# Клады и кладоискатели

Сергей Красов

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.При обнаружении клада мало кто задумывается о том человеке, кто его спрятал, а также о тех обстоятельствах, что помешали ему этим кладом воспользоваться. В этой книге автор раскрывает тайны нескольких кладов, обнаруженных тремя друзьями или их знакомыми.

© Сергей Красов, 2025


ISBN 978-5-4498-3088-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ


## МИнька

1708 год, осень


– Минька! Где тебя черти носят!?

Восьмилетний мальчуган невысокого роста, с остриженными «под горшок» соломенными волосами, услышав крик со стороны конюшни, быстро заровнял ладошками песок над своим тайником, сверху забросал его ветками и опавшими листьями. Потом отошёл на пару шагов, придирчиво окинул взглядом небольшую полянку в густых зарослях малинника. Вроде всё нормально. Зацепившись рукой за ветку липы, вскочил босыми ногами на широкий пень на краю оврага и, вытянув тонкую шею, внимательно огляделся, прикрываясь листьями дерева. Поверх малиновых зарослей хорошо было видно конюшню, баню и часть просторной корчмы. Ни одного человека видно не было.

Минька спрыгнул с пенька, ещё двумя прыжками скатился на дно оврага, где журчал едва заметный после жаркого лета ручей. Закатав до колен штанины латаных порток, Минька быстро пробежал по песчаному дну ручья вниз по течению, шлёпая по воде ногами и поднимая брызги. Когда из-за поворота показался мост через овраг, он перешёл на шаг и стал высматривать на склоне место, где поменьше зарослей. Потом, цепляясь за ветки кустов, Минька ловко выбрался из оврага и оказался на дороге, накатанной колёсами телег.

И как раз вовремя. Вышедший из-за угла конюх Афанасий, уже открыл было рот, чтобы опять крикнуть Миньку, но увидел его самого и показал пудовый кулак.

– Так я же не надолго, дядь Афанасий. Только глянул, появились уже опята или нет, – оправдывался на ходу Минька, хватая широкую лопату и одновременно уклоняясь от затрещины.

– Какие опята? – На мгновение задумался Афанасий, – сухотища такая. Дождей уже седмицы две или три не было. – Он машинально посмотрел на небо и перекрестился. Миньке этого хватило, чтобы вместе с лопатой прошмыгнуть в широко распахнутые двери конюшни.

«Вот пострелёнок!» – усмехнулся про себя Афанасий и грозным голосом крикнул в распахнутую дверь:

– Что б к вечерне всё было чисто! Смотри мне ужо!

– Сделаю, дядька Афанасий, не впервой, – донеслось изнутри.

– Так, что я хотел сделать? – пробормотал про себя Афанасий, – хомут починить, что-то растрепался совсем, да сани пора посмотреть, может починить чего надобно, не заметишь, как и зима подкатит…, – он заковылял в угол двора, хромая на покалеченную ногу.

Минька знал, что Афанасий – мужик добрый, отходчивый. Ну, влепит, иногда, подзатыльник или дёрнет за вихры, так то ж ведь за дело, для порядка. Не то, что хозяин – Игнат Акимыч. Тот как зыркнет глазами – у Миньки сразу мурашки по спине. И не кричит никогда. Просто скажет: «Скидывай портки!» И Минька идёт, обливаясь слезами, к ближайшей лавке, на ходу развязывая верёвку на штанах. Это, чтобы штаны ремнём не попортить, а кожу на Минькиной заднице хозяину не жалко. А то, что после порки Минька неделю спит на животе и ест стоя, так на это Игнат Акимыч только посмеивается.

Но и на хозяина Миньке грех обижаться. Два года назад приютил его беспризорного, не выгнал на улицу, кормит, одевает. А то, что работать заставляет, так все же работают. И сам он корчму содержит, всё время в хлопотах, куда-то ездит, что-то привозит, с постояльцами договаривается, за всем большим хозяйством приглядывает. В то же время не гнушается и дрова колоть, и крышу чинить, и ворота новые недавно сам устанавливал.

Жена его – хозяйка – Марфа Ивановна вместе со старшими дочерьми на кухне хозяйничает. Готовят еду для постояльцев и для своих. Младшая дочка – десятилетняя Дашка – тоже на кухне помогает, в основном посуду моет вместе с Минькой, но уже и к стряпне подключается понемногу. Привыкает.

Минькиной главной обязанностью, кроме мытья посуды, является подметание и мытьё полов на кухне и в зале, вытирание столов, уборка из зала грязной посуды, вынос мусора, – и всё остальное, что скажет хозяин. Кормили его неплохо, грех жаловаться, одежонку тоже давали, хоть и не новую, но крепкую и чистую.

За чистотой Минькиной одежды следила Даша. Если он ухитрялся вымазать только что выстиранные портки, мог и хворостиной от неё получить. Но это уже так – для порядка, а вообще они с Дашкой даже дружили, играли вместе, когда было свободное время.

Больше всего в жизни Минька мечтал найти свою маму. Память его хорошо сохранила её голос, лицо, нежное тепло в глазах, когда она смотрела на него. Дом, где они жили, Минька помнил смутно. Там жила ещё одна очень старая женщина, которая Миньку не любила. Она обзывала его «огузком», «выкидышем» и другими плохими словами. Но мама называла эту женщину «мамой». Чего Минька тогда никак не мог понять. Он считал, что мамы могут быть только у маленьких детей. Это сейчас с высоты своих восьми лет он понимал, что это была, скорее всего, его бабушка.

Мужчин в доме не было. Город, где находился их дом, назывался Витебск, а в каком месте города они жили, Минька не знал. Когда они куда-нибудь уходили из дома, мама всегда держала его за руку. Также и возвращались. Минька с интересом разглядывал людей и всё, что попадалось навстречу, а вот запомнить улицу, не догадался.

Так же они ушли из дома и в тот злополучный день. На рынке, куда они пришли, было столько всего интересного, такие вкусные запахи со всех сторон! Минька без перерыва крутил головой, стараясь всё рассмотреть.

Мама пообещала ему купить леденец на палочке, и они остановились у лотка с леденцами. У Миньки глаза разбежались от такой красоты. Каких там только леденцов не было! И петушки, и зайчики, и котики. Красные, жёлтые, зелёные. Мама сказала, что купит только один: «Выбирай». Минька растерялся, всё было на вид такое красивое и вкусное.

В этот момент раздались крики: «Держи вора!» Все вокруг стали толкаться, кричать. Кого-то рядом с ними повалили на землю и стали бить. Его грубо оттолкнули в сторону, он упал. Когда поднялся, увидел только спины дерущихся мужиков, мамки видно не было. Какая-то женщина подхватила его на руки со словами:

– Иди сюда, мальчик, а не то зашибут!

Она с Минькой на руках быстро пошла куда-то в сторону. Он стал вырываться и кричать: «Там моя мамка»! Женщина сунула ему в рот какую-то тряпку и накинула на голову платок, так, что он ничего не видел. Руки и ноги его были плотно прижаты к телу женщины. Минька дёргался изо всех сил, пока совсем не ослаб. Потом его перехватили другие руки, крепко спеленали какими-то тряпками, положили на телегу, накрыли сеном и долго куда-то везли.

Так Минька оказался в цыганском таборе. Цыганка Аза, которая его похитила, заставляла называть себя мамой. Она объяснила ему, что его маму посадили в тюрьму за то, что она что-то украла.

– Ты же слышал, как кричали «Держи вора»!?

– Неправда! – Доказывал Минька со слезами на глазах, – мама ничего не воровала, мы с ней леденец выбирали.

– Пока ты леденец выбирал, твоя мама у продавца кошелёк срезала, – ехидничала «мама Аза», – так что сидеть ей теперь в тюрьме долго, пока кто-нибудь выкуп не заплатит.

– Так давай заплатим, а мама потом отдаст, – предложил Минька.

– Ишь, ты, какой умный! – Засмеялась Аза, – почему это я должна платить за какую-то воровку? Скажи спасибо, что тебя подобрала и кормлю.

– Спасибо, – послушно сказал Минька, хотя он хорошо помнил, что его не подобрали, а, скорее, украли, – а много надо денег, чтобы выкупить маму?

– Много, – сказала Аза, – у меня столько нет. Вот, если ты будешь помогать, можем насобирать нужную сумму. Глядишь, и выкупим твою мамку со временем.

Минька конечно согласился помогать. Цыганка ходила в город побираться и гадать и брала его с собой. Он должен был своим видом вызывать у людей жалость, плакать и просить у «мамы» кушать так, чтобы люди слышали. Это было не сложно, так как утром его специально не кормили. Сердобольные женщины часто вместо денег совали Миньке в руки кусочки хлеба или пирога, и тот сразу же толкал их в рот, с опаской косясь на «мамку». Та злобно шипела, когда люди отходили, но поделать ничего не могла.

Миньке часто рисовали на лице какую-нибудь болячку или туго приматывали к телу одну руку, чтобы он выглядел калекой.

Он постоянно пытался высмотреть в толпе прохожих свою мамку, но её нигде не было. Может, она и в самом деле попала в тюрьму? По словам опытных цыган, тюрьма – это такой подвал с маленьким окошком под самым потолком, в котором сидят арестанты и бегают крысы. Минька не любил крыс и очень переживал за мамку.

Вечером в таборе Азу и Миньку частенько избивал муж Азы Михась за то, что они мало зарабатывают, а также за то, что Аза не может родить ему ребёнка. Михась был огромного роста, весь заросший чёрными кудрявыми волосами, с золотой серьгой в ухе, постоянно пьяный и постоянно злой.

Минька однажды подслушал, как Аза жаловалась другой цыганке:

– Как же я могу родить, если он меня бьёт ногами в живот?

Сам Михась никогда не работал, по крайней мере, Минька ни разу не видел. Каждый вечер он пил вино и пел под гитару надрывные песни по-цыгански.

Два лета и две зимы Минька провёл в таборе. По началу он часто спрашивал у Азы, много ли они денег заработали. Та всегда отвечала, что ещё очень мало. Потом перестал, когда Михась на очередной вопрос стеганул его кнутом и сказал, что б не приставал, мол, сами скажут, когда хватит.

Постепенно Аза научила Миньку срезать кошельки у пьяных прохожих. Она подходила к выбранной жертве и хватала за руку, предлагая погадать. Минька, держась за «мамкину» юбку «единственной» рукой, вплотную подступал к мужику. На мгновение отпускал юбку, действуя двумя руками, он маленьким и острым ножиком срезал кошелёк с чужого пояса и прятал его за пазуху. Прохожий, как правило, отбивался от цыганки, отталкивал её вместе с «цыганёнком». Аза, убедившись боковым зрением, что дело сделано, быстро удалялась и терялась в толпе.

Иногда кошельки попадались довольно-таки увесистые. В такие дни Михась их не бил, наоборот, нахваливал. Миньку даже могли угостить сладким пирогом. С каждым разом воровское мастерство у Миньки росло, его движения стали уверенными и отточенными.

Но однажды всё пошло наперекосяк. Аза заметила вышедшего из трактира мужика с большим животом, одетого по-купечески и метнулась к нему. Минька зорким глазом отметил сразу три кошелька, подвешенных к поясу.

Купец спокойно смотрел на Азу, схватившую его руку, и пьяно улыбался в бороду:

– Ну, что ты, черномазая, можешь мне сказать, чего я сам не знаю?

Он даже и не думал её отталкивать. Аза что-то начала лопотать про дальнюю дорогу, держа двумя руками его раскрытую ладонь. Минька поступил вплотную и потянулся к кошельку.

Неожиданно купец свободной рукой ловко схватил Минькину ручонку с ножиком и заорал:

– Попались, жулики!

Второй рукой он схватил Азу за волосы. Та мгновенно ногтями обеих рук вцепилась ему в лицо, раздирая до крови щёки, нос, угрожая глазам.

Купец сразу отпустил Миньку, но не Азу. Пытаясь одной рукой отбиться от её ногтей, он заревел могучим басом на всю площадь:

– Воры! Держи воров!

Минька рванул в сторону. Он видел, как оборачивались на крик люди. Какой-то крестьянин широко раздвинул ноги и расставил руки, пытаясь его поймать. Но Минька проскочил у него между ног и нырнул под телегу рядом с ним, оттуда перекатился под соседнюю. Оказалось, что тут несколько телег выстроились в ряд. Минька быстро пробрался под ними и осторожно выглянул из-под крайней.

Хозяин телеги стоял возле головы запряжённой в неё лошади, держал её за узду и, вытянув шею, смотрел в сторону источника шума. Минька огляделся. Дальше было открытое место, если он побежит, его сразу заметят. Он медленно вылез из-под телеги, стал с ней рядом и покосился на мужика возле лошади. Тот поправлял хомут на лошади, а сам по-прежнему поглядывал в ту сторону, откуда доносились крики. Телега наполовину была загружена сеном. Минька ещё раз огляделся, быстро забрался в телегу, зарылся в сено и затаился.

Шум и крики сначала усилились, потом стали смещаться куда-то в сторону и постепенно затихли.

– Чего это там за шум? – Услышал он хриплый голос рядом. Видимо, хозяин телеги поинтересовался у прохожего.

– Цыганку-воровку поймали.

– Побили?

– Это уж обязательно. Да передали страже. Теперь не отвертится.

– Руки им надо рубить, совсем обнаглели, – сказал хозяин хриплого голоса и сплюнул.

Минька лежал ни жив ни мёртв. Он представил себя с отрубленными руками, и ему стало страшно. Мужик постоянно ходил где-то рядом с телегой, что-то бормотал в полголоса. Поэтому Минька решил, что ему лучше не высовываться.

Он задумался, что с ним будет, когда вернётся в табор. Скорее всего, Михась его обвинит, что Азу схватили из-за Минькиной неловкости. Значит, будет бить. И не просто бить, а изобьёт до полусмерти, а то и до смерти. А потом закопает где-нибудь в кустах. Минька вдруг осознал, что без Азы он Михасю не нужен. Точно убьёт. А кто же тогда будет мамку выкупать? Миньке стало жалко и себя и мамку. Он немного поплакал и заснул.

Когда телега тронулась, он даже не почувствовал. Покачивание и потряхивание движущейся телеги сделало его сон глубже и крепче. Так и проспал всю дорогу.

Проснулся Минька от толчка в бок и резко вскочил, испуганно озираясь.

– Тьфу, чёрт! Ты откуда здесь взялся? – Возле телеги с вилами в руках стоял уже знакомый мужик с хриплым голосом. – Я чуть было тебя вилами не проткнул!

– Я это… дяденька,… – Минька лихорадочно соображал, как лучше сказать, чтобы руки не отрубили, – я от цыган сбежал. Они меня у мамки украли, заставляли воровать, а я не стал… вот…

– Ишь, ты! – В глазах у мужика мелькнуло понимание. – Так это из-за тебя на рынке переполох был?

– Ну,… не совсем. Аза хотела, чтобы я у купца кошелёк срезал, а я его специально толкнул, чтобы он заметил, – вдохновенно врал Минька, – он её схватил, а я убежал и спрятался в сено.

– А чего ж не убежал, когда отъехали?

– Заснул.

Мужик расхохотался, а потом задумался.

– Что ж с тобой делать? – Он почесал рукой кудлатую голову, потом потеребил бороду и изрёк, – по любому надо тебя Акимычу показать. Пошли.

Он легко как пушинку снял Миньку с телеги, зажал его ручонку в огромной как лопата ладони и заковылял в сторону большого двухэтажного дома, сильно хромая на правую ногу.

Минька с интересом оглядывал хозяйственные постройки: конюшня, хлев, сарай, баня. Повсюду бродили куры и гуси, посреди большой лужи хрюкала в грязи свинья.

На крыльце дома стоял мужик, такой же здоровый, как и минькин сопровождающий, только пониже ростом и пошире в плечах. Он рассеянно теребил бороду, глядя на приближающихся мужика с ребёнком.

– Ника, Афанасий, решил сам себе ребёнка родить? – Выдал он, наконец. И громко захохотал своей шутке, хлопая ладонями себя по бокам.

– А ведь, почти так и получается. – Подыграл ему Афанасий и вкратце рассказал Минькину историю.

– И что с ним теперь делать, ума не приложу, Игнат Акимыч, – закончил он, выжидательно глядя на хозяина.

– Вот уж задача, – Игнат Акимыч задумался, разглядывая Миньку. – Как мать то твою зовут?

– Мамка. – Ответил Минька, не задумываясь.

Мужики переглянулись.

– Ну, а другие люди как её называли? – Попытался подсказать Афанасий.

Теперь задумался Минька. Та бабка, что жила с ними называла мамку «лахудрой», «шалавой» и другими некрасивыми словами. Как другие люди к ней обращались, он не помнил. Поэтому он пожал плечами:

– Не помню.

– Ну, а прозвище какое было?

Минька растерянно молчал.

– Тебя самого-то как зовут?

– Минька.

– Это – Митька, Дмитрий, что ли? Или Мишка – Михаил? А, может, от слова Микола?

Такими словами Миньку никогда не называли. Он вздохнул и опять пожал плечами.

– Ну, а годов-то тебе сколько, знаешь?

Минька снова пожал плечами и, вдруг, вспомнил:

– В тот день, когда меня цыгане украли, мамка сказала, что мне сегодня исполнилось четыре года, и поэтому мы пошли на рынок купить что-нибудь вкусное. Это было летом, потом лето закончилось, наступила зима. Потом было опять лето, опять зима, потом опять лето… вот это.

Мужики засмеялись.

– Ишь, как ты складно рассказал, – Игнат Акимыч присел на корточки, – получается, тебе сейчас шесть годов. Что ж нам с тобой делать?

Он выпрямился и посмотрел на Афанасия:

– По закону, его надо бы сдать в сиротский приют…

– Не надо в приют, дяденьки, – взмолился Минька. Этим словом его постоянно пугали цыгане. По их словам, приют – это та же тюрьма, только для детей.

– А куда ж ещё? Не цыганам же тебя возвращать. А, может, ты дом найдёшь, где с мамкой жил, если в город с тобой съездить?

Минька отрицательно покачал головой, вытирая кулаком выступившие слёзы.

– А. может, Игнат Акимыч, пусть при мне остаётся? Будет помогать, за лошадьми убираться? Или, вон, Дашутке – за гусями приглядывать? Совсем девчонка избегалась. Или пол в избе подмести? С веником, поди, управится? Посуду помыть… да мало ли ещё делов найдётся для такого щегла?

– Да уж, дармоедничать у нас точно никто не будет, – Игнат Акимыч строго погрозил Миньке пальцем и добавил, глядя на Афанасия, – а уряднику всё одно надо сообщить, мало ли.

Вот так Минькина судьба и решилась.

С тех пор прошло ещё два лета. Второе недавно закончилось и перешло в сухую, даже иногда жаркую осень.

Минька теперь точно знал, что ему сейчас восемь лет. Считать его научил Афанасий от скуки долгими зимними вечерами. Сначала до десяти. А этой зимой и дальше пробовали, но как-то неуверенно.

Афанасий объяснил, что после десяти идёт «один на десять», потом – «два на десять» и так далее до «девять на десять», а следом – «два десятка». И дальше в том же духе: «три десятка», «четыре десятка», пока не дойдёт до «десять десятков». На вопрос: «Что дальше?», Афанасий морщил лоб, пытался что-то вспомнить, потом махнул рукой и сказал:

– Тебе пока и этого за глаза хватит. Я же вот как-то обхожусь! А если сильно надо – проси Игната Акимыча, знаешь, как он ловко деньги считает! Или у Матвея, его старшего сына, когда он на каникулы приедет. Он в Вильно учится, в какой-то самой главной бурсе, университет называется.

Матвей приезжал в начале лета. Весь из себя важный, ещё бы – целый студиоза! В разговоре иногда такие слова умные говорил, которые тут никто и не слышал. Отец его – Игнат Акимыч – страшно гордился, что сын у него такой грамотный. Доходы от корчмы позволяли платить за обучение сына, и отец надеялся, что со временем Матвей будет или учёным или большим начальником.

На Минькины просьбы научить считать, Матвей отмахивался, мол, некогда мне. Его больше интересовали девки из соседних деревень, где он и пропадал почти всё время.

Научиться считать было для Миньки, с его точки зрения, главной жизненной необходимостью. Потому, что главной задачей для него оставалось – выкупить из тюрьмы мамку. А для этого надо было собрать деньги. А как человек может знать, достаточно ли у него денег, если он не может их пересчитать?

Понятно, что заработать деньги Минька не мог в связи с очень молодым возрастом. Но он нашёл способ, как собрать нужную сумму. Причём «собрать» в прямом смысле этого слова.

Выпившие посетители корчмы часто роняли монеты, и те раскатывались по полу в разные стороны. Их, конечно, сразу же собирали. Но частенько некоторые «потеряшки» оставались незамеченными.

Минька, постоянно вертелся в главном зале. Со временем он натренировался мгновенно реагировать на характерный звон упавших монет. Зрение его резко обострялось, и он видел одновременно все монеты, катящиеся по полу в разных направлениях. При этом он боковым зрением ухитрялся контролировать, куда направлены взгляды хозяина денег и других посетителей.

Как бы случайно поставив веник на монету, откатившуюся к стене, Минька бросался помогать растеряхе, собирать остальные. Собрав несколько монет в руки, он протягивал их постояльцу со словами:

– Вот, дяденька, ещё твои денежки, – при этом одна монетка могла «случайно» упасть в рукав Минькиной рубашки и остаться там. Подержав на виду какое-то мгновение пустые руки, чтобы все видели, что денег в них не осталось, Минька, как бы продолжая поиск отходил к стене, где опускал руку вниз. Монетка из рукава прыгала в ладошку, оттуда – в какую-нибудь щель в стене. После, когда все успокоятся и забудут об этом, можно будет перепрятать монеты в свой тайник.

Ещё одним доходным местом для Миньки было крыльцо корчмы. Как-то раз, подметая мусор возле крыльца, он заметил мелькнувшую «чешуйку». Такая мелкая серебряная монетка овальной формы стоила дороже более крупных медных монет, таких, как полушка и деньга. В этом Минька уже разбирался. Он присел на корточки и веткой стал перебирать кучу наметённого мусора. В результате он разбогател ещё на три «чешуйки» и один польский грош, на котором был изображён король с толстыми щеками.

Увлекательному процессу помешал Игнат Акимыч, появившийся на крыльце. Он рявкнул на Миньку, чтобы тот не копался, как курица в мусоре, а делом занимался.

С тех пор Минька уделял крыльцу особое внимание, проверяя его по утрам. Именно здесь часто спотыкались и даже падали пьяные посетители корчмы. Здесь пересчитывали деньги, занимали и отдавали друг другу мелкие долги. Монеты иногда падали, закатывались в многочисленные щели. Не ломать же крыльцо в таких случаях!

Сбоку на крыльце Минька нашёл шатающуюся доску, оторвал её и приставил на место. Периодически отодвигал её и забирался под крыльцо. Постепенно он очистил от мусора всё пространство внизу, и каждую новую монетку долго искать не приходилось.

Минька понимал, что если его поймают на кражах монет, то, как минимум – выпорют. Но, куда деваться, ради мамки приходилось рисковать.

За всё время Миньку пороли два раза. И оба раза, с его точки зрения, несправедливо.

В первый раз – когда вечером недосчитались одного гуся из стада, что Минька пас на лугу. Он и отвлёкся то один раз, когда на дороге возле луга остановилось на короткий привал какое-то воинское подразделение. Солдаты разделились на небольшие группы, загорелись костры, и запахло готовящейся едой.

Минька подошёл поближе к одной из групп возле костра, с интересом разглядывая оружие и форму, в то же время, контролируя пасущихся гусей. Его подозвали к костру, приняли приветливо, посоветовали пришить лямку к штанам через плечо и даже подарили большую красивую пуговицу. Правда, не солдатскую, а подобранную ими где-то на дороге. На пуговице был изображён конь с рогом на лбу, птица, похожая на лебедя и ещё какие-то мелкие детали.

Когда Минька пригнал гусей, одного не хватило, за что его и выпороли. Как же он мог их пересчитать, если считать он мог до десяти, а гусей было несколько раз по десять.

Вечером, когда выпоротый Минька лежал на животе и всхлипывал, Афанасий ему объяснил, что когда его угощали кашей у одного костра, у другого варили его гуся.

Минька не верил, что такие дружелюбные и весёлые солдаты могли оказаться такими вероломными. Он склонялся к тому, что гусь сам отбился от стада, заблудился, и в лесу его волки съели.

Второй раз Миньку выпороли опять же ни за что.

Он вытирал стол в главном зале. В этот момент на противоположный от него конец стола запрыгнул наглый рыжий кот Масик и нацелился на остатки каши с кусочками мяса в чашке, недоеденные пьяным посетителем. Минька вообще-то сам хотел доесть кашу и делиться с котом не собирался. Он крикнул: «Брысь, скотина!» и замахнулся тряпкой. Кот грозно зашипел, выгнул спину и сделал шаг к чашке. Минька швырнул в него тряпку. Масик отпрыгнул, зацепил боком стоявший на краю стола кувшин, испугался и рыжей молнией метнулся к открытой двери. Кувшин упал сначала на лавку возле стола, затем на пол. И даже не разбился. Только кусок горлышка откололся, и трещина появилась сверху донизу.

Как Минька ни доказывал, что виноват не он, а Масик, выпороли всё-таки его, а не кота.

– От кота и то пользы больше, чем от тебя, – спокойно объяснял Игнат Акимыч, снимая с гвоздя сыромятный ремень, – он мышей ловит, а ты – нет. Одни убытки от тебя. Такой кувшин больше копейки стоит.

Минька хотел было сказать, что может заплатить за кувшин, но вовремя прикусил язык. Объясняй потом, откуда деньги. Скорее, ещё раз выпорют. Пришлось помалкивать, глотая слёзы обиды.

Правда, выброшенный кувшин Минька подобрал и приспособил под свой тайник. Теперь все найденные монетки он складывал в кувшин, заткнув сверху комком сухого моха. Подходящее место для тайника он обнаружил случайно, собирая малину. Небольшая поляна в малиннике возле пня на краю оврага идеально подходила для этой цели. И недалеко от корчмы, и в то же время, никто лишний раз в колючий кустарник не полезет.

Монет в кувшине было уже много. По количеству. Но в том, что их будет достаточно, чтобы выкупить из тюрьмы мамку, Минька сильно сомневался. Он осторожно наводил справки о покупательских способностях разных монет. Спрашивал, например, у Афанасия или у подавальщицы Марты, что можно купить на ту или иную монету. В обороте монеты были разные: польские, литовские, шведские, русские и другие. Медные и серебряные.

Минька знал, что ценными монетами считаются талеры и рубли. Но таких у него в кувшине пока не было. Самой крупной по размеру и номиналу монетой у него была медная российская копейка. Купить на неё можно было столько же, как и на маленькую серебряную чешуйку.

Марта – подавальщица, что разносила посетителям заказанные блюда и собирала с них деньги, смеялась над Минькиными вопросами:

– Зачем тебе, малец, это знать? Всё равно у тебя денег никогда не было, нет, и не скоро будут.

Сама она все деньги отдавала хозяину. И за еду, что выставляла на столы, и за услуги, что оказывала некоторым посетителям в комнатах наверху. (Дашка как-то шёпотом объяснила Миньке, что Марта занимается блудом. Что это такое, Дашка и сама толком не знала).

Однажды Минька увидел, что Марта отдала хозяину даже монету, которую случайно нашла на полу.

– А зачем ты её отдала? – Не выдержал Минька.– Никто же не видел, что ты её нашла.

– И что бы я с ней сделала? – Засмеялась Марта. – Что-то покупать здесь негде. В городе я не бываю. Если что-то понадобится – попрошу Акимыча – он и так привезёт.

Вообще-то Марта была неунывающая и весёлая девица. Однажды, отвечая кому-то из посетителей, со словами: «Вот мой самый любимый мужичок!» – поймала пробегавшего рядом Миньку, высоко подняла его, расцеловала в обе щёки и прижала к своей внушительной груди, что двумя полушариями выглядывала из глубокого выреза на платье.

Минька от неожиданности чуть не задохнулся, упёрся, отбиваясь, обеими руками и задрыгал ногами. Кое-как вырвался и убежал из зала под дружный хохот пьяных мужиков.

Главным жизненным учителем у Миньки всё-таки был Афанасий. Минька, затаив дыхание, с горящими глазами слушал его неспешные рассказы о боях, в которых тому приходилось участвовать. Особенно о битве при Нарве, где Афанасий в звании капрала командовал плутонгом*. (Плутонг – в современном понятии – взвод). Русская армия тогда потерпела поражение от шведов. Афанасию в этом бою шрапнелью перебило ногу. Кость потом срослась, но неровно. Хромота осталась на всю жизнь. Из армии пришлось уйти. Добираться на родную Смоленщину смысла не было. Все родные давно умерли. Попросился подработать в корчме у Игната Акимыча, да так и застрял здесь на годы.

– Понимаешь, Минька, – рассуждал Афанасий скорее сам с собой, – что такое русская армия? Это в основном обычные деревенские парни, которые хорошо умеют только землю пахать, да сено косить. А им сунули в руки железяки и приказали воевать. Вот они и воюют так, как сами это представляют. То есть для них баталия – это драка стенка на стенку или толпа на толпу. Только здесь противника ещё и убивать можно.

А шведы, они… как бы это сказать… более организованные, что ли. Чётко выстроены, стреляют залпами, перестраиваются по команде. Командир у них следит за боем со стороны и направляет свежие силы туда, где они нужнее.

А нам скомандовали: «Вперёд! На штурм!» И мы бежим, как стадо баранов. А по нам пушки в упор лупят. Каждое ядро просеку вырубает в наших телах. Ну, разве это дело? А прапорщики – знаменосцы? Это вообще самоубийцы. Размахивает в толпе знаменем, привлекает к себе внимание неприятеля. Их и убивают в первую очередь. Вот, как ты считаешь, Минька, какая польза во время баталии от флага? От сабли, штыка – понятно. Даже от кинжала больше пользы. А от флага? Только руки заняты. Я понимаю, если победили, тогда закрепили знамя на самом верху захваченной крепости, чтобы все видели. А так… эх!

Минька представляя себе, как он в красивой офицерской форме со знаменем в руках идёт на штурм вражеской крепости, и сердце замирало от восторга. Потом он героически погибает…, нет… погибать неинтересно. Он со знаменем в руках поднимается на самую высокую башню в крепости, и все сразу перестают воевать, потому что мы победили!

– Царь Пётр, вроде бы, сделал выводы, – продолжал размышлять вслух Афанасий, – готовит армию по-серьёзному, флот строит. Баталий крупных давно уже не было, но война то со шведами, ещё не закончилась.

Как бы в подтверждение его слов осенью произошла серьёзная битва. Но сначала было другое событие.

Двадцать восьмого сентября одна тысяча семьсот восьмого года в воздухе резко запахло гарью. Вечером в той стороне, где находился город Витебск, небо было багрово-красным. Запах гари усилился.

– Что же там такое горит, – Афанасий вытягивал шею и морщился от запаха, – до города двенадцать вёрст, ближе тут вроде бы и гореть то нечему.

Утром по дороге мимо корчмы потянулись обозы с беженцами. От них то и узнали, что по приказу царя Петра некий капитан Соловьёв с пятью сотнями казаков и калмыков поджёг город Витебск с четырёх сторон. Пётр разозлился на горожан за то, что они тайно послали семь тысяч талеров своему королю Станиславу Лещинскому, которому взойти на трон помог шведский король Карл. Сгорели замки, ратуша, жилые дома, Заручевье, Взгорье, Задунавье, костёлы, церкви. Только Заречье не тронули. Местные купцы заплатили Соловьёву выкуп – шестьсот талеров*. (*Исторический факт).

Минька от таких известий сильно расстроился. Он при каждой возможности бегал к дороге, всматривался в женские лица, надеясь увидеть свою мамку. Но её не было. Афанасий его успокоил, объяснил, что в городской тюрьме узники содержатся в каменном подвале, и сгореть они не могли. Скорее всего, стражники разбежались, и все узники вышли на свободу. Если его мать и ушла из города, то не обязательно по этой дороге. Таких дорог много во все стороны.

На третий день поток беженцев заметно уменьшился. Минька принял твёрдое решение: самому сходить в город, найти там тюрьму и убедиться, что мамки там нет. О своём решении он, естественно, говорить никому не собирался.

Сегодня все гостевые комнаты в корчме на втором этаже были заняты. Одну из комнат заняла молодая супружеская пара. Они недавно обвенчались в Смоленске и ехали в Полоцк знакомиться с роднёй невесты.

Вторую комнату занимали двое католических священников в рясах. В третьей собирались ночевать купец с приказчиком.

И четвёртую в конце дня занял офицер в чине капитана, прибывший верхом в сопровождении пятёрки солдат во главе с капралом. Причём, все шестеро прибыли уже явно навеселе.

Причину такого их состояния выяснил Афанасий, когда солдаты с капралом стали устраиваться на ночлег на сеновале, куда их определил Игнат Акимыч.

Оказывается, что в тот же день, когда казаки сожгли Витебск, в Могилёвской губернии возле деревни Лесное, что недалеко от города Пропойска, произошло крупное сражение между русской и шведской армиями. Причём на этот раз шведы потерпели сокрушительное поражение.

Капитан являлся царским курьером и вёз какие-то распоряжения от царя Петра генерал-майору Голицыну, тот возле Полоцка формировал резервный корпус. И сам капитан, и сопровождавшие его солдаты принимали участие в победном сражении, чем очень гордились. Капитан в качестве вестового передавал приказы царя командирам полков, а остальные носились вместе с ним, оберегая своего командира.

Минька, опоздавший к началу разговора, слушал с открытым ртом. Не выдержал и спросил:

– А у вашего капитана фамилия, случайно, не Соловьёв?

Солдаты дружно расхохотались. Наконец капрал, вытирая выступившие от смеха слёзы, сказал:

– Нет, случайно не Соловьёв. Случайно, Воробьёв! – И расхохотался ещё громче.

Минька побежал в корчму. Какие бы планы на завтра не были, а от ежедневных обязанностей его никто не освобождал.

После ужина главный зал постепенно пустел. Молодожёны ушли погулять на свежем воздухе, монахи поднялись наверх. Купец с приказчиком что-то долго подсчитывали за столом у стены. За другим столом оставался трапезничать один капитан. Он выпил уже два кувшина медовухи и потребовал ещё, хотя еле сидел за столом и клевал носом.

Марта поставила перед ним ещё кувшин. Вслед за ней в зал зашёл Игнат Акимыч.

– Может, господину офицеру уже достаточно? – Как можно вежливее поинтересовался он, осуждающе покачивая головой.

– Не твоё дело! – Рявкнул капитан. Налил себе в кружку из кувшина, залпом выпил, вытер губы рукавом и добавил, – виктория у нас, имею право праздновать!

Потом подозрительно посмотрел на хозяина корчмы:

– Может, ты думаешь, что мне рассчитаться нечем? На, смотри!

Он сдёрнул с пояса кошелёк и высыпал на стол перед собой монеты. Минька, вытиравший соседний стол, мгновенно среагировал и повернул голову на характерный звук.

Игнат Акимыч подошёл к столу вплотную:

– Ишь, ты! Я таких денег то и не видывал то пока. Про серебряные рубли с царём Петром слышал только. А это… золотые что ли?

– Это червонцы. За один такой всю твою корчму купить можно со всеми потрохами и даже с этой красоткой, – он хлопнул ладонью пониже спины Марту, что тоже подошла и с любопытством смотрела на новые монеты. С другой стороны стола подошли купец с приказчиком и Минька. Он запрыгнул на лавку и зачарованно смотрел на монеты. Машинально пересчитал: «Три жёлтые, поменьше, – это червонцы, а пять больших белых, – значит, рубли».

– Солидно, – оценил купец кучку денег на столе, – рубли петровские мы уже встречали, а червонцы, врать не буду, впервой вижу своими глазами.

Довольный произведённым эффектом, капитан, не спеша, сложил деньги в кошелёк и привязал его к поясу.

– Да я не к тому, – всплеснул руками Игнат Акимыч. – ты, господин офицер, достаточно заплатил. Я к тому, что вам завтра ведь ехать дальше.

– Нормально. К утру высплюсь, буду свежий как…, – капитан неопределённо махнул рукой и опять налил из кувшина.

Купец с приказчиком направились вверх. Марта понесла на кухню поднос с грязной посудой. Игнат Акимыч направился за ней, но у двери остановился и подозвал Миньку:

– Как закончишь со столами, сбегай на конюшню, позови капрала, пусть он уведёт своего командира наверх в его комнату. Пол потом подметёшь.

Минька кивнул и продолжил работу. У него в голове прочно засели слова капитана о том, что за один червонец можно купить всю корчму. И никто ведь с ним не спорил! Значит, так оно и есть! Значит, за одну монету можно и мамку выкупить! А в кошельке три червонца. Да ещё рубли. Все Минькины накопления на рубль не тянули. Он оглянулся на капитана.

Тот уронил голову на сложенные руки, что-то пробормотал и затих. Минька осторожно обошёл стол, одновременно протирая его, и приблизился к офицеру. Из-под расстёгнутого камзола виднелся пояс с двумя подвешенными кошельками. Один побольше, видимо с мелочью, другой – тот самый, расшитый бисером – поменьше. Капитан начал похрапывать.

Первой мыслью в Минькиной голове было – разрезать кошелёк и вытащить из него одну монетку, желательно жёлтую. В этом случае и спохватятся не скоро, и подумают, скорее всего, что кошелёк сам лопнул или зацепился где-то и порвался.

Но тут Минька понял, что кошелёк не просто разрезать. Они делались из тонкой и прочной кошачьей кожи. (Отсюда, кстати, и название – кошки, кошель, кошелёк). Быстрее и проще будет разрезать шнурок, так, чтобы обрезок не остался. Тогда могут подумать, что шнурок сам развязался.

Минька воровато оглянулся, в зале никого не было. Подошёл вплотную к спящему капитану. В руке как бы сам собой оказался небольшой и острый обломок ножа. Ловким и точным движением разрезал шнурок возле узла и осторожно потянул кошелёк вниз. Несмотря на прошедшее время, опыт, наработанный у цыган, никуда не делся. Руки и пальцы работали автоматически, сами по себе. Как только кошелёк оказался в руке, Минька мгновенно выскочил из корчмы.

На крыльце огляделся. Вдалеке, взявшись за руки, гуляли молодожёны. Больше никого видно не было. Минька завернул за угол дома, перебежал через дорогу и нырнул в кусты. Ещё несколько мгновений, и он у тайника. Быстро разгрёб песок, вынул из кувшина затычку, развязал кошелёк, мгновение полюбовался монетами и высыпал их в кувшин. Ещё мгновение – и тайник был закрыт и замаскирован.

Минька продрался через малинник и осторожно высунул голову, – никого. Тут его взгляд упал на пустой кошелёк, по-прежнему зажатый в руке. Босой пяткой Минька разгрёб песок и закопал улику.

Когда он прибежал в конюшню, Афанасий с капралом сидели за столом и о чём-то разговаривали.

– Дяденька капрал, там дяденька капитан Воробьёв за столом заснул, а Игнат Акимыч просил, чтобы ты его наверх отвёл.

Капрал крякнул, тяжело поднялся из-за стола и направился в корчму. Минька пошёл было за ним, но его окликнул Афанасий:

– Погоди, Минька. вместе пойдём. – Афанасий допил оставшуюся в кружке медовуху, прищурясь, поглядел на Миньку и сказал: – Меня завтра Игнат Акимыч в город отправляет, выяснить, кто из купцов уцелел, у которых мы обычно закупаемся. У зареченских поспрашивать, их то вроде не тронули. В общем, ты хочешь мамку свою поискать? А то поедем со мной.

У Миньки даже дыхание перехватило. Об этом он даже и не мечтал.

– Конечно, хочу! А… Игнат Акимыч отпустит?

– А вот сейчас пойдём и поговорим с ним. Я думаю, отпустит. Как-нибудь без тебя то один день переживут…, хе…, хе… Плохо, что ты ни фамилию свою не знаешь, ни дом, где вы жили. Хотя, там, говорят, и домов то… того… не осталось. Начнём с тюрьмы, а там видно будет.

Пока шли в корчму, Минька про украденный кошелёк даже и не думал. Весь был под впечатлением о предстоящей поездке. На крыльце вспомнил и тут же решил, что завтра деньги с собой брать не будет. Когда понадобятся, тогда и возьмёт.

Когда они вошли в корчму, капрал, приобняв капитана, подходил с ним к лестнице на второй этаж.

– Стой! – капитан стряхнул с себя чужую руку, похлопал себя руками по бокам, потом распахнул камзол, ощупывал пояс. – Кошелька нет! Кошелёк! Где кошелёк!?

– Обронил, что ли? – Капрал оглянулся, ощупывая глазами пол в зале.

Капитан уставился на зал мутными глазами:

– Где я сидел?

– Вот туточки, – капрал вместе с капитаном подошли к столу. Они оба уставились на пустой стол и лавку. Потом одновременно присели на корточки и осмотрели всё под столом.

– Нету, украли! – Капитан выпрямился и обвёл взглядом зал. Он моментально протрезвел. – Хозяин!

Из кухни вышел Игнат Акимыч, вытирая руки фартуком. Следом выглянула распаренная Марта.

– У меня! В твоей корчме! Украли деньги! – Чеканя каждое слово, капитан надвигался на хозяина корчмы всем своим двухметровым гвардейским ростом.

– Украли? Здесь? – Игнат Акимыч потряс головой. – Такого никогда не было, и быть не может!

– Но кошелька нет! – Капрал стал рядом с командиром.

– А что это вы сразу на нас думаете?! – Марта вышла из-за хозяина, упёрла руки в бока и выставив вперёд могучую грудь пошла на капрала. Тот даже сделал шаг назад от неожиданности. – Может, он сам его потерял, или вы у него спёрли?

– Мы?! – Капрал даже задохнулся от возмущения.– Да мы… Я знаю, чьи это деньги. Нам за них всем головы снимут. И командиру тоже.

Все посмотрели на капитана. Тот сделал два шага назад, сел на скамью, охватил голову руками и отрешённо уставился на пол. Каким-то шестым чувством капитан Воробьёв вдруг понял, что этот кошелёк он больше не увидит. В голове пронеслись воспоминания, как царь Пётр вручает ему письмо для доставки генералу Голицыну под Полоцк. Потом во дворе его останавливает светлейший князь фельдмаршал Меншиков и протягивает кошелёк:

– Передай, голубчик, заодно этот кошелёк генералу. Задолжал я тут ему немного, неудобно как-то. Только царю не проговорись, тут наши личные дела.

Насколько понял Воробьёв, речь шла о карточном долге. Царь не любил картёжников, мог разозлиться, если узнал бы. На привале капитан в присутствии капрала заглянул в кошелёк и присвистнул. То, что Меньшиков назвал «немного», для него было сумасшедшими деньгами.

Завтра он должен быть в Полоцке. Что он скажет генералу? Потерял? – Детский лепет! Что он скажет «светлейшему», когда вернётся? Воробьёв представил себе взгляд Меньшикова, и его затрясло. – Лучше уж самому повеситься! Взять где-то денег со стороны на время? Занять? Такие деньги?! Причём, это нужно сделать сейчас, сегодня. А тут таких денег даже никто и не видел. Дёрнул же его чёрт бахвалиться, всем показать, похвастаться!

В унисон его мыслям раздался голос хозяина корчмы:

– Эх! Говорил же я тебе, господин капитан, хватит, иди отдыхать. Послушался бы, и всё было бы на месте.

Капитан поднял голову и уставился на хозяина:

– Говоришь так, как будто знал, что могут украсть.

– Окстись! – Игнат Акимыч смешался. – Да вот те крест, никогда тут такого не было и быть не могло, – он широко перекрестился, – да тут и красть то некому. Мы с Мартой как ушли на кухню, так в зал и не выходили… – он посмотрел на стоявших на лестнице купца с приказчиком. Те вышли на шум и прислушивались к разговору. Купец сразу всё понял:

– А мы, как поднялись наверх, так пока и не спускались. Спорили с отцами-монахами на философскую тему. Они могут подтвердить. Позвать?

В это время в корчму вошли улыбающиеся молодожёны.

– Эти вообще, ещё раньше ушли, – махнул в их сторону рукой Игнат Акимыч.

– А что тут случилось? – Спросил молодой.

– Деньги у капитана пропали. – Пояснил Афанасий. Он, скрестив руки на груди, стоял вместе с Минькой у входа возле стены.

Молодой пожал плечами, и они вдвоём направились к лестнице на второй этаж.

Капитана трясло от безысходности и бешенства. Он обвёл зал налитыми кровью глазами. Его взгляд упёрся в Миньку:

– А ну-ка, подойди сюда, малец, – поманил его пальцем капитан. Минька поёжился под его взглядом и осторожно подошёл, – ты здесь постоянно вертелся возле меня. Ты или сам спёр, или видел, кто это сделал.

– Я не вертелся, а столы протирал, – начал было Минька, но накопившееся в капитане бешенство, наконец, прорвалось.

– Не ври мне, щенок! – Он сгрёб огромной пятернёй Миньку за рубаху, легко поднял его, как котёнка, и с размаху швырнул в угол.

– Ты что творишь! – Афанасий сжал кулаки и шагнул к офицеру. Но тут взгляд его зацепился за Миньку. Тот лежал возле стены с раскинутыми руками и ногами, неестественно вывернутой головой. Его широко распахнутые глаза, не мигая, смотрели куда-то вдаль.

– Минька! – Афанасий одним прыжком оказался возле ребёнка, упал на колени и осторожно приподнял худенькое тельце. Из рассеченной кожи на виске толчками вытекала струйка крови.

Афанасий достаточно насмотрелся на убитых и раненых, чтобы сразу всё понять. Но душа старого солдата отказывалась верить очевидному.

– Минька! Минечка! Родненький! – Афанасий прижался ухом к Минькиной груди, замер на какое-то мгновение, потом осторожно положил тело на пол, выпрямился и повернулся к капитану. – Ты же убил его!

Афанасий сжал кулаки, но тут, словно что-то в нём надломилось. Он сделал шаг в сторону, сел на скамью, низко наклонил голову и обхватил её руками, пытаясь скрыть набежавшие слёзы.

Громко заголосила Марта. Игнат Акимыч одновременно с капралом подошли к Минькиному телу и вгляделись. Капрал повернулся к капитану и развёл руками.

– Как убил? – До одурманенного мозга офицера медленно доходил смысл произошедшего. – Я… я же не хотел… – он растерянно обвёл взглядом зал. Отчаяние и безысходность с новой силой обрушились на него.

– Не хотел он! Конечно! С детьми проще воевать, чем со шведами?! Герой! – Раздался голос молодожёна.

До капитана, стоявшего в оцепенении, не сразу дошёл смысл сказанного.

– Не тебе меня учить, сопляк! Иди… играйся со своей куклой!

Молодая супруга зажала ладонями рот и испуганно посмотрела на мужа. Тот побледнел, сделал два шага к офицеру и, чеканя каждое слово, произнёс:

– Ты, сударь, только что оскорбил меня и мою супругу. Я – представитель древнего и известного рода Воронцовых, терпеть такое хамство не имею права.

– И что же ты сделаешь? – Несмотря на всю трагичность ситуации, капитана поведение юноши даже забавляло.

– Поединок! И немедленно!

– Ты меня вызываешь?! Меня?! – Капитан усмехнулся. – Ты хоть знаешь, с какой стороны за шпагу держаться?

– Знаю! Шпагу… – Юноша хлопнул себя по бокам, – сейчас!

Он метнулся на второй этаж, едва не сбив с ног купца и приказчика, стоявших на лестнице с разинутыми ртами. Спустя несколько мгновений, он выскочил обратно со шпагой в руке.

– Дуэль! Немедленно! – Указывая шпагой на офицера, он сбежал вниз.

– Саша, не надо! – Молодая жена со слезами на глазах пыталась остановить разъярённого мужа.

– Извини, Машенька, здесь дело чести, – он решительно отстранил супругу.

– Юноша, – выступил вперёд капрал, – хочу тебя предупредить, что господин капитан лучший фехтовальщик в полку и, пожалуй, самый известный дуэлянт в Москве.

– Наплевать! Фехтовальщик! Убить ребёнка! Животное он, а не фехтовальщик! Мужлан!

– Что-о! – Взревел капитан. – Да я тебя прямо здесь пошинкую!

– Только не здесь! – Вклинился Игнат Акимыч. – Тесно здесь, развернуться негде, переломаете всё, запачкаете. Лучше на улицу, господа, пока не стемнело.

– Будешь моим секундантом, – буркнул капитан капралу и направился к выходу.

– А у тебя есть секундант? – Капрал повернулся к юноше.

– Секундант? – Молодой человек растерянно оглянулся на купца. Тот сразу замахал обеими руками, как бы говоря, увольте меня от этого.

– Я могу, если юноша не против, – поднялся с лавки Афанасий.

– А ты кто? Конюх? – Капитан задержался у выхода, с лёгким презрением окинул взглядом Афанасия.

– Он такой же капрал, как и я, – заступился за Афанасия капрал, – под Нарвой плутонгом командовал.

Капитан молча открыл дверь ударом ноги и вышел из корчмы.

– Благодарю, – молодой человек кивнул Афанасию и последовал за соперником.

Все потянулись следом, даже монахи спустились. Одна только прибежавшая откуда-то Дашка, стояла на коленях возле Миньки и плакала.

Пока секунданты обговаривали условия поединка, разграничивали площадку, молодой участник предстоящего боя стоял, обнявшись со своей женой. В одной руке он держал шпагу, а другой гладил её по спине и, слегка наклонившись, что-то шептал ей на ушко.

Капитан Воробьёв в одиночестве стоял несколько поодаль возле яблони. В левой руке он держал сорванное с дерева яблоко, машинально откусывал от него и жевал, не замечая вкуса. Правая рука в это время крутила шпагой в самых разнообразных направлениях, иногда с такой скоростью, что видно было только зажатую в руке гарду.

Как всегда перед поединком или боем, к нему вернулось хладнокровие и полное самообладание. Хмель куда-то улетучился, голова была абсолютно ясная и свежая.

Быстро прокрутив в мыслях сложившуюся ситуацию, он ещё раз попробовал найти выход. Как резко всё изменилось! В течение какого-то часа обрушилось всё, чего он успел достичь в жизни. Из простого крестьянского парня выбился в офицеры. Благодаря только своим способностям, пробился в состав офицеров, приближенных к самому царю, – это мало кому удавалось. И вот… Мало того, что потерял деньги самого «светлейшего», а потом зашиб до смерти по собственной дурости ребёнка, так сейчас ещё должен убить этого дерзкого мальчишку. Как его, бишь, там… Воронцова.

Капитан знал нескольких Воронцовых. Один из них – фельдмаршал, два генерала, один – полковник – адъютант царя. Ещё один был большим человеком в приказе по иностранным делам. Где-то ещё слышал эту фамилию… Скорее всего, мальчишка приходится родственником каждому из них в какой-то степени. Но для Воробьёва было достаточно и одного из них. Любого. Если прямо не обвинят в убийстве молодожёна, то выставят дело так, что царь лично голову оторвёт. Или Меншиков.

Закончить бой лёгким ранением не получится. Вон, как он взъерепенился. Пока сможет держать шпагу, будет биться. Ранить так, чтобы обездвижить? Это всё равно, что убить. Если не хуже. Многие даже после лёгкого ранения умирают от последующих воспалений и заражений. Медицина то никакая. Или выживет, но – калекой-инвалидом.

Если трезво и спокойно прикинуть все возможные варианты, то для капитана Воробьева самым достойным выходом из ситуации было бы самому погибнуть на этой дуэли. Ну, что ж, раз других выходов нет…

Капитан искоса взглянул на соперника. Стоит, переживает. Скорее всего, юноша уверен, что погибнет. Просто жену успокаивает. Неплохо держится, молодец! Пусть помучается. Потом ещё будет бахвалиться, что «самого Воробья завалил». Главное, чтобы этот хлюпик знатного рода шпагу не уронил. Нужно, чтобы всё выглядело достоверно.

Наконец, секунданты закончили приготовления, расставили соперников в трёх шагах от начерченной на песке линии и отошли в сторону.

– Сходитесь, господа! – Скомандовал капрал.

Юноша с горящим взглядом сразу же кинулся в атаку. Он сделал несколько выпадов, которые капитан небрежно отразил, изображая отступление. Потом сам сделал несколько выпадов и обманных движений, изучая возможности противника. Уже через минуту он всё понял. У юноши хорошая техника, чувствуется чья-то школа. Но, по всей вероятности, дальше тренировочных боёв дело не доходило. На каждый выпад он отвечал стандартными наработанными движениями. После отбитой атаки, переходил в наступление, опять же по стандартным схемам. То есть, был слишком предсказуем. Капитан уже давно мог его легко поразить в любую точку тела, но не делал этого. Машинально подыгрывал, размышляя о своём.

Оба секунданта, стоявшие рядом в стороне, это поняли.

– Играет, как кот с мышонком, – высказал вполголоса своё мнение Афанасий, – жалко парня.

Капрал, не отрывая взгляда от поединщиков, согласно кивнул и добавил:

– Сам напросился.

И тут они оба одновременно охнули. Юноша сделал очередной выпад, а капитан, вместо того, чтобы легко отбить его, как-то неловко то ли споткнулся, то ли поскользнулся. Его шпага ушла куда-то вбок, а шпага противника, наоборот, вошла точно в середину подставленной груди.

Молодой Воронцов от неожиданности выпустил шпагу и замер. Капитан сделал шаг назад и грузно упал на спину с торчащей из груди шпагой противника. Его шпага выпала из руки и откатилась в сторону.

Оба секунданта подошли к поверженному капитану и одновременно с двух сторон присели на корточки.

– Готов! – Тихо произнёс Афанасий.

– Видимо, сам так захотел, – задумчиво добавил капрал, – а может, он и к лучшему.

Он поднялся, выдернул шпагу, вытер её пучком сорванной травы и протянул победителю:

– Держи свою орудию, молодой человек, – и, вздохнув, добавил, – видишь, как бог вас рассудил.

Юноша взял её за рукоятку двумя пальцами и, держа на отлёте как какую-то гадюку, на негнущихся ногах пошёл к дому. Когда обливающаяся слезами Маша повисла у него на шее, целуя лицо, он еле устоял, чтобы не упасть вместе с ней.


* * *

Через два дня на небольшом местном погосте появились два свежих могильных холмика. На деревянных крестах были две лаконичные надписи: «Капитан Воробьёв» и «Минька». Через год Афанасий привёз на телеге огромный камень-валун, который он самолично обтесал и выбил зубилом надпись «Минька – 8 летъ»

Приспособив две доски, Афанасий с трудом снял камень с телеги и закатил в изголовье могилки, вытащил покосившийся деревянный крест и на его место установил камень.

«А дубок-то подрос за лето», – подумал Афанасий, отдыхая на брёвнышке возле холмика. Этот дубок посадила в изголовье могилки Дашка год назад. Она же посадила в ногах куст сирени и много разных цветов, от самых ранних весенних, до поздних осенних. Даша бегала сюда по любому поводу. Навещала Миньку во все «родительские» дни, Радуницу, Троицу; рассказывала ему все новости и даже, оглядываясь и понизив голос, делилась своими девичьими секретами.

Соседняя же могила заросла высоким бурьяном. На покосившемся кресте надпись уже еле различалась. Когда год назад капрал со своими солдатами уезжал после похорон, он заверил всех, что обязательно вернётся на могилу командира и привезёт достойный памятник. Не приехал. Может, сгинул в великой Полтавской битве, случившейся в середине этого лета, может, ещё что помешало.

* * *

2014 год


Сергей проснулся от телефонного звонка. Он чертыхнулся и посмотрел на часы. Через минуту должен был зазвонить заведённый будильник. На телефоне высветилось имя звонившего абонента – «Серый»:

– Я чего беспокою раньше времени…, – начал тот издалека.

– Передумал, что ли? – Буркнул Сергей, вставая и зевая одновременно.

– Нет, тут такое дело…, пацан соседский с нами просится. Он парень нормальный, ни разу ещё не ходил. Ну, что, возьмём?

– Возьмём, место есть в машине.

– Ну, тогда я вместе с ним буду ждать, где договаривались.

Сергей отключил телефон и пошёл в ванную. На кухне уже хлопотала жена.

– Сидел бы дома, – по привычке ворчала она, – ездишь, только бензин жжёшь. Одни расходы от тебя.

Сергей пил кофе и думал о своём. С женой у него была договоренность. Через день. Один день он работает по хозяйству, то есть делает то, что скажет жена. А на следующий – едет на свою «рыбалку». Так Сергей называл своё увлечение – поиск с металлоискателем.

Вообще-то главным его увлечением была нумизматика. Старинные монеты Сергей собирал с детства. Но коллекция пополнялась медленно, от случая к случаю. В детстве выменивал монеты на марки и спичечные этикетки. Бывало, что коллекция иногда годами не пополнялась. Так, выпросит у кого-нибудь монетку или случайно на огороде найдёт, когда картошку копает.

Выйдя на пенсию по выслуге лет, Сергей долго присматривался к рекламам металлоискателей, пока, наконец, не решился. Сейчас он жалел только о том, что не сделал это раньше. А ещё лучше бы – во время службу в органах. Колония особого режима, где он проработал опером лучшие годы своей жизни, располагалась в глухой уральской тайге. Сколько заброшенных деревень и посёлков было в окрестностях! Один посёлок Пелым, бывший когда-то городом, чего стоит!

У Сергея даже скулы сводило от воспоминаний об упущенных возможностях.

Да что там говорить, даже собственный огород возле дома, где он жил последнее время на Урале, и то толком не проверил. А ведь весь огород был усыпан черепками – керамикой, от светло-коричневого до чёрного цвета. Тогда он ещё не понимал, что это главный сигнал: искать надо ТУТ! И прибор ведь уже был. С середины последнего лета, прожитого там.

Плотно заняться металлопоиском получилось только после переезда на историческую родину – в Беларусь. Здесь, в окрестностях Витебска он провёл всё своё детство, здесь похоронены предки и проживали многочисленные родственники.

Поначалу один из двоюродных братьев, узнав о возможностях «волшебного» прибора, заявил:

– Я знаю, где надо искать.

И потащил Сергея по заросшим траншеям, окопам и т. д. В результате находками были кучи стреляных винтовочных и автоматных гильз и прочего мусора.

Потом Сергей в городе случайно познакомился с тёзкой, таким же фанатом, как и сам, только лет на десять моложе. А он уже познакомил его со своим другом, тоже Сергеем. Так и сформировалась бригада из трёх Сергеев, объединённых общим интересом. Чтобы не путаться, нового знакомого Сергей называл просто Серым (от имени), его друга Светлым, а к нему, как к самому старому прилипло прозвище Седой.

Серёга Светлый был светлым во всех отношениях. Во-первых: в его голову, всегда обритую на лысо, можно было смотреться как в зеркало. Во-вторых, он обладал обширными, почти энциклопедическими знаниями во всём, что касалось монет и других предметов старины; в-третьих – имел широкие связи в узких кругах, связанных с коллекционированием и оборотом монет, а также прочего антиквариата. К тому же сам был хорошим реставратором, владел множеством способов чистки и восстановления монет.

Парни знали много «рыбных» мест вдали от Витебска, но добраться до них было проблемой, в связи с отсутствием личного транспорта. Седой со своим «Хундаем» пришёлся как раз кстати.

И дела пошли. Выяснилось, что нужно было ходить не по местам боёв, а по бывшим хуторам и деревням. Желательно, располагавшимся на полях, которые регулярно перепахиваются. Как раз в таких местах и водятся старинные монеты. Личная коллекция стала стремительно увеличиваться. Всё лишнее обменивалось на нужные монеты или продавалось, – надо же хоть частично компенсировать расходы на бензин и прочее.

Иногда к основной бригаде присоединялся кто-нибудь из знакомых, – вот как сегодня.

– С какой стороны города хоть эта корчма находится, – поинтересовался Седой, когда Серый с новым знакомым по имени Миша грузили в багажник рюкзаки.

– Тут недалеко, в сторону Полоцка километров двадцать. Сейчас Светлого заберём, он объяснит точнее.

Серёга Светлый был самым высоким в бригаде. Он стоял возле подъезда своей шеснадцатиэтажки, сверкая на утреннем солнце светлой головой, и приветственно махал рукой.

– Короче, – пояснил он, как только машина тронулась, – я вчера ехал из Полоцка на дизеле, а там трактор поле допахивал. Должны успеть раньше других.

Другие – это конкуренты, такие же фанаты – любители с металлоискателями. Развелось их в последнее время и, несмотря на всяческие запреты и ограничения, с каждым годом становилось только больше. Кто первым успевал на свежеперепаханное поле, тот и собрал всё самое интересное. И не важно, что это поле было выбито в прошлом году. Перепахали, – и опять можно собирать монеты. Дело в том, что приборы цепляют монеты неглубоко – 15 – 20 сантиметров, а плуги пашут землю намного глубже. Или какая-нибудь крупная железяка лежит рядом с монетой и забивает своей массой её сигнал. А плугами их раскидало в разные стороны, – и… вот она!

Если на какое-нибудь интересное место приезжаешь через неделю после того, как поле перепахали, то оно всё уже будет вытоптано следами конкурентов. Что-то найти всё равно можно, но это уже не то.

– А что там за корчма, не выбитая что ли? – Спросил Седой, срывая машину с места на светофоре, едва загорелся жёлтый сигнал.

– Осторожней! – Напрягся Светлый, сидевший рядом с водителем. – Как не выбита… выбита, конечно, но не так как другие. Её на картах нет, мало кто про неё знает. Там дальше другая есть на берегу Двины, вот та выбита под ноль.

– Это, где Олег скелет женский выкопал? – Уточнил Серый.

– Да. Он там пошурфить решил, дошёл до подвала, вот там она и была закопана.

Шахтёрским термином «шурфить» на профессионально-любительском сленге называлась тяжёлая работа, когда на небольшом участке копали вглубь, тщательно прозванивая каждый слой грунта. Седой старался избегать таких моментов, предпочитал больше двигаться и копать только то, что сверху. Хотя признавал, что определённый смысл в этом был.

– А как он определил, что скелет женский? – Заинтересовался Седой.

– Волосы длинные и заколка какая-то была в волосах, старинная.

– А что он с ней сделал? – Подал голос заднего сиденья Мишка.

– Заколку забрал, скелет на месте оставил, – пояснил Светлый, как ребёнку несмышлёнышу.

– Не наоборот же, – добавил Седой.

Сзади расхохотался Серый:

– Я представил, – еле выговорил он, давясь от смеха, – как Олег, озираясь, закапывает заколку поглубже, а потом скелет на плече заносит в подъезд. А из окон соседи смотрят, обалдевшие.

Теперь уже все расхохотались.

– Я не понял, – сказал Седой, покосившись на Светлого, – как ты определил, что там была именно корчма, а не хутор какой?

– Вычислил. Посмотришь потом сам по карте. Там, в этом месте дорога раздваивается, причём, одна поворачивает под прямым углом. Это – основная, Витебск – Полоцк. (Не современная, а старинная. Современная дорога проходит немного в стороне). С трёх сторон на одинаковом расстоянии были деревни. Рядом ручей в глубоком овраге и мост через этот овраг. В таком месте просто обязана быть корчма. А на карты она не попала, потому что все пользуются картами, из которых самые старые – середина девятнадцатого века. Если корчма там была раньше, то на карты могла и не попасть.

– Да, уж, железная логика, – проворчал Седой. Непонятно было, то ли он согласен с аргументами, то ли ехидничает.

– Монеты, по крайней мере, там поднимали всякие, начиная с чешуек и боратинок* и – до советов. (Боратинки – название медных монет – солидов, Речи Посполитой, чеканившихся в 1659 – 1668 г.г. на монетных дворах Польши и Великого княжества Литовского. По имени итальянского учёного Тита Ливия Боратини, арендовавшего в то время государственный монетный двор).

– Здесь за домами поворот налево, не разгоняйся, – Светлый, как Чапаев с тачанки, указывал направление.

Свернув с асфальта, машина пролетела около восьми километров по разбитой грунтовке.

– Вот тут корчма справа, – показал рукой «штурман», – между дорогой и оврагом. А слева, вот на этом поле была деревня, семь дворов по карте Шуберта. Тут в основном советские монеты попадаются. Корчму мы проверим быстро, а по полю можно весь день ходить. Короче, ставь машину вон там, за кустами, чтобы сильно не маячила, и пошли.

Пока переобувались в резиновые сапоги и собирали приборы, выяснилось, что Мишка вышел сегодня впервые. Даже прибор собрать правильно не может.

– Смотри-ка, у тебя такая же «Аська»*, как и у меня, – удивился Седой, – за сколько покупал? (Аська – народное название металлодетектора Гаррет АСЕ -250).

— Я не покупал, я у брата двоюродного одолжил, он сейчас на больничном, ногу сломал. Я столько историй интересных слышал, что давно хотел сам попробовать. Деньги откладывал, чтобы себе прибор купить, да вот…, наверное, не получится. У матери проблемы серьёзные.

– Это у Анны Сергеевны, что ли? – Серый собрал прибор быстрее всех, и направился уже в сторону поля, но остановился. – И что случилось у моей любимой соседки?

– Арестовали её. Могут срок дать приличный.

– Ни фига себе! – Серый подошёл к Мишке. – Что же она могла натворить? Такая женщина приличная…

– Она бухгалтером работала в России. В Москве. В какой-то серьёзной компании. Месяц там, неделю дома. Деньги хорошие привозила. Такая счастливая была. Мы тут уже начали планы строить. Я же полгода, как с армии пришёл, работаю охранником в магазине. Да, ты же знаешь… Ну, вот. А последний раз уехала, через неделю позвонила и сказала, что её арестовали за растрату, плачет, говорит, что не виновата, её подставили. Своё начальство её же и топит. Говорит, надо адвоката хорошего… тысяч десять баксов, чтобы заплатить ему, иначе посадят. А где взять столько денег – не знаю.

– Понятно, – Седой хмыкнул, – по ходу её с самого начала приняли, чтобы подставить. Аферисты! Сами подумайте, что – в Москве мало своих желающих поработать бухгалтером в крутой фирме? А они гастарбайтеров ищут в Беларуси. Здесь народ то доверчивый. Москвичи не хотят работать грузчиками, асфальтоукладчиками, на стройках, таксистами и так далее. В общем – где тяжёлом физическом труде. А бухгалтеров там сколько хочешь. Но местных не берут. Мало ли какие у них могут оказаться связи! А у гастарбайтера какие могут быть связи в Москве? Никаких! Короче – подстава сто процентов. И адвокат у них на фирме наверняка не из последних, раз фирма крутая. Чтобы выиграть у них процесс, надо иметь очень хорошего юриста. Такие адвокаты больших денег стоят. Я думаю, десять тысяч ещё мало будет.

Мишка тяжело вздохнул. Все задумались. Чем тут поможешь? Таких денег ни у кого не было.

– Не отчаивайся, Мишка! – Серый хлопнул его по плечу. – А для чего у тебя в руках волшебная палочка? Тебе, как новичку должно обязательно повезти. Где-то вот здесь, на этом поле лежит золотая монета времён Лизки или Аньки*. Тебе осталось только её найти. Вперёд! (*Имеются ввиду российские императрицы Елизавета Петровна и Анна Иоанновна).

На краю поля Седой долго объяснял Мишке, как пользоваться прибором.

– Ставишь режим на «все металлы», вот так…, мощность немного не до конца, чтобы меньше железа цеплялось. Теперь прислушайся.

Он провёл Мишкиным прибором по краю поля. Тот отозвался целой очередью однотонных звуков.

– Ого, сколько железа! Вот на него не обращай внимания. А всё остальное копай. Смотри на прибор, если показывает вот этот сегмент и всё, что справа от него – копай. Это цветмет. Мусор: всякие там пробки, проволоку, гильзы и другое, на поле не выбрасывай, а то через год приедешь, и опять будешь тратить время на выкапывание этой же пробки или гильзы.

– А куда его?

– Я в карман складываю. Видишь, у меня в каждом кармане пакеты из-под молока. В одном будет мусор, в другом: – кусочки меди, латуни, – всё, что можно сдать на цветмет. А вот в этом будут монеты и всё, что представляет интерес: пуговки, крестики и так далее. Мусор можно вытряхивать периодически, лучше – на обочину дороги. Это, чтобы он больше никого не отвлекал.

Ушедшие вперёд Серёги сошлись вместе и что-то разглядывали.

– Что там у вас? – Крикнул Седой.

– Копейку петровскую поднял, – ответил Светлый, пряча в карман добычу, – убитая, наглухо.

– Жалко, что убитая, – прокомментировал Седой, – ну, что, выдвигайся параллельно крайним следам, а я пойду следом.

Чтобы проверить всё поле, распаханное на месте бывшей корчмы четвёрке «рыбаков» понадобилось пройти по одному разу в одну сторону и обратно. На всё ушло около часа.

Подвели итоги. У Светлого – одна копейка Петра Первого, одна копейка Николая Первого и пуговица «орёл на пушках»*. (*Пуговица царского солдата-артиллериста). У Серого – две «боратинки» и гривенник Екатерины Второй. У Седого – одна «боратинка», пятнадцать копеек 1930 года, бронзовый крестик-«листик» и пуговица с царским орлом. У Мишки – только одна «боратинка» и обломок от крестика.

– Нормально для начала, – похвалил его Светлый, – если «боратинку» сумел зацепить, то что-то более крупное точно не пропустишь.

Серый чувствовал себя счастливее других:

– Я сегодня уже не зря съездил, – он дал всем полюбоваться найденным гривенником, – ну, что, переходим на основное поле?

– Я, пожалуй, пробегусь по следам новенького, проверю качество работы, – Седой направился обратно на выбитое поле, – потом присоединюсь к вам.

– А я сначала поищу, где здесь мужской туалет. – Мишка положил на траву прибор, снял рюкзак, – что-то у меня с непривычки живот бунтует.

– А это тут везде, – засмеялся Серый, – хоть в каждую выкопанную ямку, что б труд зря не пропадал.

Мишка направился в заросли малины на краю оврага.

Седой прошёл по Мишкиным следам до конца поля, развернулся и направился обратно. Мишка пропустил только гильзу от автоматного патрона и кусок алюминиевой проволоки. Так что, качество работы новичка можно было оценивать на «отлично».

– Смотри, что я нашёл, – привлёк его внимание Мишкин голос. Он стоял на краю поля между пахотой и малинником и держал в руках какой-то чёрный предмет.

– Снаряд, что ли? – Седой издалека никак не мог рассмотреть, что у Мишки в руках.

– Не. Тут кувшин какой-то и вроде даже с монетами.

– Иди ты! – Седой воткнул лопату, прислонил к ней прибор и поспешил к Мишке.

– Понимаешь, – скороговоркой рассказывал Мишка, пока Седой приближался, – я хотел заглянуть в овраг, подошёл к его краю, а земля обрушилась. Я съехал вниз вместе с кустом малины. Сходил в туалет, а когда стал выбираться, увидел сбоку вот эту штуку. Он вертикально стоял на краю свежего обрыва. Там слой земли только сверху, а так один песок. В общем, я его взял, он почти целый, только сверху кусок отбит и треснут сверху донизу. Сверху в нём какая-то труха была с песком вперемешку. Я всё выгреб, а дальше вроде монеты. Только они как спрессованные, сам посмотри.

Седой заглянул, и у него перехватило дыхание. Кувшин был заполнен на две трети. Лежавшие сверху почерневшие кругляшки, судя по размерам, могли быть серебряными рублями восемнадцатого века. А выглядывавшие из-под них края монет жёлтого цвета – скорее всего золото.

– Может, разбить кувшин? – Предложил Мишка.

– Зачем? Подожди, разбить всегда успеем, – Седой оглянулся, поднял сухую ветку, отломил кусок и получившейся палкой пошевелил монеты. Они явно сдвинулись со своих мест.

– Ну, вот, сейчас и посмотрим, – Седой достал из кармана куртки полиэтиленовый пакет, расстелил его на траве и аккуратно высыпал на него содержимое кувшина.

Убедившись, что кувшин пуст, Седой отложил его в сторону и взял из получившейся кучки жёлтую монету.

Сомнения в том, что это было золото, исчезли сразу. Чувствовался вес. С одной стороны двуглавый орёл с круговой надписью «самодержецъ всеросiскi», с другой – гордый профиль с лавровым венком на голове. Из круговой надписи Седой понял только «Алезиевич».

– Обалдеть! – Седой растерянно посмотрел на Мишку, – это петровская золотая монета. Только номинала не вижу, и даты нет. Что за хрень?!

Мишка протёр пальцами большую монету, которая сразу заблестела серебром, и прочитал:

– «Всеа России повелитель црь Петр Алек… вич». Тут какие-то буквы непонятные… А с другой стороны: «манета добрая, цина робль»… тут «о» какая-то непонятная, может: «рубль»? И ещё какие-то буквы древние.

– Ну-ка, – Седой взял у него монету, присмотрелся, – рубль петровский. А дата буквами указана. Обалдеть! То есть – из самых первых! Когда же их стали выпускать?.. Где-то 1704 – 1705 годы… обалдеть!

– На эти монеты можно адвоката нанять?

– Что? – Седой не сразу врубился, о чём идёт речь. Потом сообразил. – Если я не ошибаюсь, любого из этих рублей за глаза хватит. А про золотые…

Его перебил звонок телефона. Голос Светлого спросил:

– Что вы там разглядываете, как будто клад нашли?

– Да тут не как будто… подходите, не пожалеете.

Когда остальные члены команды подошли, Седой с Мишкой заканчивали сортировать монеты в разные кучки.

– Ох… еть! – Хором произнесли два Серёги, увидев добычу.

– Мишкина находка, – пояснил Седой.

– Я же говорил, новичку должно повезти! – Воскликнул Серый, покручивая в пальцах золотую монету.

– Все мы когда-то были новичками, – философствовал уже успокоившийся Седой, – но что б вот так… я не припомню.

Светлый взял из пальцев у Серого монету, внимательно вгляделся, шевеля губами:

– Если я не ошибаюсь, это же… – он рывком скинул рюкзак, порылся в нём и достал книжку, на которой было написано: «Каталог российских монет и жетонов 1700 – 1917 аукцион Волмар». Быстро перевернул несколько страниц, – точно! Обалдеть! Это червонец петровский! Рарик! Тут даже цена не указана!

– А сколько такая монета может стоить? – Не унимался Мишка. – Ну, хотя бы, примерно?

– Ближайшая цена, которая указана – за червонец 1715 года – от 150 до 330 тысяч баксов. Эта выпущена раньше, на ней даже даты нет. Получается: с 1701 по 1707 год. То есть, однозначно дороже. Остальные такие же?

– Да, – Седой уже всё пересмотрел, – тут три таких червонца, пять рублей петровских, у всех даты буквами. Остальное – медь, тех годов, в основном польская, «боратинки», да… и чешуйки – одиннадцать штук. Пуговицы: одна ливрейка и четыре старинные солдатские, лысые*. (*То есть без гербов, цифр и других надписей).

– Буквами, говоришь… – Светлый взял серебряный рубль, сравнил с каталогом, – тут разброс от восьми до сорока пяти тысяч американских рублей за монету. Годы – 1704 -1705. Короче, Мишка, тут тебе на адвоката одного рубля серебряного может хватить. Про рыжики я уж и не говорю.

– Да я бы всё отдал, – вздохнул Мишка, – за мамку не жалко.

– Странный какой-то клад. – Серый разглядывал медную монету, – с одной стороны – куча дешёвой мелочи, как будто кто-то очень бедный откладывал на чёрный день или на паперти побирался, даже пуговицы. А с другой стороны – червонцы и рубли. В то время на такие монеты в этих краях и покупать то нечего было. Разве что, целую деревню.

– Я что-то тоже не пойму, – согласился Седой, – обычно какие клады находят? Или серебро, или медь. В зависимости от возможностей хозяина клада. Можно понять, когда вместе с серебряными рублями лежат несколько золотых пяти или десятирублёвиков. Бывают клады из пятаков Катиных* или из чешуи. Серебро советское – «кулацкие» клады. А тут – сборная солянка. (*Имеется в виду Екатерина Вторая).

– Да, тут есть над чем подумать, – согласился Светлый, – но, я считаю, главное тут другое: как Мишке это всё реализовать и не сесть в тюрьму.

– Мне по закону положена четвёртая часть от суммы клада, – отчеканил Мишка, – я думаю, мне четверти вполне хватит на все дела.

Серёги дружно рассмеялись.

– Давай, я тебе объясню, как самый юридически грамотный из всех, – Седой сделал серьёзное лицо. – По закону тебе положена даже не четверть, а половина от стоимости клада, на двоих с собственником земли. То есть, если земля, где найден клад, находится у тебя в собственности, то – пятьдесят процентов. Но, учитывая, что в Беларуси почти вся земля находится в собственности у государства, вот и получается – одна четверть. Это, кстати, главное заблуждение большинства наших граждан, проживающих в собственных домах. Они уверены, что участок у них в собственности. А сунешь его носом в документы и выясняется, что участок у него в пожизненном пользовании с правом передачи по наследству. А собственником земли остаётся государство.

Теперь вторая часть вопроса. При оценке клада учитывается не рыночная стоимость монет, то, что сейчас Серёга смотрел по каталогу, а просто вес металла. Ну, как лом драгметалла. Таким образом, тебе даже сто процентов стоимости этого клада на хорошего адвоката вряд ли хватит.

И третий момент, самый смешной. По нашим законам ты должен сначала получить разрешение на поиск этого конкретного клада, иначе он будет считаться незаконным и подлежит изъятию. Причём в законе указано очень расплывчато, кто должен давать такие разрешения. Но ни один чиновник любого уровня такое разрешение тебе не даст. Потому, что все они в первую очередь думают, как бы чего не вышло. А вдруг, что не так, дело то непривычное. Так и тёплого кресла можно лишиться. Даже, если допустить, что кто-то согласится тебя выслушать, то ты должен обосновать, почему ты собрался искать клад именно в этом месте. На чём основана твоя уверенность. То есть ты должен будешь предъявить всё, что ты имеешь по этому вопросу: какие-то исторические документы, показания старожилов или ещё что-то. А если у тебя действительно есть убедительные документы, подтверждающие, что где-то в ста шагах строго на север от приметного дуба закопана бочка с золотом, то, что сделает нормальный чиновник? Потянет время. Мол, надо согласовать с министерством культуры, с главным археологом, с горгазом (а вдруг, там магистраль проходит), в общем, придумает причины. Скажет, чтобы ты зашёл через недельку. А вечерком сам сгоняет в указанное место с братом, сватом, сыном.

Но это всё так – лирические отступления. Реально то, что нужно разрешение, а его не дадут. И как только ты засветишь где-то свой кувшин, сразу спросят, а кто тебе давал разрешение на поиск клада? Ах, разрешения нет?! Тогда клад конфискуем, а тебя штрафуем! Вот так, примерно. Я не знаю, кто работал над этим законом, но он как бы специально вынуждает людей хитрить, скрывать от государства такого рода находки. Видимо, расчёт на то, чтобы всё уходило в казну. Но, люди то не все идиоты. Конечно, не каждый сможет грамотно и осторожно воспользоваться находкой. Кто-то засветится. Отберут, а самого посадят. А у кого-то получится. Про них никто и никогда ничего не узнает.

– И как же теперь быть? – На Мишку было жалко смотреть.

– Не переживай, научим, – Светлый усмехнулся и достал смартфон, – дай-ка я червонец сфоткаю с двух сторон. Вот так. Ты его отложи, а остальные спрячь куда-нибудь, только не дома.

– Где-нибудь в глухом лесу, посреди болота, – сделал страшные глаза Серый.

– Где наш брат никогда не будет ходить, – добавил Седой, – а лучше – в разных местах. Лишь бы сам потом нашёл. А ты что, Серёга, кому-то показать хочешь?

– Есть у меня один знакомый коллекционер. Пожилой еврей, адвокат по профессии. Но, по-моему, уже не практикует. Подозреваю, что он может дать за монету нормальную цену, – Светлый задумался, – а, собственно, чего откладывать? Сейчас я ему сброшу.

Он уткнулся в смартфон:

– Ну вот, теперь надо ждать, когда ответит. Я спросил, сколько он может дать за такую монету.

– Мне говорили, – Мишка заворожено смотрел на монеты, – что клад положено делить на всех поровну, ну, с кем искал.

Парни переглянулись.

– Нет, Миша, – озвучил общее мнение Седой, – это, если была бы предварительная договоренность. А мы же с утра ни о чём таком не говорили? Так что мы ни на что не претендуем.

– Если я правильно понял, тут основная ценность вот эти монеты, – Мишка отложил в сторону рубли и червонцы, – а остальное ничего не стоит.

– Ну, не то, чтобы совсем ничего, – Светлый оценивающе глянул на кучки монет, – по сравнению с этими – да. А так… петровские копейки, здесь их две штуки, в хорошем сохране, на тысячу российскую потянут каждая.

– Там могут быть особенности, – добавил Серый, – это надо с лупой разглядывать. Могут быть и намного дороже.

– По закону подлости такие редкие как раз никогда и не попадаются, – развёл руками Седой, – а сохран здесь хороший – «кладовый».

– Я думаю, что остальные монеты вы можете себе забрать, если хотите, конечно, – Мишка выжидательно смотрел на парней.

– А мы и не откажемся. – Серый подсел поближе к монетам. – Я сейчас разделю на три части, примерно одинаковые… так… так… Блин! Это надо же, даже пуговки! Что за клад такой странный!? Одна вообще, ливрейка изумительная, с каким-то гербом… надо узнать – чей. Я её в эту кучку положу вместо копейки петровской. Готово! Все согласны, что поровну? Так, Седой, отворачивайся. Кому эту кучку?

– Тебе, – Седой добросовестно смотрел на овраг.

– Зашибись! А эту?

– Мне.

– Ну вот. Оставшаяся – Светлому. Разбираем.

Светлый поднял рюкзак и тут же положил его обратно на траву:

– Я предлагаю, раз пошла такая пьянка, давайте заодно пообедаем и обмоем удачу. Кто – за? Единогласно!

В отличие от пенсионера Седого, который во время сезона старался выезжать «в поле» через день, для остальных каждый выезд был событием. Серёгам надо было, во-первых: согласовать с работой, чтобы у обоих совпал выходной; во-вторых: согласовать с транспортом, то есть с Седым, чтобы тот подогнал свой график под нужный день; в-третьих: надо было угадать с погодой, чтобы не ходить под дождём; и в-четвёртых: определиться с местом, чтобы съездить не зря. Это Седой мог себе позволить, отъехать от города километров пять, походить пару часов по выбитому полю и вернуться домой по звонку жены, чтобы приготовленный ею обед не успел остыть.

Поэтому настроение у парней всегда было праздничным, как при выезде на пикник, на природу. Соответственно и бутылочку прихватывали. Тем более, что за рулём всегда был непьющий Седой.

Вот и сейчас: не спеша «раздавили» бутылку на троих за удачу (Седой за компанию выпил квасу), плотно закусили и, развалившись на траве, вспоминали удачные находки свои и находки знакомых.

– Кстати, – вспомнил Серый, – я сейчас заглянул на кладбище, – он показал на группу деревьев с другой стороны поля, – там в середине стоит огромный дуб. Лет на триста потянет, а под ним памятник, точнее – могильный камень. На камне надпись: «Минька 8 летъ» с твёрдым знаком на конце. Жалко, даты нет, хоть бы примерно знать, когда тут люди жили.

– Восемь лет? Ребёнка похоронили больше, чем сто лет назад, – прикинул Светлый.

– Я думаю, намного больше ста. Камень вплотную к дубу прижат, тот его как бы корнями охватил. А дубу, я же говорю, лет триста.

– Кстати, – Седой задумчиво смотрел на группу деревьев на холме за полем, – я что подумал. Если бы не эти восемь дорогих монет, такой клад мог припрятать какой-нибудь ребёнок. Мелкие монетки, пуговицы…

– Это да, – Серый согласно кивнул головой, – но откуда он мог взять рубли и золото?

Седой только развёл руками.

– Ну-ка, ну-ка, – Серый вытащил из кармана звякнувший смартфон, – ага! Вот уже есть реакция. Читаю: «Если вы уверены, что это не подделка, могу предложить сто пятьдесят тыс. дол.» Во! Что я говорил!

– Не отвечай ему пока. – Посоветовал Седой. – Пусть еврей помучается. Он же понимает, что ты не только ему мог предложить. Глядишь, и цену поднимет.

Седой как в воду смотрел. Когда уже в сумерках подъезжали к городу, в кармане у Светлого опять забрякал смартфон.

– Ого! Читаю: «Дам двести, только больше никому не предлагайте. И хотелось бы самому оценить подлинность». Ну, вот, точно ты, Седой, говорил, переживает коллекционер. Так и до пол лимона догонит. Ну, что, Мишка, давай я с ним на завтра договорюсь, а то он мне всю ночь спать не даст. Тебе двести хватит?

– Да мне вообще-то не деньги нужны. Слушай, ты говорил, что он вроде адвокат. Может он сам… или среди его знакомых есть хорошие адвокаты? Скажи, что я ему эту монету подарю, если мамку отмажет.

– А не слишком ему жирно будет? – Вмешался в разговор Серый. – Хотя, конечно, ты теперь можешь себе позволить.

– Не, не жирно. Мамка дороже. – Мишка насупился.

– Хорошо, тогда я договариваюсь с ним на завтра. – Светлый защёлкал кнопками на смартфоне.


* * *

Через две недели Седой катался на машине по городу по личным делам и решил по пути заскочить в супермаркет, где работал охранником Серый.

Тот как раз был на рабочем месте и порадовал его новостями:

– Соседка моя домой вернулась. Мишка счастливый. Короче, – по порядку. Как только этот нумизмат убедился, что монета настоящая и узнал условия, то заявил, что лучше его самого, адвоката в Витебске всё равно нет. И он лично займётся этим делом. А монету, мол, отдадите, когда будет результат. Сам сразу уехал в Москву. Позавчера вернулся с Мишкиной мамкой. Вчера ему Мишка передал через Светлого монету. Все довольны.

– Я рад за них. А с остальными монетами, что будет делать, не говорил?

Серый развёл руками:

– Я ему посоветовал, если что надумает, то пусть решает с нашей Светлой Головой. А Серёга уже намекнул еврею, что возможно появление ещё одной такой монеты. Тот крепко задумался. Скоро дозреет.

Седой возвращался к машине в приподнятом настроении. Он рад был за Мишку и его мать, что у них всё наладилось. Он никогда не завидовал удаче других коллег по увлечению. Просто был уверен, что когда-нибудь и ему улыбнётся капризная Фортуна. И удача его периодически навещала. Хотя, конечно, пока не в таких размерах. Да, какие его годы… всё ещё может быть.

И никто из участников этих событий не мог даже подумать, что деньги, которые начал собирать Минька в начале восемнадцатого века, чтобы выкупить из тюрьмы свою мамку, помогли в начале двадцать первого века другому Миньке – Мишке – выкупить его мать из тюрьмы. В жизни иногда случаются и не такие совпадения. Жаль, что об этом совпадении никто так и не узнает.

## ИСТОРИЯ ВТОРАЯ


## УПРАВЛЯЮЩИЙ. 1828 год

Фёдор своего барина не уважал. Нет, внешне он относился к Вениамину Михайловичу с положенным почтением. По крайней мере, никто из дворни или крестьян в многочисленных деревнях графа Головкина не мог даже и мысли допустить, что его грозный управляющий Фёдор Селютин не уважает своего барина.

Гости графа Головкина – такие же графы и князья, зачастившие в последнее время в его имение, своими глазами видели, в каком идеальном порядке содержалось разросшееся хозяйство барина. Многие понимали, что в основном это заслуга молодого, но расторопного управляющего Фёдора.

Шесть лет назад, когда Вениамин Михайлович выделил из толпы крестьян коренастого конюха и назначил его управляющим, имение находилось в упадке и хирело прямо на глазах. Крестьяне голодали, да и на столе у барина деликатесы не водились. А вот долги, наоборот, водились и накапливались.

Благодаря природной смекалке и оборотистости Фёдора постепенно всё наладилось. Он мотался по полям и деревням, не гнушался советоваться с крестьянами. В результате точно определял, где и когда сеять пшеницу, а где овёс и гречиху. И ни разу не ошибся.

Правда, однажды чуть было не получился убыток. Это когда Фёдор убедил барина почти третью часть полей засеять картофелем. Эта культура почему-то воспринималась крестьянами в штыки. Даже «чёртовыми яблоками» называли. Но Фёдор каким-то внутренним чутьём понял, что у картошки большое будущее. И урожай получился в первый же год огромным. Да вот беда, половину урожая успели убрать в хранилище, а половина попала под дождь. Решили оставить в полях подсушиться, а ночью неожиданно ударил заморозок и прихватил нежные корнеплоды.

Это потом, со временем, приспособились, а тогда… кто ж знал? Но, Фёдор нашёл выход. Быстро развернул простейшую винокурню. Из подмороженного картофеля получилась хорошая брага, которую перегнали в спирт. Рецепт очистки и приготовления различных напитков Фёдору вовремя подсказали знающие люди. Так что вместо убытков получили ещё и прибыль после продажи напитков в городе.

Пришлось тогда Фёдору покрутиться, добиваясь специального разрешения на такую торговлю. Некоторым чиновникам пришлось, кроме обычных взяток, пообещать специальную привилегию: поставлять для дегустации продукцию винокурни.

Зато сейчас у графа Головкина четыре винокурни, и Фёдор намечает расширение производства. Кроме картофеля для этих целей засеваются поля и сахарной свеклой.

Да если бы только это. А кирпичный завод? Испокон веков рядом с деревней Головкино, где собственно и расположена барская усадьба, находилась огромная лысая гора. Абсолютно бесполезная территория. Ничего на ней не росло, даже сорняки. Потому что вся гора состояла из глины. Сколько нервов Фёдор потратил, убеждая графа вложить деньги в кирпичный завод, а тот только отмахивался. Но сумел уговорить.

Спрос на кирпич оказался огромный. Только успевай деньги считать! Гора уже наполовину уменьшилась. Но это как раз не беда. Таких гор в имении у графа много.

А лесопилка? Такой лес пропадал! Сосны столетние уже переросли своё. Успели приспособить. Доски сейчас вывозят целыми караванами телег. На месте спиленных деревьев молодые сосны посажены для будущих поколений.

А мануфактура? Канатный и свечной заводики? И бабам работа нашлась. И ситец и сукно выпускаются теперь в имении у графа. А на полях и лён и конопля растут. Ни один клочок земли не пропадает.

Даже ребятишки все при деле. Собирают для барина в лесу ягоды, грибы да орехи. Ну, и себя не забывают, конечно.

Крепостные забыли про голод. Одеваются как люди. Если у кого нужда какая случится – помогают всем миром. За этим Фёдор тоже следит.

А барина уважать не за что. Одно только на уме – пиры да балы. Охоту ещё любит. Короче, баловство одно. Во дворце графском постоянно полно гостей. Как же – такой хлебосольный хозяин – липнут, как мухи на… мёд. Имение считается одним из самых богатых в губернии. А всё благодаря управляющему Фёдору.

Если бы не он, барин уже давно бы всё прогулял. Хорошо, хоть в дела вообще не лезет, всё свалил на Фёдора. Сейчас уже и не спорит с ним, если Фёдор что-то новое предлагает. Знает, что всё на пользу будет. Прибыль от имения постоянно растёт. Правда, и расходы тоже растут.

Как ни пытался Фёдор вразумить графа, – и слушать не хочет. Не в деньгах дело, здоровье бы поберёг. Уже под шестьдесят годов, а всё пытается гусарить. А как графиня в позапрошлом году померла, – совсем, как с цепи сорвался. Еле сорок дней выдержал. Потом всех девок дворовых к себе в спальню перетаскал. В баню постоянно с двумя-тремя девками ходит, что б парили, значит.

Фёдор переживал за барина. А как сердце откажет? Не молодой ведь. Сам толстый, лысый, одышка замучила, а туда же. И вино пьёт каждый день, а когда гости – так ещё и много. А это тоже здоровье не укрепляет.

Фёдор даже и думать боялся, что будет, если барин помрёт. Он ведь и сам был крепостным, несмотря на своё высокое положение. Прямых наследников у графа нет. Но какие-нибудь двоюродные племянники обязательно появятся. Род графов Головкиных ещё со времён Петра Первого существует. А как себя новый хозяин имения поведёт – не известно. Поставит управляющим кого-то из своих, а Фёдора могут куда-нибудь и продать от греха.

Но Фёдор был бы не он, если бы заранее не подумал о таком возможном повороте своей судьбы. С некоторого времени стал он понемногу деньги откладывать. Хорошо, хоть барин в финансовые вопросы не вникал. Всеми денежными потоками заведовал Фёдор. Именно к нему стекались денежные ручейки от продажи винных настоек и наливок, излишков мяса, рыбы, грибов, ягод; а также доходы с кирпичного завода, лесопилки, мануфактур.

Один раз в месяц, когда из города приезжал представитель банка за наличкой, граф решал, сколько денег оставить на расходы для пиров и балов. Да и то – на глазок. Откинет в сторону несколько пачек крупных ассигнаций, подумает и с умным видом добавит пачку мелких, – теперь, мол, точно хватит.

Учитывая, что ежемесячный денежный оборот выражался в сотнях, а то и тысячах рублей, Фёдору ничего не стоило каждый раз придержать для себя несколько серебряных рубликов.

Большой глиняный горшок с крышкой, куда он откладывал свои накопления, был уже полон. Фёдор подумывал о том, не завести ли ещё один? Бумажным деньгам он не доверял. С одной стороны они были и легче, и меньше места занимали. Но, с другой стороны могли испортиться в земле, отсыреть и загнить. И ещё, на них стояли номера, то есть, по мнению Фёдора, при желании можно было вычислить, как к нему попала та или иная купюра. Нет, серебро есть серебро.

Горшок тот Фёдор прятал в земле. А как же иначе? Мало ли как дело повернётся? И не во флигеле при усадьбе, где он находился постоянно, а в родительской избе, где он ночевал редко. Тайник был устроен под половицами в сенях. Постоянно в избе жила сейчас только его младшая сестрица Марфушка.

Отца они потеряли, когда Фёдору было десять лет, а Марфушке едва только год исполнился. Виновным в его гибели Фёдор считал барина. Хотя и говорили, что, мол, Кондрат – отец Фёдора – погиб от собственной неосторожности. Но ведь это графу захотелось свежей ухи, и это он отправил мужиков за рыбой на озеро в марте. Лёд то уже был рыхлый, ходить по нему было опасно.

Но мужики – люди подневольные. Приехали втроём, выдолбили проруби, завели сеть. Из них троих двое были щуплыми, ходили по льду как воробьи, а Кондрат был мужиком здоровым, что в рост, что в ширину, да и весил – соответственно. Когда сеть протаскивали, что-то зацепилось. Он подошёл к проруби поправить, да и провалился. Ноги его в этой же сети запутались. А мужики, что за конец сети тянули, в этот момент дёрнули. Вот Кондрата сетью под лёд и утянуло.

Мужики то поняли свою оплошность, побежали к другому концу сети, чтобы его, значит, обратно вытянуть. Да пока бегали, пока сеть ловили, да дёргали, – время то прошло. Сколько можно под водой не дышать?

Так и задохнулся Кондрат. Тридцать лет ему было. Молодой здоровый мужик. Жить бы да жить…, а не судьба.

Работал Кондрат конюхом, и Фёдор, сколько себя помнил, был при лошадях. Так и остался. Поначалу новому конюху помогал, потом сам стал на конюшне за главного. Больно уж хорошо лошадей чувствовал. Ещё и барина возил за кучера.

Графу нравилось всё красивое, чтобы в глаза бросалось. Имение в то время еле концы с концами сводило, а карета у графа была одна из самых дорогих и шикарных в губернии. Соответственно и кучер на ней, – молодой здоровый красивый парень, одетый нарядно. Даже зажиточные городские барышни заглядывались на такого красавца. А графу это льстило.

То обстоятельство, что денег постоянно не хватало, барина сильно раздражало. По его мнению, виноваты в этом были все, кроме него. Особенно он ругал тогдашнего управляющего – старика Акинфия, служившего в своё время ещё отцу нынешнего графа. Однажды в гневе наорал на него:

– Ну, почему ты такой бестолковый!? Да вместо тебя любого мужика из крепостных поставь, и то будет больше толку! Вот, хотя бы Федьку!

И поставил ведь. Сначала, Фёдор думал, что барин остынет, успокоится, да обратно его прогонит. Ан, нет. Видимо, неудобно было тому сразу от своих слов отказываться. А потом граф заметил, как ловко девятнадцатилетний Фёдор делами занялся. Быстро навёл порядок во всём имении. Постепенно прибыль появилась. А спустя шесть лет графское хозяйство из убыточных стало самым процветающим в губернии.

С рыбой, из-за которой погиб отец Фёдора, теперь вообще проблем не было. Это новый управляющий додумался перегородить плотинами два ручья. Один – в самой деревне Головкино, а другой – в Михайловке, в четырёх верстах от центральной усадьбы. В получившиеся пруды запустили рыбу разных сортов. Летом мужики сетями понемногу вылавливали рыбу к барскому столу. А по осени спускали воду, собирали в корзины рыбу покрупнее и закладывали в ледник. Даже на продажу зимой вывозили в губернский Витебск.

Сам по себе Фёдор был видным парнем. Высокий широкоплечий с чёрными волнистыми волосами и аккуратной бородкой. Практически все девки в окрестностях мечтали выйти за него замуж. Но он давно и твёрдо решил, пока сестру замуж не выдаст, сам не женится. А Марфушка едва-едва вошла в нужный возраст – в этом году шестнадцать исполнилось. Парни на неё давно уже заглядывались, ещё бы – такая красавица!

Фёдор же пока отмахивался от всех намёков заслать сватов. Пусть, мол, Марфушка сама определится, кто ей любый.

А где ей было определяться? На девичьих посиделках за пряжей? Там парней не бывает. А во всяких хороводах и других гулянках она только сейчас стала участвовать. Да и то, от робости боялась глаза на парней поднять.

После старшего сына Фёдора его мать рожала несколько раз, почти ежегодно. Но дети не приживались, умирали в младенчестве. Только Марфушка зацепилась за эту жизнь. Мать растила Марфушку до десяти лет, пока не слегла от непонятной болезни и в скорости померла. Последние шесть лет Фёдор был Марфушке и за брата и за отца. Он души не чаял в сестре. Всячески баловал, покупал ей в городе ленты, сладости и наряды, на зависть всем местным девкам.

Одна только сестрица и знала о сбережениях Фёдора. Он ей объяснил, что это – запас на чёрный день. Мало ли, как жизнь повернётся? С деньгами решать различные проблемы всегда проще, чем без них.

Марфушка постоянно жаловалась Фёдору, что ей скучно одной. Все её подружки ровесницы давно были при деле. Работали от зари до зари. Одна она только маялась бездельем. Фёдор только отмахивался, успеется.

Когда в дом к барину потребовалась новая горничная, Федор какое-то время раздумывал, стоит ли пристраивать сюда Марфушку. С одной стороны – работа не тяжёлая, в тепле, в чистоте. А с другой, – не хотелось, чтобы она видела всё распутство, что творилось вокруг барина.

Потом решил, что когда-то надо начинать. Опять же, общаться сестрица будет не только с дворовыми, но и с гостями графа. Среди них часто бывали богатые купцы с сыновьями, да и дворянские дети вряд ли смогли бы устоять перед такой красотой.

Зная характер графа, Фёдор предварительно переговорил с ним о своих планах насчёт сестрицы и попросил её не обижать. Барин махнул рукой:

– Что, у меня девок мало? Приводи, не бойся, не обижу.

Когда Фёдор представил графу свою сестру, он, конечно, обратил внимание, как масляно заблестели глазки на заплывшем жиром барском лице. Но не придал этому особого значения. Не каждый мужик сможет остаться равнодушным, впервые увидев такую прелесть. Тем более, такой старый греховодник, как Вениамин Михайлович.

Но тот пока своё обещание сдерживал. Ему нравилось, что гости любуются его красавицей горничной. Молодые парни шеи вытягивали ей вслед и старались обязательно что-нибудь спросить, ради того, чтобы лишний раз услышать её ангельский голосок.

Третий месяц работала Марфуша в доме. Ей все нравилось. Быстро освоилась, осмелела, подружилась с другими горничными, кухарками, лакеями. Всё чаще её смех колокольчиком разливался в разных концах большой усадьбы.

Беда пришла как всегда неожиданно.

Как-то под вечер Фёдор возвращался в центральную усадьбу верхом из самой дальней деревни Герасимовки. Ехать пришлось вокруг обширного болота, прозванного Гнилым. Это болото занимало довольно-таки большую площадь, что постоянно раздражало Фёдора. Столько земли пропадает без пользы. По краям ещё можно было ягоды собирать: бруснику, клюкву, голубику. А в середину болота никто и соваться то не решался. Даже с краю можно было утонуть в трясине, увлёкшись сбором клюквы.

Вот и сейчас, объезжая болото по большому кругу, Фёдор размышлял, что тут можно придумать. Он остановил коня на невысоком холме возле оврага и задумался. А что, если прокопать глубокую канаву от края оврага до болота? Вода из болота будет стекать в овраг и дальше по нему в реку. Не бездонное же это болото. Сначала края подсохнут, а потом и с серединой можно будет разобраться, постепенно удлиняя канаву. Опять же – торф добывать можно, чем не топливо? Меньше дров уходить будет.

Фёдор ехал не спеша, прикидывал: какой длины будет канава, сколько мужиков потребуется, чтобы её выкопать, сколько времени на это уйдёт. Он так загорелся этой идеей, что решил немедленно поделиться с графом своими соображениями. Хотя, он знал, что барин с ним всё равно согласится. Он давно уже не спорил с любыми предложениями своего управляющего.

Когда, занятый своими мыслями, он вошёл в дом, то сначала не обратил внимания на испуганные взгляды двух горничных, которые, казалось, к чему-то прислушиваются.

Мажордом Кузьмич тоже находился в фойе и направился к нему навстречу чуть ли не бегом.

Фёдор машинально сказал ему:

– Доложи барину, надо срочно переговорить, – но тут услышал громкие голоса, доносившиеся со второго этажа из спальни графа.

В голосе Марфушки, который Фёдор ни с кем не мог перепутать, чувствовались слёзы и отчаяние. Его заглушал голос графа, говорившего хлёсткими, как удары кнута, фразами. Разобрать отдельные слова было невозможно.

– Что тут происходит? – Фёдор, глядя в потолок, по инерции сделал пару шагов в сторону лестницы на второй этаж.

– Туда нельзя, барин осерчает, – мажордом преградил ему дорогу.

– Барин, не надо! – раздался сверху крик Марфушки полный такого смертельного ужаса, что Фёдор больше не думал.

Он решительно оттолкнул в сторону Кузьмича, прыжками взлетел на второй этаж и распахнул дверь в спальню графа.

Марфушка лежала на спине поперёк кровати, а барин держал её одной рукой за горло, другой задирал подол у платья. Марфушка отчаянно кричала, пытаясь двумя руками поправить платье.

У Фёдора от волнения даже слова застряли в горле. Он кое-как сумел выговорить:

– Барин, ты что делаешь? Ты же обещал!

Граф, не меняя позы, повернул голову, уставился на Фёдора мутными глазами и рявкнул:

– Кто позволил войти!? Пошёл вон!

Фёдор сделал ещё один шаг к барину и повторил:

– Ты же обещал!

– Пошёл вон, я сказал! Указывать он мне будет! Немедля прикажу выпороть! А завтра продам! Обоих! Совсем обнаглели! Быдло!

Граф весь покраснел от напряжения и злости. Он выкрикивал эти слова, не глядя на Фёдора, обеими руками разрывая платье на своей жертве. Она опять закричала как раненая птица.

У Федора потемнело в глазах. Он схватил с тумбочки тяжёлый бронзовый подсвечник и с размаху опустил его на затылок барина. Тот хрюкнул и затих, его тело грузно сползло на пол. Марфушка, освободившись, села на кровать, начала поправлять платье и замерла, зажав рот руками и глядя на Фёдора широко открытыми от ужаса глазами.

Фёдор пришёл в себя. Он удивлённо глядел, как возле головы графа на полу растекается тёмно-красная лужа.

Наступившую на мгновенье тишину разрезал женский крик. У входа в спальню стояли две перепуганные горничные. Из-за их спин вытягивал шею Кузьмич.


* * *

На следующий день Фёдора и Марфушку арестовали и увезли в город в полицейский участок для следствия. Через месяц Марфушку выпустили, а Фёдора осудили и отправили на каторгу.

На открывшееся наследство погибшего графа Головкина предъявили права сразу несколько дальних родственников, о которых никто ранее и не слышал. В результате всё имение было раздербанено по кускам.

Поселившийся в центральной усадьбе двоюродный племянник покойного графа был убеждённым сторонником жёсткой дисциплины в отношениях с крестьянами. Для начала он приказал выпороть всех крестьян без исключения (в том числе баб и девок) за то, что не уберегли графа. Специально привезённый им палач работал кнутом от рассвета до заката. Над деревней стоял постоянный вой.

Когда через месяц в Головкино появилась похудевшая Марфушка, жители деревни обвинили её во всех страданиях и несчастьях, доставшихся крестьянам. Чего только ей ни наговорили злые бабьи языки. Марфушка проплакала всю ночь, а под утро пошла на пруд и утопилась. Следующей ночью по непонятным причинам сгорел дом, в котором выросли они с Фёдором. Место, где был дом, со временем заросло бурьяном. Строиться на этом месте никто не решился.

Про Фёдора больше никто ничего не слышал. Скорее всего, сгинул на каторге. А может – сбежал и жил где-то под чужим именем? Кто знает? По крайней мере, за спрятанными монетами никто так и не пришёл.


* * *


2013 год


Бывшую барскую усадьбу возле деревни Головкино предложил «отработать» Серёга Светлый.

– Современная деревня Головкино, – объяснял он Седому по телефону, – «переехала» со старого места на полтора километра. Сейчас она находится на берегу озера. А там, где когда-то была усадьба и деревня возле неё, сейчас поле, которое каждый год перепахивают. Многие считают, что старая и новая деревни были на одном и том же месте, и барская усадьба была где-то под современными домами. Но это не так. Я с лупой сидел над картой Шуберта*. (Карты Шуберта – середина 19 века). Сравнил её со спутниковой, учёл все ручьи и овраги, короче – вычислил. В прошлом году мы с Серёгой там были. Усадьбу нашли, но поработать дождь помешал. Только вымазались как черти.

В этом году поле было засеяно озимой пшеницей. Её уже везде убрали. Только вот перепахали или нет – не знаю. Но, на худой конец, по стерне тоже можно ходить. В крайнем случае, переедем к Михайловке, это дальше – километра четыре. Там тоже интересно было бы походить.

– Как скажешь, начальник. – Седой, отработавший около двадцати лет в колонии особого режима, никак не мог отделаться от зековских выражений. – Поедем втроём?

– Тут ещё Игорь просится. Я тебе про него рассказывал. Нормальный парень, вроде. Возьмём?

Седой засмеялся:

– Я знаю, что с ненормальными ты долго не общаешься. Конечно, возьмём.

Про Игоря Светлый рассказывал, что у того особенная манера поиска монет. Он нацелен не на «потеряшки», как большинство, а на поиск кладов. Он убеждён, что места, где когда-то стояли дома, усадьбы, корчмы и церкви, уже основательно вычищены конкурентами. Поэтому отрабатывает прилегающую местность, вычисляет, где были бани, сараи, конюшни. Передвигается быстро, размахивая прибором с огромной катушкой. И что интересно – находит. Уже несколько кладов поднял. Правда, по его словам, ценных пока не было. Или медь Николая Второго, или советское серебро. На таких кладах не разбогатеешь.

После короткого знакомства, пока ехали в машине, Игорь решил поделиться наболевшим:

– Представляете, последний клад – три с половиной килограмма серебра – пришлось отдать по цене лома.

– Почему? – Общий вопрос озвучил Серый, расположившийся на заднем сиденье вместе с Игорем.

– А кому оно нужно – советское серебро? Представляете – целый чугунный котелок с монетами и ни одного рубля или полтинника! Только монеты по десять, пятнадцать и двадцать копеек. И ни одной – тридцать первого года!

– Не повезло, – философски заметил Светлый. Все знали, что такие монеты были большой редкостью. Их стартовая цена на аукционах начиналась с двух тысяч долларов.

– Ну, почему, – задумался Серый, – можно было эти монеты поштучно потихоньку продавать. Больше бы заработал.

– Ага! На всю жизнь хватило бы, чем заниматься, – съехидничал Игорь, – сиди и жди целый месяц, чтобы очередная монетка продалась по цене булки хлеба. Нет уж! Отдал сразу оптом, хоть прибыли и немного, зато сразу. Сбагрил и забыл.

– Ты что, в скупку сдал, что ли? – Седой удивлённо повернул голову назад.

– Эй! Ты лучше на дорогу смотри, – испугался Игорь, – а то сейчас все приедем! Нет, конечно, что я – совсем больной, что ли? Там бы подождали, пока я всё выложу им в окошко, и вызвали милицию. Пришлось бы объяснять, где взял… и так далее. Не сразу, но нашёл нужного человека. Тот взял всё оптом.

– И со многими ты разговаривал, пока искал нужного человека? – Поинтересовался Светлый. В отличие от водителя Седого, он разговаривал, не поворачивая головы назад, а глядя строго на дорогу. – Я к тому, что про клады лучше вообще никому не говорить. Вообще, в этом я согласен с Мюллером. Это он, кажется, сказал: «Что знают двое, знает и свинья». Какие бы не были надёжные друзья, но где гарантия, что кто-то не скажет жене, брату, матери? А те – ещё кому-то. Через несколько дней дойдёт до соответствующих органов. Или я не прав? Как считаешь, Седой?

– Прав, конечно. – Седой согласно кивнул головой. – Как работают органы, я хорошо знаю. А у нас – в Беларуси – они ещё и хорошо работают. Здесь серьёзной преступности нет, вот они от скуки и разрабатывают всяких кладоискателей, вроде нас с вами.

– А от жены вообще невозможно скрыть, – задумчиво заметил Серый, – если, конечно, ценный клад. Как ты ей объяснишь, где взял деньги на машину или квартиру? Я имею в виду, если речь идёт о нормальной семье, когда вместе живут всю жизнь, а не о временном сожительстве, где деньги у каждого отдельно.

– Отсюда вывод, – продолжил свою мысль Светлый, – если, к примеру, сейчас кто-то из нас находит клад, то его нужно, во-первых: разделить на всех поровну: во-вторых: каждый должен объяснить своей жене, то, что он принёс, он нашёл сам, и другие это не видели. Так хоть какая-то надежда будет, что жена не проболтается, раз уж от неё скрыть невозможно.

– Про мою жену вообще отдельный разговор, – Седой опять повернул голову, но тут же исправился, – она у меня от природы ясновидящая. А к тому же за сорок лет совместной жизни до того подстроилась ко мне, что мои мысли уже через стенку чувствует. Что-то скрыть абсолютно невозможно. А насчёт того, что делить нужно на всех, ты тоже прав. Если один нашёл и забрал себе, остальные могут легко проболтаться жёнам или ещё кому-то. Терять то нечего. А так – все заинтересованы материально. Опять же – если клад имеет большую ценность. А если там куча монет, которые ничего не стоят, то можно и не делиться.

Дальнейший разговор свёлся к вопросу: какой клад считать ценным, а какой – нет. Учитывая бесконечность возможных вариантов, к какому-то конкретному выводу так и не пришли. Наконец Светлый подвёл итог:

– Хорош делить шкуру неубитого медведя. Тем более, что мы уже приехали. И, по-моему, мы удачно приехали.

Действительно нужное поле было распахано и, по всей вероятности, недавно. И ничем не засеяно.

– Вот на этом месте когда-то и была деревня Головкино, – пояснял Светлый, когда все вчетвером, проваливаясь сапогами в рыхлой распаханной земле, дошли до середины поля, – а там, за полоской деревьев была барская усадьба. Я думаю, здесь мы вряд ли что найдём интересного. Откуда у крепостных могли быть деньги или что-то ценное? А в советское время здесь уже деревни не было. Керамики и кирпича здесь, как видите, хватает, а железо звенит слабо.

– А вот там была плотина, – Игорь указал лопатой, – видите: два длинных холма, между ними в низине ручей. На холмах с обеих сторон как бы выступы навстречу друг другу.

Парни присмотрелись.

– Ну, у тебя и фантазия, – рассмеялся Серый, – а может, это мать-природа так постаралась?

– Могу поспорить, если спуститься вниз и внимательно присмотреться, там обязательно будут или большие камни валуны, а может даже и остатки свай. Деревня была на этом месте, а рядом пруд. Всё правильно. А вот здесь, смотрите, был дом.

Все удивлённо уставились под ноги. Игорь пояснил:

– Вот это тёмное пятно выделяется, неужели не видите? Вокруг светлый песок, а в центре почти идеальный круг – чёрный. При пахоте все неровности сглаживаются, почва постепенно съезжает в низину. Здесь, на верхушке холма когда-то был дом. Потом, когда стали пахать, земля заполнила все низкие места, а верхушка соответственно срезалась. Вот здесь почвы почти не осталось. А подпол был под каждым домом. Почва сверху его и заполнила. По идее – здесь бы пошурфить, да время жалко. Знать бы точно, кто здесь жил, а так… день убьёшь впустую. Может, здесь жил главный бедняк в селе, который монеты видел только издали.

– Интересно, – Серый засмеялся, – может, ты скажешь, где баня стояла?

– Скажу, – Игорь осмотрелся. – В деревне была одна улица, больше здесь просто не поместится, там – уже лес. С этой стороны пологий склон переходит в ложбину, где протекает ручей. То есть, там был пруд. Один ряд домов стоял так же, как этот дом. Другой ряд домов – напротив. Посредине улица, по которой ездили на телегах, гоняли скотину, ходили люди. Огороды с этой стороны упирались в пруд, с той стороны – в лес. Если хозяева этого дома имели свою баню, то она была в конце огорода, возле пруда. Так воду в баню таскать ближе. То есть баня была, скорее всего, вон там. – Игорь показал короткой лопатой, как указкой.

Серёги повертели головами, прикинули и согласились.

– Логично, – выразил общее согласие с доводами Игоря Седой, – я как-то никогда не задумывался над планировкой деревень. Нашёл место, где был дом, определил по железу и выбиваю. Железо перестаёт звенеть, разворачиваюсь и иду обратно, рядом со своими следами. Да и все так делают.

– Ну и зря, – у Игоря было своё мнение на это счёт. – На месте всяких бань, сараев и конюшен кладов закапывалось не меньше, чем под жилыми домами.

Поле, где когда-то располагалась усадьба, было тоже распахано. Со всех сторон оно было окружено редким лесочком, в котором преобладали берёзы и дубы. Отделялось одно поле от другого невысоким перелеском.

Седой был заядлым грибником с детства. И сейчас, в конце лета, он вспомнил, что два дня подряд шли дожди с грозами при относительно тёплой погоде.

– Надо проверить лесочек, как тут дела обстоят с грибами, пока вы расчехляете оружие, – объявил он и исчез за деревьями.

Через минуту из леса донеслись его восторженные вопли:

– Да тут подосиновиков, хоть косой коси! Парни, может, ну их, эти монеты? Переключимся на грибы?

Через некоторое время он выбрался из кустов и тоже стал собирать металлоискатель.

– А грибы где? – Серый удивлённо посмотрел на пустые руки Седого.

– Пусть подрастут, перед уходом соберём, свежее будут, куда их сейчас?

– Что, действительно много?

– Серьёзно. Ногу поставить некуда. Подосиновики, боровики, лисички. Там всем хватит, – Седой быстро собирал прибор, – но мы же не за ними приехали?

Парни разбрелись по полю во все стороны. Минут через пятнадцать Игорь объявил, что ему здесь не интересно и решительно направился на прежнее поле, широко размахивая прибором. Остальные восприняли это равнодушно – вольному воля.

Игорь вышел на место бывшей деревни, прикинул, где стояли дома, и направился вниз в сторону ручья. По его расчётам получалось – по нижней части огородов, по местам расположения бань, если они были вообще.

Подойдя к месту предполагаемой плотины, Игорь подвёл итог. Обломок бронзового крестика, две плоские свинцовые пуговицы и одна копейка 1985 года. Походил по выступу, где была плотина. Здесь земля не пахалась, копать было сложнее, а результат: с десяток алюминиевых пробок от бутылок с вином или водкой и одно бронзовое колечко от конской упряжи – «конина».

Видимо, это место использовалось для обеденных перерывов колхозниками или студентами, что ежегодно отправлялись им в помощь «на картошку».

Игорь не расстраивался. Он давно уже привык к таким результатам. Остальные на месте барской усадьбы наверняка подняли уже по две-три монеты, но он им не завидовал. Вероятность найти что-то ценное таким способом ничтожно мала. Медные монеты, пролежавшие в земле двести-триста лет, никуда не годятся. Коррозия сделала своё чёрное дело. Особенно на полях, обильно удобряемых ежегодно различными химикатами. Там даже номинал понять зачастую трудно. Серебро же последней трети девятнадцатого века и начала двадцатого (включая советское – до тридцать первого года), ничего не стоило. Да и сам металл, из которого изготовляли монеты, был серебром лишь наполовину – биллон. Более старые серебряные монеты практически не попадались. А из тех, что попадались, большинство было или затёрто «при жизни», (то есть, когда были в обращении), или погнуты, исковерканы, или с дырками – использовались в монистах.