкого осла не купил я корову! От нее было бы больше пользы»”…

– …“«Пойдешь ли ты со мной домой?
А под плащом я место дам.
Клянусь я книгой, Джек Мужик,
До смерти песен хватит нам»”…

– …Странное у него имя для мужчины, Доти… Да, Джек Мужик. Он живет там, наверху, в той же деревне, где мы с Катриной. Видала я и старого Мужика, тот был из семьи Фини, из тех, настоящих… И нечего тут смеяться, Доти… Доти! “Мужик” звучит ничуть не хуже “Доти”, если уж на то пошло… Хоть ты и родом с Дивных Лугов, мы тоже, знаешь, не из-под курицы вылезли.

– …De grâce, Marguerita…

– …“«За Джека выйду я», – собака выла у Катрины.
«За Джека выйду я», – собака выла и у Нель…”

– Катрина многим мужчинам отказала. Среди них и Бриан Старший. У него был надел земли и полная мошна денег. Отец советовал Катрине с ним сойтись. Но, если верить ей, он был такой никчемный, что не стоил и воды из-под картошки.

– …Начни песню сначала, только спой правильно…

– “И вот поднялся Джек Мужик…”

– …А и не подумаешь, что Бог наделил Джека Мужика душой, пока тот не начинал петь. И вот если ты хоть раз услышишь его голос, он будет преследовать тебя до конца твоих дней. Я даже не знаю, как это назвать.

– Греза в музыке.

– Вот именно, Нора. Словно удивительный колдовской сон. Будто ты на краю скалы. Внизу под тобой разверзается тонь. Ты трепещешь от ужаса… А потом голос Джека Мужика доносится до тебя снизу, из глубины. Мелодия берет верх над твоим страхом. Ты словно отпускаешь себя на волю… И чувствуешь, как скользишь все дальше, дальше… В глубину, ближе к этому голосу…

– О Господи, Муред!Хоу триллин![31] Оныст…

– Никогда еще я не видела ни единой женщины, которая смогла бы вспомнить, что за песню пел Джек Мужик. Мы готовы были позабыть все, кроме того пыла сердечного, что он вкладывал в свои песни. В окрестных деревнях не нашлось бы ни одной молодой женщины, которая не сумела бы отыскать дорогу к дому Джека по его следам. Я часто замечала девушек на торфяных делянках, и стоило им только увидеть Джека Мужика за резкой торфа или за домашними делами, как они ползком готовы были ползти по ручейкам и болотцам, одержимые любовью к его песням, лишь бы услышать, как он поет. Я видела Катрину Падинь за этим делом – и сестру ее Нель тоже видела…

–Смашин, Муред. У культурных людей это называется “любовный треугольник”…

– …“И вот поднялся Джек Мужик
С рассветным пеньем птиц,
И двинулся на ярмарку
Искать себе девиц…”

– …Был как раз день большой ярмарки свиней, когда Нель Падинь и Джек Мужик сбежали вдвоем. Ее семья была вне себя от ярости. Не знаю, есть ли у вас такой обычай в Дивных Лугах, Доти, но старшей дочери полагается выходить замуж первой…

– …“Она несла его сквозь хлябь
Лугов, трясин, болот,
Но лишь глядели им вослед
Птенцы, разинув рот”.

– Джек жил на том конце болот, где вокруг ничего, кроме топей и пустошей.

– Как же, Муред Френшис. Я в жизни не видал более запутанной тропинки, чем к дому Мужиков. Не я ли вывихнул лодыжку, когда возвращался оттуда в день свадьбы…

– …Конечно, ты, потому что налакался там, как это частенько с тобой бывало…

– …В ночь перед свадьбой в доме Падиня Катрина ревела в углу, в задней части дома, и рожа у нее была, как у полночного призрака. Мы, девушки, там сидели стайкой. Нель тоже была с нами. И вот она взялась вышучивать Катрину: “Так-растак, Катрина, по-моему, тебе стоит выйти за Бриана Старшего”, – говорит. А Катрина ему только перед этим отказала…

– Я там была, Муред. “Джек мой, – сказала Нель. – Старшего Бриана мы оставим тебе, Катрина”. Катрина просто ума лишилась. Рванулась прочь и больше не приближалась к комнате до утра. И в церковь на следующий день она тоже не пошла.

– Я как раз нареза́л в этот день охапку вереска, Муред, и видел, как она бродила по болотам у Желтого холмика. Даже когда свадьба уже была в полном разгаре в доме Мужиков…

– Ноги ее больше не было на участке Джека Мужика – ни в тот день, ни в какой другой после. А когда Катрина проходила мимо Нель, можно было подумать, будто та больна оспой. Сестра так и не простила ее за Джека…

– “ … Бриан удал, и скотом и землею богат,
Только удачи ему не видать и здоровья, пока не женат”.

– …Несмотря на все свои богатства, Бриану так и не повезло найти себе жену. Черт его дернул пойти свататься к Катрине снова…

– “ … «Вот же дьявол, – Катрина сказала. – Поглядите, какая свинья,
Так ошпарим его, ошпарим, подавайте-ка чайник с огня»”.

– Очажный крюк, вот чем пользовались для этого дела к востоку от Яркого города. Например, когда явился Патс Мак Кра…

– Такой способ отказа и к западу от него тоже был в ходу, Доти.Оныст. Взять хоть меня, например…

– А вы слыхали, что вытворила сестра Портного, когда к ней пришел свататься какой-то старый хрыч из Озерной Рощи? Взяла нож из ящика и начала его точить прямо посреди дома. “А вы пока его попридержите”, – говорит…

– О, эта бы могла, точно-точно. Эти, из рода Одноухих…

– И что же вы думаете, после всего этого Катрина возьми и выйди замуж за Шона, сына Томаса О’Лиданя, не сказавши ни да ни нет, когда тот явился просить ее руки…

– Бога ради, Муред, слишком хорош для нее был Томасов Шон…

– Он владел большим наделом песчаной земли…

– И работник был славный, обрабатывать ее умел…

– И дом у него был просторный и зажиточный…

– Этого она и жаждала, ясное дело. Заполучить больше добра и денег, чем у Нель. И жить при этом достаточно близко к Нель, чтобы каждый божий день мозолить ей глаза своим добром и деньгами, которых у самой Нель, конечно, не водилось.

– “«Просторно гумно мне, – сказал кот Катрины.
Мне вдоволь и масла, и сливок теперь.
Ухожен и счастлив, любим и обласкан,
Ну разве так скажешь про котика Нель»…”

– Она давала Нель понять, что вытянула в жизни не худший жребий, и пусть теперь сестрица локти кусает да мается. Катрина сама мне так и сказала. Это была ее месть…

–О май[32]! Какая интересная история! Пожалуй, я не буду сегодня донимать Старого Учителя уроком чтения… Эй, Мастер[33] … Мы сегодня не будем возиться с новелет[34] … У меня тут кое-что другое творится интеллектуальное. Оревуарь…

– В доме Шона Томаса О’Лиданя Катрина была работящей, бережливой, аккуратной хозяйкой. Уж я-то хорошо это знаю, я жила в соседнем с нею доме. Восход солнца никогда не заставал ее в постели. Трепальный станок и прялка Катрины стучали и шумели частенько ночь напролет…

– Хозяйству ее от этого сплошь польза, Муред. У нее и средства были, и возможности…

– …И вот заваливаюсь я в букмекерскую контору Барри в Ярком городе. И рука у меня в кармане – так, будто там куча денег. А был у меня всего один шиллинг. И вот я со страшным бряком швыряю его на прилавок. “На Золотое Яблоко”, – говорю. “Забег в три часа. Сто к одному… Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю…

– …Вот жалко, что не я там был, Пядар. Я бы ему этого не спустил. Негоже тебе, Пядар, позволять всякому прожженному еретику оскорблять так твою веру, да, Пядар.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шиллинг – британская монета, находившаяся в обращении с начала XVI века до 1971 года. В одном шиллинге было 12 пенсов, 20 шиллингов составляли британский фунт стерлингов.

Здесь и далее примечания переводчика.

Некоторые примечания – с нашей большой признательностью – составлены с учетом комментариев к переводу романа с ирландского языка на английский, выполненному Лиамом Мак Кон Имаре.

Вернуться

2

Гинея – британская монета, которую изначально чеканили из золота, привезенного из Гвинеи. Гинея ценилась выше фунта и состояла из 21 шиллинга (в одном фунте было 20 шиллингов). Однако участок на кладбище за полгинеи (10,5 шиллинга) в данном случае самый дешевый из возможных.

Вернуться

3

Скапулярий – изначально название элемента монашеского облачения, род фартука в виде длинной широкой ленты с прорезью для головы, один конец лежит на груди, другой на спине. Малый скапулярий – особый предмет из двух прямоугольников материи, скрепленных шнурком, с нанесенными на них религиозными текстами или изображениями. Именно малый скапулярий могут носить и католики-миряне, принявшие определенные обеты.

Вернуться

4

Кнок – деревня в графстве Мэйо в Ирландии, где в конце XIX века наблюдались явления верующим Девы Марии и различных святых. У ирландских католиков – важное место паломничества.

Вернуться

5

В Коннемаре, на западном побережье графства Голуэй слово «гора» обозначало не только возвышенность, но и любую необработанную пустошь. В таких местах тайно изготовлялся и хранился официально запрещенный ирландский самогон (потин).

Вернуться

6

Алтарные деньги, или «алтарь» – пожертвование, собиравшееся у алтаря, в том числе после заупокойной службы, перед похоронами. Основной монетой для пожертвований был, как правило, шиллинг, поэтому, чтобы собрать необходимую для похорон сумму, требовалось присутствие и участие в похоронах большого количества родных и близких.

Вернуться

7

День Михаила-архангела в Ирландии отмечается 29 сентября. Хотя обязательный в Средние века католический праздник постепенно утратил свое значение, в Ирландии авторитет Архангела Михаила не уступал авторитету Богоматери. Этот праздник считался важной датой, в том числе для взаиморасчетов, и в ирландском народном календаре дает название всему сентябрю.

Вернуться

8

Оылд кантри —здесь: в родных краях (искаж. англ., ирон.).

Вернуться

9

Широко известная ирландская любовная песня XVIII века, распространенная во множестве вариантов по всей стране. Ее коннахтский вариант приписывается сочинителю Кэролу О’Дейли. В собрании песен, изданных Шоном О’Дейли в 1849 году, упоминается восторженная оценка, которую дал этой песне Георг Фридрих Гендель, немецкий и английский композитор эпохи барокко. Гендель отметил, что она превосходит многие баллады, написанные им самим.

Вернуться

10

Взрыв немецкой мины, которую прибило к берегам Коннемары в июне 1917 года, привел к гибели девятерых местных жителей и долгие годы был темой оживленных разговоров. Впоследствии «взрывом мины» в этих районах часто называли вообще любые взрывы.

Вернуться

11

Работа на берегу («на пляже») включала в себя сбор съедобных моллюсков, а также водорослей для последующего удобрения полей. Такую работу часто выполняли женщины.

Вернуться

12

Яркий город – обиходное назание города Голуэй (Gealchathair): «яркий», «модный город». Мартин О Кайнь активно популяризировал это название, в дальнейшем его употребляли и другие ирландские писатели.

Вернуться

13

Фристейт (отангл. Free State) – Ирландское Свободное государство, английский доминион, созданный 6 декабря 1922 года в соответствии с Англо-ирландским договором после окончания Войны за независимость. Два дня спустя Северная Ирландия вышла из состава Ирландского Свободного государства, оставаясь в составе Великобритании. Противоречия между сторонниками Фристейта и республиканцами, не признавшими договор и статус британского доминиона, привели к гражданской войне 1922–1923 годов. Война завершилась победой сторонников Фристейта, а в 1937-м, после принятия новой Конституции, началось преобразование доминиона в Республику Ирландия.

Вернуться

14

Здесь: вероятно, отсылка к поэме английского поэта Томаса Элиота «Бесплодная земля» (англ. «The Waste Land»), главному произведению модернистской поэзии, повествующему об осмыслении разочарования и отчаяния.

Вернуться

15

Dole – пособие, государственная помощь по безработице (англ.).

Вернуться

16

Dives – притоны, кабаки (англ.).

Вернуться

17

Cachet – печать, отпечаток, от фр. “отличительный знак”.

Вернуться

18

Naughty girl – дрянная, непослушная девочка (англ.).

Вернуться

19

Картофельный Мужик– здесь: уполномоченный Ирландской правительственной комиссии по распределению посевного картофеля в бедных поселках.

Вернуться

20

«An Gúm» (ирл. «проект», «схема») – государственная программа публикаций, ирландское государственное книжное издательство в Дублине, выпускающее словари, публицистику и литературу для учебных заведений на ирландском языке. Многие ирландскоязычные писатели, включая автора, подрабатывали в нем переводами и публикациями, однако подобная работа мало что говорила об уровне писателя, поэтому такое сотрудничество не воспринимали всерьез.

Вернуться

21

Гейс – в древнеирландских легендах волшебный запрет-заклятие, налагаемое друидами на героя или правителя и определенным образом ограничивающее их действия. Нарушение гейса неминуемо влекло за собой позор, а часто и гибель.

Вернуться

22

Tour de force – здесь: эффектный оборот, мастерский ход (фр.).

Вернуться

23

Книга – имеется в виду Священное Писание, Библия.

Вернуться

24

Честной двигарь (двигатель),искаж. англ. honest engine – исковерканное ирландцами американское выражение «честный дикарь» (англ. honest injun), перенятое ими от сородичей, побывавших в Америке. Точный его смысл в Ирландии понять не могли, поскольку никогда не видели дикарей – индейцев, но использовали в качестве восклицания.

Вернуться

25

Смашин –здесь: потрясающий (искаж. англ.).

Вернуться

26

Оныст –здесь: честно (искаж. англ.).

Вернуться

27

Оныст ту Год – как перед Богом клянусь (искаж. англ.).

Вернуться

28

Де грясь – помилосердствуйте (искаж. фр.).

Вернуться

29

Оревуарь – до свидания (искаж. фр.).

Вернуться

30

Имеется в виду штат Мэн.

Вернуться

31

Хоу триллин – как захватывающе! (искаж. англ.).

Вернуться

32

О май – ох ты! (искаж. англ.).

Вернуться

33

Мастер (ирл. Máistir) – принятое в Ирландии вежливое обращение к учителю, а также обозначение учителя в живой ирландской речи.

Вернуться

34

Новелет – небольшая повесть (искаж. англ.).

Вернуться