# Страж водопоя

Эдуард Николаевич Веркин

Светка и Марсель, брат и сестра, оказались без родителей в богом забытом городке Холмы, затерянном среди чащ и болот. Случайный попутчик отговаривал их ехать в Холмы: «Вы лучше туда не ездите. Они там с вывихом все». Но что может произойти в тихом городке?! Местные жители гостеприимны и, очевидно, очень рады Светке и Марселю: ведь в эти края мало кто заглядывает. Ребят поселили в пустующей больнице, вкусно кормят и стараются всячески угодить. Что кроется за навязчивым гостеприимством? Почему совсем маленькие дети приносят Светке в подарок мягкие игрушки? А за Марселем будто следят?.. Неужели Холмы – совсем не то, чем кажутся?..

© Веркин Э., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***


> В сумерках все предметы кажутся темнее.

Чехов А. П.

## 1. От Знобищева к северу

Светка высунула язык и стала рассматривать его в зеркальце.

– Любуешься жалом? – спросил я.

– Чуть не откусила, – пояснила она. – Пап, а ты мог бы так быстро не ехать?

– И так еле тащимся, – возразил я. – Куда медленнее?

– Тебя не спросила… Пап, куда мы торопимся-то? Кругом тайга, а я запасной язык дома оставила, сам знаешь…

– Без языка – это тебе только преимущества, – сказал я. – Некит не любит болтушек, он сам трепло.

Светка ткнула меня кулаком в шею.

– Трепло, – повторил я. – И хвастун. В прошлый раз встретились, как завёлся про свои подвиги рассказывать…

– Ты просто завидуешь, – перебила Светка. – А зависть – плохое чувство. Не доведёт тебя до добра…

Конечно же, Светка сказала это зловещим голосом.

– Если человек тебя во всём превосходит…

– Это Некит-то во всём меня превосходит? – не удержался я. – Да он просто долдон…

Отец резко снизил скорость.

– Прекратите ругаться, – сказал он. – От этого у меня голова болит.

– Он первый начал. – Светка захлопнула зеркальце и вернулась к планшету.

– Ну да, про великого Некита плохо не выражёвываться…

Отец поглядел на меня выразительно, я замолчал. Поехали дальше. Подумалось – не поругаться ли ещё, так, немного, для развлечения, чтоб скрасить путь. Но решил, что не стоит. А лес за окном мне тоже надоел, так что я, как и Светка, взялся за планшет. Некоторое время ехали молча, в багажнике булькал бензин в канистре и брякал совок в ведре, и громыхали подвески. Светка хмыкала, скрежетала зубами и сосредоточенно тыкала пальцами в планшетный экран.

Дорога была относительно неплохая, заплатанная по поводу лета и пустынная по поводу утра, лишь иногда мы проскакивали мимо приткнувшихся к обочине фур с занавешенными кабинами, мимо лесовозов, мимо ремонтной техники. А вообще пусто.

Так и ехали.

Светка щёлкнула зубами, я обернулся, думал, может, язык прикусила.

Не повезло.

– И всё равно. – Светка бросила планшет на сиденье. – Все равно «Кипящая стена» у меня не работает. Не «Стена», а каша огненная. Почему так?

– Ну и хорошо, что не получается, – сказал я. – «Стена» хороша крыс в амбаре травить, для настоящего дела не годится. Если на тебя кто покрепче кинется, только шерсть ему опалишь. Лучше уж «Разящий смерч» использовать.

– После «Смерча» одни ошмётки остаются, – возразила Светка. – А я хочу трофеев на стену повесить. В прошлый раз я поставила «Смерч», так даже когтей не осталось.

– Зачем тебе когти? – спросил я. – Какой толк от когтей?

– Ожерелье сделать, – объяснила Светка. – Или бусы. Или пуговицы. Не, «Разящий смерч» не дело…

– «Смерч» хорош, – возразил я. – Но лично у меня толком ни разу не получался.

– Хочешь, научу? – лениво спросила Светка.

– Не, – отмахнулся я. – Не надо. Все эти огненные штуки… Это девчачье.

– Девчачье? – Светка аж подпрыгнула.

– Ну да, девчачье, – повторил я. – Все эти фейерверки, огненные шары, молнии – всё это очень девочково. Красиво, конечно, но…

Я иронически усмехнулся.

– Я предпочитаю проверенные способы, – сказал я. – Меч, арбалет, копьё. Чтобы сталь. Чтобы соль. Чтобы по-настоящему!

– Примитивный подход! – Светка пнула меня в спину через сиденье. – Как и ты сам – примитив и варвар…

– Ну конечно, не Некит…

Светка пнула посильнее.

– Хватит спорить, – отец затормозил. – Кажется, приехали.

Дорога расходилась вилкой. Отец остановился у знака, направо через двести сорок километров было Знобищево, налево была просто стрелка, без Знобищева.

– Давайте направо, – тут же сказала Светка. – Туда дорога разъезженнее – шанс найти нормальную гостиницу выше. Я не хочу в мотеле опять ночевать и в сапогах ходить.

– А я не хочу ночевать в Знобищеве, – сказал я.

– А вдруг тебе понравится?

Знобищево. Кто эти названия придумывает? Куда ни приедь – содрогнёшься.

Отец достал путеводитель, полистал.

– В Знобищево завод по производству пластиковой упаковки, – сказал он. – Средняя школа, пекарня, грибоварный цех, углежогные ямы. Всё.

– Я же говорю, в Знобищеве тебе понравится, – хихикала Светка. – Едем в Знобищево! Осмотрим углежогные ямы!

– А налево что? – спросил я.

Не хочу в Знобищево, что я, углежогных ям не видел, что ли?

– Налево у нас… – отец опять полистал путеводитель. – Налево у нас…

– Ну конечно же, Трупылёво! – перебила Светка.

Она не выспалась, и поэтому зла и капризна. В Трупылёве мы были две недели назад, чудесный тихий городок, не имеющий ничего общего со своим названием. Мне там понравилось, я ловил карпов в прудах и осваивал квадрокоптер. Отец писал днём отчёты, а по вечерам книгу, щёлкая по клавишам машинки одним пальцем, а вот Светка страдала с первого дня – в магазине, куда Светка отправилась за апельсиновым соком, её беспричинно стукнула старушка. Это повергло Светку в странное и смятённое состояние – она то собиралась найти старушку и выяснить, что же она ей сделала, то придумывала, как ловчее испепелить Трупылёво вместе с его бессовестными обитателями. Ни на первое, ни на второе Светка так и не решилась, зато Трупылёво стало частью нашего обиходного лексикона.

Почему выбор всегда между Трупылёвом и Знобищевом?

– Направо Холмы, – прочитал отец в путеводителе. – Город основан… ого, еще в девятнадцатом веке. Основан артелью бродячих мастеров, центр лесной и пеньковой промышленности на северо-востоке, приготовляли избы, сплавляли их до Волги… Искусные плотники…

– Большой выбор гробов, – прокомментировала Светка.

– Трехэтажное здание пенькового техникума… – читал отец.

– Пеньковый техникум! – хлопнула в ладоши Светка. – Брат, тебе надо непременно туда поступить. Научишься наконец плести лапти!

– Лучше плести лапти, чем плести чушь, – ответил я.

– Лапти плетут из лыка, – поправил отец. – Из пеньки плетут верёвки. Кстати, до сих пор плетут именно из пеньки, отличные верёвки получаются.

– Могу поспорить – там проводится праздник самой крепкой в мире верёвки. День Висельника. Нет, не так, Висельник Дэй…

– Нет, – возразил отец. – Ежегодный фестиваль плотницкого искусства «В чашу». Помимо этого фестиваля Холмы известны самой толстой в мире сосной.

– Я за Холмы, – сказал я.

Не то что я уж такой поклонник самых неохватных в мире сосен, но явно интересней, чем в Знобищеве. Углежогные ямы.

– Я тоже за Холмы, – сказал отец. – Мне кажется, там будет интересно.

Мы выехали из-под знака и повернули налево. Хотя указателя в сторону непосредственно Холмов не было.

– Но почему мы едем всё-таки в эти Холмы? – спросила Светка уже без ёрничанья. – Что вам там показалось? Пеньковый техникум? Это, конечно, оригинально, кто-то же должен и пенькой заниматься. А нам-то что? Сколько, кстати, до Холмов?

– Триста тридцать, – ответил отец. – К обеду будем.

– Это если повезёт.

Триста тридцать километров меня несколько опечалили, ну да ладно. Кто-то же должен и всё такое прочее.

Хорошая дорога от отворота не продержалась долго, километров через двадцать её раскатали встречные лесовозы, и началась уже обычная трясина – с ямами, колдобинами и неровными заплатами из свежего чёрного асфальта. Отец поворачивал налево и направо, я перестал следить, куда мы ехали, иногда только сверялся с солнцем, убеждался, что едем мы всё-таки на север.

После очередного поворота дорога стала получше, правда, асфальт кончился совсем, вместо него началась бетонка, и теперь мы ехали как по рельсам и медленно. Светка переобувалась – вместо мягких розовых тапочек натягивала на ноги кеды на толстой резиновой подошве. А я и так всегда в кроссовках хожу.

Я опустил стекло и почувствовал реку.

– Река скоро, – сказал я.

– Да нет никакой реки, – возразила Светка.

– Река есть.

Поспорили немного, я выиграл, мимо реки я не проскочу, любую чую – дорога ушла книзу, остановились на берегу.

Отец изучал карту, Светка в планшете проверяла. А я смотрел на воду.

– Нам туда, – отец указал на другой берег.

Через реку был перекинут понтонный мост, уже старый, проржавевший и чуть снесённый течением в сторону.

– Понтон? – Светка посмотрела на отца.

– Бывает, – зевнул отец. – Возможно, почвы заболочены – капитальный мост ставить нельзя, а деревянные каждую весну сносит. Так что понтон – лучший здесь вариант. Не надо искать ужаса там, где его нет.

– А зимой как они ездят? – приставала Светка.

– Зимой по зимнику, – ответил уже я.

– Как у тебя всё легко, – рассердилась Светка. – Зимой – по зимнику, летом – по летнику. Красота. Меня твой примитивный взгляд на мир поражает…

– Соберитесь, – сказал отец.

А я и так собран. Да и Светка тоже, это она просто так.

– Как речка называется? – спросила Светка.

– Белая Коса, – ответил я. – На указателе так написано…

– Бела Коса, – поправил отец. – Интересное название, странно его здесь встретить. Видимо, были какие-то культурные влияния…

– Бела Коса – красиво, – сказала Светка.

– Это по-сербски, – пояснил отец. – Означает…

– Да какая разница, что оно означает, – снова перебила Светка. – Всё равно красиво.

– Красиво, – согласился я.

– Да, – кивнул отец. – Красиво. Но мы слишком долго здесь стоим, нечего застаиваться. Вы готовы?

Я поглядел на другой берег. Лес там. Когда глядишь на карту, видишь в основном города и железные дороги, а когда внутри этой карты находишься, то выясняешь, что вокруг в основном лес. Много леса. Рубят его, рубят, никак не вырубят, новый растёт и растёт.

– Готовы, – сказал я.

– Точно?

– Точно, – подтвердила Светка. – У меня уже руки чешутся даже.

Светка почесалась.

Отец поглядел на меня.

– Знаю-знаю, – сказал я. – Ты собираешь информацию для книги, буду внимателен, всё увижу, всё запомню, у меня фотографическая память. Включаю её с этой же секунды.

– Тогда вперёд.

Отец снял машину с тормоза. «Ровер» начал медленно сползать к понтонам, запуская из-под колёс галечные осыпи.

– Могу поспорить, Интернета там нет, – сказала Светка.

Она убрала планшет в футляр и достала газеты, купленные вчера на заправке.

## 2. Духовная сосна

– «Ученик седьмого класса двенадцатой школы города… – Светка вздохнула, – районного города Верхнее Трупылёво продал свою душу и на вырученные деньги купил себе смартфон последней модели…» – прочитала Светка из первой попавшейся газеты.

– Бывает, – сказал я.

– Враньё беззаветное, – Светка зевнула. – Как он, интересно, продал-то? Технически? Это, мягко говоря, сложное мероприятие. Если бы это было так легко, эти дураки давно всё бы попродавали. Враньё. Стыдно так неумело врать печатным словом.

Светка потрясла газетами.

– Может, не враньё, может, он вундеркинд, – предположил я.

– Да пусть хоть три раза вундеркинд. Кто ему позволит в седьмом классе душу продавать?! – возмутилась Светка. – Душу может продать только совершеннолетний. Только с восемнадцати можно покупать гладкоствольное оружие, водить машину и продавать душу. Кодекс законов о семье и мраке.

– Тёмные силы соблюдают законодательство?

– Скажу больше – юриспруденцию придумал Сатана, – поддержал Светку отец. – И тебе сестра правильно говорит – до восемнадцати лет никто у тебя ничего покупать не станет, да, сынок, тёмные силы действуют исключительно в правовом поле.

– Во-во, – сказала Светка. – Так что всё это вымыслы. Жалкий пиар.

Светка постучала меня газетами по голове, она всегда такая, не может удержаться, задирает, высмеивает.

– Думаю, сейчас можно через сайт продавать, – предположил я. – «Анима-Трейд» или «Селл Спирит», там много их. Регистрируешься под чужим именем, потом получаешь подтверждение, потом сертификат высылают.

– Какой сертификат? – не понял отец.

Отец старомоден.

– Что ты продал душу и за это можешь совершить покупки в определённых торговых сетях, причём с хорошими скидками.

– Всё равно – несовершеннолетний ничего весомого ни покупать, ни продавать не может, – упрямо сказала Светка. – Такая сделка недействительна.

– Тебе надо на юридический поступать, – заметил я. – Подумай об этом.

– А тебе на журналистику пошло бы, – огрызнулась Светка. – Сидел бы под лестницей, сочинял бы всякие небылицы.

«Ровер» замер на спуске к понтонам. Отец смотрел на реку, морщился с сомнением. Я его понимаю. Любой нормальный человек при виде ржавого понтона сильно бы посомневался.

– А тебе надо…

Я хотел сказать, что привычка огрызаться и затевать бессмысленные споры – это свидетельство многочисленных комплексов, но вмешался отец.

– И много желающих? – печально осведомился он. – Я имею в виду… развивать такую интернет-торговлю?

– Отбоя нет, – сказал я. – Предложение сильно превышает спрос, цены падают, кстати. Мошенники подтянулись. Один ловкач из Нефтеюганска умудрился в пяти разных местах продать. Так что мне кажется, теперь душу на смартфон сложно поменять будет – не те времена. Серьёзный демпинг.

– Да уж, – отец разочарованно вздохнул. – Времена, времена… Где ты, доктор Фауст?

– Доктор Фауст торгует в переходе фаустпатронами, это все знают, – сказала Светка. – А вот, кстати, ещё…

Светка откашлялась:

– «Вышедший в отставку лётчик гражданской авиации построил у себя на даче двадцатиметрового голема», – прочитала Светка.

Это смешнее, чем глупый семиклассник. Я представил, как отставной лётчик страдает тоской по небу и строит из песка, воды и палок голема. Зачем ему голем? Да еще и двадцатиметровый…

– Каждый стремится к великому, – объяснила Светка. – Маленький голем – это и не голем вовсе, так, садовый гном. А вот если двадцать метров! Это да! Это по-нашему! А вот ещё…

«Старушка задушила напавшего на неё крокодила. Аспирантка и учёный-маянист из Воронежа принесли в жертву Кетцкалькоатлю семнадцать морских свинок. Подростки выходили подстреленного охотниками ангела и выпустили его на волю». – Про подростков и ангела мне, кстати, понравилось.

– Спасли ангела – это обнадёживает, – сказал я. – Ещё что есть?

Светка просматривала газеты, шуршала бумагой.

– В основном убивают, – сказала она. – Как всегда. Жрут, убивают, строят големов.

– Но и ангелов спасают, – заметил я.

– Гораздо меньше, чем строят големов.

– С этим миром что-то происходит, – заметил отец. – Что-то происходит…

Любит он старчески побурчать. И поговорки разные любит использовать в разговоре, ну, вроде «не всёскоту масленица», но это только если он в хорошем настроении. А если в плохом, то всё ворчит. Куда катится этот мир. Глаза бы мои этого не видели. Вот в наше время. Искусство по-прежнему в большом долгу. И прочий скрежет зубовный.

– Да ничего с ним не происходит, – тут же стала спорить Светка. – Всегда все одно и то же: жрут, убивают, лепят идолов.

– Но и ангелов выхаживают, – снова напомнил я.

Светка ответила, зачитав из газеты:

– «Водитель трамвая утверждает, что его транспортом регулярно пользуются живые мертвецы…»

Смешно. А почему не посмеяться? Смешно ведь. В прошлом году некий военный пенсионер-подводник создал в клубе автокранового завода дайвинг-секцию, а как стали проверять, так выяснилось, что они там вовсю Ктулху поклонялись. Поколение такое, ничего не поделаешь. Потерянное. Все эти культисты всегда стремятся поклониться какой-то англосаксонской дряни. Не встретишь ты средь них кумиров ни Глота, ни стрыги, ни каких-нибудь завалященьких псоглавцев из Пыелдино, ни каменную девку, ни мальчиков кровавых, всем подавай баньши, да вервольфов, да вендиго колченогого, да голема из соплей и тины. Время победившего фастфуда, тут отец прав. Потерянное поколение. «Не лярва, но ксеноморф» – вот их девиз. Хотя и лярва тоже, кажется, заграничное… Нет, мало, мало еще патриотизма в этих вопросах. И, как всегда, нет, нет пророка в отечестве своём, нет.

– «Студентки Литинститута купили на птичьем рынке аксолотлей и всю ночь вызывали люциферов…»

– Дай сюда! – Отец не вытерпел, отобрал у Светки газеты, вышвырнул их в окно. – Читаете всякую дрянь, потом спать не можете.

Газеты поплыли по воде. Это преувеличение, после такой дряни я спать себе вполне могу.

– Какие печальные лебеди, – сказала Светка. – Плывите, плывите.

Бела Коса была не очень широкой, пожалуй, метров сто пятьдесят, но сразу видно, что река серьёзная: высокие берега, вода не быстрая, но сильная и однородная, движется не как вода, а как расплавленный свинец, или как ртуть, тяжёлая такая вода. И понтоны она обходила как-то жирно, как масло.

– Я искупаться хотела, – сказала печально Светка.

Я тоже, если честно. Не очень жарко, но лето ведь, летом купаться полагается, валяться на песочке, жизни радоваться. Но видно, что покупаться здесь не очень удобно, да и неохота в такой воде купаться, неприятная она.

– Потом покупаетесь, – сказал отец. – Будет ещё время. Держитесь покрепче…

Машина встала на понтон, и он плотно просел под ней, я испытал лёгкое и забавное головокружение, точно мы съехали на батут.

За мостом дорога явно пошла вверх. Хотя это было и не очень заметно, но двигатель загудел чуть натужнее.

Я взял путеводитель и принялся изучать. Действительно сосна, и действительно пеньковый техникум. А вот ещё, краеведческий музей и постоянная выставка пейзажиста Лодыжского. Про художника Лодыжского я не знал, но разве всех этих художников упомнишь? Сейчас все фотографируют, раньше все рисовали. Посмотрим пейзажиста. Отец живопись любит, вполне может быть, что он сюда как раз из-за этого отправился. Заодно прикоснуться к прекрасному.

Но прикоснуться к прекрасному удалось не скоро – мы ехали и ехали по дороге, и по сторонам никакой цивилизации не встречалось, только всякий лес и иногда поля с незнакомой зелёной культурой интенсивного цвета – наверное, пенькой. Отец иногда поглядывал в путеводитель, сверялся и морщил лоб. От Бела Косы мы преодолели уже почти сто пятьдесят километров, и я немного уже устал, хотелось выйти и размяться.

Но отец не останавливался, гнал к городу. Оно и правильно, если успеть до обеда, то можно попробовать найти ночлег. Ночлег – это важно, ночевать в машине не хочется, надоело, потом шея болит и ноги ломит…

Возле дороги стояли девушка в платье в красный горошек и мелкий пацан с корзиной. Вообще у нас правило – попутчиков не брать. Во-первых, у нас в машине места мало, всего два свободных. Во-вторых, это небезопасно, сейчас по дорогам всякой швали шастает немало.

Поэтому отец даже скорости снижать не стал, чуть сдвинулся влево, поближе к центру дороги, чтобы девушку пылью не закидало.

Девушка подняла руку.

Отец тормознул, «Ровер» остановился, вокруг взвилась пыль.

– Чего это?! – удивилась Светка. – Ты зачем остановился?

А я уже увидел зачем – под ситцевым платьем круглился вполне себе тугой животик, похожий на арбуз, – девушка была беременна. Оставлять беременную на дороге нехорошо, тут все понятно, какие тут правила.

– Поехали! – громко сказала Светка.

Но отец уже открыл дверцу и вышел на дорогу.

– Зря он это, – Светка поморщилась. – Договаривались же.

– Да ладно, – возразил я. – На дороге в ту сторону никого, что им, до вечера тут стоять?

Светка вздохнула и сдвинулась влево.

Дверца открылась, и в машину забрался мелкий пацан, а за ним беременная девушка.

Они поздоровались и расположились рядом со Светкой, отец вернулся за руль, и мы поехали дальше.

– Куда едете? – спросила Светка у девушки.

– В Черняево, – тут же ответила девушка. – Мы от бабушки идём, она в Клушине живёт. Тут двадцать километров. Мы у бабушки картошку окучивали.

Исчерпывающая информация.

– Как картошка в этом году? – спросил отец.

– Сухо в этом году, мало картошки будет. Зато вкусная. И мёд в сухие годы полезней.

– Если пчёлы опять не передохнут, – буркнул пацан.

– У вас пчёлы погибли? – обернулся отец.

Пчёлы передохли.

– Ага, – подтвердила девушка. – Пчёлы уже третий год дохнут, все пасечники бегут в соседние области. Папка уезжать хочет, в Черняеве у нас смехота…

– Слизни, – вставил пацан. – Всю клубнику съели слизни. А малину вошь малиновая. Грибы всё время червивые, он с ноготок еще, а уже гнилой…

– Да уж… – сочувственно сказала Светка. – Малиновая вошь шутить не любит.

– А у вас как? – спросила девушка в ответ.

– У нас всё паршиво, – ответил я. – Всю княженику побило молью.

– И репу, – добавила Светка. – И турнепс.

– И вязига не зацвела, – добавил я.

Хотя вязига это что-то другое, кажется, пироговое.

– Вот я и говорю, – согласился пацан. – Всё зашаталось. А вы сами откуда?

Я не успел, а Светка быстрей меня соображала:

– Трупылёвские мы. В Трупылёве живём, то есть прямо там, у бочагов.

Ну конечно.

– Да, я там был, – сказал пацан. – Хороший посёлок. Там черёмуховый кисель варят.

– Обожаю черёмуховый кисель, – поддержал я. – Однажды три литра за обедом выпил.

– Его же нельзя много пить! – удивилась беременная девушка. – Желудок же скрутит!

– У меня здоровье железное, – признался я. – Мне от киселя ничего не было.

– А меня пучило всё время, – в свою очередь признался пацан. – Так вы куда едете-то?

– А мы в Холмы едем, – сказала Светка.

Пацан присвистнул.

– В Холмы? – переспросила девушка. – Зачем в Холмы-то?

– Путешествуем, – ответила Светка. – Внутренний туризм развиваем. В Холмах растёт гигантская сосна и есть пеньковый техникум.

– Не надо туда ездить, – сказал вдруг пацан.

– Не надо? – удивилась Светка. – Почему?

– Потому…

– Потому что там одни дурни живут, – ответила вместо него девушка. – Мы туда с папкой за тёсом поехали, баню хотели переставлять, так они нам тёс продали, а потом ещё и колеса нам прокололи.

– Точно, колёса прокололи, – подтвердил пацан. – А ещё я там пиццу купил – три дня потом есть не мог. Так что вы лучше туда не ездите, обязательно там отравитесь. Они там с вывихом все. Так что мы в Холмы никогда не ездим.

– Как это – с вывихом? – продолжала расспрашивать Светка.

– Я же говорю – они нам все колёса прокололи, – повторил пацан. – Нам пришлось в машине ночевать, а они всю ночь вокруг стояли.

Я хихикнул.

– Как это – стояли?

Я обернулся назад. Пацан сидел между девушкой и Светкой. Лет десять ему, наверное. И всё, никаких больше качеств. На девушку похож, наверное, сестра его.

Девушка ткнула парня в бок.

– А что? – спросил он. – Тебя не было тогда, а я натерпелся. Мы в машине закрылись, а они стояли вокруг и смотрели.

– Зачем? – не понял я.

– А кто их знает? – пацан пожал плечами. – Стояли и смотрели, я уснуть не мог – они под каждым столбом торчали. Стояли и стояли, но так ничего и не сделали. Но всё равно неприятно. А на следующий день ни один шиномонтаж не работал, хорошо у нас камеры были, перебортовались кое-как и убрались.

– Да, они странные там, – подтвердила девушка. – Хотя и вежливые очень.

– И нет там никакой сосны и никакого техникума, – добавил пацан. – Там одни стуканутые!

– А у нас как раз бескамерные шины, – сказал я. – Если что, не заклеить. Па, может, не поедем?

Отец промолчал.

– Правильно, не ездите туда, – посоветовала девушка. – Лучше к нам в Черняево, у нас два родника с живой водой и земляничные поляны. Если дача нужна, то у нас три дома свободных, в любом можно жить.

– А я уже на пеньковый техникум настроилась, – с сожалением сказала Светка.

– Можно на обратном пути заехать, – предложил я. – Я очень люблю земляничные поляны. Но пеньковый техникум тоже безумно интересно проведать.

– Ну, как знаете, – девушка погладила себя по животу. – Но ночевать не оставайтесь, там люди действительно… не знаю. Лучше не ночевать, короче.

Мы пообещали, что будем настороже, а на обратном пути обязательно заедем в Черняево. После этого Светка и пацан полчаса беседовали о преимуществах жизни в Трупылёво, а мне скучно стало, и я смотрел на дорогу.

Мы высадили беременную девушку и её брата возле указателя на Черняево, а сами отправились дальше по грейдеру. Километров через семьдесят дорога снова вырулила к реке и пошла по берегу, вдали показался городок, восходящий от воды на пологий холм. Теперь точно понятно, почему Холмы. Дома издали напоминали насекомых, карабкающихся на круглый камень, настырных чёрно-красных букашек.

– Кажется, приехали, – сказал отец.

Дорога вернулась в лес. Я успел заметить, что Холмы сплошь деревянные, каменных зданий никаких… всё, больше ничего не успел заметить.

– Иногда мне кажется, что я их понимаю, – сказала Светка.

– Кого? – не понял я.

– Местных, – ответила Светка. – Тут очень трудно. Весной слякоть, летом жара и комары с лошадь размером, осенью грязь, зимой стужа и волки. Хочешь не хочешь, а начнёшь…

– Дурить, – закончил я. – Тут всегда дурить хочется.

– Да, дурить, – согласилась Светка.

– Я же просил собраться, – напомнил отец. – Приехали почти, возьмите себя в руки наконец.

Лес слева оборвался, и открылся простор. Огромное жёлтое поле, оно плавно опускалось вниз, в синь, в конце которой серебристо блестела река.

– Ого! – оценила Светка. – Да тут просто Шишкин и Пушишкин запнулись, смотрите, какие виды!

– Рожь, – определил отец. – Что-то рано налилась… А это кто?

По полю шагало несколько фигур, как мне показалось издали, в космических скафандрах, точно склеенных из серебристой фольги. Но почти сразу я догадался, что это не скафандры, а костюмы термической защиты.

– Пожарники, – Светка тоже догадалась. – Только непонятно, что тушить собираются.

– Может, от паразитов опрыскивают? – предположил я.

Но оказалось, что от паразитов пожарные ничего не опрыскивали, – над головой у одного из них вспыхнул воздух, и прочертилась широкая огненная дуга. Она на мгновение зависла в воздухе, затем пролилась в поле огнём. Рожь мгновенно вспыхнула. И другие пожарные ударили, и огонь расплескался по сторонам, на секунды над озером поднялся чёрный масляный дым, но огонь тут же поднялся выше и выжег дым, и остался только огонь. Жаркий и голодный. Я давно за огнём такое замечал – стоит ему лишь чуть вырваться, как он себя уже не помнит, ревёт, гудит и жрёт всё, до чего дотянется. А фигуры в блестящих марсианских комбинезонах добавили ещё огня. И ещё.

– Огнемёты… – поражённо сказал я.

– Огнемёты! – с восхищением проговорила Светка.

Она огонь ещё больше меня любит.

Отец промолчал.

Рожь разгоралась. Пламя поднялось уже стеной. Понятно, что заезжено, но по-другому не сказать – только стеной, неровной, похожей на лес, только из огня.

– Однако… – Светка стала настраивать планшет. – Провинция, как всегда, будоражит. Сюда бы Ван Гога, он бы оценил.

Началось, подумал я. Не успели ещё приехать, а ей уже Ван Гога подавай. А на всех Ван Гогов не хватит.

Мы медленно катились вдоль поля, смотрели на молодой пожар.

На дороге перед нами стояла пожарная машина, рядом с ней машина «Скорой помощи», вокруг ленились несколько человек в униформе спасателей, пили газировку, жевали что-то, поглядывали на разгорающееся поле. Из кабины пожарной машины торчали телескопические удочки с привязанными чёрными лентами, ветер тянул эти ленты в сторону поля. Пикник с огнемётами такой, да, Ван Гог бы смог. Но и Шишкин бы не спасовал, думаю. Если художник Шишкин жил бы в наши предпоследние дни, он наверняка рисовал бы такие вот картины.

Проехать можно было только по обочине, отец взял вправо и стал пробираться мимо пожарной дружины.

– Это кризис перепроизводства злаковых культур, – объяснила Светка. – Выросло слишком много, а хранить негде. Логистику не просчитали, вот и жгут. Невидимая рука рынка. Вообще весь мир состоит из невидимых рук, куда ни сверни – везде кто-то невидимыми руками орудует…

– Не мели ерунды, – оборвал отец. – Никто из-за этого жечь не будет.

Огонь сильнее подхватился ветром, над полем поднялись огненные паруса.

– Да остановись же! – потребовала Светка. – Это красиво, оставь, я хочу поснимать!

Отец остановился. Светка стала снимать горящее поле на планшет. А я смотрел. Страшно и красиво. Хорошо, ветер в сторону реки, а если обратно качнётся? Или в сторону леса?

К нам подошёл пузатый дядька в оранжевой дорожной жилетке, отец опустил стекло.

– Вы в Холмы? – спросил дядька.

– Да. С экскурсионными целями.

Я решил, что сейчас дядька начнёт требовать прекратить съёмку, но на съёмку ему плевать было.

– Прямо езжайте, – указал дядька. – Тут недалеко уже. Вы Лодыжского смотреть?

– Да…

– Ага, понятно. Если с ночёвкой решите, то «Тихая прохлада» свободна сейчас. Это гостевой дом.

– Спасибо. А что это у вас творится? – отец кивнул на поле.

– Дезинфекционные мероприятия, – пояснил дядька. – Контролируемый пал.

– Зачем?

– Спорынья, – вздохнул дядька. – Видимо, рожь заражённую посеяли, теперь утилизировать надо.

– Спорынья? – отец удивился. – Разве она ещё есть?

– Как видите, вылезает ещё. Редкостная дрянь, приходится выжигать, другого-то выхода нет.

– Понятно.

Огнемётчики продолжали расходиться веером. Они плевались огнём, поджигали рожь, и та принимала пламя, а ветер его раздувал.

– Поезжайте, – махнул рукой дядька. – Здесь небезопасно.

– Да-да…

Со стороны города, поднимая пыль, показался джип. Не как наш паркетный вездеход, а вполне себе внедорожная машина, пикап на квадратных колёсах со злыми грунтозацепами, с люстрой на крыше, с гофрированной трубой шнорхеля, выведенной на крышу. Битый, царапанный, с облупившейся по порогам краской, джип замедлил ход и остановился напротив нас. Из машины выбрался высокий и крупный человек в блестящем огнезащитном костюме, вблизи напоминавшем сильно помятую фольгу от шоколадки. Человек достал из кузова пикапа оранжевый баллон с лямками, закинул за плечи, подпрыгнул, поправляясь. Огнемёт.

Огнемёт и огнемётчик.

– Михаил Петрович, мы бы сами управились. – К огнемётчику тут же подбежал мужик в оранжевой жилетке. – Зачем? Тут дел всего-то на полчаса…

Михаил Петрович покачал головой и стал натягивать толстые перчатки.

– У нас всё под контролем, – продолжал докладывать мужик. – Первая группа, как планировалось, движется к востоку…

Михаил Петрович помотал головой.

Мэр, подумал я. Решил лично постоять над пропастью во ржи, в данном случае совершенно в буквальном смысле. В провинции всегда так, каждый, способный держать в руках оружие, выходит на передний край с огнемётом. Тем и жива.

– Но всё-таки, Михаил Петрович…

Михаил Петрович щёлкнул чем-то в своём огнемёте, и перед форсунками вспыхнул острый синий огонёк.

– Понятно. – Мужик в жилете чуть поклонился. – Всё понятно. Остаёмся на связи.

Он слился куда-то в сторону, а Михаил Петрович…

Михаил Петрович стоял напротив нас и смотрел. У него были пустые и совершенно бессонные глаза, блестящие то ли от усталости, то ли от лекарств, пластиковые какие-то. Он смотрел, и ничего в его глазах не шевелилось, только огнемёт шумел, совсем как старый примус.

– Здравствуйте, – сказал отец.

Михаил Петрович вздрогнул, очнулся и пошагал в поле, но потом оглянулся и снова точно прилип к нам.

Отец двинул машину, «Ровер» вырулил с обочины и покатил дальше, только уже не быстро – на дорогу то и дело выскакивала полевая живность, спасавшаяся от пожара: мыши, ежи, суслики, пешеходные птички с длинными носами. Отец не любил давить животину и ехал медленно, оставляя шанс.

Поле кончилось, снова начался лес. Светка выключила планшет.

– Спорынья? – спросила она.

– Это редкая гадость, – сказал я. – Такие чёрненькие дряни прямо в колосе…

– Гадость, – подтвердил отец. – Всё гадость, время такое. Спорынья везде. И они правильно делают, что её выжигают, её и надо выжигать.

– А я сама всегда выступаю за выжигание, – заявила Светка. – Только выжиганием можно навести хоть какой-то порядок в этом мире.

Я не стал спорить, пусть, в выжиганиях Светка всё-таки разбирается гораздо глубже.

– Выжигание – это спорный вопрос, – заметил отец. – Возможно, есть другие, не такие радикальные методы.

Мы не стали перечить.

– Ты заметил? – спросила шёпотом Светка.

– Что опять?

– У этого Михаила Петровича в джипе на сиденье автомат Калашникова лежал.

– Провинция, – объяснил я.

– При чём здесь провинция? Ты считаешь, что у каждого провинциального жителя в машине автомат Калашникова?

– Ну, может, и не у каждого… Но у многих. Трудно жить в деревне без нагана, слыхала про такое? Провинция – это как Техас, там все имеют «кольт» и слушают кантри, а у нас все носят «Сайгу» и слушают «Сектор Газа».

– И всё-таки… – Светка оглянулась на поднимающийся в небо чёрный дым. – «Калашников»… Зачем ему «калашников» на пожаре?

– Это не «калашников», – сказал отец. – Это «Сайга». И вполне понятно, зачем её берут с собой. Пожар может выгнать из леса разных животных, так что карабин под рукой иметь неплохо.

– Вот видишь, – сказал я. – Для самообороны – это раз. И вовсе не «калашников», но «Сайга». Это же совсем другое дело.

Светка доспоривать не стала.

Справа от дороги показалась уродливая бетонная стела «Холмы – столица лесорубов», под ней новенький герб Холмов: на синем поле два топора над полукруглым мостом, перекинутым через белую реку. Светка сфотографировала, она гербами интересуется. Затем рекламные билборды, затем город.

Город действительно оказался деревянным. Дома, магазины, тротуары, не из дерева были только асфальт на главной улице и бетонные столбы, да и те только в центре. Решили сразу начать осмотр достопримечательностей, само собой, с Лодыжского, хотя я, конечно бы, съел макарон, сейчас почти везде научились делать хорошие макароны, съедобные. Но отец сказал, что желудок никуда не убежит, а музей может закрыться, думать надо прежде всего о духовном питании.

Краеведческий музей располагался в двухэтажном деревянном доме старинной архитектуры, скорее всего, раньше в этом доме городская управа располагалась, или земство, или иное какое присутствие. Или особняк пенькового промышленника, как уж водится. Я давно заметил: посещение музея – это у нас как ритуал. В каждом новом Трупылёве есть краеведческий музей, а в нём первобытное весло, прогнившая острога, заплесневелая сеть, ядро Стеньки Разина или кандалы Пугачёва. Всё как полагается.

И обязательный зал с чучелами.

Нас встретила обычная неприветливая краеведческая старушка, её наверняка звали Калерией Семёновной, и на её счету имелась пара-тройка чересчур непочтительных любителей провинциального искусства. Калерия продала нам билеты и отправилась сопровождать. Она сразу измотала нас повестями про необычайную ловкость плотников Холмов, способных вырубить одним топором избу, а если нужно, то и теремной дворец. Затем закрепила успех историями про мастерство производителей пеньки, которые плели канаты для самого «Титаника», но в роковой рейс корабль ушёл с канатами из гнилой ирландской эрзац-пеньки, нашими не успели оснастить, а если бы успели, то судьба самого известного в мире судна могла бы сложиться иначе. Наверняка намечался контрольный выстрел – рассказ про известного мецената…

Но тут мы добрались до часов. В конце большого зала между двумя окнами на первом этаже стояли часы. Сразу скажу – это были самые омерзительные часы, которые я видел в жизни.

Я много видел зловещих часов, любые напольные часы, которым сто лет, выглядят зловеще. А если они ещё ходят, и звонят, и громко ходят… То вообще не уснуть.

Но эти часы были другие.

Издали они мало чем отличались от обычных ходиков с кукушкой, такой же теремок, такие же гири в виде шишек. Однако приблизившись, мы обнаружили, что часы совсем не нормальные.

Да, это был теремок из чёрного полированного дерева, но при внимательном взгляде открылись некоторые особенности, мастер, изготовивший часы, постарался в странную сторону. Сам теремок был сложен из оторванных рук. Не из костей, а из рук, с вывернутыми кистями, со скрюченными пальцами, с вытянутыми длинными жилами. Часовой домик покрывали птичьи крылья, выломанные с мясом, а окошко для кукушки напоминало гниющую рану. Гири, тянувшиеся к полу, отлили в виде чёрных зазубренных топориков. Безвкусно, это даже я почувствовал. Хотя тут и чувствовать ничего не надо было, видно, что пошло и безобразно. Зачем их сюда притащили?

Для чего их промышленники заводили, понятно – перед соседями хвастаться своим нигилизмом и богатством, ну а потомки это барахло завещали музею, а из музея выкинуть жаль, потому что наследие. Или мужиков деревенских пугать, не платит мужик податей, а ты его к этим часам приводишь и говоришь – плати, Лука, или запру тебя с ними на ночь, сам не свой станешь. Короче, увидь, бедолага, и вздрогни.

Светка брезгливо поморщилась.

– С этими часами связана одна мрачная легенда, – рассказывала хранительница. – Молодой барин приехал из Германии с женой и привёз много диковин, среди которых были и эти часы. Как вы видите, на часах одна стрелка, и трудно определить – какая именно. Принято считать, что эта стрелка обозначает дни.

– Какие дни? – не понял я.

– Дни жизни, которые отпущены тому, кто осмелится эти часы завести, – произнесла хранительница со значением.

И поглядела на нас, точно мы непременно собрались эти часы завести. А мы со Светкой переглянулись. Хранительница улыбнулась, радуясь произведённому на нас впечатлению.

– А кто-нибудь пробовал? – немедленно поинтересовалась Светка. – Ну, завести?

Мне не понравилось то, как она спросила. С интересом. Я сам очень не люблю такие штуки: шкатулки, обрубающие пальцы, часы, смертельно раздражающие владельцев своим скрипом, ароматические лампы, способные убаюкать бешеного бегемота, телескопы, вонзающие в глаза звездочёту отравленные иглы, – за тысячелетия цивилизации человечество изобрело много премерзейших предметов. Поэтому меня интерес Светки не обрадовал, мало ли что в этих часах…

– Разумеется, пробовал, – ответила хранительница. – Однажды Александр Лодыжский, привёзший эти часы, отправился по делам в губернию. Его молодая жена Лизавета осталась в имении. Она скучала и в этой скуке изучала вещи, вывезенные из Европы. Само собой, она не прошла мимо этих часов. Лизавета окончила курсы в Санкт-Петербурге и была материалистически настроенной барышней, поэтому в отсутствие супруга она занялась поиском ключей.

Мы со Светкой слушали. Светка как раз большая поклонница всевозможных страшных историй, ну а я слушал для того, чтобы потом рассказать отцу, – он сразу, минуя часы и сундуки-горки, отправился на второй этаж разглядывать пейзажиста Лодыжского.

– Ключ от часов обнаружился в секретере, и нетерпеливая девушка завела часы. Ничего не произошло, стрелки сдвинулись, и внутри часов заработал механизм…

– И что же случилось? – нетерпеливо спросила Светка.

– Смерть явилась к ней в двенадцати обликах, – с некоторым удовольствием произнесла хранительница. – Девушка поседела и почернела лицом, она перестала есть и спать, у неё выпали ногти, слуги боялись её и разбегались из усадьбы. На двенадцатый день приехал её муж. Он вошёл в комнату, где жила Лизавета. Она сидела у окна, а на руках у неё спала белая кошка. Когда Александр вступил в комнату, кошка спрыгнула на пол, а Лизавета упала бездыханная на пол!

Хозяйка музея уставилась на нас с восторгом во взоре.

– О! – сказала Светка. – Это интересно.

– А где же ключ? – спросил я. – Его, наверное, в сейфе хранят?

– Совсем нет, – ответила хранительница. – Ключ висит на гвоздике справа на часах.

Мы дружно шагнули вправо. Там действительно на гвоздике висел ключ. Самый обычный, железный, скучный заурядный ключ.

– На этих часах проклятие, – снова с удовольствием произнесла хранительница. – Говорят, что эти часы сделал сумасшедший швейцарский мастер, продавший душу дьяволу. Часовщик хотел сделать часы, которые шли бы целую вечность, но за это он должен был создать часы, отбирающие жизнь…

Я не верю в проклятые часы. За каждыми проклятыми часами стоит какой-нибудь психопат.

– А в наши дни кто-нибудь пробовал их заводить? – спросила Светка.

– Нет, конечно, – покачала головой хранительница. – Это же фондовая вещь.

– Интересненько… – Светка поморщилась. – Очень интересненько.

Я взял Светку за руку и повёл дальше, на второй этаж, туда, где живопись.

Художник Лодыжский был по совместительству лесопромышленником и потомственным фабрикантом корабельных канатов, которые продавались аж в самом Лондоне, на товарной бирже, ими оснащались почти все корабли флота Её Величества, включая «Титаник».

Мы выслушали про «Титаник» повторно, причём в этот раз краеведческая Калерия добавила, что верёвки из Холмов сыграли значительную роль и в мировой культуре, – в частности, известный исследователь истории родного края подполковник Брылин уверял, что сам Есенин воспользовался качеством местного продукта, которое, как всегда, оказалось на высоте.

Это смотрительница произнесла с каким-то удовлетворением. А потом отчего-то закашлялась, покраснела и убежала пить воду. Светка ухмыльнулась.

Поставивший этот дом Спиридон Лодыжский весьма неплохо зарабатывал на жизнь пенькой и лесом и даже построил на свои средства пеньковый техникум и больницу. Он был сыном Александра от второго брака, купцом первой гильдии, в свободное же время занимался живописью. В этом у него имелись немалые таланты, Спиридона Лодыжского брали в Императорскую академию художеств, но он предпочёл предаваться живописи самостоятельно. Несколько раз он ездил в Италию и Голландию, привёз оттуда множество работ и коллекцию антиквариата.

Это всё нам сообщил уже отец. Он прохаживался по залам, разглядывал картины по второму разу, фотографировал, хотя и было запрещено, только за двести рублей. Мы ходили за ним, смотрели.

Пейзажи Спиридону удавались. Я в живописи плохо понимаю, но себе домой я бы их повесил. В основном море, острова, пляжи длинные и нищие рыбаки, чинящие сети на песке. Народ, я вспомнил, что в девятнадцатом веке было модно изображать всякий народ.

Кроме нас экспозиция посетителями была не перегружена, залы дышали пустотой, светом и прохладой, так что мне в музее понравилось. Мы обошли его справа налево, от итальянского периода в творчестве Спиридона к русскому, от неапольских оборванцев к нашим, от красот Везувия к приволжским плёсам, а потом и вовсе к зиме. В творчестве Лодыжского вдруг обосновался север, в картинах тосковала стужа, и стыл лед, и острыми гирляндами блестели сосульки. Мазки стали крупными и не такими усердными, как раньше, снег, седина и синие просторы, и далёкими чёрными точками из-под снега замёрзшие ямщики.

Я подумал, что очень хорошо тут картины развешаны – от молодости и надежды к старости и смирению, в конце всегда зима, и никак иначе. Производит впечатление, чего уж говорить.

– А это ещё что? – отец нахмурился.

В самом углу зала висела ещё одна картина. Она, в отличие от других, была небольшая по размеру, может, в половину стандартной плазменной панели, и висела как бы не на всеобщем обозрении, а чуть застенчиво сбоку, в слабоосвещённой нише.

– Вот это гадость… – прошептала Светка.

И я с ней был абсолютно согласен. Картина совершенно омерзительная. То есть по-настоящему омерзительная, взглянув, я сразу отвернулся, потом, конечно, заставил себя глядеть.

Был нарисован высокий берег над рекой, опушка тёмного леса и мрачные деревья, напоминавшие дубы, толстые и с похожими на щупальца осьминога корнями. На широкой, покрытой сочной зелёной травой поляне стоял белый телец. Именно телец – уже крупный и рослый, но ещё не рогатый бык. Он стоял мордой к реке, правый бок его был распорот, рёбра были сломаны и вывернуты наружу острыми краями.

Возле тельца на залитой кровью траве лежала тварь, похожая… Не знаю, я раньше таких не видел. Это был одновременно и волк, и тигр, и кабан, и варан, покрытый чёрными шипами, и крокодил, и ещё что-то неизвестное. Тварь погрузила в рану тельца тяжёлую лапу, выедала вывалившиеся внутренности и от удовольствия прикрывала широкие и масляные красные глаза.

А там, под деревьями, стояли фигуры, неразличимые в бордовых тенях деревьев, их было много, они стояли и смотрели.

Но хуже всего, хуже сытого хищного чудовища и хуже теней, укрывшихся за деревьями, были глаза тельца.

Смиренные и терпеливые. Телец понимал, что его поедают заживо, и не сопротивлялся. Вот эта тошнотворная покорность меня ужаснула больше всего.

Мерзость. Начищенная медная табличка говорила, что эта гадость называется «Пир».

– Оригинальная живопись, – отец включил вспышку и заснял картину. – Необычные цветовые решения.

Куда уж. Кровь и кишки совсем как настоящие, блестят и со знанием дела нарисованы, и вывернутые кости белые и блестящие, как сахар.

– В краску, кажется, фосфор подмешан, – заметила Светка. – Какие-то они чересчур яркие.

– Возможно… – кивнул отец.

А по мне, так не только яркие, но и выпуклые ещё, точно кровь вживую стекала и запекалась мелким бисером, а над мордой зверя…

Художник увлекся своим тошнотворным шедевром и случайно мазнул красным над головой зверя.

– Это тоже Лодыжский? – поинтересовалась Светка. – Странная тема для картины…

– Рука та же, – отец ткнул пальцем в картину. – Мазки одинаковые, и стиль… Так что это, несомненно, он. А тема, да, необычная. Видимо, некоторая масонская символика. Хотя…

– Он был масон? – спросила Светка.

– Тогда все масоны были, – ответил отец.

– И иллюминаты, – добавил я.

– И иллюминаторы, – вставила Светка.

Мы рассмеялись. Наверное, это выглядело весьма странно – мы стояли у жуткой картины и смеялись. Но я не могу не смеяться при упоминании иллюминатов, они забавные.