# Эпоха перемен. Записки покойного Г.Г. Майера, хирурга и ясновидящего

Александр Александрович Телегин

Направление повести – фантастический реализм. Её герой Герберт Герхардович Майер становится свидетелем Великого распада. Бóльшая и счастливейшая часть его жизни проходит в Таджикистане, где он проводит уникальную операцию и становится лучшим хирургом Душанбе. Предвидя наступающие трагические события, он в 1980 году переезжает в Сибирь, где знакомится со многими необычными людьми. Здесь его застаёт эпоха перемен, и всё кругом, включая людей, становится незнакомым. Повествование охватывает события с 1940 по 2008 год: разложение советских элит, межнациональные конфликты, победу Ельцина, октябрьские события 1993 года. Обложка создана на ресурсе Canva.

Русь! встречай роковые годины:

Разверзаются снова пучины

Неизжитых тобою страстей…

(М.А. Волошин «Дикое поле»)

## Глава 1. Собрание перед выборами

Зима и пятиминутка начались одновременно. Едва лишь главный врач – худой, высокий, самодовольный, в очках, страшно похожий на Кролика из мультфильма про Вини Пуха, – взял слово, повалил снег.

– Вы, несомненно, знаете, что нам предстоят выборы в областной совет. В областной совет! ― повторил он и строго посмотрел на меня. Я потупился. – Нашим кандидатом является достойный человек, я бы сказал, очень достойный человек, заместитель главы администрации области, то есть, заместитель нашего губернатора, наш земляк, уроженец Красноболотнинского района Степан Иванович Безутешнов[1], – наступила тишина, некоторые втянули головы в плечи. – От того, как мы проголосуем, как мы проголосуем, зависит судьба нашего района и, я не побоюсь этого слова, области. Да, области! Я, товарищи, даже представить себе не могу, что будет, если мы не проголосуем за Степана Ивановича. Во-первых, мы не сможем закупить необходимое нам медицинское оборудование, во-вторых, не сможем сделать ремонт, потому что деньги на это может дать только Степан Иванович. И, наконец, в-третьих, в-третьих, нынешний двухтысячно гм-гм… сами знаете какой год, станет самым позорным в истории нашего Макушинского района, если мы, если мы! не выполним свой долг, не оправдаем высокого доверия области. Ведь вы знаете, товарищи, что Степан Иванович выдвигается нашим губернатором на пост Председателя областного Совета, я хотел сказать Думы.

Кролик сделал многозначительную паузу.

Сидевший рядом со мной Марк Владленович Лошадкин заёрзал на стуле:

– Мне надо позавтракать, ― прошептал он.

– Пожалуйста, пожалуйста, ― согласился я также шёпотом.

Марк Владленович осторожно, чтобы не шуметь, приподнял Золотую Звезду Героя Социалистического Труда, прикрывавшую вход в нагрудный карман его белого халата, достал несколько бутербродов с сыром и колбасой, завёрнутых в фантик от конфеты «Мишка косолапый», развернул и стал медленно и тщательно жевать.

– Так вот, ваша задача, ваша задача, ― продолжал Кролик, ― с каждым вашим пациентом, с каждым пациентом, провести беседу и разъяснить ему, что голосовать надо только за Степана Ивановича.

– Мне надо запить, ― опять прошептал Лошадкин.

– Пожалуйста, пожалуйста, запивайте, ― разрешил я снова шёпотом.

Марк Владленович достал из внутреннего кармана крохотный флакончик, отвернул пробку и наполнил её горячим кофе. По ординаторской распространился такой аромат, что врачи стали тихонько поводить носами и сглатывать слюнки.

Кролик – тоже проглотил слюну и продолжил:

– Основная ответственность ложится на вас, участковые! Заведующие ФАПами![2] Если в ваших сёлах Степан Иванович не наберёт нужного количества голосов, я найду способ расправиться с вами! Запомните: никто из вас не останется на рабочем месте, если в вашем селе Степан Иванович не победит. Теперь перейдём к практическим вопросам. От нашей Центральной районной больницы в предвыборный штаб Степана Ивановича направляется наш испытанный товарищ, член нашей партии ― гм-гм… сами знаете какой ― Маркс… виноват, Марк Владленович Лошадкин. Он займёт пост заместителя руководителя штаба.

«Опять без ЛОРа останемся», ― подумал я про себя и тяжко вздохнул.

– Чего вы вздыхаете, ― спросил Лошадкин шёпотом.

– Так, ничего.

– Марк Владленович, я думаю, Вы уже имеете опыт работы по предыдущим выборным кампаниям и с честью справитесь с возложенными на Вас задачами, ― сказал Кролик.

– Конечно справлюсь, ― спокойно ответил Лошадкин.

«За сто тысяч отчего бы и не справиться», ― подумал я опять про себя.

– Во всяком случае, все ресурсы нашей больницы в Вашем распоряжении. Так, следующая задача. Фаина Ивановна, как вы себя чувствуете?

– Ничего, ― Фаина Ивановна, оживлённая и бодрая, как двадцать семь лет назад, поднялась со своего места.

– Фаина Ивановна, вам как пенсионерке, оставшейся нашей активисткой, как самой, не побоюсь этого слова, мобильной из нас, мы поручаем обойти всех жителей нашего района, поговорить с каждым, достучаться, так сказать, до каждого из семнадцати тысяч сердец. Справитесь?!

Фаина Ивановна ответила, как поклялась:

– Справлюсь! Всех обойду, до всех достучусь! Товарищи! Нам обязательно надо выбрать Степана Ивановича, потому что он обещал купить новую мебель для храма имени Рождества Пресвятой Богородицы.

– Вот-вот, Фаина Ивановна, на это и напирайте в беседах с людьми: Степан Иванович – глубоко верующий человек.

– Мне опять надо позавтракать, да вот не знаю, будет ли удобно, ― наклонился ко мне Лошадкин.

– Ради Бога, мы прекрасно всё понимаем.

Действительно, все знали, что городские врачи порекомендовали Лошадкину принимать пищу пятьдесят девять раз в сутки – по числу прожитых им лет, но в очень небольших количествах:

– Кушайте, кушайте на здоровье.

Снова откинулась Звезда, и по ординаторской распространился запах настоящих португальских шпрот в прованском масле, а следом запах такого цейлонского чая, какой уже и не растёт на Шри-Ланке.

Тут и Кролик не удержался: дважды проглотил слюну, закашлялся и сбился:

– Ах, да, не забудьте упомянуть, Фаина Ивановна, что в восьмидесятые годы Степан Иванович был послан нашей партией и правительством на Шри-Ланку, и в самые короткие сроки наладил поставки оттуда цейлонского чая. Я хотел сказать, шриланкийского.

– Не забуду, упомяну. Только…. У меня конъюнктивит. Боюсь, микробы выедят мне зрачок.

– Ничего, доктор Габов выпишет вам хороших глазных капель.

– Бесплатных капель нет. Их в списках не значится.

– Стыдитесь, доктор Габов!

– Фаина Ивановна наш старейший сотрудник!

– Неужели она не заслужила, чтобы мы бесплатно вылечили ей глаза?! – это накинулись на Габова все присутствовавшие врачи, среди которых не было ни одного, кто трепетно не любил бы милой Фаины Ивановны.

– Было б сказано, ― вяло согласился Габов.

На этом пятиминутка закончилась. За окнами была сплошная снежная пелена.

«Ах, Фаина Ивановна, Фаина Ивановна! Как-то она пойдёт по такому бурану стучаться в семнадцать тысяч сердец?» ― тревожно подумал я.

Впрочем, постойте, дайте-ка я расскажу вам про Фаину Ивановну.

Но прежде чем рассказать, как я познакомился с Фаиной Ивановной, надо рассказать, как я оказался в Макушино. А прежде чем рассказать, как я оказался в Макушино, надо рассказать … о всей моей жизни до этого.

## Глава 2. Нападение орла и его последствия

В начале войны я младенцем был вывезен из Поволжья в Киргизию. Родителей забрали в Трудовую армию, я остался на попечении дедушки и бабушки. Жили мы в землянке под скалой.

Однажды летом, когда бабушка пасла в горах баранов, а дедушка делал тайком ответвление арыка к нашему огороду, меня унёс горный орёл. Я взвыл от страха, дедушка услышал, тоже заорал и побежал за нами, подпрыгивая и отчаянно стараясь дотянуться до орла мотыгой. Я был тяжелёхонек, и орёл никак не мог набрать высоту. Орёл и дедушка выбивались из сил. Скорость бега дедушки снижалась пропорционально скорости полёта орла, поэтому дедушка не отставал. Но, теряя скорость, орёл терял и высоту. Наконец, дедушка дотянулся до него мотыгой, орёл клёкнул от боли, выронил меня и улетел.

Я ударился о землю, и тут со мной что-то случилось. Подбежал дедушка, и я увидел у него под пиджаком дряблое, бешено колотящееся сердце с неплотно закрывающимся митральным клапаном.

– Ты не убился? – закричал дедушка плачущим голосом.

– А ты, а ты… Съел абрикос, а мне не да-ал, ― завыл я, заглядывая в его почти пустой желудок.

Вскоре нам пришлось тайно покинуть Киргизию. Проклятый орёл поселился на скале прямо над нашей землянкой и не отставал от меня. Ещё двенадцать раз я был объектом его покушений, и дедушка с бабушкой, подкупив местного коменданта и выправив какие нужно справки, ночью, когда все орлы спят, скрылись со мной в неизвестном направлении.

Всплыли мы на окраине Душанбе. Отца и мать я больше не увидел. Косточки их остались в фундаменте Норильского металлургического комбината, присвоенного в своё время двумя ловкими юношами, чьи имена слишком известны, чтобы их здесь называть.

Взрастал я, лелеемый дедушкой и бабушкой, и, окончив школу в 16 лет, естественно, стал хирургом, потому что мне не требовались ни рентген, ни УЗИ – мои глаза, благодаря орлу, заменяли мне все эти приспособления.

Пока я учился на хирурга в мединституте, дедушка с бабушкой до 76 лет работали в колхозе и одновременно выращивали в своём личном подсобном саду виноград, персики и чудесную хурму. Продавая их на рынке, они пересылали мне в институт все вырученные деньги. На всю жизнь сохранил я самую нежную любовь и благодарность к этим святым для меня старикам.

Надо ли говорить, что, получив диплом, я первым делом помчался обрадовать их. Со слезами на глазах рассматривали они мою красную корочку. Весь день мы праздновали, и предавались тихой радости. Вспоминали моих покойных родителей и строили планы дальнейшей счастливой жизни. Однако тою же ночью дедушка с бабушкой одновременно тихо скончались во сне, оставив меня одного одинёшенького.

## Глава 3. Необычная операция и женитьба

Но в том же 1962 году из ближайшего к Душанбе кишлака привезли к нам в республиканскую клинику молодую женщину-узбечку. Следом за нею в чемодане, в операционную внесли две её ноги, только что отрезанные циркулярной пилой. Ноги были обложены укропом, и лавровым листом со льдом – об этом позаботился отец несчастной – философ и народный целитель, друг поэта Хамзы Ниязи.

Первым на всём белом свете делал я подобную операцию и мог бы прославиться на весь мир, как Кристиан Барнард[3], но корреспондент, газеты «Советский Таджикистан», который должен был написать статью об этой операции, заблудился, и вместо больницы оказался в соседнем Афганистане. Там, быв укушен каракуртом, забыл, куда и зачем его посылали, перевалил хребты Гиндукуша, и убежал в Индию, где следы его навсегда затерялись. Два корреспондента из Москвы, командированные следом редакцией «Правды», ― Косячков и Зильберштерн ― тоже заблудились, также очутились в Афганистане и приняли там ислам.

Операция длилась тридцать шесть часов и прошла удачно. Я соединил все сосуды, нервные пучки, и даже сформировал запасные пути иннервации, из нервов коленного сустава старого верблюда. Уже через две недели Зухра – так звали пострадавшую – достаточно быстро двигала ногами, а ещё через месяц, едва прихрамывая, переступила со мной порог ЗАГСА.

О, как счастлив был я с Зухрой в первые годы нашей совместной жизни. Правда иногда от неё уж чересчур сильно пахло лавровым листом и укропом, и тогда я благодарил её мудрого отца, за то, что не обложил её ноги чесноком и луком.

Спустя месяц после свадьбы я заметил в животике Зухры двух головастиков и сообщил ей об этом:

– Дорогая, у нас будет ребёнок. Вернее, два ребёнка – мальчики.

Зухра заплакала от счастья. Могла ли она помыслить в тот страшный миг, когда осталась без обеих ног, что через год при ней будут не только её сильные, добротные ножки, но вдобавок муж и два чудесных мальчугана. Я хотел назвать сыновей одного в честь деда Готлибом, а второго в честь отца Герхардом. Услышав такие имена, Зухра расплакалась. Она с детства мечтала о Фархаде и Меджнуне. Я уступил.

Прошло десять лет. Сыновья мои росли чрезвычайно одарёнными. Съёмочные бригады таджикского телевидения были частыми гостями нашего дома. Отдел пропаганды республиканского ЦК преподносил нас как образец интернациональной семьи, где дети одинаково бойко говорят на немецком, узбекском, таджикском и русском языках. Пацаны мои знали наизусть не только Онегина, но сыпали цитатами из «Проделок Майсары», которые читал им их дед – друг Хамзы Ниязи. Надо ли говорить, что и Рудаки, Саади, Фирдоуси, Омар Хайям не ушли от их внимания.

Однако в это время стали проявляться мои ошибки, сделанные в ходе операции.

Пока мышцы Зухриных ног были слабы, действие верблюжьих нервов было не так заметно. Но по мере их крепчания, походка её становилась похожа на бег дромедара[4], и, когда мы вместе шли в кино или магазин, мне приходилось бежать вслед за ней как спринтеру, но я всё равно не успевал, так высок и длинен был её шаг, вернее прыжок.

Надо ещё сказать, что у моего тестя было двенадцать дочерей. Зухра была средней. Когда младшие подросли, в ЦК родилась идея создать женскую хлопководческую бригаду из этих двенадцати сестёр. Их одновременно приняли в партию, дали по новенькому комбайну, и под присмотром телевидения, вывезли на хлопковое поле.

Как это водилось на Советском Востоке, из них выбрали героя, и выбор, к несчастью, пал на мою Зухру. Сёстры четверть своего хлопкового сбора записывали Зухре, в первый же год она побила все рекорды и ей присвоили звание Героя Социалистического Труда. Я уже заказал ей костюм для поездки в Москву, как в последний момент в нашем ЦК решили, что Зухра своими верблюжьими прыжками может перепугать членов Политбюро или… Во всяком случае прыгать по Георгиевскому залу как корабль пустыни – неприлично. В Москву поехал первый секретарь и привёз золотую звездочку в Душанбе, где к походке Зухры привыкли.

Я уже собирался сделать новую операцию и иссечь верблюжьи нервы, как вдруг однажды тесть привёз ей особые рабочие ботинки и праздничные туфельки, сделанные его другом ― башмачником из Старого Ташкента ― с применением космических технологий. При каждом шаге в них срабатывали маленькие реактивные двигатели, которые давали импульс, гасивший силу верблюжьего скачка. Чудесная обувь была красивой, модной, только слегка поскрипывала, словно под ней хрустел только что выпавший снег. Походка Зухры опять стала обыкновенной, и она устремилась к новым трудовым подвигам.

## Глава 4. Дважды Герой Социалистического труда

Настал трагический для меня 1979 год. Фархад и Меджнун окончили школу и поступили в Первый Московский медицинский институт. Я упрашивал Зухру оставить свой хлопкоуборочный комбайн и остаться дома. В крайнем случае, я пристроил бы её в свою клинику уборщицей. Она просила ещё годик, поставив себе цель побить рекорд Турсуной Ахуновой[5] и стать дважды Героем Социалистического Труда, чтобы в родном кишлаке установили её бронзовый бюст.

Скрепя сердце, я согласился ещё на один сезон. Радостная, полная надежд, уехала она в свой кишлак. Сёстры старались вовсю и писали на её счёт не четверть, а половину собранного ими хлопка, и Зухра достигла результатов невиданных, неслыханных и невозможных. Но, так как результаты были зафиксированы на бумаге, а хлопок действительно лежал на складах, Зухре Указом Президиума Верховного Совета СССР было присвоено звание дважды Героя Социалистического Труда с установкой бронзового бюста на родине героини.

И вот мы с ней летим в Москву. И вот она обычной человеческой походкой подходит к Леониду Ильичу Брежневу. Он прикалывает ей вторую Звезду Серп и Молот и Орден Ленина и трижды целует в обжаренные среднеазиатским солнцем щёки. И всё это снимает телевидение – программа «Время».

Через день мы вчетвером с Фархадом и Меджнуном, которым ради такого случая предоставили в институте недельный отпуск, возвратились домой. Нас встречал весь Таджикистан. Приём в ЦК, праздничный обед в Совмине. На следующий день мы поехали в родной кишлак Зухры. А там в центре кишлака, на площади перед конторой – вот он ― бронзовый бюст. На постаменте сидит Зухра – красавица, с двумя звёздочками на груди.

Народ гулял три дня. Только на плов ушло 132 курдючных барана. Играли на народных инструментах. Девушки танцевали в национальных костюмах. В последний день вышла в круг и Зухра. Так и поплыла по кругу, как лебёдушка. Потом подпрыгнула, притопнула, прихлопнула ножка о ножку… И вдруг из-под каблуков её чудесных туфелек вырвался столб огня, треск и гул заглушил испуганные возгласы, и в одну секунду Зухра взмыла ввысь и исчезла в синем небе. Никто ничего не мог понять. Вопли, плачь, паника, мечущиеся люди. Я не мог поверить в то, что случилось только что на моих глазах. Никогда не забуду заплаканных глаз моих сыновей, устремлённых в небо, и дикий визг их одиннадцати тёток. Долго мы ждали нашу милую Зухру, но на Землю она больше не вернулась.

Через неделю меня вызвали в КГБ и сообщили, что башмачник из Старого Ташкента оказался агентом ЦРУ и давно охотился за конструкцией нашего новейшего хлопкоуборочного комбайна. Он получил задание переправить Зухру в Пакистан, но не рассчитал и заложил в её реактивные туфельки слишком много топлива, и вместо Пакистана она улетела в космос. Негодяй уже задержан и даёт признательные показания.

Ещё через месяц ко мне пришёл представитель Академии Наук, и официально заявил, что Зухру следует считать погибшей.

Мы совершили обряд похорон, сыновья мои уехали обратно в Москву, я вновь остался один одинёшенек. Единственное, что у меня было – работа.

Я считался лучшим хирургом Таджикской ССР, и жил бы спокойно в Душанбе до самой смерти. Но… Всё бы хорошо, да что-то нехорошо, как сказано у дедушки Гайдара. Что-то тёмное вползало в нашу жизнь и принимало форму видений и слухов.

В начале 1980 года я увидел вещий сон. Мне снилась толпа вопящих людей, бегущих кто в тапочках, кто босиком по глубокому снегу через перевал. «Духи! Духи! Вовчики![6]» ― проносилось по толпе, и тогда люди метались в панике и бежали ещё быстрее на обмороженных ногах, прижимая к себе плачущих детей.

Я проснулся. Конечно, я ещё не знал, кто такие вовчики, но понял одно: через двенадцать лет в Таджикистане нас, русских, будут убивать. К русским я относил, конечно, и себя – советского немца. Я понял, что надо уезжать в Россию пока не поздно, и стал собираться.

В июле приехали на каникулы Фархад и Меджнун.

– Правильно, отец! Мы ведь из Москвы тоже не вернёмся. – Что-то зловещее послышалось в этих словах, но я отогнал от глаз смертное виденье и немедленно забыл его.

Втроём поехали мы в кишлак попрощаться с роднёй. Отец Зухры ― дедушка моих сыновей – не перенёс гибели дочки и измену друга – башмачника из Старого Ташкента. Он не узнавал нас, постоянно плакал и звал Зухру. Дни его были сочтены. Он угасал на глазах и на руках одиннадцати дочерей.

После обеда, оставив старика под присмотром старшей дочери, всею роднёю пошли мы к бюсту Зухры. К постаменту был привязан грязный ишак. Завидев нас, он стал хрипло орать, выставляя жёлтые зубы, жалуясь на горькую ишачью жизнь. В ту же минуту вывалил он под постамент содержимое своего кишечника. Сёстры закричали, застрекотали, одна схватила ишака за уши, другая пыталась отвязать верёвку. Ишак мотал головой, не понимая, в чём он провинился. Вдруг из конторы вышел его хозяин и, молча, не обращая на нас никакого внимания, отвязал ишака, вскочил ему на спину и ускакал так быстро, как только позволяли тонкие ишачьи ноги.

Одна из сестёр-хлопкоробш пошла в контору ругаться с председателем Хамидом Каримовичем, Фархад и Меджнун побежали домой за метлой и лопатой. Прощания не получилось.

Я пришёл к Зухре вечером один: «Прощай, больше я тебя на этом свете не увижу», ― сказал я, обнял бронзовую голову своей жены и последний раз поцеловал её в губы. Странно, но и от бронзы одуряющее пахло лавровым листом и укропом.

Тихо-тихо вышли из аллеи Фархад и Меджнун и вместе со мной обняли бронзовое тело своей матери. Долго стояли мы вчетвером, слившись воедино – трое мужчин во плоти и бронзовая женщина, нагретая дневным азиатским зноем. В последний раз мы были вместе и были живы. Но чем глубже становилась ночь, тем быстрее остывала бронза, и она стала уходить от нас. Мы оставались тёплыми и живыми, а она стыла, стыла… Но, отчаянно борясь со смертью, она стала высасывать тепло из нас. О, как она не хотела уходить!

– Ну вот и всё, ― сказал я, отрываясь от бюста, и уводя Фархада и Меджнуна. – Вот и всё!

Мы пошли по сонному кишлаку куда глаза глядят.

Я дрожал как в лихорадке и не только от бронзового холода. Какие-то слова рвались наружу. Я должен был что-то сказать своим сыновьям. Это что-то было ужасно важно, но в то же время страшно, может даже губительно для моих сыновей. «Молчи, молчи!» ― приказывал я себе. Но не в моих силах было противиться судьбе. Я не выдержал, и уста мои отверзлись.

– Пройдёт совсем немного времени, ― сказал я, ― и вы услышите много скверного о вашей матери и о вашей Родине. И много горьких минут придётся вам испытать, потому что всё, что вы услышите, слишком уж будет похожим на правду. Только, заклинаю вас, что бы вы ни узнали, не отрекайтесь, любите и будьте верными. Легко любить мать уважаемую, хорошую во мнении людей, но только сильные люди любят мать любую, что бы о ней ни говорили. Вам скажут, что ваша мать обманщица, все свои награды и почёт добыла обманом, и приведут в подтверждение много несомненных фактов. А вы верьте только ей, и знайте, что она настоящая героиня. Глубоко лежит её правда – не всегда можно её предъявить ― но в неё надо верить. И также скажу я вам, что легко любить Родину хорошую, чистую и добродетельную, но только лучшие умеют любить Родину любую, даже когда все называют её плохой и преступной, и быть верными ей и только ей.

– Отец, но разве наша мать обманщица, а наша Родина преступная?

– И ваша мать не обманщица, и наша Родина не преступная. Но как не поверить в ложь, когда все её утверждают! Как оставаться верными, когда все предали? Сможете?

– Сможем! – ответили Фархад и Меджнун.

На следующий день я проводил сыновей в Москву. А ещё через день сам сидел на остановке, ожидая автобус до Ташкента. Подошёл пожилой азербайджанец:

– Разрешите присесть?

– Пожалуйста, пожалуйста.

– Аликпер Алиевич Гумбатов, ― представился он.

– Вы бывший строитель из Баку и едете в Комсомолабад на заработки, ― огорошил я его.

– Откуда вы знаете? – испугался он.

– Я вижу по рукам – в них навек въелся цемент.

– А-а, ― он успокоился и через десять минут настолько проникся ко мне расположением, что стал рассказывать очень доверительно.

– Хотели строить здесь склад, но нас опередили армяне, ― он почему-то оглянулся вокруг, будто проверяя, не подслушивает ли кто. ― Эти армяне – я называю их вторые немцы. Нет, вы не подумайте, я куммунист. У нас в Баку выйдешь во двор – каких только детишек нет – белый, рыжий, чёрный; русские, армяне, азербайджанцы, лезгины, греки – сердце радуется, дружба народов! Сейчас едем в Комсомолабад. Я действительно бывший строитель, но на заработки еду не я, а два старших сына и три племянника. Я буду готовить еду, приглядывать, чтобы не делали разврат, ну и так, организовать что – туда, сюда. Я ведь уважаемый человек. Мне 68 лет, и я ни разу не был свидетелем! – Он сделал паузу, чтобы я по достоинству оценил этот факт. – У меня мама ещё жива. Ей 107 лет.

– А откуда вы знали, что я еду в Комсомолабад? – снова насторожился он.

– У вас в руках билет до Комсомолабада.

– А-а, у вас хорошее зрение! ― а потом ни с того ни с сего, наклонился и сказал, понизив голос:

– Знаете, у нас ведь хотели убить товарища Алиева.

– Да вы что?!

– Да! Это знает вся республика! – он явно остался доволен, что не только мне его, но и ему меня удалось удивить.

– Да как же?

– Председатель Совета Министров, Генеральный Прокурор и Председатель Верховного Совета составили заговор. Они хотели убить товарища Алиева и захватить власть. Дааа! Они пошли к его повару и сказали: «Приготовь сегодня обед, и влей в борщ вот это», ― и дали ему маленький флакончик. А повар был русский, ― сказал Аликпер Алиевич с таким уважением, что сомнений не осталось: русский повар не предаст. И действительно, повар отнёс флакончик самому Алиеву и всё рассказал.

«Ты получил задание от вышестоящих товарищей и должен его выполнить», ― сказал Алиев. «Но как же так?» ― «Делай, что тебе сказано, а остальное предоставь мне».

На другой день товарищ Алиев после заседания ЦК сказал: «Мы с вами, товарищи, хорошо поработали, окажите мне честь, останьтесь со мной обедать».

Накрыли стол, товарищ Алиев сказал тост, выпили коньяку. «А теперь, товарищи, закусывайте, закусывайте, ешьте борщ!» И все стали есть, только трое тех да товарищ Алиев не прикасались к еде. «А что же вы не едите?» ― «Спасибо, спасибо, мы не хотим, мы сыты». – Но ведь всё так вкусно, и товарищи едят». – «Спасибо, Гейдар Алиевич, что-то нет аппетита». – «А может у кошки есть аппетит?» ― сказал Гейдар Алиевич. Открылась дверь, и в столовую вошла кошка.

«Ну-ка, попробуй борща, ― сказал товарищ Алиев кошке и подал ей свою тарелку, ― неужели товарищи правы, и повар приготовил невкусно?» Кошка поела из тарелки Гейдара Алиевича, тут же упала и сдохла. – «Так вот в чём дело! Председатель КГБ! Арестуйте этих негодяев!»

– А как же остальные члены ЦК? Съели отравленный борщ?! – ужаснулся я.

– Да! Но ведь в коньяке, что они выпили перед едой, было противоядие. Это чистая правда. Их потом судили. Всех приговорили к расстрелу. Вся республика знает!

Я не стал расстраивать старика и не сказал ему, что слышал точно такие же истории о первых секретарях узбекской, таджикской, туркменской, киргизской компартий. Разница была только в должностях заговорщиков, да в такой маленькой детали, как противоядие в коньяке.

Подошли сыновья и племянники Алиевича, встали рядом с ним скромно. Смущались то ли его, то ли меня. Алиевич посмотрел на них вопросительно.

– Это город в Киргизии[7], ― сказал старший по виду.

– Да!? – удивился Алиевич, ― и далеко отсюда?

– Не очень.

– Гм, ― Алиевич задумчиво посмотрел перед собой на приближающийся автобус.

– Это какой автобус? – спросил он. – Наш?

– Нет, ташкентский, ― тихо ответил сын или племянник.

– Это мой автобус. Прощайте, ― сказал я Алиевичу, от сердца пожимая руку симпатичному старику, ― и не переживайте – ваш младший сын вернётся из Джелалабада живым и здоровым! – автобус рванул с места, а старик с сыновьями и племянниками остались стоять с открытыми ртами.

## Глава 5. Секретарь парткома

Итак, летом 1980 года я приехал в Макушино. Почему в Макушино – не знаю, так получилось. Мне хотелось в Сибирь, в самую кондовую русскую глубинку. Главврачом тогда был Лошадкин. Ему только что исполнилось тридцать два года, у него не было ещё язвы, он не принимал пищу ни тридцать два, ни пятьдесят девять раз в сутки и не был Героем Социалистического Труда. И, самое главное: звали его тогда по-другому: не Марком Владленовичем, а Марксом Владиленовичем.

Маркс Владиленович принял меня неприветливо – он был отчего-то не в духе.

– Хирург? Ну, нужны хирурги. Нате вам ключ от двадцать девятого кабинета и скажите Фаине Ивановне, что она поступает в ваше распоряжение. Как хирургическая сестра, разумеется.

Что-то в голове у меня кувыркнулось, бог знает почему, я представил себе толстую старуху со злым лицом, седыми патлами, выпуклыми, словно сливы, глазами, с папиросою во рту. Я отправился искать её, чтобы сообщить, что она поступает в моё полное распоряжение, разумеется, как хирургическая сестра. Едва я открыл двадцать девятый кабинет, как тотчас в него вошла женщина в белом халате, как две капли воды похожая на только что сложившийся в моей голове портрет.

– Вы Фаина Ивановна? ― спросил я, совершенно уверенный в своей правоте, но она оборвала меня.

– Я Сара Абрамовна Каценфройнд, а Фаина Ивановна в реанимации. Как реанимационная сестра, разумеется. А вы из райкома?

– Нет, я назначен в ваше учреждение хирургом, ― сказал я, отметив про себя, что моё ясновидение начало давать сбои.

– А! Ну-ну! ― и она, достав пальцами с жёлтыми выпуклыми ногтями папиросу из пачки «Севера», задымила. – Идите, идите, ― сказала она, увидев мою заминку, ― я ничего не украду.

– Я не сомневаюсь, что вы ничего не украдёте, но…

– Впрочем, я хотела с вами посоветоваться. У меня в детском отделении подростки мужского и женского пола бегают друг к другу в палаты. Чтобы чего не вышло, я решила перевести их на постельный режим.

– О! – искренне удивился я.

– А чтобы режим соблюдался, я хотела бы снять со всех трусы. Как вы думаете, это можно?

– С точки зрения прав человека ― едва ли.

– Вы думаете? Гм… Когда я была в Евпатории главным врачом санатория, я со всего корпуса снимала трусы. Кстати, вы бывали в Евпатории?

– Увы, кроме Средней Азии, нигде не был: Душанбе, Самарканд, Джетисай, Гулистан, Янгиер – слышали?

Она пропустила мой ответ и вопрос мимо ушей.

– Ах, Евпатория, Евпатория – голубая страна, обсыпанная ракушкой, песком и извёсткой. Там так медленно по небу едет луна, поскрипывая колёсами, как крымский татарин с повозкой…[8] Кстати, вы слышали о судьбе крымских татар?

– Да я и сам в некотором роде крымский татарин.

– Да ну! А как ваша фамилия?

Я назвал. Она некоторое время тупо смотрела на меня своими сливовыми глазами. Наконец, до неё дошло:

– А, в этом смысле! Ну, идите, идите к своей Фаине Ивановне. Вам повезло – идеальная операционная сестра. И человек хороший. Я её искренне люблю, но предостерегаю вас: она секретарь больничного парткома, при ней – ни слова о политике, и ни в коем случае не говорите, что вы диссидент.

– Помилуйте, да разве я сказал вам, что я диссидент?

– Зачем же говорить – это и так видно.

Я засмеялся:

– Уверяю вас, почтенная Сара Абрамовна, вы сильно ошиблись: я не люблю диссидентов, ибо предвижу результаты их деятельности.

– Какие результаты?

– Плачевные. ― ответил я, закрывая за ней дверь двадцать девятого кабинета. – Так где, вы говорите, реанимационное отделение?

– На втором этаже, прямо против лестничной клетки. Будьте осторожны, наша техничка Вера Степановна только что вымыла лестницу – не убейтесь.

Я пошёл по указанному адресу. В реанимационной палате над постелью больного склонились двое в белых халатах – мужчина и женщина. Я спросил разрешения войти и отрекомендовался.

– Главный анестезиолог Михаил Ивáнов сын Похлёбкин, ― подал мне руку мужчина.

Я немного опешил от такого представления, но быстро овладел собой:

– А вы, если не ошибаюсь, Фаина Ивановна? – обратился я к женщине.

Она повернулась и посмотрела на меня. У неё были большие ярко-синие глаза.

– Маркс Владиленович сказал, что вы будете моей хирургической сестрой. Приказ он подпишет сегодня же.

– Хорошо, ― сказала она просто. И голос её мне сразу понравился.

Ей было сорок три года, но кожа её была гладкой и упругой, как у ребёнка. Я вгляделся в её внутренние органы и невольно воскликнул про себя: «Вот это да!» – они были здоровыми и чистыми, как у восемнадцатилетней девушки.

Она лишь на мгновение отвлеклась на меня, и маленькими, проворными пальчиками ввела больному иглу в вену. Я увидел, что она профессионал высочайшей квалификации. Больной даже не вздрогнул. Впрочем, он был без сознания.

– Что с ним, ― спросил я.

– Рак печени в четвёртой стадии. Вчера привезли из онкоцентра – диагноз полностью подтвердился. Отослали к нам умирать. Думаю, не больше трёх дней ему осталось, ― сказал Похлёбкин. Фаина Ивановна отошла и встала за спинку кровати, на глаза её навернулись слёзы. «Вид страданий не очерствил её сердца», ― отметил я про себя.

– Это редактор нашей районной газеты Аркадий Самсонович Фрукт, ― сказал анестезиолог.

– Он очень, очень добрый человек, ― всхлипнула Фаина Ивановна, ― у него трое маленьких детей, ― слёзы из её глаз чистыми струйками побежали по круглому лицу.

Такое искреннее, неподдельное горе произвело на меня самое сильное впечатление. Я взглянул на больного.

Выглядел он неважно: как говорится, краше в гроб кладут. Но что-то в его облике диссонировало со словом рак.

– Позвольте, ― сказал я и, подойдя к постели умирающего, приподнял его рубашку.

Я увидел сильно увеличенную печень, но никакой опухоли не было. Не был больной и алкоголиком. Цирроз, но не алкогольный. Так что же? Какая удача, не может быть!

Описание этой болезни я встречал всего два раза в жизни – первый раз в древнем индийском манускрипте, второй раз о подобном случае мне рассказали местные жители в Коканде. Их рассказы, как легенда, передавались из уст в уста в течение веков и обросли всякими фантастическими подробностями. Суть их в том, что много, много лет назад в Коканде жил судья – или кадий – по имени Абдурахман. Судил он вкривь и вкось, и за мзду мог выдать воробья за слиток золота, а ишака за пять пудов серебра. Впрочем, эту легенду можно встретить в повести нашего замечательного писателя Леонида Соловьёва о Ходже Насреддине. Так вот, оказалось, что ложь в огромных количествах сама по себе является ядом. Кадий Абдурахман настолько отравил себя ложью, что его перекосило, он окривел на один глаз, и, в конце концов, пожелтел, как лимон, а ладони у него стали ярко красными, как у шимпанзе. Все признаки алкогольного цирроза! Но он был правоверный мусульманин и не знал даже запаха алкоголя. Наконец, когда вопрос уже встал о жизни и смерти, он бросил свою судейскую практику и выздоровел! Легенды говорят, что он прожил ещё тридцать лет и не только избавился от цирроза, но выправился, прозрел на слепой глаз, женился и произвёл на свет трёх сыновей!

– Тут какая-то ошибка! ― сказал я, радуясь, что смогу утешить милую Фаину Ивановну, ― У него нет рака! У него цирроз печени, а это, согласитесь, не одно и то же.

– А как вы определили, что у него нет рака? – недоверчиво посмотрел на меня Похлёбкин.

– По многим признакам, – ответил я уклончиво.

– Но в онкологической больнице подтвердили диагноз…

– Забудьте, что подтвердили в онкологической больнице. У него цирроз и, причём, очень редкая форма цирроза. – Я поймал на себе взгляд чудесных глаз Фаины Ивановны. И недоверие, и робкая надежда читались в них. ― Я гарантирую выздоровление этого больного! Требуется совсем немного – он должен перестать лгать, – тут я осёкся. Кажется, я забылся, и меня занесло.

– С чего вы взяли, что Аркадий Самсонович лгун? – сурово спросила Фаина Ивановна, и глаза её потемнели, как Чёрное море. – Вы в первый раз его видите!

– Я не хотел никого обидеть. Я хотел сказать, оставьте его в покое, и я вам гарантирую, что через три дня он будет есть манную кашку.

– А я вам гарантирую, что через три дня мы будем его хоронить, ― мрачно сказал Михаил Иванович.

– Через три дня мы будем хоронить совсем другого человека, ― возразил я.

## Глава 6. Сара Абрамовна и её «политбюро»

Вечером ко мне домой зашла Сара Абрамовна:

– Что вы им наговорили, я же предупреждала вас: не показывайте, что вы диссидент. Они обрядили вас чуть не в убийцы. Кому вы напророчили скорую погибель?

Пришлось кое-что пересказать неотвязчивой старухе. Рассказ мой произвёл на неё неожиданное впечатление.

– Герберт Герхардович! – возопила она в совершенном восторге, удивительно чётко и правильно произнося моё имя (Бог весть, откуда она его узнала). – Не знаю, как вы поставили этот диагноз, но, клянусь, он полностью соответствует действительности. Этот Фрукт… Вы ведь знаете выражение «Ну и Фрукт!». Оно вошло в русский язык отсюда ― из Макушина. Невозможно читать статьи этого Фрукта в районной газете, чтобы не воскликнуть: «Ну и Фрукт!». Вы знаете, его откопал в соседнем Макушинском ОПХ Владилен Лошадкин, когда его назначили первым секретарём. С ним приехал и его папаша – престарелый Потап Иванович, которого он тут же поставил заведовать торговлей.

Фрукт стал главным редактором районной газеты и пошёл писать статьи, что Потап Иванович старейший член партии, организатор Советской власти в Сибири. Старик сам в это поверил и придумал от себя, будто в декабре 1923 года он лично встречался с Лениным, тот дал ему мешок ёлочных игрушек и со словами: «Поезжай, Потап, порадуй сибирских детишек», проводил до калитки горкинской усадьбы. С тех пор старик регулярно выступает со своими воспоминаниями в школах, а Фрукт каждый год печатает эту ахинею в газете.

Сара Абрамовна разошлась. Она оседлала своего любимого конька и погнала по дороге обличительства.

Вскоре я узнал, что никто из жителей не называет районную газету «Макушинские зори» иначе чем «брехаловка». Прежде она называлась «Степная правда». Но однажды надо было срочно выдать номер с отчётом о пленуме райкома. Из названия выпали три буквы, и весь тираж вышел под названием «Степная вда». Понятно, газета с таким названием не имела морального права освещать такое важное событие, как пленум райкома. Тираж был уничтожен, номер перепечатали, Фрукт самолично набрал название и намазал его краской. Но и в следующем тираже значилась проклятая «Степная вда». Фрукт кинулся к наборному ящику. Литеры трёх букв исчезли из названия будто их и не было. Невозможно описать его отчаяния! Он приварил буквы сваркой ― всё нормально! Стоят как гранит! Начинают печатать – они словно испаряются. Газету печатали всю ночь, извели трёхмесячный запас бумаги, и только в шесть часов утра, наборщик по фамилии Цинцинатов (благодаря этому подвигу имя его осталось в Макушинской истории) предложил: «Давайте переименуем газету». Набрали название «Макушинские зори» ― после бессонной ночи ничего лучшего на ум не пришло. Название встало на положенном месте, будто всегда стояло. С тех пор и пошли «Макушинские зори».

Мне некогда было слушать разоблачения Сары Абрамовны. Надо было как-то обустроиться в квартире, которую предоставил мне Лошадкин: помыть пол, разложить вещи, застелить кровать, чтобы переночевать по-человечески. К тому же хотелось есть. Я стал досадовать на старушку и искать предлог, чтобы выпроводить её вон. Повода не было. Помощь пришла, откуда не ждал. Из кухни прибежала мышь и, нисколько нас не стесняясь, по-хозяйски стала что-то искать.

– Как, у вас мыши!? – Сара Абрамовна удивлённо оборотила на меня свои сливовые глаза.

– Что вас удивляет? Я только приехал и не успел завести кота.

– Тогда пойдёмте.

Недоумевая, вышел я вслед за ней и обомлел. Прямо перед моим крыльцом в три ряда сидело десятка полтора котов. Впереди восседал, очень важный кот с чёрными пятнами над прищуренными глазками. Кого-то он мне напоминал.

– Это Брежнев, ― сказала Сара Абрамовна, ― не правда ли, удачная кличка? А это Суслов, ― она указала на худого котика с острой мордочкой, какого-то блёклого цвета, которому и названия подобрать невозможно. ― А вот это Горбачёв. Видите, какие у него пятнышки на голове? Он, правда ещё не член, но обязательно будет. В общем всё Политбюро. Я вам, пожалуй, оставлю Суслова. Он мне не нужен, да и никому не нужен, а вам сгодится – он хоть и старый, но мышеловный.

– Это всё ваши? – спросил я потрясённо.

– Оправдываю фамилию[9], ― и она повернулась, чтобы идти, но вдруг опять обратилась ко мне, ― А хоронить-то кого будем?

– Да это я так брякнул, не подумав – не придавайте значения.

– Уклончивый вы – толкачом вас в ступе нельзя поймать, ― сказала она и, наконец, ушла со всеми своими кошками. А Суслов остался у меня ловить мышей.

Утром, с папиросой «Севера» зашла Сара Абрамовна:

– Ну как мой котик?

– Шестнадцать штук поймал. Разложил в шахматном порядке по всей кухне.

– Я же вам говорила, что он мышеловный.

– Ну а вы ввели постельный режим? – у меня в голосе против воли проскочила насмешливая нотка.

Старушка обмякла. Вопрос обидел её. Она втянула в себя столько дыму, что некоторое время дымилась сама. Дым выходил у неё изо рта, носа, ушей, из глаз. Даже из-под белого колпака и халата поползли струйки. Я вскочил и схватился за графин с водой, чтобы залить её… К счастью, она справилась сама. Вытолкнула из себя серо-голубые клубы с такой силой, что полминуты в кабинете ничего не было видно.

– Я понимаю, что выгляжу глупо. Вы можете даже принимать меня за сумасшедшую. Хорошо, я откроюсь вам, ибо знаю, что вам можно доверять…. Я их ужасно боюсь….

– Кого?

– Детей! Знаете, они меня когда-нибудь убьют.

– Да что вы, Сара Абрамовна!

– Да, да, да! Когда я родилась, раввин предсказал, что меня убьёт ребёнок. А раввин никогда не ошибается! Никогда!

– Зачем же вы пошли в педиатры?!

– Я хотела идти на терапевтический. Но там конкурс был 60 человек на место. А на педиатрическом был недобор. Я пошла к равви, и он сказал: «От судьбы нельзя уйти. Ты можешь стать хоть электриком, а тебя всё равно убьёт ребёнок».

– Во всяком случае, в ближайшие 10 лет вам ничего не грозит. Я ведь тоже в некотором роде предсказатель.

– Да, я знаю. За тем и шла, чтобы сказать вам…

Но закончить она не успела. Вбежала сияющая Фаина Ивановна:

– Аркадию Самсоновичу стало лучше! Он попросил манной каши и съел полтарелки!

– Завтра он съест больше, ― сказал я.

– Скажите, а как вы так правильно предсказали? Вы что, ясновидящий?

– Я предсказал неправильно. Я предсказал, что он попросит кашки только на третий день.

## Глава 7. Похороны ветерана и спасение Фрукта

А на третий день умер дедушка Лошадкина ― девяностопятилетний Потап Иванович. По совместительству Потап Иванович был отцом Владилена Потаповича Лошадкина – первого секретаря Макушинского райкома партии. Гроб с телом покойного был установлен в районном Доме культуры. «Три дня не иссякал поток макушинцев, желающих проститься со своим знаменитым земляком», ― писала газета «Макушинские зори».

Больница практически не работала. Обе машины «Скорой помощи» были задействованы на похоронах: одна развозила гостей, прибывших из соседних районов и Областного центра, на другой заместитель Лошадкина Лужников был откомандирован в Город за мраморным памятником.

И вот семнадцатого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года Потап Иванович отправился в свой последний путь. Огромная толпа сопровождала его под жарким июльским солнцем. Всё свободное пространство кладбища заполнилось народом. Впереди у свежевырытой могилы стояли родственники покойного: его сын Владилен Потапович – первый секретарь райкома КПСС с женой, внук Маркс Владиленович – главный врач районной больницы, всё районное начальство, областное начальство и начальство из всех тридцати районов области. Мы врачи, тоже оказались в первом ряду.

Траурный митинг открыл инструктор обкома партии, сказав все полагающиеся к данному случаю слова. Затем на трибуну, наспех, но аккуратно сколоченную чуть в стороне от могилы, поднялась Фаина Ивановна.

– Товарищи! Сегодня мы провожаем в последний путь выдающегося человека. Потап Иванович Лошадкин относится к той когорте легендарных людей, которые устанавливали Советскую власть в Сибири, отстаивали её в Гражданскую и Великую Отечественную войну, а затем всю жизнь трудились, не жалея сил и времени, для повышения благосостояния нашего народа.

Потап Иванович родился девятнадцатого ноября тысяча восемьсот восемьдесят пятого года в одной из глухих деревень Иркутской губернии. С самых ранних пор он проникся сочувствием к страданиям народа. В тысяча девятьсот третьем году вступил в нашу коммунистическую партию. В тысяча девятьсот пятом году участвовал в первой русской революции. Он руководил восстанием пролетариата и крестьянства в Иркутской и Томской губерниях. После поражения революции скрывался от царских ищеек, не раз арестовывался и ссылался в Сибирь. После победы Великой Октябрьской социалистической революции был избран членом Томского исполкома Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В жуткие годы колчаковского террора руководил партизанскими отрядами в Сибири. В тысяча девятьсот двадцатом году вновь избирается в различные органы Советской власти нашего края. А в тысяча девятьсот двадцать третьем году крестьяне послали его ходоком к Владимиру Ильичу Ленину. Потап Иванович шесть раз встречался с Лениным. Владимир Ильич обсуждал с ним планы строительства социализма в СССР. После последней встречи, накануне нового тысяча девятьсот двадцать четвёртого года, Ленин вручил Потапу Ивановичу подарки для сибирских детей и сказал: «Борись за наше дело, Потап, всю жизнь борись». И эти слова Владимира Ильича стали для Потапа Ивановича путеводной звездой. Куда бы ни посылала его партия, всюду он отдавал нашему народу все свои силы, весь жар мужественного сердца. В наш район Потап Иванович приехал в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Несмотря на свой преклонный возраст, он работал на самых ответственных хозяйственных постах и ушёл на заслуженный отдых только пять лет назад. Товарищи! Сохраним же навсегда светлую память о Потапе Ивановиче!

Фаина Ивановна сошла с трибуны и очутилась рядом со мной.

– Как я выступила? ― спросила она. ― Я отвёл глаза и ничего не ответил.

После похорон мы вместе вернулись в больницу.

– Вы не пойдёте на поминки? – спросила она.

– Мне надо посмотреть своих больных. А вы?

– А я дежурю в реанимации.

– А-а. Как чувствует себя Аркадий Самсонович?

– Он давно в общей палате. Сегодня съел на завтрак пять тарелок манной каши. Завтра его выпишут.

С папиросой во рту, в облаках дыма шла навстречу Сара Абрамовна. Её рабочий день кончился, она шла, наслаждаясь свободой и напевая: «Тум бала, тум бала, тум балалайке».

– Сара Абрамовна! Вы почему не были на похоронах? – строго спросила Фаина Ивановна.

– Я могу иметь своих прав человека? Я могу не ходить туда, куда не хочу? ― волнуясь, Сара Абрамовна всегда переходила на свой собственный диалект.

– Все хотят, одна вы не хотите. Я чувствую ваши антисоветские настроения! Мне придётся поставить о вас вопрос на парткоме. Вас ведь и из Крыма выгнали за это!

– Никто меня не выгонял, я сама уехала. Да! Я всю жизнь боролась за права крымских татар, и за это меня преследовали! Меня не выгнали. Я уехала, чтобы меня не арестовали. Но придёт время, и я получу по заслугам! А у вас спросят – и у вас, и у вас, ― она указала на меня, ― спросят, что вы делали, когда травили Сахарова и Солженицына?!

– Я работал, ― ответил я скромно.

– А мы у вас уже завтра спросим. Я завтра же соберу партком.

– Не надо этого делать. Сара Абрамовна действительно имеет право не ходить туда, куда не хочет.

– Да, я не хочу слушать тех глупостей, которых написал вам ваш Фрукт.

– Как! – воскликнул я в ужасе, обращаясь к Фаине Ивановне. ― сегодняшнюю речь написал вам Аркадий Самсонович?!

– Да, а что? ― ответила она упавшим голосом.

– Быстро к нему!

Аркадий Самсонович лежал в палате один. Он был жёлт как лимон. Глаза, щёки и виски ввалились как у ракового больного перед кончиной. Его колотила крупная дрожь, от которой скрипела кровать и звенели стёкла в рамах. Изо рта вырывалось вибрирующее мычание, жёлтая пена пузырилась на усах и бороде.

– Быстро в реанимацию! – рявкнул я и, так как ждать санитаров с носилками было уже некогда, подхватил Фрукта с кровати и помчался с ним на второй этаж.

Рядом со мной с фантастической синхронностью бежала Фаина Ивановна, неся перед собой длинные ноги больного. В одну минуту подключили мы Фрукта к системе искусственного дыхания. Фаина Ивановна автоматическими движениями одновременно вставила иглы двух капельниц в вены рук. Когда, наконец живительный физраствор полился в измученный ядами организм Аркадия Самсоновича, Фаина Ивановна пришла в себя:

– Что это было? – спросила она потрясённо.

– Я же вам говорил, что ему нельзя… работать!

– Так ведь он и не работал, только речь мне написал… Он умрёт?

– Ещё раз он, пожалуй, выкарабкается. Но на этот раз не скоро.

Фаина Ивановна не стала откладывать дела в долгий ящик и в тот же вечер пошла к дежурившему Лошадкину, чтобы договориться о времени проведения заседания парткома. Повестку она сформулировала так: «О возмутительном антисоветском поведении врача-педиатра Сары Абрамовны Каценфройнд». Но Лошадкин настоятельно рекомендовал ей не проводить никакого заседания и оставить Сару Абрамовну в покое. В результате старушка со сливовыми глазами ещё на год осталась в Макушино вместе со своим Политбюро.

## Глава 8. Олимпийские игры и резекция желудка

На другой день после похорон Потапа Ивановича был первый для меня операционный день в Макушино. Я пришёл на работу пораньше. Техничка Вера Степановна домывала пол в коридоре.

– Восемнадцать минут, двадцать три и шестьдесят пять сотых секунды, ― воскликнула она в полном восторге, взглянув на вынутый из кармашка секундомер, ― мой личный рекорд!

Я прошмыгнул мимо неё в двадцать девятый кабинет и захлопнул дверь. Через пять минут пришла Фаина Ивановна.

– Как дежурство? Как Аркадий Самсонович?

– Еле жив. Но получше. Дышит сам.

– Ничего, ничего, выкарабкается. Вы-то как? Сильно устали? Сможете мне ассистировать?

– Устала? Да вы что! Я уже домой сбегала, коров подоила, в стадо отогнала.

Я вытаращил глаза: до села Заветы Ильича, в котором она жила, было пять километров.

– Так у вас и корова есть?

– Две коровы, бычок, три свиньи, сто кур. У меня большая семья – её кормить надо.

Что-то я хотел сказать, но дверь вдруг резко распахнулась. На пороге стояла Вера Степановна с ведром и шваброй. Не обращая на нас ни малейшего внимания, она вынула секундомер, замерла и, прокричав: «Внимание… Марш!», пошла с такой быстротой возить шваброй по полу, что она едва стала видна. Фаина Ивановна отпрыгнула и повалилась на кушетку, задрав ноги.

– Не смотреть, не смотреть! – завопил во мне стыд, но я не выдержал… и взглянул!

– Во-оо-он! Пошёл воон!– закричала Вера Степановна так страшно, как кричал, наверное легендарный Вий после того, как ему подняли веки.

Тут же метнулась мне под ноги швабра, и я должен был высоко подпрыгнуть, чтобы пропустить её, а потом ещё раз, чтобы дать ей просвистеть обратно. Фаина Ивановна на своей кушетке покатилась со смеху. Я совершил ещё десяток таких же прыжков, пока проклятая швабра не удалилась к противоположной стене вместе с шипящей Верой Степановной. Я рухнул на стул. Вера Степановна вырвала из кармашка секундомер:

– Две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды – промолвила она в бешенстве ― на двенадцать сотых хуже моего рекорда! И всё из-за вас!

Она вышла и так пнула дверь ногою, что даже я возмутился:

– Это что такое! Какая-никакая, а субординация быть должна!?

Фаина Ивановна всё ещё хохотала:

– Успокойтеса, – сказала она, вставая с кушетки. – Ну какая с Веры Степановны субординация! Она же сумасшедшая, разве вы не видите. Она была чемпионкой Союза по бегу. Её взяли в сборную. Она вышла замуж за какого-то великого чемпиона. А потом на чемпионате мира попаласа с допингом. Её выгнали из спорта, лишили всех медалей, звание у неё отобрали ― мастера спорта. Муж ушёл. Как не рехнуться! Убежала из Москвы куда глаза глядят. Вот приехала к нам и стала техничкой. А привычка ставить рекорды осталаса. Привезла с собой секундомер и всё замеряет. Секундомер – это её единственная ценность. Она его в прошлом году выронила – что тут было! Слава Богу, нашёлся.

– И что, она каждый день будет ставить такие рекорды?

– Успокойтеса! Завтра открывается Олимпиада – у неё обострение. Сегодня вы попали ей под швабру, потому что слишком рано пришли. А вообще привыкнете и будете прыгать на кушетку, как только она войдёт.

Я посмотрел на пол. Он блестел и был уже абсолютно сухим.

– Поразительно! И это за две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды!

– А вообще, мне нисколько её не жалко. Она опозорила нашу страну. Оказалась недостойной нести высокое звание советской спортсменки. Правильно её выгнали.

Я не стал возражать, и мы пошли готовить нашего больного к операции.

Больной был мужем заведующей инфекционным отделением Светланы Михайловны. Она почему-то взяла себе в голову, что муж её умрёт у меня под ножом.

Как рассказала мне позже Сара Абрамовна, она ходила накануне к Лошадкину и просила не доверять операцию мне: пусть её сделает Лужников.

– Лужников с сегодняшнего дня в отпуске и уже поехал в гости на Дальний Восток. Вернуть его с дороги никак невозможно, ― сказал ей Лошадкин.

– Ну пусть сделает после отпуска.

– Он приедет через месяц, могут пойти метастазы.

– Я согласна даже на Кочерыжкина – только чтобы не этот. Мы ведь даже не знаем, умеет ли он вообще оперировать.

– Кочерыжкин в запое – не известно, когда выйдет. Я его хочу уволить, у него руки трясутся от пьянства.

Светлана Михайловна зарыдала. Возле операционной она кинулась к Фаине Ивановне. Я услышал её горячий шёпот:

– Он зарежет Васечку, зарежет – я чувствую! Фаина Ивановна, пожалуйста, последите за ним!

Перед операцией я в двадцать пятый раз внимательно осмотрел внутренности больного – метастазов к счастью не было. И это сразу успокоило меня: чем ниже о тебе мнение, тем выше взлёт.

Пришёл Похлёбкин, дал больному наркоз, и операция началась. И сразу у меня возникло такое ощущение, что у меня четыре руки. Первая обработала операционное поле, вторая сделала надрез, третья с тампоном тут же промокнула кровь, четвёртая оттянула края раны, открывая доступ к желудку. Все движения новообретённых конечностей подчинялись моему мозгу. За всю операцию я не произнёс ни единого слова, но нужные инструменты вовремя ложились мне в руку, лигатуры захватывали и перевязывали сосуды. Я отделил от связок и сращений поражённую опухолью часть желудка, подвёл под неё широкий слой марли, а руки Фаины Ивановны, подхватив мои действия, ловко и тщательно отгородили всю брюшную полость марлевыми салфетками.

Никогда ещё не делал я операции с таким воодушевлением. Я чувствовал восхищённые взгляды Фаины Ивановны. У меня было такое состояние, какое бывает, может раз в жизни у великого музыканта, почувствовавшего, что музыка его слилась с движениями душ слушателей, сколько их ни есть в зале, вошла с ними в резонанс и сейчас последует взрыв восторга и безграничного счастья.

Наконец я сформировал новый, на треть уменьшенный «Васечкин» желудок, со вновь вшитой двенадцатипёрстной кишкой, и сыграл последний аккорд – зашил живот. Живой «Васечка» лежал на столе, готовый кушать ещё лет тридцать, а мы посмотрели с Фаиной Ивановной друг на друга, и в первый раз случилось то чудо, которое потом повторилось ещё раза три, может четыре: не произнеся ни слова, мы поняли всё, что хотели сказать друг другу.

Едва мы вышли из операционной, как заплаканная Светлана Михайловна, словно меня и не было, кинулась к Фаине Ивановне:

– Ну что?

– Успокойса, Светочка! Операция прошла очень хорошо. Опухоль удалена, Васечка будет жить, ― потом понизила голос, но я, уходя по коридору, всё равно услышал: ― это лучший хирург, которого я видела в жизни.

За этими словами послышались рыдания Светланы Михайловны, но это были уже совсем другие рыдания – те, с которыми сваливается с души невыносимая ноша.

– Обедать не пора? – спросил я, когда Фаина Ивановна вошла в кабинет.

– Я сбегаю домой, приготовлю что-нибудь своим мужичкам – они голодные, а я утром не успела.

– Конечно, конечно. Назад не спешите. Вы ведь сегодня опять дежурите?

– Да, в хирургии, но я приду вовремя.

И действительно, в два часа Фаина Ивановна переступила порог двадцать девятого кабинета.

– Фантастика! – воскликнул я, откладывая в сторону кусок «Советского спорта», который читал после того, как съел завёрнутый в него бутерброд. – Как вы успели?

– Меня подвезли туда и обратно, ― сказала она, посмотрев на меня синими лучистыми глазами. И в голову мне пришла сладкая мысль, что передо мной может быть огромная толпа румяных, чистых, светлых дней, когда я буду видеть эти глаза.

Она была в ярко-красной тоненькой кофточке с короткими рукавами и чёрной юбке. Её маленькое ладное тело было тугое и полное как у грибка-боровика. Она держала перед собой что-то завёрнутое в полотенце, подошла ко мне близко-близко. От её волос и кофточки пахло необыкновенно вкусно: тестом, жаренном в масле, и мясом с луком. Она сняла полотенце и поставила передо мной чашку.

– Чебуреков вам принесла, поешьте, ― сказала она. – Только осторожно, не брызните, они сочные.

Чебуреки были горячие и настолько вкусные, что, съев принесённые ею пять штук, почувствовал, что съел бы ещё столько же.

– Никогда не ел ничего подобного, ― сказал я и запнулся. Мне показалось, что я предал Зухру, и поэтому поспешно добавил: ― Моя жена тоже очень хорошо готовила, особенно из мяса.

– А где она? Вы разошлиса?

– Она погибла, ― ответил я.

Фаина Ивановна не стала расспрашивать, и я отметил про себя, что она умеет быть деликатной.

## Глава 9. Первый разговор с Фаиной Ивановной

― Знаете, ― сказал я, когда она уселась на своём месте против меня, ― вы меня сегодня просто очаровали, как операционная сестра, разумеется. Профессионалов такого класса, пожалуй, нет в самой Москве. Вы где учились?

– Я-то сама ивановская, начинала работать на прядильно-ткацком комбинате. Бригадиром у нас была Герой Социалистического труда. Она меня и в партию уговорила вступить. Она как Героем стала, набрала нас молодых девчат к себе в бригаду. Зарплата была высокая, столовая своя, на кухне можно было обед и ужин домой заказать ― принесёшь горячее в судках, и готовить не надо. Детский сад круглосуточный. Но мне никогда не нравилоса – одно и то же каждый день. Даже ночью бабины с нитками перед глазами. И всегда жара – чтобы нитки не рвалиса температура должна быть 35 градусов и влажность высокая – я уже забыла какая. А вот медиком всегда мечтала стать. Ну и поступила в Ивановское медучилище. Днём работала, вечером училаса. Радостно мне было учитьса – одни пятёрки получала. Я тогда уже замужем была, дочь родилась. А всё успевала: и на работе, и в училище, и дома.

– Ну а в Макушино-то как попали?

– У меня муж оказалса бандит – она замолчала, словно сомневаясь, надо ли доверять такие вещи чужому человеку, но взглянув на меня, продолжила:

– Он парень видный был, везде верховодил. Лестно мне было, что такой меня полюбил. Правда, прорывалось в нём что-то жестокое, но я относила на счёт того, что у нас все парни тогда дралиса улица на улицу ― жестоко билиса, до крови. А Венька среди них первый был ― среди драчунов. Мне даже нравилоса – за удаль принимала. А потом узнала, что он ворует и людей грабит с дружками своими. Подкараулят какого-нибудь пьяного мужика, излупят, разденут, а потом продают его вещи. Я ему сразу сказала: «Всё, я от тебя ухожу. С бандитом жить не буду». Меня тогда уже в партию приняли. Как бы это выглядело: я коммунист, а муж бандит!? А он сказал: «Уйдёшь – убью». Но я не робкого десятка была – сама в детстве с мальчишками драласа, и потом во все драки лезла, разнимала драчунов. Да, правду сказать, не поверила ему и назавтра подала на развод.

Мы тогда жили у его родителей в частном секторе – у них свой дом был. Я уже медсестрой работала. Пришла со смены, чтобы вещи забрать – а он один дома и меня поджидает. Я и не взглянула на него, прошла в нашу комнату, стала чемодан собирать, вдруг, слышу ― он дверь на засов запирает. Потом входит в комнату, а в руке вот такой бандитский нож. Смотрю ― он пьяный, и глаза зверские, страшные. «Я же тебе говорил, что убью, а ты сама знаешь, я что сказал – то обязательно сделаю!» И с размаху ножом меня. Я как-то руку перехватила, да куда ж мне с ним бороться. И вот чувствую – лезвие мне в живот упёрлось. И сил нету держать. И такой ужас. Ору: «Помогите, помогите!» ― да никто не слышит – стены толстые, и соседей нет. Ну всё – сейчас нож мне в живот войдёт. И тут – сама до сих пор не понимаю, что случилоса. Кто-то над нами, вот сверху шёл голос – вы не поверите ― как крикнет: «Матушка Богородица!».

Так громко и страшно, что он разъехался всем телом, и чуть с ног не свалился. Я вывернуласа ― и к двери. А она на засове, и засов такой тугой, дед – его отец – всегда чертыхался, когда открывал, а тут еле тронула ― он и сам открылса. Выскочила – не помню, как бежала, грудь разрывается, воздуха не хватает. И вижу, он за мной гонитса. Добежала до улицы, где народ ходил. А там свадьба. «Товарищи, ― кричу, ― спасите, за мной бандит гонитса с ножом». У нас в Иваново народ дружный был. Сразу несколько мужчин со свадьбы обступили меня: «Где бандит?». Я на Веньку показываю. Он остановился и на нас смотрит, потом повернулся и побежал. Мужики за ним. Вдруг он резко так остановился и опять свой нож выхватывает. Да куда ему против нескольких мужиков. Выбили они нож, самого скрутили и в милицию отвели. А меня потом вся свадьба успокаивала. Привели к себе, за стол усадили…

Я не стала дожидаться, когда он из тюрьмы выйдет – знала, что не даст мне жить. Сразу стала писать в сибирские облздравы. Думаю, откуда первый ответ придёт – туда и поеду. Ну вот, из нашего Города первый ответ и пришёл. В облздраве предложили мне четыре района. Я спрашиваю, который из них самый дальний? ― Макушинский, говорят: четыре часа на поезде, ещё 100 километров по бездорожью. Иногда целый день уходит, чтобы добраться. «В Макушино, ― говорю, ― и поеду». Вот так я здесь и оказаласа. Подумала, что здесь меня Венька точно не найдёт.

– А искал?

– Искал, и даже нашёл, грозился приехать. Да я тогда уже не бояласа его. У меня муж был, он в райкоме работал, всю милицию бы на ноги поднял, да и не успел Венька приехать. Зарезали его дружки. Я слышала, какой-то важный бандит в карты его проиграл.

– Я здесь тоже случайно оказался: прилетел в Город, переехал на автовокзал – как раз шла посадка в Макушинский автобус. Спросил, далеко ли до Макушино, мне сказали ― 220 километров ― 4 часа на автобусе. И я также подумал, что это то, что мне нужно.

– И вы от кого-то убежали? – удивилась Фаина Ивановна.

– Я убежал от будущего, ― нет я так не сказал, мне хотелось так сказать, но Фаина Ивановна, конечно, ничего бы не поняла, поэтому я рассказал ей свою историю. Правда, я не стал рассказывать, как Зухра улетела в своих волшебных башмаках на Северный полюс. Я просто сказал, что она умерла. Когда же Фаина Ивановна поинтересовалась от чего умерла, я сказал, что, видимо, она надорвалась на работе, что по существу, было, конечно, правдой.

И так мы беседовали долго ― долго, ничего вокруг не замечая. После обеда у нас не было ни одного посетителя, никто ни разу не открыл дверь, не заглянул в кабинет, не помешал нам. Я видел только её маленькие загорелые ручки с набухшими зеленоватыми жилками, только её большие синие глаза и думал, как князь Андрей: нет, не кончена жизнь в сорок лет.

– Боже мой! – опомнился я наконец, ― четыре часа! Мне надо посмотреть больных, и «Васечку».

– А я сбегаю домой, мне в шесть надо быть на дежурстве.

С Васечкой сидела Светлана Михайловна – волноваться за него было не нужно.

Я зашёл в ординаторскую. Дежурил Кочерыжкин. Он уже был навеселе. Я предложил подежурить вместо него, и он охотно согласился.

– Хотел и сам вас попросить, да как-то постеснялся, мы ведь с вами не очень знакомы. Я, видите ли, бывший спортсмен, очень хочется посмотреть открытие Олимпиады дома, в спокойной обстановке.

Я не стал уточнять, что Олимпиада открывается только завтра, чтобы не портить ему предвкушения.

– Ах, ― хлопнул себя по лбу Кочерыжкин, ― со мной престранный случай, стыдно сказать, но я как-то за месяц совсем поиздержался, не на что даже хлеба купить. Не найдётся у вас три рубля до получки.

Получив три рубля, Кочерыжкин, наконец сдал мне свой пост и пошёл на выход в прекрасном настроении.

Я вышел следом и встретил Сару Абрамовну, за которой шлейфом расстилался дым, как за паровозом из романа Тургенева.

– Вы что, дежурите вместо Кочерыжкина?

Я кивнул.

– Небось и денег ему дали? Да вы что! Разве можно себе за воротник такую вошь посадить! А из медсестёр дежурит Фаина Ивановна? Ох, Герберт Герхардович, лучше бы вы пошли Суслова накормить… ― старушка явно волновалась и сбилась на акцент. – Ну-ну!

В шесть часов пришла Фаина Ивановна:

– Вот принесла помидоров – прямо с куста.

– У вас уже такие помидоры?! И как это у вас всё получается!

– Здесь всему научиласа. Я ведь приехала – ничего не умела.

И она рассказала мне уже про здешнюю свою, макушинскую, жизнь.

Когда она приехала с семилетней дочкой, главврачом был легендарный Юрий Иванович Б… . Почему легендарный? Потому что за несколько дней, проведённых в Макушино, я сам едва ли не каждый день слышал это имя: «Вот при Юрии Ивановиче…», «А вот Юрий Иванович…», «Нет, Лошадкин – это тебе не Юрий Иванович!», «А вы слышали, как Юрий Иванович одной бабке без наркоза операцию делал? Не слышали, ну так послушайте. Привезли раз бабку с аппендицитом. Ну, Юрию Ивановичу аппендицит вырезать ― раз плюнуть, да тут загвоздка – бабка наркоз не переносила. Что делать? И вдруг Юрий Иванович говорит: «Ты, бабушка, водку пьёшь?» ― «Пью, сынок». – «Ну давай, выпьем». Наливает ей полный стакан, себе – граммов 50 – выпили. Через пять минут бабке хорошо-о стало. «А ты, бабушка, песню «Шумел камыш» знаешь?» ― «Знаю, сынок, как не знать!». – «Ну так давай споём!» ― «А давай споём!». И вдруг из операционной на всю больницу раздались вопли: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмная была»… Да оба вопят во всю мочь. А когда песня кончилась – и операция кончилась – вырезал Юрий Иванович аппендицит – старушка и не заметила».

Ну так вот, Фаина Ивановна тоже начала с того, как её встретил Юрий Иванович. Сразу дал квартиру рядом с больницей. Послал трёх санитарок, побелить и покрасить. Так что они с Людочкой уже через неделю въехали в почти новую квартиру, пахнущую известью и краской. А когда она ночью дежурила, Юрий Иванович обязывал одну из санитарок регулярно ходить к ней домой – благо близко было ― и смотреть не проснулась ли Людочка. Конечно же, он немедленно озаботился обеспечить её дровами и углем.

Я чувствовал, что о Юрии Ивановиче она может рассказывать бесконечно и с неизменным восторгом. И какой он был спортсмен, и какой охотник, и как сам ремонтировал розетки и выключатели, и как на лыжах в буран пробежал 15 километров к роженице.

Полтора года проработала она в больнице под его руководством то в хирургическом отделении, то в реанимации с Антониной Алексеевной Криволаповой, которая и сейчас там работает. В середине шестидесятых стал народ часто болеть туберкулёзом. Пришлось открывать в больнице туберкулёзное отделение. И Юрий Иванович перевёл её туда. Сначала было страшно – боялась заразиться. А потом привыкла, да и Юрий Иванович учил – врач никогда не заразится туберкулёзом, тем более, если не боится и хорошо питается.

И вот однажды привезли из отдалённого села Рагозино тридцатилетнего мужчину – тамошнего председателя профкома с открытой формой туберкулёза. Звали его Геннадием Петровичем. Дела его были плохи – он харкал кровью. Брат больного, нервно ходил по коридору и увидев её, быстро подошёл и спросил: «Как вы думаете, сколько ему осталось»? Она неожиданно для самой себя вспылила и ответила довольно резко: «Вас ещё переживёт!».

# Примечания

1

Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны

2

ФАП – фельдшерско-акушерский пункт.

3

Южно-Африканский хирург, сделавший первую в мире пересадку сердца

4

Одногорбый верблюд.

5

Механик-водитель хлопкоуборочного комбайна, затем бригадир механизированной бригады хлопкоробов колхоза имени С. М. Кирова (Ташкентская область, Узбекская ССР), дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии.

6

Так во время гражданской войны в Таджикистане называли сторонников исламистов (вероятно от слова ваххабизм)

7

Я сразу понял, что старший сын перепутал афганский Джелалабад и киргизский Джалал-Абад.

8

Сара Абрамовна на свой лад читает поэму Есенина «Емельян Пугачёв»

9

Каценфройнд – друг кошек (нем)