Ирина Кошман
ДЕНЬ, КОГДА ЦВЕЛ ДЕЛОНИКС

Часть первая
Пусть висит у меня над кроватью

1

Ребенок плакал в бэби-боксе. Это было сорок три года назад. Синие губы и сбившееся дыхание. Едва отрезанная пуповина. Холодно. Как холодно!

Ее назвали Марией. Таких детей всегда называли просто. В детских домах не было моды на имена. Не было модных игрушек. Не было модной одежды. Не было модных праздников. У Марии, как и у других детей, не спрашивали: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»

Они знали, что Мария станет хорошим сержантом Отряда зачистки. У таких детей нет привязанностей. Нет любви. Нет иного бога, кроме долга. Как раз тогда возникло это новое подразделение. Особый отряда, который будет следить за чистотой соблюдения свободы человека. Свободы быть тем, кем ему даровали быть. И Мария приняла эту роль. Она никогда не знала ничего иного. Всё, чего она хотела, хорошо исполнять свои обязанности. Быть солдатом. В пять лет она научилась читать и считать. В семь лет научилась писать, в восемь – бегло печатать. В десять лет она попадала в «яблочко» с расстояния ста метров. Затем двухсот. В пятнадцать научилась стрелять из снайперской винтовки с расстояния четырехсот метров.

И всё это время она непрерывно изучала психологию влияния, методы контроля и подчинения. Она была верна принципам учения, словно самый преданных монах в культе «Нового Солнца». Она верила, что призвана сделать этот мир лучше и чище.

Каждому человеку дарована работа, как имя при рождении. Все потаенные желания он может реализовать с помощью своего двойника. Была лишь одна проблема: некоторые люди не могли справиться со своими потаенными желаниями…

Когда Марии исполнилось двадцать пять лет, просидев семь лет над бумагами в тесной коморке, она получила первое настоящее задание по зачистке. Нужно было совершить арест женщины, которая (по слухам) незаконно танцевала, тогда как работала штукатуром.

Мария приготовилась сделать это с достоинством, но без шума. Ей не нравилось унижать людей. Она сама прошла слишком долгий путь унижений. Надев свою самую чистую форму и водрузив на голову фуражку, она и еще четверо сержантов отправились на задержание. Вот только всё пошло не по плану. Не по ее плану.

Стоял темный промозглый ноябрьский вечер. Влага проникала в дымоходы и сквозь одежду, скользила по тротуарной плитке и стонала в ветках деревьев. Сержанты дождались окончания рабочего дня рыжеволосой девушки. Маша сделала шаг, но ее остановили.

– Не рыпайся! Это наша работа.

И Мария умолкла, не привыкнув перечить старшим по службе.

Они перехватили девушку в темном переулке. Они должны были задержать ее. Просто задержать и привести на допрос. Наверняка, всё оказалось бы просто недоразумением. Ей сделали бы предупреждение и отпустили. Флора, так ее звали. Красивое имя. Точно не из приюта. Такие имена умеют давать только настоящие состоятельные родители. Флора. Держишь эти звуки на кончике языка, сосешь их, как леденец, и представляешь себе маленький дом, окруженный яблонями. Перекатываешь его во рту – и видишь розовые кусты, двух щенков на лужайке. Флора…

Один напал на нее сзади, стукнув по затылку резиновой тонфой, другой повалил на землю, срывая одежду. Она была красивая. Но она не кричала, только слабо пыталась высвободиться из сковавших ее «объятий» мучителей. А Мария просто стояла, оцепенев от ужаса. Желудок наполнился тяжестью, а сердце покрылось коркой льда. Пока они терзали ее плоть раз за разом, снова и снова, она просто стояла там…

В это самое мгновение мир перестал существовать в трех измерениях и словно бы распался на множество пикселей, разлетелся, как осенние листья, в разные стороны. Мир был разорван на множество кусочков.

Они бросили девушку в темном переулке с разбитой головой и искалеченной добродетелью. Никто не говорил об этом, все хранили жуткое молчание, и это было страшнее всего.

Мария сняла выглаженную форму и фуражку. И больше никогда не надела. Она ушла, сбежала, поджав хвост, зализывать раны, сменила имя. Не хотела больше этого размалеванного – «Мария». Ее имя представлялось ей теперь испачканной салфеткой, грязной. Она взяла теперь имя почище и разорвала веру в свои идеалы, как художник рвет неудачные наброски. Разорвала на мелкие кусочки. Но не забыла. Заставляла себя помнить об этом. Снова и снова резала свое сердце.

2

Перейдем сразу к делу. Я движим целью узнать, куда исчезают люди. Они пропадают бесследно, их портреты в немом вопросе глядят на меня со столбов. Они никогда не вернутся домой. И моё жаждущее узнать правду сознание рисует картины жутких преступлений, или, может быть, невиданной никем смерти, и даже потусторонних миров, колодцев, скрытых от взоров, дверей, открывающих вход, но не выход.

Вы когда-нибудь были свидетелем собственной смерти? Нет? Я был. Я и сейчас наблюдаю это. Я вижу, как мое тело опускают в безымянную могилу. Мне всё простили, ведь я создал мечту. А потом уничтожил ее. Говорят, самое благородное, что можно совершить для своих любимых, – это убить их. Тогда мы живем в самом милосердном из миров.

Я вижу, как моя сестра оплакивает меня и собирает вещи. Но я же здесь. Я рядом. И всё-таки мы далеки друг от друга.

Хочу прояснить кое-что: меня никогда и не было. Я умер в тот самый день и час, когда появился на свет. Звучит, наверное, невероятно. Хотя я не знаю, что у вас, у потомков, будет считаться вероятным. Возможно, война, которую мы ведем сейчас за собственные души, никогда и не будет выиграна. Об этом мне снились кошмары. Просыпался в холодном поту и захлебывался собственным ужасом. Какое, должно быть, печальное зрелище. Я омерзителен, потому что осознаю, что ничего не могу сделать в одиночку. Но это мой шанс. Точнее, шанс для тех, кто будет просыпаться завтра. И не от кошмаров. А от солнечного света, бьющего в окно, продирающегося сквозь плотные завесы невежества, страха и одиночества.

Хочу, чтоб вы знали: я здесь. Я, значит, я. И никакого другого не существует. И никогда не существовало. И я живой. То, что они похоронили, называется Дубликат. Вот еще, что я вам скажу: они больше не понимают, где настоящие люди, а где всего лишь копии. Так мы и живем. Но я хочу быть тем, что отнял у меня мой Дубликат. Я хочу быть настоящим. Пусть катится ко всем чертям! Не хочу быть невидимкой. Хочу чувствовать боль и отчаяние. Хочу любить и плакать. Хочу значить что-то. Я хочу кричать так, чтобы звук моего голоса прошибал до дрожи, чтобы он разбивал стекла, чтобы звенел металл.

Но иногда я сомневаюсь в том, правильный ли путь я выбрал. Возможно, все они правы, и я просто ненормальный. Может быть, я страдаю нездоровым эгоцентризмом (такой диагноз существует?). Я, быть может, просто придумал себе все свои желания? Может, я вообще сейчас сижу в соседней палате с каким-нибудь Наполеоном или Сталиным? Хотелось бы верить, что это не так. Почему? Ведь быть сумасшедшим не так уж и плохо. Он, по крайней мере, живет в своем мире. Венец творения. Но я не хочу оказаться им, потому что искренне верю, что уничтожил свой Дубликат. Его больше нет. Нет того, чем я никогда и не был. Моя жизнь, конечно же, никоим образом не изменилась. Да и какая жизнь? Говорю же вам, я умер для этого мира. Ткни в меня иглу – и пойдет кровь. Ткни иглу в Дубликат – и не произойдет ничего. Ведь это я из плоти и крови, а он – всего лишь программа. Моя точная копия внешне. Но не внутренне.

Я бы точно мог вам сказать, что именно делает меня человеком. Плоть и кости, а еще самосознание. В психологии я не силен. Но мне кажется, конечно, чушь всё это про душу. Я имею в виду то, что раньше считалось, будто у человека есть душа. У него одного. Нет. Думаю, человек и есть душа. И у нее есть оболочка. Поэтому, сдается мне, у души есть человек. Но все это лирика, которая не стоит и выеденного яйца. По крайней мере, сегодня. В настоящий момент. Потому что у человека есть Дубликат. Ему не нужно больше стараться быть честным, справедливым и искренним. Не нужно теперь, выходя из дома, натягивать на себя маску прекрасного. Теперь человек может быть самим собой. За спиной своего двойника. Ему теперь вообще говорить не обязательно. Можно даже не здороваться.

Они думают, что подлинный я умер. Вот вам история моей подлинной жизни.

3

Я помню свою сестренку. Светловолосую и кудрявую. Она была младше меня на два года. И она была едва ли ни единственным моим другом. Видите ли, дети в этом мире не слишком тесно контактируют. Отсутствие близких отношений помогает им не иметь лишних желаний. Но у меня был друг. И разделить нас не могли. Хоть на наших родителей смотрели искоса: иметь два ребенка с такой маленькой разницей в возрасте не в почете. Такие дети слишком сильно привыкают друг к другу, начинают осознавать себя как личности, перестают скрывать свою индивидуальность.

Ло стремительно вырвалась из утробы матери, словно бы говоря: «Эй! Хватит меня здесь держать! Я хочу на свет!» И хоть это доставило маме много неприятных ощущений, момент был торжественным и долгожданным. Она была чистенькая и белая, словно фарфоровая кукла. Так рассказывала мать. И почти никогда не кричала. Взгляд ее был наполнен какой-то необъяснимой мудростью. Обо мне так не говорили.

И всё же мне повезло: у меня была сестра. Ее звали Лариса, но я просто сокращал ее имя до Ло. Она была моей Ло. Я защищал ее, охранял. Она была моим маленьким ангелом.

Помню, как стремительно наступал июнь. Мы просыпались очень рано и, пробираясь тихонько мимо родительской спальни, открывали дверь навстречу новому солнцу. Настоящему солнцу. Бывало, на рассвете вдалеке за дорогой можно было увидеть растворявшуюся в свете нового дня дымку. Мы, оглянувшись по сторонам, перебегали через дорогу и пробирались сквозь заросли росшего здесь же небольшого подлеска. А за ним был крохотный луг. Родители запрещали нам бродить здесь в одиночестве, но пока что все страхи ожидали нас еще в будущем. Здесь, в маленьком детском мирке, мы чувствовали себя в безопасности.

Нам нравилось наблюдать, как мир меняется день за днем, как движутся тени, как изменяются насекомые и растения. Обычно я был очень аккуратен, следил за собой и своими вещами. А вот Ло была маленьким сорванцом. Она могла шмякнуться в грязь и не ощущать никаких угрызений совести. Просто она не видела ничего плохого. Не видела зла. Она могла до крови разодрать коленки, но никогда не плакала, будто понимала, что никто не виноват в этом. А потом, конечно же, если мы не успевали вовремя вернуться, нам здорово влетало. Мы тогда еще не понимали истинного устройства человеческой жизни. Наверное, я его так и не постиг до сих пор. В отличие, причем, от Ло. Она всегда впитывала этот мир, как губка.

Мы не ходили в школу. Школа приходила к нам. Этот мир устроен справедливо для всех. Никто не обделен вниманием. Когда мне было три года к нам в дом пришел человек в очах с толстыми стеклами. Это всё, что я о нем помню. Я спрятался за шкафом в гостиной, когда мама неловко рассмеялась. Она стыдилась меня. Всегда стыдилась. И человек в очках с толстыми стеклами сказал, что я буду врачом. Человек работал в Комитете распределения должностей. Он записал что-то в своей блокноте и откланялся. С этого момента школа приходила ко мне. Учителя сменялись, мелькали, только и успевай запоминать их имена. Хорошо, что мне не досталась профессия учителя. Но профессия не так уж и важна в моем мире, не так ли?

Мне кажется, впервые по-настоящему я осознал разницу между Дубликатом и живым человеческим существом, когда понял, что действительно мне нравилось делать. Наверное, именно в такой момент каждый человек осознает свое «я».

Помню мы с Ло отправились в очередное наше «путешествие». Мы стали свидетелями того, как всего за несколько дней наше поле преобразилось: оно утопало в маленьких синих цветах. Таким же был цвет глаз у Ло и нашей мамы. Сестра тут же принялась срывать цветы, составляя из них неумелый, но от этого не менее красивый букет.

– Осторожно, Ло! Не поранься! – забеспокоился я и начал ходить за сестрой по пятам, не позволяя ей быть излишне самостоятельной.

– Отстань! – отрезала она игриво.

Я наклонился над цветком и стал рассматривать его со всех сторон. Я вдруг ощутил, что испытываю жажду. Но не физическую. Скорее, эмоциональную. И чем больше я смотрел на растение, тем больше заглушал это чувство. Я и раньше видел цветы на картинках, но в жизни они были совсем другими. В отличие от Ло, мне было страшно касаться цветов: казалось, я могу нарушить какой-то баланс мироустройства. Впрочем, это сейчас я так размышляю. Не думаю, что в тот момент я действительно думал о чем-то подобном.

Когда Ло принесла букет домой и с довольной улыбкой протянула его маме, та недовольно покосилась, но ничего не сказала и взяла букет. Ло захихикала и убежала. Кажется, она забыла о цветах в ту же секунду. Но не я. В тот же вечер я обнаружил их в мусорном ящике. Еще не подозревая ничего плохого, я осторожно вытянул один цветок и мигом спрятался в своей комнате. Мое сердце бешено колотилось, как будто я совершил что-то недостойное, посягнул на что-то святое. Теперь я понимаю, что в тот момент ощутил, что предаю кого-то: чувство такое же фальшивое, как и любая подделка.

Цветок увядал, а я не мог не упиваться его красотой. И тогда я впервые нарисовал. Это запрещалось. Всё, что не было связано с творчеством и наложенной на тебя должностью, было под запретом. Если бы я распотрошил лягушку, это было неплохо для меня. Совсем не плохо. Но всё остальное оставалось для Дубликата. Ты будешь дворником, а твой Дубликат будет всемирно известным художником. А ты всего лишь тень. Мир обернулся чудесным местом, где людям больше не нужно было бороться за место под солнцем. Это место занимает твоя копия. Тот, кем бы ты мог быть. Но никогда не будешь.

Но так ли чудесно я чувствовал себя в тот момент, когда впервые осознал, что сделал что-то ужасное? Мама шила одежду. Она была швеей на дому, шила обычную одежду для людей. Ее Дубликат был популярным тренером для семей с проблемами. Рассказывал, как правильно жить. Знаю, все это сложно понять, если вы не живете в таком мире. Но люди-то всегда одинаковые: им нужно что-то одевать и есть. Мир меняется не за одну секунду, знаете ли. Все это происходит медленно, и ты не успеваешь это уловить. Примерно, как и момент, когда цветок распускается. Когда смотришь на это непрерывно, то ничего не замечаешь. Никаких изменений. Когда же закрываешь глаза на миг… Бац! Он уже открылся. Почти магия. Невероятно. И если бы вот так в жизни можно было бы закрыть глаза примерно на лет двести, а затем открыть их, произошло бы то же самое. Но это невозможно. Приходится следить, но ничего не замечать.

И я подошел к маме.

– Я работаю, Ной, – произнесла она тихо и вкрадчиво, не желая выказывать недовольства. Но я не ушел. И даже не тронулся с места. Не знаю, что мною овладело. Это было похоже на одержимость. Как одержимость матери своим новорожденным ребенком.

Мама поняла, что я все еще стоял за ее спиной. Она прекратила шить. Аппарат перестал издавать ритмичный шум, похожий на звук взлетающего самолета. Она вздохнула и спросила:

– Что ты хочешь?

– Посмотри, – я произнес это ровно, пытаясь заглушить свои эмоции, слегка отстраненно и глухо.

Она повернулась на своем вращающемся кресле. Мама всегда была лихорадочно эмоциональной, чувства ее были не сдержаны и ритмичны. Смех иногда превращался в ярость. Бросив беглый взгляд на меня, она застыла, как вкопанная, когда увидела клочок бумаги с неловким и неумелым изображением цветка. Некоторое время – оно показалось мне бесконечностью – мать просто сидела неподвижно. Я думал, что она изучает мое творение. Я решил первым прервать это долгое молчание.

– Это для тебя.

Я подошел еще ближе и протянул рисунок. В какой-то момент моя рука дрогнула, но рука матери молниеносно перехватила ее, сильно сдавив запястье. Ее оцепенение быстро сменилось, казалось, она просто надела другую маску, вот так всё быстро произошло.

– Что это? – она повысила голос, но не кричала.

В испуге я выронил бумажку, и та медленно парила в воздухе, пока не приземлилась на мягкий ковер в рабочем кабинете.

Мама не переставала держать меня за запястье.

– Что это, Ной? Ответь!

– Я нарисовал для тебя, – сумел произнести я, пытаясь сдержать свой ужас.

– Ты что? – переспросила она.

Я и правда подумал, что она не расслышала. Теперь-то, когда вспоминаю, я прекрасно понимаю, что это было просто изумление.

– Я нарисовал…

Она резко отпустила мою руку, и я неосознанно коснулся своего запястья. Мать нагнулась и подняла рисунок. Еще раз пристально посмотрев на него, она порвала «цветок» на мелкие кусочки. Так, что уже и различить ничего нельзя было. Я пребывал в неописуемом ужасе. В тот момент я подумал, что, наверное, это был бесконечно отвратительный рисунок. И мама сделала всё верно.

– Не смей никогда больше делать этого! – вскрикнула она.

Я опустил голову и поглядел на свои ноги. В горле застрял какой-то комок. Не мог сделать глоток, слезы запульсировали болью у меня где-то в районе лба. Мама сказала что-то еще, а затем, должно быть, поняла, что я вот-вот расплачусь. Она медленно присела на корточки так, что моя голова оказалась чуть выше, чем ее. Не хотелось смотреть ей в глаза, не хотелось поднимать подбородок.

– Никогда не делай этого, Ной, – теперь ее голос звучал привычно тихо и меланхолично. – У тебя для этого будет Дубликат, ты понимаешь?

Я не понимал. Но робко закивал. Капля уже свисала с моего носа, и я только и мог думать: не падай!

– Или у тебя может быть сколько угодно Дубликатов! Если ты этого будешь очень сильно хотеть.

Я не хотел.

– Делать такое самому стыдно, – теперь ее голос звучал сладко, и мне стало хорошо. – Когда ты подрастешь, то поймешь, о чем я говорю. У всех людей есть работа. И наша главная задача своей работой поддерживать свои Дубликаты, понимаешь?

Я снова покачал головой, хотя ничего не понимал. Капля упала на пол, и я поднял голову, посмотрел на мать. У нее были мокрые глаза, но она не плакала. Она никогда не плакала.

– Когда ты родился и подрос, ты получил свое назначение, как и я, и папа. Я швея, а папа программист. Вот ему повезло, – она заулыбалась в надежде, что и я улыбнусь. Но я не понимал, чему здесь радоваться. – А ты будешь доктором. Тебе придется… Разве твой учитель не рассказывал тебе? Все, чего тебе захочется, сможет реализовать твой Дубликат. Это почти, как ты сам… У всех они есть. И у меня, и у папы.

Вот вам загадка: что есть у каждого папы и у каждой мамы?…

Она помолчала и проследила за моей реакцией. Я слушал ее внимательно. Я слышал всё это уже и раньше, но понять это было сложно.

– Если ты захочешь, ты будешь известным художником! Ну, не совсем ты. Но это неважно! И в твоей власти совершить что-то великое.

– Я не хочу быть доктором, – пробормотал я еле слышно.

– Что?

– Я не хочу быть доктором! – прокричал я маме в лицо, развернулся и в ужасе вылетел из кабинета.

Потом наступил гнев. Он уступил место жалости. Сначала к маме, а потом к себе. Меня с рождения действительно готовили именно к этому. Я не изучал живопись, музыку и даже литературу. Только специальную литературу. Отец гордился тем, что Ло при рождении досталась честь стать программистом и создавать для других Дубликаты. Она была его преемницей, поэтому он проводил с Ло времени намного больше, чем со мной. Он по крупицам передавал ей свои знания. Дубликат отца был писателем. И отец очень гордился им. Так, как мог бы гордиться мной.

Я заперся у себя в комнате и просидел там, поджав под себя коленки, долгое время. В комнату беззаботно вошла Ло. Она села рядом со мной, сперва делая вид, что ничего странного не замечает. Потом она подняла руку и дотронулась до моих волос. От этого прикосновения я дернулся, но не сменил положения. Она легонько погладила меня по голове, как старого пса, который изрядно надоел, но все же оставался привычно любимым. От этого жеста мое сердце немного оттаяло. Я одернул ее руку и, изобразив вымученную улыбку, произнес:

– Ну, хватит!

Вообще-то я был не против, чтобы она продолжила, но гордость мужчины не позволяла мне признаться в этом.

– Папа говорит, что наши Дубликаты будут самыми лучшими, – беззаботно произнесла Ло, будто это что-то могло изменить.

– Ты что, подслушивала? – удивился я, растирая глаза до красноты.

– Нет, – совершенно логично ответила маленькая женщина. Я ухмыльнулся и бросил быстрый взгляд на нее. Сестра выглядела на удивление озабоченной. Думаю, ей просто не хотелось, чтобы я грустил. Дети очень тонко чувствуют такие вещи. Почти как животные. С возрастом мы теряем эту удивительную способность. Мы отстраняемся от чувств других людей. А тот, кто эту способность сохраняет, обречен страдать.

– Это не твое дело!

Я знал, что ей не понравится такое заявление. Она надула губки, и ее еле заметные брови сошлись, образовав бороздку. Она сложила руки на груди и начала болтать ногами. Я не помню точно, сколько нам тогда было лет. Наверное, ей было пять, а мне семь. Но я всегда знал: несмотря на разницу в возрасте, сестра всегда было сообразительнее меня. И в тот момент мне показалось, что она понимает больше моего.

– Ты еще маленькая, – это всё, что я мог произнести.

– Я не маленькая! – возразила она. – Я хотя бы не плачу.

Это был удар ниже пояса. Уж не знаю, что было больнее: видеть клочки своего произведения на полу или слышать такой упрек от самого близкого человека.

– Ну, ты и дура!

Я слегка толкнул ее локтем в плечо, а она ответила тем же, явно не намереваясь рассчитывать свою силу. Поборовшись подушками несколько минут, мы устали и громко рассмеялись. Но для меня этот смех был чем-то вроде сладкой вишенки на рыбном пироге. Обида никуда не делась. Хотя и она растворилась со временем. Такое быстро забывается. Но боль остается навсегда.

Через несколько дней, когда мы завтракали за столом перед учебой, я спросил у мамы, почему мой Дубликат не может быть врачом за меня. А я мог бы стать художником. Я снова увидел оцепенение, охватившее мать. Отец же не перестал жевать, пристально наблюдая за происходившим.

Я заметил, как мама постаралась взять себя в руки и не срываться.

– Эта работа невозможна для Лика. Программа не может с этим справиться. Ты это поймешь, когда вырастешь. А человек не может достичь такого уровня художественного мастерства, как программа.

Я пожал плечами и отложил ложку. Я все равно ничего не понимал. Мама протянула руку через весь стол и положила свою ладонь на мою. Она была холодной и слегка влажной, так что мне показалось, будто это была не рука, а рептилия.

– Ты никак не можешь взять в толк, что твой Дубликат – это и есть ты. Ты сам будешь заказывать для него программный код. А для этого тебе придется работать.

– Ты должен быть рад тому, что твоя профессия уже предопределена, – вмешался отец. – Раньше людям приходилось самим решать, кем им быть. И это удавалось далеко не всем.

Мне сложно было представить, что помимо мира, к которому я так привык, существовал где-то еще какой-то мир. Существовало прошлое или параллельная Вселенная, где не было Дубликатов и великого кванта!

– Не знаю… – только и мог произнести я.

– Что? – спросил отец.

– Не знаю, может, это и не было так плохо. Откуда ты знаешь?

Отец нахмурился. В конце концов, никому не нравится, когда на его авторитет посягают. Отец никогда не был излишне строг с нами, скорее, это была прерогатива матери. Но последнее слово всегда оставалось за ним.

– Я знаю, – четко произнося каждый слог, выпалил отец. Он отрезал что-то, что было у него на тарелке, и произнес: – Я знаю это, потому что у моего отца не было Дубликата. И у твоей бабушки тоже не было. Это было новейшим устройством. Революционным. И стоило очень дорого. Им приходилось постоянно искать работу. И знаешь, как много было таких людей.

На этих словах он поднял вверх вилку, как бы доказывая, что цифра была ох как велика. Но меня не сильно убедило. Но я больше не говорил, хотя в голове у меня крутилось много вопросов.

– А я буду, как папа, делать Лики. И сделаю себе самый лучший! – смеясь, выдала Ло. Ей хотелось развеять эту утреннюю скуку. Да и к тому же она сделала это перед отцом. У девчонок всегда так. Первый мужчина, перед которым они распускают хвост, – это отец.

Уголки губ отца поползли вверх, но затем мигом вернулись в исходное положение.

– Да, но не это главное. Не так важно, чем ты будешь зарабатывать на Дубликат. Это никого не интересует. Главное, что будет представлять из себя твой Лик. Это главное, ясно?

Он пристально поглядел на Ло, и та смущенно отвела взгляд.

– Да, – тихо произнесла она, как будто в чем-то провинилась.

– И я не хочу больше никаких рисунков, ясно? – снова вступила мама. – Мы с отцом не довольны.

После завтрака отец поцеловал Ло в макушку, а меня потрепал по плечу, словно говоря: «Ну, ничего. И сломанные часы показывают верное время».

Наш Хвитер разделен на секторы, в центре которых находится «Новое Солнце» – светило нашей жизни. Там рождаются Дубликаты. Там же они и умирают. Там лечат больных, там дают приют нуждающимся. Мой дом с розами под окнами в секторе Си. Каждое утро отец выходил на работу в Программный Центр – важнейшее здание. Нет, не так. Называть зданием его было бы слишком бездушно. «Новое Солнце» – это живой организм, а Программный Центр – его сердце. Отец – один из многочисленных клапанов этого сердца. До Центра – триста километров. Но наш красный автомобиль, за руль которого тогда я так мечтал сесть, с легкостью доставлял отца до работы за двадцать минут.

Дверь захлопнулась за отцом, и мне снова захотелось плакать. Я снова почувствовал, что совершил самую ужасную вещь в мире. По крайней мере, все вокруг делали вид, что это так. Я не мог понять, как можно быть довольным оттого, что тебе не принадлежит? Как можно быть тем, кем ты не являешься?

4

Когда родилась Ло, меня на некоторое время отдали жить с дедушкой и бабушкой. Она тогда была еще жива. Но я солгу, если скажу, что помню ее. Да и вообще помню о том отрезке моей жизни. Кажется, я провел у них всего год или полтора. С чем это было связано, не знаю. Как-то не принято у нас было об этом говорить. Но теперь я думаю, этот вроде ничего не значащий момент в моей жизни предопределил многое в дальнейшем. Дед был художником. Не Дубликатом, а оригиналом. Я помню совсем мало. Только вспыхивают иногда картинки, похожие на комиксы: я сижу на полу, а передо мной большая кисть, размазывающая на палитре краску. И краска эта представляется мне радугой, сверкающей и глянцевой. А затем кисть двигается по холсту. Только кисть. Одна лишь кисть.

Я помнил запах табака и пирожков. Вспоминаю – и всего на секунду по-настоящему ощущаю их запах. А потом он растворяется, неуловимый, призрачный, как сахар в стакане воды. Мир того времени представляется мне перевернутой картинкой. Я помнил краски. Краски.

Когда я вернулся домой, мне было уже три года. Дом мой казался мне чужим и мрачным, и я тут же слег с болезнью. Врачи говорили, что это нервное. Это пройдет. Меня била лихорадка, я пылал и бился в истерике. И словно сон, я помню, как чья-то мягкая рука провела меня по коридору, дверь отворилась, и я увидел много света. И в центре этого света – маленькая детская кровать, похожая на корзину. Я заглянул туда и увидел ангела. Ангел спал, посасывая большой палец. А потом открыл глаза и уставился на меня своим бескрайним небом. Тогда, говорила мать, я быстро пошел на поправку. Лихорадка отступила, и я начал есть. Дом больше не казался мне пустым и мрачным. Я перестал по ночам звать дедулю. У меня теперь был свой ангел. От нее пахло теплым молоком и рождественским утром. Я укутывал ее в одеяло и обнимал. Учил ее говорить и смеяться. Она учила меня любить.

5

Дед теперь жил в пансионе. С кучей таких же стариков. Не знаю, почему, но мне нравилось бывать там, среди всех этих необычных людей. Запах там был необычный, но он нисколько меня не смущал. Одни старики целыми днями сидели в креслах, другие же тихонько гуляли по пансиону и в небольшом парке, окружавшем его. Мой дед был из последних. Родителям не нравилось привозить нас в это место. Да и Ло была от всего этого не в восторге. Каждый раз она затыкала нос пальцами, говоря таким образом, что ей не нравится находится здесь. А я любил. Я любил здесь всё.

– Ни с кем не разговаривай, – каждый раз указывала мне мать. – Мы здесь ненадолго.

– Хорошо, – отвечал я и быстро скрывался в коридорах пансиона в поисках деда.

Дед был немногословным. Но это было не от его природы. Просто слишком активное общение с молодым поколением не приветствуется. И не приветствовалось. Так был устроен наш мир, и мы принимали его как должное. Но те моменты, когда с дедом мы оставались наедине, были для меня бесценными. Он рассказывал мне о другом мире. Мире, которого я никогда не знал и уже не узнаю. Мире, когда в домах не появлялись Дубликаты. Мне было сложно поверить в это, но я принимал это как часть моей личной истории. Наверное, я примерял на себя всё, что слышал от деда, ловя каждое слово. Почему-то его словам я верил больше, чем тому, что видел собственными глазами.

Мы с дедом пожали друг другу руки. Его лицо просияло, когда он меня увидел. Волосы обрамляли его затылок, а на макушке их не было. Зато они не были полностью седыми, как у других. Седина была вперемешку с то ли каштановыми, то ли темно-русыми волосами. Я не знаю, а может быть, просто не помню. Но это и не имело для меня никакого значения. Глаза у него были, как у меня, карими. Я пристально смотрел на него некоторое время, пока улыбка его не потускнела, и он не отвел взгляд. Неприлично было так долго пялиться друг на друга. Я знал, что он многое хотел бы мне рассказать. Я точно это знаю и не спрашивайте преждевременно откуда. Я все расскажу позже. Просто слушайте.

Он тяжело вздохнул и попытался сделать это так, чтобы никто не услышал его сопения. Я тоже отвел взгляд: мало ли кто-то начнет задавать вопросы.

Но сидеть вот так молча тоже было несколько странно. Первым тишину нарушил дед:

– Как твоя учеба?

Он не смотрел на меня, а куда-то вдаль. Может быть, наблюдал за чьей-то игрой в шахматы.

– Хорошо, – ответил я и посмотрел на него, ожидая, что он спросит: «Чему интересному ты научился? Что ты умеешь делать?». И тогда я бы рассказал! Рассказал бы ему, как мне хотелось бы научиться рисовать! Как все те Микеланджело и Рафаэль. В то время я других художников не знал. Да и это было непозволительной роскошью для меня.

Но он не спросил.

– Скоро будешь врачом? – неловко засмеялся он и похлопал меня по плечу. Кто-то, кажется, даже обернулся посмотреть, но тут же отвел взгляд.

– Да, – покачал я головой, но скрыть своего разочарования не мог. Я был еще не в том возрасте, чтобы уметь натягивать на себя маску лицемерия. Мне не хотелось говорить об этом.

Дед уловил мое настроение. И тут я понял, что снова совершил ошибку. А вдруг он тоже начнет читать мне нотации о важности предопределения. Предопределение мне, Дубликату – свобода.

Но дед в тот момент ничего не произнес. Его нижние веки приподнялись, создавая искру лукавства на его лице.

– Нужно стараться и работать, – произнес он, нагнувшись, но его выражение осталось прежним. – Чтобы достичь чего-то.

– Я сам могу…

Уж и не знаю, был ли это вопрос или утверждение. Наверное, утверждение, на которое я хотел получить ответ.

– Твой Дубликат сможет. Какая разница? Это же и так ты! – он произнес эти слова неискренне, и даже мне было это понятно. В его глазах горел лукавый огонек. Он нервно потирал свои руки, и только в тот момент я обратил на них внимание. Дед мой был тощим, скулы на лице выделялись, а пальцы были длинными и тонкими. Но старческими вовсе не были. Я заметил несколько разноцветных пятнышек на ладонях, и мои глаза расширились от изумления.

Дед заметил мой взгляд и попытался спрятать руки между коленей. Он осмотрелся вокруг. Никто не обращал на нас внимания, родители с сестрой гуляли вокруг пансиона. Я знал, что хотя бы в эти моменты они могут позволить мне эту маленькую вольность: общение со взрослым человеком.

– Что это? – спросил я, указывая на руки деда.

Он нахмурил брови и поднес палец ко рту. Беззвучно, только одними губами показал: «тссс». Я понимал, что это значит. Что-то недозволенное. Секретное. Мое сердце екнуло и сжалось. То ли я испытывал страх, то ли нетерпение, то ли интерес. Возможно, мне и вовсе в тот момент хотелось сорваться с места и убежать прочь. Но я застыл, не смея шевельнуться. Я боялся даже моргнуть: не обижу ли этим я деда?

Он помолчал некоторое время, а затем произнес:

– Нельзя об этом рассказывать.

О чем он говорил? О чем нельзя было рассказывать? Миллион вопросов крутился у меня в голове. Но это только разожгло во мне интерес.

Дед внимательно следил за выражением моего лица.

– Не нужно делать такой вид. Ты же всех распугаешь! – сказал он и засмеялся. Но на этот раз никто, казалось, не посмотрел на нас. Возможно, я просто не заметил. Дед едва заметно кивнул мне. Я не понял, чего он хотел. Он встал и медленно побрел из общего зала, где мы сидели, в сторону коридора. Что я должен был делать? Идти к родителям или последовать за ним?

Я встал и медленно поплелся за дедулей. Если я сделаю что-то не так, взрослые обязательно примут решение за меня. Дед обернулся один раз и, убедившись, что я не отстаю, продолжил свой путь по коридору, ведущему в его «жилище». Я никогда там не был. Старикам запрещено было проводить посетителей в свои комнаты, так как всё подвергалось жесткому контролю: еда, вещи, подарки.

Я обернулся назад, чтобы точно знать: за нами никто не идет. Наверняка в душе меня, мальчишку, всё это забавляло. Теперь же я понимаю, какому риску подверг себя мой дед.

Дед открыл свою комнату с помощью специальной карточки. Он родился еще в то время, когда при рождении на ладонь не ставили специальный штрих-код: универсальное средство для жизни. Такой был у меня, у Ло, у родителей. Ладонь – это ключ, и идентификатор. Но у деда такого не было. И это делало его в моих глазах еще необычнее! Он открыл дверь и сделал движение левой рукой, приглашая меня войти. Я еще раз обернулся, чтобы убедиться, что за мной никого нет: вдруг это движение предназначалось не для меня.

В тот момент, когда я быстро прошмыгнул через дверной проем, мне показалось, что я попадаю в параллельную реальность, откуда не было выхода. Я мысленно попрощался с мамой и папой. Но когда подумал о Ло, в моей груди что-то больно защемило. С ней прощаться я не был готов. Быстро отогнав от себя эти мысли, я уставился на стены комнаты Деда. У меня заболели глаза. Первые минуты я мог видеть только обилие цвета. Голова закружилась, я пошатнулся. Дед легонько коснулся моего плеча и придержал меня. Он засмеялся. Теперь уже намного увереннее. Я поглядел на него с открытым ртом.

– Не нужно только падать в обморок, – сказал он шутливо.

Я быстро заморгал в надежде не ослепнуть.

– Что это такое? – спросил я, указывая на стены.

Они полностью были увешаны картинами. Маленькими, большими, на бумаге и на ткани. Одни выглядели объемными, будто хотели проникнуть в наш мир, вырваться за рамки своего бумажного пространства, другие же были «поскромнее».

– Ты можешь подойти поближе и рассмотреть, – сказал дед. – Не бойся.

Комната была узкой и маленькой и скорее походила на ванную комнату. У одной стены, кажется, справа стояла кровать. У основания с этой же стороны стояла небольшая тумбочка. И на этом всё. Остальное пространство было занято холстами, мольбертами, кисточками и красками. В комнате стоял химический запах, от которого у меня слегка кружилась голова. Хотя мне он казался приятным.

Я заложил руки за спину, как маленький профессор, и подошел к стене. Открывшееся мне показалось самым приятным и невероятным из всего, что я видел до того момента в жизни. А, быть может, и вообще в жизни. Там были деревья и горы, и фрукты, а еще обнаженные женщины. Меня немного смущало видеть такое, но я не мог оторвать своего взгляда. Всё было пронизано жизнью. И я испытал страх, и радость, и ужас, и счастье.

Затем я поднял кисточку и тоже начал рассматривать ее. Словно она была артефактом – символом чего-то великого и мифического. Я провел пальцем по ворсинкам: они были жесткими. Мне казалось, будто прикасаюсь к дикому зверю, который привык только к одному хозяину, а в моих руках ощетинился и сопротивлялся. Я положил кисточку на свое место и сел рядом с дедом не в силах произнести ни слова. Как ему удалось всё это? Где он взял это? Может быть, мой дед и вовсе Дубликат? Не в силах больше сдерживаться я так и спросил:

– Ты ненастоящий?

Дед изумленно посмотрел на меня и рассмеялся. Я встрепенулся и от этого мне стало стыдно и неловко.

– Черта с два! Я лучше умру, чем превращу себя в это компьютерное чудовище!

Эти слова в тот момент испугали меня не на шутку. Я еще немного знал о смерти, но уже точно знал многое о жизни. Например, о том, что никто не может быть счастлив без своего Дубликата.

– Всё это фальшивка, Ной!

Он нечасто произносил мое имя. Я сглотнул слюну. Неужели я расстроил его настолько, что он даже не побоялся произнести мое имя? Я опустил голову, но взгляд мой так и возвращался к краскам. Кисточкам. И картинам. Мне так хотелось унести все это с собой! Глупый, я так завидовал деду в тот момент.

– Мама не разрешает мне рисовать, – пробормотал я, давая понять, что не могу согласиться с его «фальшивкой». Хотя его слова обретали в моем мозгу, или, если вам будет угодно, в душе, очертания истины.

– Я слышал… – ответил он.

Я удивленно поглядел на него. В моих глазах застыл вопрос: «Но откуда?».

– Твой папа рассказал мне. Он хотел узнать, не приложил ли я к этому руку.

Я не понял смысла этого выражения и начал было вспоминать, когда дед клал на меня руку. Он много раз похлопывал меня по плечу, но к рисованию это не имело никакого отношения. Или имело?

– Теперь мне не так страшно рассказать тебе о своем увлечении. Потому что то, что нравится тебе, видимо, родилось вместе с тобой.

– Мне понравилось рисовать. Но вот так я не умею, – произнес я.

Дед рассмеялся:

– Это неважно.

– Значит, я тоже так могу? Мне можно?

Я снова подбежал к картинам и на этот раз не побоялся прикоснуться рукой к одной из них. Там был изображен цветок в кувшине и свисающая ткань. Цветок был синим.

– Нет, – отрезал дед, и его лицо стало непроницаемо строгим.

Я перестал улыбаться и опустил голову, снова ощутив себя нашкодившим псом.

– Но ты же можешь, – я поглядел на него исподлобья.

– И ты можешь, но тебе нельзя.

Снова этот бессмысленный бред, который я слышал изо дня в день. Я вернулся и сел рядом с дедом.

– Почему? – спросил я. – Почему я просто не могу жить сам?

Дед стиснул челюсти так, что побелели скулы и проступили желваки. Он тер одной рукой другую, будто пытался успокоиться изо всех сил. Он посмотрел на меня, но во взгляде не было ярости, которой я ожидал увидеть. Ведь я знал, что дед не такой. По крайней мере, я никогда не видел его злым и разгневанным. Он легонько опустил мою руку мне на голову и погладил волосы. Это было приятно. Отец никогда так не делал. Мама тоже.

– Нужно делать так, как велят тебе мама с папой.

Это всё, что он смог произнести в тот момент. Я не возражал, а только смотрел на картины. На цветок. Синий цветок.

– А разве никто не знает об этом? – спросил я и указал на противоположную стену.

– Знают, конечно. Ведь это сиделки и работники приносят мне краски и холсты.

Я снова изумленно поглядел на дедушку. Слишком много впечатлений для одного дня. Я открыл было рот, чтобы задать ему вопрос: как? Разве это не запрещено? Но он успел ответить раньше.

– Я начал рисовать примерно в твоем возрасте. Рисовал всякие загогулины, потом получил художественное образование. А вскоре после того, как женился, появились эти… Дубликаты.

– А до этого их не было?

– Нет, – дед засмеялся, но не громко, а как бы про себя. – Но я не мог зарабатывать этим, – он кивнул подбородком на картины.

– Ну и что? – спросил я.

– Нам сказали, что Дубликат – это отличный шанс реализовать себя таким, как я. Зарабатывать тем, что для тебя выберут, и создавать своего… двойника. И он может быть, кем угодно. Когда родился твой отец, выбора уже не было. Закон был принят.

Он замолчал и поглядел на свои руки. Мне хотелось, чтобы он рассказывал еще.

– Никто не мог запретить мне рисовать. И сейчас не может. Только мне нельзя говорить об этом.

– Но папа знает?

– Конечно! Он видел, как я делаю это, всю жизнь! Наверное, поэтому он так разозлился на тебя. Так что не зли свое папу.

Он наиграно рассмеялся, но взгляд у него был стеклянный, словно он отправился в путешествие по прошлому.

– От этой мазни нет никакого толку, – сказал он, но я снова не поверил ему. – Лучше уж быть врачом.

Он поглядел на меня своими прозрачными глазами, его веки задрожали. Он говорил то, чего на самом деле не хотел. Я снова встал с кушетки и подошел к краскам. Они приятно пахли. Тюбики были скомканными и хранили в себе какую-то тайну. Я взял один из них цвета охры и повертел в руках.

– Можешь взять себе, – сказал дед. – Только не рассказывай родителям.

– Правда? – я не поверил своим ушам. Может быть, дед шутил? Я уставился на него не в силах произнести еще хоть что-нибудь.

– Угу, – он покачал головой и улыбнулся. – Сейчас Дубликаты не рисуют красками. Так что… – он улыбнулся. – Вдруг краски исчезнут совсем? А у тебя будет хоть эта…

Я быстро спрятал тюбик в карман, будто воровал его, а не принимал в подарок. Я чувствовал, что подвожу этим своих родителей, особенно отца, но не мог удержаться. В конце концов, если буду осторожным, думал я, никто никогда ни о чем не узнает. Конечно, так может думать только ребенок. Наверное, не самый умный ребенок. Но в тот момент я был безмерно благодарен своему деду, только вот не знал, как выразить это.

– Спасибо тебе! – только это я и смог сказать. Моя рука осталась в кармане и продолжала «исследовать» тюбик. Мне казалось, что, если я выну руку, он исчезнет. Я убедился, что в кармане нет дыр, и он не мог провалиться в штанину. Карман был цел, а мне всё же казалось, что краска могла просто исчезнуть, будто была волшебная. Я должен был смотреть в оба.

– Нужно возвращаться, а то нас хватятся, и тогда мне не поздоровиться, – сказал дед. – Да и тебе тоже.

Он хотел встать с кушетки, и в этот момент – и сам не знаю, почему – я подбежал к нему и крепко обнял. Мои руки обвились вокруг его шеи, и я почувствовал теплоту. Как я уже говорил, объятия не входили в число ритуалов, обязательных для дружеских или родственных отношений. И я никогда не видел, чтобы мои родители обнимались. По крайней мере, они не делали этого при нас. Почему в тот момент мне захотелось сделать это? Я не знаю. Не уверен. Наверное, этому нельзя научиться. Это просто есть.

Дед несмело похлопал меня по спине. Я не мог видеть, но точно чувствовал, что он улыбается. В этот самый момент раздался стук в дверь, и я услышал голос матери:

– Ной, ты здесь?

В голосе ее слышалось недовольство, смешанное с растерянностью и напряженностью. Дед быстро отстранился от меня, и на его лице я увидел растерянность. Он казался мне самым уязвимым человеком в этот момент. Никакие объятия в мире не могли в полной мере передать ту благодарность, которую я испытывал к нему. Показав мне свое увлечение, любовь и работу всей своей жизни, он рисковал. И только в тот момент, казалось, до меня это дошло.

Дед быстро отпер дверь, и тут же в проеме показалась мать. Ее взгляд сразу же остановился на мне, и тень растерянности и страха сменилась пламенем ярости. Она, оттолкнув деда в сторону, побежала ко мне и схватила за руку. Резкая боль пронзила всю руку вплоть до плеча.

– Ай! – взвизгнул я, за что мне сразу же стало стыдно.

– Я же говорила никуда не уходить! Говорила?

Она трясла меня за руку, ее губы побелели и сузились, рот превратился в узкую щелку.

– Ну, хватит! Это же я виноват! – взмолился за меня дед.

– Что? Пытаешься загладить вину? – выпалила мать, уставившись на деда. Еще не скоро я пойму, что это значило.

Свободной рукой я схватил мать за руку и попытался вырваться, но это разозлило ее еще больше. Наконец, мне удалось освободиться из ее цепких «объятий», и я выбежал из комнаты, так и не попрощавшись с дедом. Потом я жалел об этом. Очень-очень долго жалел. И, наверное, жалею до сих пор. Только вот не знаю, кого жалею больше: себя или его? Кто я в этой жалости: виновник или жертва? Как бы там ни было, это уже не имеет значения. Ведь когда я слишком много думаю об этом, то перестаю смотреть вперед. Жалость – не лучший советчик в принятии решений.

Когда я бежал к выходу, то почувствовал, что щеки у меня были мокрые. А я и не помнил, что успел заплакать. Нужно было скорее стереть этот стыд со своего лица, пока никто не заметил. Особенно, мне не хотелось, чтобы мои слезы видела Ло. Она ведь и так была сильнее меня. Я опустил руку в карман и нащупал там тюбик. Крепко сжал его и снова вспомнил, как обнял деда. Вспомнил запах в его комнате и все эти прекрасные картины. И тут же вспомнил клочки своего жалкого рисунка на полу в кабинете своей матери.

Всю дорогу домой мы ехали молча. Обида разрывала меня изнутри. От этого слезы каждую секунду готовы были хлынуть из глаз, но я держался.

Теперь думаю, мать изо всех сил держалась в машине, чтобы не заговорить о случившемся. Но лишь потому, что не хотела, чтобы Ло услышала про деда и его картины. С нее было достаточно того, что один ее ребенок «заразился» этим смертельным заболеванием под названием «мазня».

Но мы больше никогда не видели деда. После этого случая мы не ездили в пансион. Думаю, отец ездил. По крайней мере, мне хочется в это верить – и точка! Возможно, я лгу самому себе. Но не так уж это и плохо. Если я не буду верить в это, то во что мне тогда верить? И зачем тогда всё это?

Рука ныла целый вечер. Мама осмотрела меня, чтобы убедиться, что ничего не сломано. Эта странная материнская любовь. Странная, странная любовь, аналогов которой в мире нет.

– Никак ты не поймешь, что мы хотим тебе лучшего, – проговорила она, явно пытаясь добавить голосу строгости, но получалось скорее нежно. – Все эти картины…

Она покачала головой и выдохнула, словно речь шла о чем-то невыносимо жестоком. Словно это не она еще несколько часов назад трясла меня за руку, будто одержимая. В моей душе вскипал гнев, и это было чувство, которое я познал впервые.

– Если бы их рисовал Дубликат, ты бы так не говорила, – сказал я.

Она пристально поглядела на меня. При этом ее взгляд перемещался то на мой левый глаз, то на правый. Левый-правый, левый-правый…

– Нет. Не говорила бы. Лучше бы это был Дубликат. Тогда бы ты понял, что они могут лучше.

Она уложила меня в постель и, закрывая за собой верь, произнесла:

– Давай забудем это. Было бы неплохо забыть всё это, как страшный сон.

Дверь закрылась, и я остался лежать в тишине, вглядываясь во тьму. Постепенно глаза привыкали, и можно было рассмотреть очертания комнаты. Я лежал так некоторое время, прислушиваясь к звукам в доме. Мне нужно было точно убедиться, что никого поблизости нет.

Я тихонько встал с постели и подкрался к комоду, куда я зашвырнул свои джинсы. Запустив руку в карман, я испугался: тюбика не было! Его не было на месте! Я сразу же представил себе, что его, наверное, нашла мама, пока я был в ванной. Она нашла тюбик и уничтожила! А другого такого у меня не было. И я был уверен в тот момент, что больше не будет. Но порывшись во втором кармане, я вздохнул с облегчением. Сердце перестало бешено колотиться и звонким эхом отдавалось где-то в горле. Я крепко сжал тюбик в руке и бросился в постель. Поднес его к лицу и принюхался: пахло чем-то живым и настоящим. Я спрятал тюбик под подушку и крепко уснул с мыслью о том, что, во что бы то ни стало, нельзя забыть его здесь завтра.

6

Несмотря на все наставления родителей, я продолжал рисовать. Я делал то, что мне нравилось, но теперь я даже не пытался поделиться этим с мамой. Я наблюдал за людьми, их лицами, их глазами. А еще я смотрел на их руки: большие руки, маленькие, длинные пальцы, короткие, руки стариков и детей. И я мчался домой, чтобы на обрывке блокнотного листа нарисовать их. Я старался тщательно прятать свое увлечение. Если кто-то из родителей внезапно заходил в комнату, я делал вид, что усердно изучаю анатомию. Электронные программы с анатомией мне здорово помогали в моих занятиях живописью. Они давали мне представление о правильном строении человеческого тела, о пластике и движениях. Но вот была одна загвоздка. Мне не нравилось следовать правилам. Я знал, что все люди просто не могут соответствовать тому представлению о человеке, которое дано в этих программах. Глаза не всегда симметричны, скулы не всегда выделяются, расстояние между губами и носом не всегда равно половине расстояния между губами и подбородком. Я ненавидел следовать симметрии. Жаль, но я не мог изучать работы других художников. Мой компьютер был настроен исключительно на изучение медицины и биологии. Если бы я попытался хотя бы с одного компьютера войти в базу изучения живописи, это тут же засекли бы. И естественно, родители поняли бы, чьих это рук дело. Так что мне никак нельзя было убедиться в том, что не обязательно следовать правилам.

И я сам нашел себя. Из инструментов в моем распоряжении был только цветной мел. Ну, и, конечно, тюбик краски, который подарил мне дед. Но я никогда не использовал ее. Это была масляная краска, я не мог размазывать ее по бумаге, да и одним цветом обойтись было бы сложно.

Отношение отца не сильно изменилось ко мне. В конце концов, он постоянно пропадал в Программном центре. И к тому же он был занят успехом своего Дубликата. Но мать не скрывала своей обиды на меня. Будто я уже не оправдал ее ожидания. Она продолжала быть моей матерью, но всё реже могла смотреть мне в глаза. Впрочем, я ей – тоже. Иногда мне казалось, что она знает о моем тайном увлечении и просто позволяет мне лгать. Но, думаю, это было не так.

Учитель постоянно утверждал, что я делаю успехи в изучении медицины, хотя ничего особенного я не делал. Я просто читал то, что мне читать не нравилось, и заучивал то, что учить я ненавидел.

Иногда мне казалось, что меня засасывает в вакуум. Я не мог понять, зачем снова и снова вожу по бумаге мелом и стряхиваю пыль на пол. Потом, когда ее набиралось слишком много, я просто аккуратно собирал ее и вытряхивал в окно. Она разлеталась, будто миллион атомов проходят сквозь космическое пространство и растворяются во энергии Вселенной. Так я себе представлял. Сперва я сохранял свои рисунки, но когда их становилось много, мне приходилось уничтожать их. Мне было жалко. Иногда казалось, что все эти изображенные мною люди и бабочки, и растения кричат, когда я рву, и комкаю их, бросаю в водосток, смываю в унитаз. И потом их голоса преследовали меня, когда я пытался уснуть. Или это был голос моей совести? Голос, твердивший мне, что я должен бросить это и стать врачом.

Я был уже старше. Я ждал, когда же наконец наступит тот момент, о котором они говорили: «Ты вырастешь и всё поймешь». Наверное, было еще рано. Но этот сладкий наркотик меня не отпускал.

Знаете, всё в жизни всего лишь сладкий наркотик. Любовь детей к родителям, любовь родителей к детям. Любовь мужчины и женщины. Всё игла, от которой мы получаем и кайф, и боль. Мы страдаем, но слезть с иглы не можем. Мать теряет своего ребенка. Она страдает, потому что любит его. Это делает человека человеком. Но это неправда. Это вселенская ложь. Это была игла, с которой пришлось слезть. И это приносит невыносимые страдания. Это физическая и душевная ломка. Слышали когда-нибудь, что душевные страдания могут отдаваться физической болью? Вот оно. Накачайте собаку наркотиком, а потом отнимите его. Она будет страдать так же. Нет никакой разницы. Отнимите у верной собаки хозяина, и она будет страдать. Нет никакой разницы. Чем больше самосознания в живом существе, тем больше влияние наркотика. Отнимите самосознание – и не будет больше любви. И не будет страдания.

Но не любовь делает человека человеком. А ненависть. В мире нет больше такого существа, чтоб захотело уничтожить целую нацию или континент. Нет такого существа, чтоб в желании отомстить прошло бы пешком тысячи километров.

Ненависть сделала меня человеком. Теперь я знаю это точно.

Я не показывал свои рисунки даже Ло. Она ведь могла сболтнуть лишнего, но однажды она влетела в мою комнату и рухнула на кровать.

– Мне нравятся твои картинки! – прокричала она так, что в соседнем доме могли услышать.

– Ты совсем спятила? – спросил я, аккуратно запирая дверь.

– Да не ссы, никого нет дома.

Она схватила мой рисунок и начала его рассматривать, сделав серьезную мину.

– Откуда ты нахваталась этого, девчонка? – спросил я. – И не вздумай рассказать кому-то из родителей, ясно?

Она показала мне язык, скорчив презабавную рожицу и захихикала.

– Тебе вообще нельзя быть в моей комнате, ты же знаешь правила.

– И когда это ты у нас следовал правилам? Мне нельзя заходить сюда, когда ты тут сидишь.

– Так ты заходила сюда без разрешения? – я попытался быть строгим с ней, но у меня ничего не вышло.

Я бы солгал, если бы сказал, что был в бешенстве. Ло всё это время знала, что я рисую. А я был… счастлив, что она знала об этом. И едва сдерживался, чтобы не засмеяться. Самый близкий человек знал и не осуждал меня. Самый близкий… Был еще, конечно, дед, но нам едва ли разрешали даже вспоминать о нем. Я даже не имел понятия, жив ли он. На тот момент, кажется, я не видел его уже лет семь. Мне было четырнадцать, но тюбик с краской все еще кочевал по моей комнате, меняя место обитания в зависимости от того, где проходила уборка. Если у меня появлялись подозрения, что планы могут измениться, я просто прятал тюбик в кармане своих брюк. Хотя рисовал при этом я не меньше.

– Не бойся, я же всё это время хранила твою тайну, – сказала Ло. – Да к тому же, если они узнают, мне тоже влетит.

– Это почему? – не сообразил я.

Ло снова скорчила гримасу и поглядела на потолок своими бледными голубыми глазами.

– Ну… Мне, может, вообще запретят с тобой видеться. И что тогда я буду делать?

– Как это – запретят видеться? Мы живем в одном доме, – я даже не хотел думать о такой возможности. – И вообще хватит нести всякую чушь.

Я забрал у нее рисунок и положил на место, внимательно рассмотрев, не осыпался ли с него мел.

– И это не картинки. А рисунки.

– В чем разница? – она снова плюхнулась на кровать.

Я не знал, что ответить. Просто слово «рисунок» мне нравилось больше. Я пожал плечами, давая ей понять, что не хочу отвечать.

– Так тебе нравится? – спросил я, покосившись на Ло.

– Ага, – ответила она, и улыбка сошла с ее лица. Она уставилась на свои руки и начала ковырять ногти.

– Что-то не заметно, – промямлил я в надежде, что она откроется мне.

– Ну… Мне нравятся кар… рисунки. Но мы больше с тобой не проводим время вместе. Мне кажется, я тебе больше не нужна.

Эти слова для меня были, как удар под дых. Моя сестренка. Моя маленькая сестренка. Всегда такая жизнерадостная и веселая, с игривыми ямочками на щеках, любимица родителей, а особенно отца. Ведь в ней он видел свое продолжение. И теперь от этой Ло не осталось и следа. Ее губы были похожи на две маленькие вишенки из банки. Такие, которые кладут на верхушку мороженого. А сейчас они приняли вид двух плоских червячков, опущенных вниз. Она подняла свои длинные ресницы и поглядела на меня.

– Тебя больше нет у меня? – спросила она, и от этого сердце сжалось еще сильнее.

– Я всегда здесь, рядом, – ответил я неуверенно.

Она опустила глаза и надулась еще больше.

– Это не так.

Я не знал, как убедить ее в обратном. Да и имело ли это смысл, если она говорила правду. Мы отдалились друг от друга, но я никогда не переживал это так остро. Видимо, я и правда мое увлечение вытеснило весь окружающий мир из моей жизни. И мне это нравилось. С одной стороны, я делал то, что должен был, с другой рисковал, нарушая правила. Этот постоянный маятник не давал мне расслабиться.

Мне было стыдно смотреть в глаза Ло, и я украдкой взглянул ей в лицо. Она не смотрела на меня, и мне стало легче. Я похлопал себя по колену.

– Какой смысл рисовать, если ты выбрасываешь всё? – резко начала она. Я уж было хотел открыть рот, чтобы ответить ей. Не знаю, что именно. Какой-нибудь бред про сиюминутное удовольствие и что-нибудь в том же духе. Но она снова заговорила: – Неужели все это не сможет делать твой Лик?

Я словно обезумел от этих слов. Я мог снести это от кого угодно, но только не от Ло. Неужели она сказала это? Или мне послышалось? Я почувствовал, что внутри нарастает злость и досада.

Ло стукнула кулаком по постели и собралась уходить, последний вопрос, как водится, был риторическим. Она поджала губы. Я схватил ее за руку:

– Ну уж нет! – вскрикнул я, чем здорово напугал свою сестру. – Ты задала мне вопрос, и я хочу на него ответить.

– Не надо отвечать! – прокричала она.

– Лик? Какой еще Лик? Я не хочу никакой Лик! Я хочу сам делать то, что могу!

– Зачем? – теперь она говорила спокойно и вкрадчиво и напоминала мне мать. Ей было всего двенадцать, но она уже походила на взрослую женщину, рассуждавшую так, как это принято. – Какой толк? Ты же не сможешь зарабатывать этим, не сможешь… продвигать себя!

– Но я этого не хочу, – я понизил голос вслед за ней. На какое-то время мы, кажется, совершенно забыли о том, что в любую минуту домой может вернуться мать. – То есть я бы хотел, конечно, зарабатывать, но… Мне не позволят. В конце концов, я могу быть врачом. И рисовать для себя.

– Над тобой будут смеяться!

– Мне плевать! – сказал я и поставил точку в нашем споре.

– И моя жизнь – не твое дело. Занимайся своей!

– Хорошо.

Она покивала головой, но не в согласии, а в каком-то ехидном довольстве собою. Меня внезапно пробрала мелкая дрожь. Я не должен был отпускать ее вот так, в обиде. Она же может все рассказать родителям. Наверное, это был первый раз, когда я поглядел на Ло не просто как на любимую сестру. Я впервые поглядел на нее как на человека, у которого были свои мысли, интересы и взгляды. Я не мог изменить ее взгляды. Никак. Но она оставалась моей сестрой.

– Ты ведь тоже изменилась, – я попытался отвлечь внимание от себя.

Она окинула меня оценивающим взглядом и хмыкнула:

– И как же?

– Стала такой, как они…

Для Ло эти слова были словно пощечина. Ее глаза округлились, губы снова приняли «вишневый» вид, лоб разгладился.

– Они говорят так же и ведут себя так же. Дубликат, Дубликат, Дубликат!

Ло молчала. Она думала над моими словами. Она никогда не хотела быть похожей на «них». Она всегда хотела быть, как я. Но хотеть – это слишком мало для мира, где дрессировка воспринимается как воспитание.

Ло отвела взгляд в сторону и заметила еще один мой рисунок. Она взяла его и пристально посмотрела. В какой-то момент мне показалось, что она готова разорвать его, как когда-то это сделала мама. Но Ло не отрывала взгляда от листа с меловым рисунком. Мелки я покупал на карманные файны, которые переводили на мой штрих-код родители, и если бы кто-то обнаружил ложь на лжи… Но это позже.

– Я бы забрала это себе. Я бы повесила у себя над кроватью, – произнесла Ло. Она казалась теперь такой, какой я ее знал всегда: нежная, чувствительная, эмоциональная и открытая.

На рисунке была изображена карикатурная панда с большой головой и маленькими лапками. Над головой у нее плыли облака, а на голове сидели две птички: одна побольше и вторая поменьше.

– Вот эта, – Ло указала на птичку побольше, – похожа на тебя. А эта на меня.

Ло заулыбалась, и у нее из глаз потекли слезы. Я опустил голову. Ничего не мог поделать с собой. Мне было стыдно за эти слезы. Я взял у нее рисунок.

– Нельзя, ты же знаешь. Поэтому мне и плохо.

– А если бы это делал твой Дубликат, можно было бы…

Я закатил глаза, но уговорил себя держаться в руках. Да и в конечном счете в словах Ло была доля правды. Я взял ее за руки. Развернул ладошки вверх. Поглядел на правую руку, где красовалась татуировка-код. У меня был такой же. Раньше мы любили прикладывать свои ладошки и представлять, что обмениваемся некой невидимой непостижимой энергией. Сейчас я сделал так же. Ло посмотрела своими голубыми глазами в мои карие. Мне не хотелось, чтобы сейчас кто-то нарушал этот момент. Даже мысленно… Но Ло нарушила тишину:

– Тебя лишат работы, если у тебя не будет Лика… – она просто прошептала это. Думаю, скажи она это вслух, то тут же расплакалась бы навзрыд. И хорошо знала это. Шепот звучал зловеще. Как затмение в солнечный день. Как внезапное дуновение ветерка перед штормом.

– Я не думаю, – сказал я, повысив тон.

Я не хотел верить в то, что она сказала. Мне всё еще хотелось верить, что я смогу быть тем, кем только захочу. Ведь дед мог рисовать, и ему никто не препятствовал.

– Так сказали родители.

Она шептала, но теперь уже не могла сдержать слезы. Ло придвинулась ко мне плотнее, но руку из моей руки не вырывала.

Ну, конечно. Это родители сказали ей. Кто же еще? Ведь круг нашего общения был невелик. Соседские дети заняты обучением так же усердно, как и мы.

И ты, моя маленькая Ло, стала маленькой звездочкой, сиявшей на небосводе этого массового лицедейства. Любая ложь – это всегда ложь самому себе.

Мы услышали, как хлопнула дверь. Ло тут же встрепенулась, как мышка, которая секунду назад была загипнотизирована змеей. Она выбежала из моей комнаты, а я судорожно начал собирать рисунки и прятать их в тайник за тумбочкой, притаившейся под моим рабочим столом. Нужно было замести все следы во всех смыслах. Но сейчас меня тревожила одна главная мысль: выдаст ли меня Ло?

Я не мог поверить в такой исход. Думать плохо о моем лучшем друге было выше моих сил.

7

Между мной и Ло исчезла последняя преграда. Но так думал только я. Разрушая стену тайны, мы возводили другую. Намного более прочную. Мы были разными.

Когда я рвал свои рисунки на мелкие клочки, то не мог не ловить себя на мысли, что ощущаю удовольствие. Это было садомазохистское удовольствие. Ты что-то порождаешь и убиваешь. Давайте будем честны: каждый родитель хотя бы раз в жизни тайно мечтал убить своего ребенка. Потому что твое становится по-настоящему твоим только тогда, когда ты лишаешь «это» жизни. Так приятно осознавать, что ты можешь в полной мере распоряжаться тем, что ты создал сам. И я распоряжался. В такие моменты я испытывал горе. И в то же время радость. Радость от обладания. Радость уничтожения.

В конце концов, Ло верила в окружающий ее мир. Слова ее засели во мне, словно паразитирующий вирус. Больше не было человека, который мог верить в меня. И все же. Долгое время она знала о моем увлечении и ничего не говорила. И даже не подавала виду. Или просто я был так увлечен, что ничего не замечал?

Я старался не смотреть ей в глаза все последующие дни, но стойко ощущал ее взгляд на себе. Теперь я, должно быть, вел себя, как преступник, хранивший в чулане труп. И именно тогда я понял, как тягостно мне каждый раз закапывать этот скелет. Изо дня в день. Сидя за обеденным столом, хотелось просто вывалить этот гниющий череп на стол со словами: «Вот он! Нате! Ешьте! Приятного аппетита».

Сестра ковыряла вилкой картошку. Я поглядел на нее, она смотрела прямо на меня. Мы сидели друг напротив друга. Она была красивой. И подумал вдруг о глупости идеи ее Лика. Она же хотела стать актрисой. То есть не она. Она хотела себе Лик актрисы. Она, такая живая и красивая. С этими золотистыми локонами и сияющими глазами.

Она будто прочла мои мысли и заговорила:

– Мам, – при этом она почему-то продолжала смотреть на меня.

– М? – промычала мать, оторвавшись от котлеты.

– Может, как-то можно уже сделать мой Дубликат?

Сестра наконец отвела взгляд, и я понял, что говорит всё это она только для меня, куда бы не смотрела.

Мама снисходительно улыбнулась. Ей нравилось, что хотя бы один ее ребенок хотел поскорее стать обычным и добиться успеха.

– Еще рано, Лариса, – ответила мать. Только она называла Ло полным именем. – Нужно подрасти и подучиться.

– Я буду учиться, но я уже могла бы быть актрисой!

– Хмм… – издал я сдержанный смешок. Уж и не знаю, зачем сделал это. Просто вырвалось.

Сестра поглядела на меня в недовольстве. Но я уловил мимолетную радость оттого, что ей удалось привлечь мое внимание.

– Что смешного? – спросила она.

– Ну, просто… Ты же не будешь актрисой, – ответил я. – Это же будет твой Дубликат.

– Ной, – мать нахмурила брови. – Не начинай.

– Мой Лик – это и есть я! – с явным недовольством произнесла малышка.

– Сперва мы оплатим создание Лика Ноя, а потом и за тебя возьмемся, – сказала мать и положила очередной кусок в рот.

Сейчас Ло снова была похожа на ту девчонку, что ворвалась в мою комнату. Мне было страшно, но я не понимал, когда же она появилась. Сколько времени ее я не замечал? Когда она научилась так искусно примерять маски?

– Зачем ему? Он…

Ло осеклась. Маска слетела. Глаза округлились. Она испытала неподдельный страх оттого, что могла сказать лишнее. Я не понимал, как такое может быть. В ней словно существовало два разных человека, которые соревновались друг с другом. Мне оставалось только гадать, кто из них одержит победу.

– Что ты хотела сказать? – спросила мать, не донеся до рта вилку.

– Когда мы увидим деда? – внезапно спросил я.

Мне не хотелось, чтобы мама вглядывалась в лицо Ло. И без всяких слов она смогла бы понять, что что-то было не так. Но теперь я мог выдохнуть: мамочка поглядела на меня и нахмурилась.

– Я не знаю, – резко ответила она. – Спросишь у отца, когда он вернется.

Она опустила взгляд в тарелку и интенсивно зажевала. Иллюзия набитого рта позволяла ей дать понять, что разговаривать она больше не может.

Вопрос этот волновал меня с тех самых пор, как я видел деда в последний раз. Я знал, что, возможно, произошло что-то плохое. Такое, что не обсуждают с детьми. И каждый раз чувствовал себя обманутым. Я вообще ненавидел, когда кто-то говорил: «Вырастешь – узнаешь». Каждый раз мне казалось, что я не достоин знать правду. А когда это произойдет, будет уже слишком поздно.

Я пнул сестру ногой под столом, от чего она подскочила. И тут же пожалел о содеянном. Я любил ее. Я не хотел делать ей больно. Никогда.

Мать закончила есть и положила вилку в тарелку. Она опустила голову и пригладила скатерть. Затем встала и начала складывать посуду в паровую мойку.

– Я знала, что нужно было ограничиться одним… – произнесла она.

Мы с Ло вопросительно переглянулись. Ну, вот. Наконец-то. Произошло то, что всегда нас так сближало. Это взгляды. Шутки. Смех. И думаю, мысли. Мы были разными. Но мы сталкивались на каком-то немыслимом необъяснимом уровне мыслями и расходились снова. Чтобы опять столкнуться, как две машины на дороге.

– Думаю, ты не был бы таким, если бы был один, – она обернулась и посмотрела на меня.

Я сделал безразличное лицо, хотя внутри всё горело. Я не выражал никаких эмоций, но мне хотелось кричать. Я снова посмотрел на Ло. В отличие от меня, ее глаза наполнились ужасом и обидой. Мне вдруг стало интересно, как повела бы себя Ло, если бы ее рисунок был тогда разорван мамой? Неужели она закусила бы губу и выбежала из комнаты, давясь слезами? Спрятала бы обиду, носила ее в себе? Я не верил в это тогда и не верю сейчас. Она была не такой, как я. Она была сильнее. Она могла противостоять жизненным обстоятельствам, глядя им прямо в лицо.

– Ох, я не имела в виду… – мать подошла к сестре и поцеловала ее в макушку.

Затем обняла, а ведь такие проявления чувств всегда были большой редкостью. Я, словно завороженный, наблюдал за этой сценой. Как же в тот момент мне хотелось быть на месте Ло!

– Я никогда ни на кого не променяла бы тебя, – трепетно сказала мать, все еще сжимая в объятиях сестру. Та сидела спокойно, не смея пошевелиться. Она внимала каждому слову.

Я встал из-за стола и ушел в свою комнату. Нужно было готовиться к вечерним занятиям по медицине, а этого мне всегда хотелось меньше всего. Забыв про всякий страх, я схватил лист бумаги и начал яростно выводить на нем линии. Затем я взял мел и сделал подмалевок основными цветами. Затем наложил тона, смешал, снова наложил. Появились полутона. Детали прорисовывать не хотелось. Просто я знал, что это всего лишь мои чувства. Они не нуждались в правилах и точности. Чем больше правил было в реальной жизни, тем меньше их всегда было на бумаге. Я намеренно нарушал пропорции, искривлял прямые линии, сгибал силуэты в сюрреалистических позах. Чем больше времени проходило, тем меньше мои рисунки были похожи на то, что висело на стене в комнате деда. Хотя и память о нем стиралась. Иногда мне начало казаться, что его и вовсе никогда не существовало, он был всего лишь выдумкой моего воспаленного сознания. Иногда воспоминания о нем приходили ко мне, будто давний сон. Знаете, бывают такие воспоминания, когда ты не совсем понимаешь, был ли это когда-то сон или это просто фантазия. Может быть, это воспоминание из прошлой жизни? Такие расплывчатые картинки-призраки. И тогда остается только уповать на настоящее. Ты просто пытаешься удержать его в ладони, как ледяную воду. И ты знаешь, что обречен ее выпустить.

Рисунок получился мрачным, наполненным темными тонами. Ярким пятном среди всей этой психоделической меланхолии был мальчик в голубом дождевике, стоявший посреди дороги с опущенной головой. Он смотрел на свое расплывчатое отражение в луже. В тот момент я подумал о словах матери. Наверное, я был бы совсем другим, если бы у меня не было сестры. Наверное, она была права. Я представил себе жизнь без Ло. Не знаю, каким образом, но я понял, что именно она причастна к тому, что я делаю. Нет, возможно, талант я унаследовал от деда. А наследование не зависит от того, сколько братьев у тебя и сестер. Но проявился бы он, если бы мы с Ло не проводили все время вместе, играя в нашем тайном убежище, строя планы в нашем тайном мире, окунаясь в море взмывающих бабочек, «ныряя» в июньскую зелень. Мечтая затеряться в глубине бездонного неба, когда мы, совсем еще маленькие, изнывая от жары, лежали на земле и смотрели на облака. Когда я закрывал глаза и переставал слышать окружающий мир, уплывая в себя, но крепко сжимая ее руку. Я нес ответственность за нее, а значит, и за себя. С ней ничего не должно было случиться. А значит, и со мною тоже. Я охранял ее, а она охраняла мой внутренний мир от угрозы вторжения. И этот мир стал таким, благодаря ей. Он зародился во мне, как ребенок зарождается в утробе матери, и она оберегает его до самого рождения. Трепетно хранит эту тайну от чужих глаз. А потом это появляется на свет. И это именно то, что я чувствовал.

Но теперь она делала мне больно. Теперь она пыталась разрушить все, что я так тщательно строил.

Я стряхнул пыль от мела на пол, совершенно не заботясь о том, что мать может ее обнаружить.

– Плевать, – прошептал я, стиснув зубы.

Я еще раз посмотрел на свой рисунок. Он был далек от совершенства, но в этом он и не нуждался. Никогда в жизни я не был знаком с идеалом, и тот момент не был исключением. Мне не нужны были идеалы. Я хотел чувствовать грусть…

Захотелось поместить рисунок под стекло и повесить на самое видное место. Мое желание исходило из глубин странного мазохистского порыва. Мне хотелось сделать себе больно. Наверное, это величайшая глупость, о которой только можно услышать. Мне вовсе не хотелось доставлять неприятности своим родителям и огорчать их. Именно поэтому я столь долгое время скрывал свое «хобби». Но иногда мне хотелось раскрыть себя, чтобы досадить самому же себе. По правде говоря, я ведь не имел ни малейшего представления о том, к чему это может привести. Нас никогда не били и не принуждали к наказаниям физическим трудом. Или что-то в таком духе. Самым страшным наказанием для меня стало ощущать себя не таким, как все. Не как все, а намного хуже. Не просто другим. А просто хуже. Должно быть, этот страшный крест несут многие люди. Или делают из него видимость дорогой бижутерии, свисающей с шеи. Но это всегда крест. Может, для того и были придуманы Дубликаты? Эти бесчувственные лжецы, которых убить даже невозможно. Эти дорогие заменители счастья и благополучия.

Я с трудом сдерживался, чтобы не выбежать из комнаты и потрясти перед лицом матери рисунком. Но кто мог знать, как она отреагирует на такое? И как на все это будет смотреть Ло? Ее я не хотел огорчать. Может, если я брошу рисовать, думал я, сестра станет прежней. Перестанет думать, как они. В тот момент в моей голове зародилось решение прекратить рисовать. Просто перестать делать это. Просто бросить. Я думал, как законченный алкоголик, который решительно был настроен изменить свою жизнь. Изменить жизнь, которой прошло всего-то четырнадцать лет.

– Через четыре года у меня будет Лик, – прошептал я себе под нос, все еще глядя на рисунок. – У меня будет Лик, и он будет рисовать.

Я замолчал. Мне показалось, что эти слова произносил кто-то другой. В моей комнате звучал этот зловещий шепот, но я не мог понять, откуда он исходит. Кто этот чужак, который произносит эти слова?

– Но это же буду не я, – снова голос. На этот раз он точно принадлежал мне. В этом сомнений быть не могло.

– Но свой Дубликат создаешь ты сам, – вновь зловещий шепот. Я понял. Это говорил он. Мальчик с моего рисунка. Он говорил, глядя на свое отражение в луже. Я сходил с ума.

– Я не хочу создавать Дубликат, я хочу быть собой.

Я услышал шаги в коридоре и словно очнулся от кошмарного сна. Мое тело было мокрым и липким, на лбу проступила испарина. Я быстро спрятал рисунок под матрас, нажал на кнопку запуска электронного пособия по медицине и рухнул в кресло. В дверь постучали.

– Да, – сдержанно ответил я.

В проеме показалась голова мамы. Она осмотрела комнату.

– Мне показалось, я слышала голоса, – неуверенно заявила она.

Я посмотрел на нее, будто она была не в себе. Просто такой вид необходимо было сделать, чтобы она ни о чем не догадалась.

– Какие еще голоса?

Я нахмурил брови. Мне показалось, что моя игра была слишком фальшивой, но мать ни о чем не догадалась. Мои щеки пылали.

Уходи же! – мысленно я заклинал ее.

Она слегка прищурилась и пристально посмотрела на меня. Возможно, она подумала, что я где-нибудь достал картинки голых девушек и тайком рассматривал их, кивнула и вышла из комнаты. Голых девушек мальчику можно было простить, в конце концов, от этого никуда не денешься, но рисунки привели бы ее в бешенство. Картинки с девушками, конечно, я видел много раз. Но проблем с моими «девушками» никогда не возникало. Родителям не о чем было волноваться: они ведь были виртуальными. Заведи я себе настоящую подружку, они бы тут же облысели: такой бы это был стресс. Я испытывал желание изучать женщину, как и любой нормальный подросток. Хотя лучше было бы, конечно, иметь подзорную трубу и наблюдать в нее за какой-нибудь соседкой. Но и чьи-нибудь Дубликаты отлично подходили на эту роль. Нужно было лишь войти в базу моделей определенного направления. Мне казалось это странным, но было немало людей, которые создавали Лики таких моделей. Неужели они мечтали об этом так же, как и я мечтал быть художником? Впрочем, долго я об этом не раздумывал. За «услуги» Дубликатов нужно было платить.

У меня была Саммер. Я закрыл пособие по медицине, еще раз убедился в том, что мать ушла, и вошел в базу Дубликатов. Приложил руку к электронному терминалу, и выписал на счет Дубликата десять файнов. Десять файнов – это целых десять минут в обществе Саммер. Родители, конечно, прознают. Но не сейчас. Саммер – моя любимая модель. Она появилась в комнате, как прекрасный ангел. Призрак, который я не мог потрогать, не мог поймать. Мог только смотреть. Длинные русые волосы и большая грудь. Больше всего на свете я любил Ло. На втором месте – рисование. Но на третьем… На третьем была Саммер. Она демонстрировала красивое белье и голографическое тело. Порой казалось, ее кожа блестела. Но это была не кожа.

Я часто думал о том, кто же она в реальной жизни. Гулял по улице и всматривался в лица прохожих женщин. Но там ее не было. Десять минут быстро прошли, и я снова вернулся к учебе.

Я понимал, что всего-то через каких-то четыре года, мой собственный Дубликат начнет функционировать. Зарабатывать для меня файны. А я всю жизнь должен буду работать на него. Принимать пациентов, чтобы он становился лучше. Вырезал опухоль – вот тебе спрограммировали картину, вылечил ГРИПП – вот еще одна. Ты знаменит… Ты знаменит…

8

Я все же пришел в себя на следующий день и тщательно скрыл следы вчерашнего отчаяния. Я убрал пыль от мела, но решительность моя бросить всё это, только укрепилась, когда я увидел утром Ло. Мы шли по коридору: я в одну уборную, она в другую. Мне не хотелось смотреть на нее, а ей на меня. Когда мы проходили мимо друг друга, наши руки слегка соприкоснулись. Это произошло непроизвольно, и по моему телу пробежала дрожь. Да, вы сейчас подумаете, что я испытывал какие-то странные, искаженные чувства к своей сестре, которых испытывать не должен был. И знаете, вы будете правы. Не забывайте, что других девочек я видел на улицах и супермаркетах в те редкие случаи, когда родители брали нас туда. Но я не имел опыта общения с противоположным полом, как это возможно было у людей раньше. Но я отнюдь не испытывал сексуального влечения к своей сестре, но испытывал чувства, равных которым не будет, наверное, уже никогда. Да, я любил ее. И как сестру, и как женщину. Это сложно понять, звучит дико и мерзко. Но уверяю вас, мерзкого в моих чувствах не было ничего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.