Кира Алиевна Измайлова
Старое платье королевы

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Измайлова К. А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Глава 1

Время сумерек – особенное. В сказках говорится, что именно в сумерках оживают чудеса. Не ночью, вовсе нет: тогда наступает законное время чудес, когда они властвуют безраздельно, только люди их не замечают. А вот граница ночи и дня, когда солнце еще не скрылось за горизонтом, но вечерние тени уже длинны и густы, – это те самые минуты, когда можно повстречаться с чудесами лицом к лицу.

Жаль, в нашем пансионе ничего подобного днем с огнем не сыщешь. Нет ни запертых комнат, в которых спят старые пыльные зеркала, отражающие будущее, прошлое и даже иные миры, ни палисадника, где можно заглянуть под куст сирени или в мышиную норку и обнаружить нечто удивительное. Кругом только камень да чахлые городские деревья, заключенные в чугунные решетки, словно арестанты. Время от времени нас, пансионерок, возят на прогулку в ботанический сад или даже за город, но разве можно отлучиться хоть на минуту, когда за тобой коршуном следит классная дама? Да и что это за прогулка: парами, рука об руку, по тропинкам…

Мне порой воображалось, как я убегаю в дремучий лес и брожу там босая по мягким мхам и шелковистым травам сколько заблагорассудится, собираю душистую землянику и лесную малину, срываю цветы… Конечно, это были лишь мечты. Никаких дремучих лесов в округе давным-давно нет, а в чахлых рощицах, я слышала, ягод и не найдешь: первыми до них добираются деревенские дети, а чужаков, пришедших за их добычей, они могут и побить. И босиком мне доводилось ходить разве что по холодному полу общей спальни, в лесу же я непременно распорола бы ногу о какой-нибудь сучок.

Но мечты есть мечты: в них жили прекрасные олени с добрыми темными глазами и бархатными носами, веселые птицы, забавные белки и зайцы, хитрые лисы и даже суровые хозяева леса – волки и медведи, которые предпочитали держаться подальше от людей, но могли заступиться за несправедливо обиженного…

Я вздохнула и перевернула страницу: оставалось решить две задачи, вот и вся моя повинность на сегодня. Остальные тоже корпели над уроками: слышались тяжелые вздохи и – клянусь, не лгу! – проклятия в адрес учителей.

Домашние девочки – так у нас называли тех, кто каждый день уходил из пансиона, отсидев занятия, – наверняка готовили уроки при уютном теплом свете ламп. Наверно, многим старые служанки или добрые бабушки приносили что-нибудь вкусное – скрасить тяготы учебы. А может, даже помогали, кто их разберет, этих бабушек с дедушками?

Мне не требовалась помощь, но мечты – мечты не оставляли меня, даже когда я выводила в тетради математические формулы и чертила пирамиды с цилиндрами, и воображение уносило далеко-далеко, стоило лишь представить, как сию минуту распахнется крашенная белой краской дверь, кто-нибудь позовет меня с порога и я устремлюсь навстречу чуду…

Дверь со скрипом отворилась, и горничная окликнула:

– Госпожа Эва! Пожалуйте к госпоже директрисе, и поскорее!

– Но что слу…

– Я слышала, ваш отец нашелся, госпожа Эва, так что поторопитесь! – громким шепотом ответила она, и классная комната загудела, будто разбуженный улей. Даже задремавшие над учебником древней истории девочки встрепенулись, сна как не бывало! Еще бы: все знали, что отец мой погиб на войне!

– Но как такое может быть? – растерянно спросила я.

– Не знаю, но поспешите, поверенный ждет – такой важный… – Мика, великая сплетница, причмокнула от избытка чувств и добавила, явно для остальных: – Похоже, госпожа Эва, отец ваш – знатный господин… Я видела карету…

Мои однокашницы бросились к окнам: если встать на подоконник, то можно рассмотреть что-нибудь за углом, возле подъезда, где останавливаются гости.

– Уже иду, – сказала я и принялась складывать книги, но они валились из рук. – Сию минуту…

– Оставьте, госпожа Эва, велено привести вас как можно скорее. – Горничная взяла меня за плечи и развернула к двери. – Не убегут ваши книжки с тетрадками!

Уже в коридоре Мика быстро пригладила мне волосы, поправила воротничок и манжеты, одернула платье и вздохнула, увидев чернильное пятно у меня на ладони.

– Идемте, госпожа, – сказала она. – Этот господин ждать не будет, у него много дел, сразу видно: все на часы смотрит, наверно, опоздать куда-то боится.

– Мика, но… откуда он взялся? – спросила я, едва поспевая за размашистым шагом рослой горничной. – Так же не бывает!

– Ни у кого не бывает, а у вас, госпожа, одни сказки на уме, вот, наверно, Богиня и сжалилась – сделала одну такую правдой, – скороговоркой ответила она. – Нет, а что такого? Если вас приодеть, причесать как следует – выйдет знатная девица не хуже прочих! И матушка ваша была красивой, я слышала, сама-то не застала…

До кабинета директрисы оставались считаные шаги, и мне не хотелось туда входить. Было страшно.

Однако Мику мои переживания не волновали: она приоткрыла тяжелую дубовую дверь, коротко присела, едва обозначив поклон, – так делали все горничные, – и доложила скороговоркой:

– Госпожа Увве, воспитанница доставлена.

– Хорошо, пока можешь быть свободна, – кивнула ей директриса и поманила меня к себе. – Подойди, дитя мое…

Я подошла, не забыв приветствовать ее и гостя приличествующим случаю реверансом, и замерла в ожидании.

– Вот, господин, это и есть Эва Увдир, – произнесла директриса, взглянув на незнакомца.

Он был небольшого росточка, вряд ли выше меня (хотя сложно судить по человеку, утонувшему в таком кресле), полным, но не толстым, крепко сбитым. Короткие светлые волосы он причесывал на косой пробор. На мягком округлом лице выделялся забавно вздернутый нос, а бровей, мне показалось, у гостя вовсе нет, так, едва заметный намек на них. Зато губы были пухлыми и красными, и он часто облизывал их.

– Фамилия, как я понимаю, не настоящая? – спросил он.

– Я ведь уже сказала вам, господин…

– Полагаю, вас не затруднит повторить? Может быть, девушка внесет какие-то коррективы в вашу историю?

– Как вам угодно. – Госпожа Увве выпрямилась, хотя, казалось, сильнее уже некуда, и поджала тонкие губы. – Мать Эвы была воспитанницей нашего пансиона. Сирота, дочь погибшего на войне офицера, как мы полагали.

«Совсем как я», – мелькнуло в голове.

– Вы полагали?

– Да, так утверждала ее мать, и документы были в порядке… на первый взгляд, а проверять никому и в голову не приходило до тех самых пор, покуда эта несчастная женщина исправно платила за обучение и содержание дочери.

– И что потом?

– Случилась вспышка заразной болезни в том местечке, где она жила, и… – Госпожа Увве развела руками. – Плата перестала поступать. Моя предшественница навела справки и выяснила чуть больше, чем следовало бы.

– Вы об этом не упоминали, – заметил толстячок. Он не смотрел на меня прямо, не замечал, словно я была вешалкой или там половичком возле двери, но я все равно ощущала его внимание, обращенное ко мне. Удивительно странное и неприятное чувство. – А я ведь просил быть честным со мною.

– Я была более чем откровенна, – отрезала она. – Но не вдавалась в детали.

– Вы уверены, что девушке следует слышать о подобном?

– Она в курсе, – сказала директриса, взглянув на меня, и я потупилась. Конечно же, я знала правду с самого раннего детства, знала и молчала. – Итак, госпожа Ивде – она была крайне дотошна – выяснила, что мать осиротевшей воспитанницы никогда не была замужем, а бумаги, в том числе брачное свидетельство и свидетельство о рождении девочки, – искусная подделка. Очевидно, несчастная женщина потратила все, что у нее имелось, лишь бы обеспечить дочь документами, с которыми ей была открыта дорога в хороший пансион. Ну а на оплату зарабатывала как могла…

– Наверно, при девушке говорить о подобном действительно не стоит! – перебил толстячок.

– Вы подумали о каком-то непотребстве? – приподняла бровь госпожа Увве. – Конечно, с точки зрения большинства обывателей работа поденщицей и ночной сиделицей в винной лавке – это дно человеческой жизни, однако…

– Я вовсе не об этом подумал, прошу меня извинить, – поднял он руки.

– Я не стану утверждать, будто не было чего-то иного, – медленно выговорила директриса, и я почувствовала, будто с меня заживо сдирают кожу, хотя речь шла не о матери даже, о бабушке, которой я и не видела никогда. Только на мутном снимке, где даже черты лица не разберешь толком… – Но вряд ли на постоянной основе. Госпожа Ивде видела ее, когда та приезжала проведать дочь: успешные… гм… женщины подобного рода занятий выглядят иначе. И по рукам сразу все понятно, даже если спрятать их под перчатками, не так ли?

Он молча кивнул.

– Госпожа Ивде была, кроме всего прочего, крайне великодушной женщиной и не считала, что дочь должна отвечать за проступки матери, – продолжила госпожа Увве. – Она поведала обо всем этом только мне, своей преемнице. И то, о чем я сейчас говорю вам, господин…

– Я ведь дал клятву молчания, – перебил он и наконец-то посмотрел на меня в упор. Взгляд его был словно крапивный ожог.

– Хорошо. Девочка выросла в пансионе – госпоже Ивде всегда удавалось собирать достаточно пожертвований на сирот, – и осталась здесь учить малюток, – устало продолжила госпожа Увве. – Она была очень умна, хорошо находила общий язык с детьми, и я думала: быть может, с годами она заменит меня, как я – свою предшественницу? Но увы…

– Она пошла по стопам матери?

– Да, – обронила директриса. – Когда все вскрылось, было слишком поздно предпринимать какие-либо меры, если вы понимаете, о чем я. Бедная Илле скончалась вскоре после родов, но имени отца своего ребенка не назвала даже на смертном одре.

– А девочку, по устоявшейся традиции, оставили в пансионе? – усмехнулся толстячок.

Что-то в нем было не так, что-то казалось мне неправильным… Он словно бы натянул чужую маску, вот что. И маска эта была ему не по размеру… Право, не знаю, как лучше сказать.

– Да.

– И свидетельство о рождении у нее поддельное?

– Разумеется. – Морщинистая шея госпожи Увве дернулась. – Она родилась в год войны, совсем как ее мать. Много молодых людей… м-м-м… вступали в отношения перед тем, как отправиться на фронт, и Эва стала плодом подобной связи. Ее отец даже зарегистрировал брак с Илле, как она уверяла, а затем пришло известие о его гибели. Увы, мы не нашли в бумагах Илле свидетельства о браке, в книгах брачных записей нашего городка тоже ничего нет… Пришлось…

– И не страшно вам было ввязываться в подобное?

– Это дело рук госпожи Ивде, ныне покойной. Она любила Илле, как родную дочь, поэтому… Неужели родители допустили бы, чтобы их девочки находились рядом с незаконнорожденной?

– Но вы обо всем этом знали, не сомневаюсь, – негромко произнес толстячок, встал и сделал несколько шагов по кабинету. – Раз уж были преемницей, причем как раз такого возраста, в котором могли заниматься подобными поручениями. Не старушка же собственной персоной искала определенного рода умельцев?

Теперь несоответствие его внешности и движений сделалось особенно заметным. Наш учитель математики тоже невысокий и очень полный, но он ведет себя совершенно иначе. Порой видно, что он озабочен тем, как бы не опрокинуть стул, не застрять между слишком тесно составленными ученическими столами, когда прохаживается по классу во время самостоятельной работы и подходит заглянуть в чью-нибудь тетрадь… Этот странный господин не замечал препятствий. Удивительно: я была уверена, что он никак не протиснется между креслом и столиком к подоконнику, но ему это удалось, и он даже ничего не уронил!

А еще учителя мучает одышка, ему всегда жарко, и он носит с собой по меньшей мере дюжину носовых платков: любое физическое усилие – даже подъем на один лестничный пролет – заставляет его обильно потеть, и выглядит это не особенно приятно. Несомненно, наш бедный господин Агсон сознает, что предстает в глазах воспитанниц далеко не образцом мужественности, смущается, а от этого все становится только хуже… Впрочем, я отвлеклась, а ведь лишь хотела сказать, что незнакомец был свеж, как ландыш поутру.

– Если вам обеим так нравилась Илле и впоследствии Эва, если вы не желали отдавать их в сиротский приют, отчего же не взяли их на воспитание, не дали свою фамилию?

– Но мы…

– Увдир? – усмехнулся он. – Дочь Увве? А ее мать, наверно, звали Илле Ивдир? Вы с наставницей полагали, никто не помнит древних языков, а если изучал их в юности, то давно позабыл и ни о чем не догадается?

– Вы правы, – директриса натянуто улыбнулась.

– Это, конечно, красивый жест, но дать имя способен любой бедняк. А госпожа Ивде была бездетна, если не ошибаюсь, как и вы? Что же помешало вам взять на себя настоящую заботу о сиротках? – негромко спросил он, повернувшись к нам спиной. – Впрочем, я догадываюсь. Так не вышло бы использовать деньги попечителей, которые щедрой рукой отсыпали на содержание бедных девочек. Пришлось бы содержать малюток за свой счет, а жалованье у учительницы и даже директрисы пансиона не особенно велико. Я прав?

На щеках госпожи Увве, желтоватых и морщинистых, вспыхнули неровные красные пятна.

– Спишем это на то, что вы радели о благе не только этих бедняжек, но и пансиона в целом, – сдержанно улыбнулся толстячок. Я видела его отражение в оконном стекле – эта улыбка тоже принадлежала человеку под маской, которая не слишком-то хорошо слушалась хозяина. – В любом случае в мои обязанности никак не входит карать вас за подобные прегрешения, госпожа Увве, равно как и сообщать о них в соответствующие инстанции. Главное, девушка отыскалась живой и невредимой.

– Почему вы так уверены, что Эва – та самая? – выговорила директриса.

– Вы полагаете, ваш пансион первый, в который я наведался? В этом благодатном краю таких заведений, включая, к слову, и сиротские приюты, пруд пруди, а мой господин в молодости был… гхм… любвеобилен.

– И тем не менее? – Госпожа Увве взяла себя в руки, румянец на ее щеках поблек, а глаза заблестели. – Вы говорили о внешнем сходстве, о том, как описывал ваш господин покойную Илле, но Эва не слишком-то походит на мать, и я об этом упоминала. Тем не менее вы уверенно говорите, будто Эва – именно та, которая вам нужна. Да ведь в пансионе найдется не меньше двух десятков девушек схожей наружности!

– Вы полагаете, я собираю девиц со всей округи, чтобы отвезти к моему нанимателю и предъявить их ему – пускай выбирает подходящую? – сощурился толстячок. И снова из-за собравшейся складками личины выглянул кто-то другой, опасный, недобрый. – Разумеется, я езжу по этому поручению не с пустыми руками! Вот, взгляните сами…

Он вынул из внутреннего кармана небольшую подвеску: красно-бурый кулон вертелся на цепочке и выглядел обычной галькой, которой усыпаны дорожки в ботаническом саду.

– Этот амулет зачарован на кровь хозяина, – сказал толстячок, – и он реагирует на близкое присутствие родственников. Если же девушка позволит уколоть ей палец, то мы убедимся наверняка…

– Эва, – кивнула мне директриса, и я покорно протянула руку, хотя это было все равно что сунуть ее в пасть огнедышащему дракону.

Ничего страшного со мной, впрочем, не произошло, я даже не почувствовала укола, а вот амулет вдруг вспыхнул и сделался похож на большой рубин. Сияние, правда, вскоре угасло, но в глубине камня еще мерцала алая искорка.

– Вот видите, – сказал толстячок. Он улыбался, но глаза на его лице жили собственной жизнью, и были они очень усталыми, злыми и недобрыми. – Что и требовалось доказать. Могу поздравить вас, девушка.

– Благодарю, господин. – Я на всякий случай снова присела в реверансе, а потом взглянула на директрису. Она казалась растерянной.

– Я хотел бы забрать Эву немедленно, – произнес он.

– Но… К чему такая спешка? – вскинулась директриса. – Учебный год едва начался, так, может, девочке лучше…

– Теперь не вам решать, что лучше для нее, – негромко сказал толстячок. – Отец желает видеть дочь немедленно. Он умирает – последствия ранения, видите ли, – и у него мало времени.

Директриса ахнула и прижала пальцы к губам, а я застыла, словно изваяние.

Это… это прозвучало, будто в романе, которые тайком приносят из внешнего мира «домашние девочки» и дают почитать остальным. Не даром, конечно же: я расплачиваюсь решенными задачками, рисую карты и пишу сочинения, да еще стараюсь сделать это так, чтобы никто не заподозрил подвоха. Увы, иначе мне никак не добыть книги, не разрешенные в пансионе, а запрещено здесь почти все. Если бы не попустительство директрисы, дозволившей мне рыться в ее собственной библиотечке, я бы не только о любви, а даже и о путешествиях, приключениях и научных открытиях ничего не прочла!

– Не рекомендую возражать, госпожа Увве, – добавил толстячок. – Вы знаете, что полагается за подделку документов, не можете не знать. Не думаю, впрочем, будто вас напугает штраф и тем паче условное наказание – другого вам за давностью лет не назначат. Но лишь представьте себе, с каким позором вас отстранят от занимаемой должности, какие реки грязи изольются на вас и на покойную госпожу Ивде…

– Я… понимаю, господин, – выговорила она после долгой паузы.

Теперь на ее лице не было красных пятен, оно казалось восковым. Госпожа Увве за мгновение словно состарилась на годы.

– Надеюсь, девушка тоже осознает, какая небывалая удача ей выпала?

– Эвина? – Директриса поманила меня к себе, и я подошла.

Она никогда не была ласковой, это горничные и кухарки возились со мной, забавляли, наряжали… Госпожа Увве учила меня иному. Порой мне доставались удары линейкой по пальцам, иногда – розги, а когда я стала постарше, она могла наказать и своей неразлучной тростью. Это было не слишком больно, но унизительно, и я изо всех сил старалась не допускать промахов, за которые полагалась порка…

И все же я любила госпожу Увве, и сейчас никак не могла уложить в голове: неужели она действительно велит мне немедленно ехать с каким-то незнакомым, неприятным ей человеком лишь потому, что я – дитя какого-то господина? А вдруг амулет ошибается? Вдруг тот господин взглянет на меня и скажет, что я вовсе не похожа на маму? Что тогда? Мне некуда возвращаться, кроме как в пансион, и что же я услышу от других девочек, которые наверняка уже знают о постигшей меня удаче? Несомненно, меня станут жалеть, кое-кто будет смеяться за спиной, и это сделает мою жизнь невыносимой…

«А может быть, я вовсе не вернусь, – подумала я вдруг, взглянув в холодные, как проталина на речном льду, глаза толстячка. – Но никто не узнает, что со мной приключилось. Еще много-много лет в пансионе будут рассказывать сказку о сиротке, которую разыскал чудом выживший на войне отец и увез в неведомые края, и осыпал подарками, и оставил богатое наследство…»

– Тебе придется поехать, Эва, – негромко сказала директриса и погладила меня по голове. Такой ласки я не могла упомнить с детских лет, а потому замерла от неожиданности. – Пойми… Такой шанс дается раз в жизни. Если что-то пойдет не так, ты знаешь, кому написать, и…

Она взглянула на толстячка и чуть повысила голос:

– И я надеюсь, если Эва вдруг не придется вашему господину по нраву, он не сочтет за труд вернуть ее в пансион! Что до слухов, мы просто скажем, что он позволил ей закончить обучение в привычном месте. Не так ли?

– Вы исключительно здраво мыслите, сударыня, – едва заметно улыбнулся он: угол губ дернулся, но глаза остались ледяными. – Мы можем отправляться?

– Вы даже не позволите Эве переодеться в дорожное платье и собраться в путь? У нее, конечно, не так уж много вещей, но она наверняка захочет взять с собой любимые книги и какие-то памятные мелочи! И проститься с другими девочками, конечно же, – добавила директриса, и я кивнула.

– Хорошо, только поскорее. – Толстячок вынул из кармана часы, щелкнул крышкой и недовольно поморщился. – Мы попусту тратим время. Идите, девушка, соберите эти ваши мелочи и книжки, столько, сколько сможете унести без помощи слуг, не более. Вам понятно?

– Да, господин, – шепнула я в ответ и выскользнула за дверь, повинуясь кивку госпожи Увве.

Не успела я прийти в себя, как на меня набросилась Мика:

– Миленькая госпожа Эва, я же говорила, что сказка сбылась! А еще твердят: вот еще, верить в такую чушь… Вы не беспокойтесь, я сразу же велела Дине собрать ваши вещи – одежду, белье… Может, вам уже приготовили новое, а если нет? Да и все равно не угадают с размером! И в дороге нужно как-то обходиться… А вот книжки и прочее мы не трогаем, вы знаете, так что поторопитесь!

– А если бы этот господин не сказал, что немедленно меня заберет? – я едва сумела вклиниться в поток слов.

– Так долго ли саквояж разобрать? – резонно ответила она. – Скорее, госпожа, скорее, не нужно заставлять таких людей ждать…

– Таких – это каких?

– Важных, – после паузы ответила она, и я не нашлась с возражением. – А что это вы будто и не рады, госпожа Эва? Такое чудо!..

– Чудеса бывают не только хорошие, – ответила я. – Что, если этот человек… мой отец… окажется недобрым? Что мне тогда делать, Мика?

– Вот уж точно не реветь мне в передник, только с утра накрахмалила, – быстро сказала она, затолкала меня за угол и обняла покрепче. – Плачьте уж в рукав, не так заметно… Другая бы от счастья козленком скакала, а вы сырость развели, все вам не так!

– Я боюсь…

– Чего же бояться? А-а-а… – Горничная выудила откуда-то из складок юбки большой клетчатый платок и вытерла мне лицо. – Думаете, не придетесь по нраву папаше своему?

Я молча кивнула. Не говорить же о том, что на самом деле меня пугает вовсе не мифический отец, а вот этот… управляющий или кто он есть. Мика все равно не поймет, а поймет, так не поверит и снова высмеет.

– Не может такого быть, – уверенно сказала она и снова меня обняла. – Чтобы такая славная девочка, лучшая ученица, красивая и воспитанная, да не понравилась? Не верю!

– Спасибо тебе, Мика, – только и смогла я произнести.

– Давайте-ка скорее умываться и одеваться! – Горничная потащила меня за собой, и я покорилась.

Управляющий вряд ли подобреет, если я замешкаюсь, это было понятно. И не думаю, будто он хочет видеть зареванную физиономию…

Я сложила самые дорогие мне книги, тетради… Этот господин сказал взять столько, сколько смогу унести, поэтому пришлось пожертвовать большей частью учебников. Ничего, это же не редкие издания. Может, в новом доме и получше найдутся.

Мика действительно уже собрала большую часть моей одежды – гардероб у меня не то чтобы богатый, – и мне оставалось лишь переодеться в дорожное платье. Я так и сделала, потом умылась, пригладила волосы, посмотрела в зеркало, заставила себя улыбнуться… Вышло не так плохо, как можно было предположить.

С этой улыбкой я и вышла к однокашницам, которые уже толпились в коридоре – не то что яблоку, желудю некуда было упасть!

– Эва! Вот так чудо! – звучало со всех сторон, и я обнималась с подругами и касалась рук тех девочек, с которыми почти не общалась. – Эва, не забывай нас, пиши! Эва, возьми на память…

Когда я вырвалась от них, к груди у меня была прижата целая охапка альбомов, тетрадок, записок, безделушек и красивых открыток: похоже, девочки вынули самые дорогие свои сокровища ради меня… Но куда мне их девать? Не в подол же складывать! Еще и саквояж мешал, путался в ногах…

Выручила меня вездесущая Мика, подкараулившая внизу лестницы, почти у самого выхода.

– Госпожа Эва, вот ваши вещи, – подсунула она мне второй саквояж. – Поднимете, наверно… В нем еще есть местечко, я так и думала, что подруги ваши вам насуют с собой всякого-разного… А если вдруг что не поместится, оставьте мне, я передам госпоже директрисе, а та уж сбережет для вас, как думаете?

– Как ты хорошо придумала! – искренне сказала я, и мы прямо на лестнице засунули поверх одежды то, что мне надарили, за исключением сладостей – их я вручила Мике, попросив угоститься вместе с другими горничными. На саквояж пришлось встать коленями, чтобы застегнулся, но ничего…

– А теперь бегите, миленькая госпожа Эва, – сказала мне Мика и расцеловала в обе щеки. Обычно она не позволяла себе таких вольностей, но я не возражала. – Вон, глядите, в зеркало видно: госпожа директриса ждет и господин этот все на часы смотрит, так что не мешкайте. И не забывайте о нас!

– Ни за что не забуду! – ответила я и, покрепче ухватившись за ручки саквояжей, двинулась навстречу своей судьбе.

Глава 2

Карета у незнакомца – он так и не представился мне, даже если назвался госпоже Увве, – оказалась огромной, почти как комната горничной. Она была запряжена шестеркой, и громадные вороные кони взяли с места в карьер, едва лишь захлопнулась дверца, а я села на краешек скамьи. Да какая скамья, это был целый диван, едва ли не шире моей кровати! Мужчина сел напротив, и, право, я не дотянулась бы до него, не вставая с места, даже если бы очень захотела.

Карета мягко покачивалась, за окном мелькали знакомые дома.

«Нельзя же так гнать по городу! Ведь улочки узкие, еще сшибут кого-нибудь…» – мелькнуло в голове, но я не осмелилась подать голос.

– Располагайтесь, – сказал мой спутник. – Путь неблизкий.

– Благодарю, господин, – ответила я и села поудобнее, сложив руки на коленях.

В карете было очень светло – под потолком сияли огоньки, и это были не свечи, не масляные светильники и даже не керосиновые фонари. Это были колдовские огни, которые я видела лишь два раза в жизни: в день траура и на празднике в честь коронации… Они очень дорогие, я слышала. И если даже в карете устроено такое освещение, выходит, мой отец богат?

Как бы я хотела, чтобы управляющий сказал хоть несколько слов о своем хозяине! Но нет… Он откинул столик – тот удивительным образом крепился к дверце, – вынул из выдвижного ящичка стопку бумаг и углубился в чтение. Время от времени он делал какие-то пометки в документах, а обо мне, похоже, и думать забыл.

Вот когда я пожалела о том, что не взяла с собой хотя бы одну книгу, ведь могла же сунуть ее за пояс или зажать под мышкой! Молчаливый кучер забросил мои саквояжи на задок кареты, и до них было не добраться… Не просить же остановиться? Хотя рано или поздно придется, и как это сделать…

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, и изо всех сил постаралась сдержаться. Может, этому человеку не нравится, когда девушки плачут?

– Сударыня, – невыразительно сказал он, взглянув на меня, – если вам угодно рыдать, не сдерживайтесь. Надеюсь, у вас найдется чистый носовой платок? Если нет, я дам вам свой. Не переживайте, мне вы не помешаете. Меня не смущают женские слезы, в особенности проистекающие от разлуки с каким-то вшивым пансионом в проклятой глуши.

Клянусь, я так разозлилась на него за эти слова, что мгновенно расхотела плакать. Конечно, наш городок далеко от столицы, но… Это хороший город! И учителя в нашем пансионе замечательные! Еще неизвестно, какие окажутся там, куда определит меня незнакомый отец… Может, вовсе решит обучать на дому? Это будет совсем скверно: мне не удастся быстро найти новых знакомых… Не подруг – те остались позади, но хотя бы приятельниц, с которыми можно перемолвиться словом…

Я прислонилась виском к окошку кареты. Снаружи совсем стемнело, лишь мелькали огоньки, и поди угадай, что это было – чей-то дом, фонари на заставе, железнодорожный переезд? Зато в отражении отлично был виден управляющий. Я опасалась смотреть на него прямо, но вот так… почему нет?

Он все перебирал и перебирал бумаги, хмурился, шевелил губами, но мне неприятно было его лицо, поэтому я разглядывала руки, и вот тут меня поджидало неожиданное открытие. В отражении мне явилось совсем не то, что я недавно созерцала вблизи!

У управляющего были короткие толстые пальцы, этакие сосиски в перетяжках, с глубоко вросшими в плоть широкими плоскими ногтями, пускай и аккуратно подстриженными. В стекле же я видела крупные, но вовсе не грубые кисти, из обшлагов при движении показывались костистые запястья, и чувствовалось, что выше их руки тоже худые и жилистые, вовсе не полные, как у управляющего. Я даже рискнула покоситься на него и удостоверилась – толстые, местами поросшие шерстью, словно гусеницы волшебных синих бабочек, пальцы на месте.

Как же так? Может, воображение разыгралось? Я немного подвинулась на сиденье: очень хотелось поджать ноги, но я боялась испачкать сиденье, а разуться не рискнула. Да и управляющий вряд ли одобрил бы такое поведение… Но неудобство было целью моего маневра: теперь мне видно было намного больше.

В стекле отражался не управляющий. Вернее… Не могу описать! Я видела его, эти вот короткопалые руки, но они были словно набитые ватой перчатки актера из бродячего театра, играющего толстяка, а сквозь них просвечивала настоящая плоть. То же было и с лицом: я угадала, маска сидела не слишком плотно, складки собирались не так, как это бывает у живых людей, а под ней…

– Перестаньте таращиться на меня, сударыня, – сказал вдруг управляющий, и я вздрогнула. Ох, не нужно было сличать отражение с истинным обликом! Хотя… какой из них истинный? – Что-нибудь не так? Вы голодны? Хотите пить? Вас укачивает? Вам нужно выйти? Пожалуйста, скажите это вслух: мне предписано делать все для вашего удобства, но, к моему превеликому сожалению, я не обучен угадывать мысли.

– Нет, нет, ничего такого, господин, – поспешила я сказать.

– И все же? Почему вам не дает покоя мой облик? И мое отражение?

– Просто любопытство, господин… Мне показалось…

Я прикусила язык, но было поздно: он впился в меня взглядом.

– Что именно вам показалось? Ну же!

– Это просто воображение, господин, – выговорила я. – Мне почудилось, будто в отражении вы выглядите иначе… Наверно, тени так падают, вот и…

– Неужели? – Управляющий не двинулся с места, но казалось, будто он навис надо мною и впечатал в спинку сиденья каменной рукой. – И каков же мой облик там, за стеклом?

Я открыла рот, чтобы описать, но тут же умолкла и виновато развела руками.

– Слов нет, до чего хорош? – неожиданно улыбнулся управляющий, и выглядело это ужасно до такой степени, что меня передернуло. – В вашем личном деле отмечено, что вы недурно рисуете с натуры. Сможете изобразить то, что увидели?

– Не знаю… попробую, но…

– Держите. – Сильно наклонившись вперед, он передал мне твердую папку для бумаг и ручку-самописку, на которой я заметила королевский вензель. – Поосторожнее с нею. Это подарок его величества. Последний, должно быть, в его жизни.

– О… – только и смогла я произнести.

Королевская семья погибла совсем недавно, чуть больше года назад. В газетах писали, это была авария – локомотив сошел с рельсов.

Уцелела только младшая принцесса – великим чудом, как говорили! – и я боялась представить, какой груз ответственности ей, моей ровеснице, пришлось принять на плечи с коронацией… Но у нее был регент, были надежные советники, хватало родственников, в конце концов! Неужели они позволят ей совершить ошибку?

– Рисуйте, сударыня, – напомнил мне управляющий, и я неуверенно провела первую линию.

Пришлось испортить несколько листов, прежде чем я приноровилась к самописке – это все-таки не грифель и не уголь. Наконец получилось что-то, отдаленно напоминающее отражение в окне, и я робко протянула рисунок управляющему.

– Вот даже как… – негромко произнес он, посмотрев на изображение. – Вы это только теперь увидели?

– Нет, – честно ответила я. – Еще в пансионе… Мне показалось, будто на вас маска, господин. Или даже костюм, набитый соломой: актеры в таких представляют сказочных зверей на осеннем празднике. Только они умеют управляться с лапами и хвостами, а вы как будто не привыкли, и…

– Достаточно, – остановил он, и я испуганно умолкла. – Что ж… Кажется, мне наконец-то улыбнулась удача, и эта поездка не была напрасной.

Привстав, он стукнул в переднюю стенку кареты, и меня вжало в спинку сиденья: казалось, кони помчались еще быстрее, чем прежде, хотя я не представляла, как это возможно.

– Держитесь, – сказал управляющий, вернувшись на место и сложив столик. – Сейчас будет трясти.

Вовремя он предупредил: я едва успела схватиться за сиденье и ручку на двери: мы словно выехали с ровной мостовой на бездорожье со сплошными ухабами. Подбрасывало так, что несколько раз я едва не ударилась головой о стенку кареты, а потом, когда она заложила особенно крутой поворот, меня бросило вперед с такой силой, что, наверно, я расшиблась бы, если бы не управляющий.

– Посидите-ка лучше рядом со мной, – сказал он, перехватив меня точным движением. Сам он за все это время с места не сдвинулся, будто тряска была ему привычна. – И не бойтесь. Скоро это закончится.

На ощупь его рука тоже никак не могла принадлежать толстяку, пальцы были жесткими и больно впивались в мое плечо, но я предпочла потерпеть, нежели летать по всей карете, как лягушка в надутом мяче.

Он не солгал, трясло все меньше и меньше, покуда, как мне показалось, карета вновь не покатилась по ровной дороге, куда медленнее, чем прежде. Я невольно пожалела лошадей, которым пришлось выдержать этакую скачку по буеракам.

– Прибываем, – сказал управляющий, взглянув на часы. Я всякий раз вздрагивала, когда он звонко щелкал крышкой. – Так. Раз уж вы все равно меня раскусили, сударыня, не вижу смысла продолжать этот маскарад…

Я невольно шарахнулась в сторону, благо места хватало: чужой облик слезал с него клочьями. Истаяли пухлые пальцы, проявился массивный перстень на среднем пальце левой руки, опал живот, исхудали полные плечи… Удивительно, костюм не повис на нем, как на вешалке, наверно, тоже был заколдован.

Изменилось и лицо – оно сделалось таким, какое я рассмотрела в отражении: сухим, скуластым, с резкими складками возле тонкогубого рта. Нос вытянулся и оказался довольно длинным, узким, с едва заметной горбинкой. И брови появились – неожиданно темные при русых волосах, с прихотливым изломом. Только глаза остались прежними – светло-зелеными, колючими.

Он повернулся, и я увидела его в профиль. И вспомнила наконец, где видела этого человека. Рядом со мной сидел всемогущий канцлер, правая рука покойного короля и регент юной королевы…

Наверно, нужно было упасть в обморок от потрясения, но я настолько опешила, что даже забыла испугаться, а когда вспомнила об этом, дверца кареты уже открылась, и слуга подал мне руку в белой перчатке, чтобы помочь выйти.

Ночь вокруг сияла огнями. Наш маленький городок не светился так даже во время праздников, а здесь не было видно звезд, и небо казалось лиловым от обилия огней.

Я повернулась, и вот тут-то у меня подогнулись колени: это здание я много раз видела на картинках и на снимках. До него было не близко, но…

– Зачем я здесь? – только и смогла я выговорить.

– Узнаете, – негромко произнес канцлер и предложил мне руку. Ничего не оставалось, кроме как взяться за его локоть.

Сбросив личину, он остался невысоким – для мужчины, конечно же. Я помнила снимки в газетах, покойный король был на целую голову выше. Впрочем, я все равно едва доставала канцлеру макушкой до уха.

– Не переживайте, сударыня, ваши сокровища останутся в целости и сохранности.

– Я вовсе не переживаю, ваше превосходительство, – дрогнувшим голосом ответила я. – Неужели ваши слуги позарятся на мои безделушки? Лишь бы не выбросили, как ненужный хлам.

Он едва заметно улыбнулся и увлек меня по дорожке во тьму. Я все оглядывалась на Королевскую лестницу, и, наверно, канцлер заметил это, поскольку сказал:

– Не смотрите туда, сударыня. Там вам делать нечего.

– Простите, ваше превосходительство, – выговорила я. Бесконечная сверкающая лента Королевской лестницы вилась в темноте, и я не могла вообразить, как же всходили на эту немыслимую высоту монархи в полном церемониальном облачении, если оно весит, наверно, как я сама с двумя саквояжами… – Я просто не думала, что она настолько… настолько длинная!

– Вы даже не представляете насколько, – обронил он после паузы и вновь повлек меня за собой.

Здесь, в ухоженных зарослях прятался вход в небольшой домик. Кажется, подобные назывались охотничьими, ну да какая охота посреди города? А может, это просто флигель или пристройка для слуг, как поймешь?

Но чем бы ни было это строение, внутри оказалось удивительно красиво. Один мозаичный пол чего стоил…

– Нэна, – негромко произнес канцлер, и я обнаружила рядом с собою рослую женщину в скромном платье. Похожие носили горничные в пансионе, только это было сшито из куда более дорогой ткани. Что там, намного лучшей, чем мое собственное! – Проводи гостью в ее покои и позаботься о ней.

Та молча поклонилась.

– На дворе глухая ночь, – сказал он, обращаясь ко мне, – и вам давно пора спать. Я рассчитывал, что вы вздремнете в карете, а поутру… Впрочем, не важно. Поговорим, когда выспитесь, а покамест отправляйтесь с Нэной, сударыня.

Я кивнула, потом спохватилась, сделала реверанс – канцлер вряд ли увидел его, он уже повернулся спиной – и поплелась за горничной. Та оказалась молчалива: проводила меня в комнату, помогла умыться с дороги, подала стакан теплого молока и булочку, потом принесла ночную одежду и уложила спать… и все это безмолвно. Я пыталась спрашивать у нее о чем-то, но Нэна лишь сдержанно улыбалась и продолжала делать свое дело. Нескольких попыток хватило, чтобы удостовериться: она и слова не скажет, пока ей не прикажет хозяин. А может, она вовсе немая?

Постель оказалась непривычно мягкой, я тонула в подушках, одеяло казалось сугробом, под которым немудрено потеряться… Сна не было ни в одном глазу. Я пыталась считать единорогов, честных чиновников и прочих волшебных существ, но не могла сомкнуть глаз. Скорее бы утро…

Совсем измучившись, я слезла с огромной кровати, надела платье прямо поверх ночной рубашки и выглянула в коридор. Я понимала, что поступать так не следует, что меня за это отругают, накажут или вовсе вышвырнут прочь, но лежать и таращиться в потолок было выше моих сил.

Босые ноги зябли на каменном полу, зато ступали бесшумно, поэтому я, выйдя на лестницу, услышала голоса прежде, чем меня заметили, и присела за балюстрадой, ловя каждое слово.

– Удивительное совпадение, мэтр, – негромко произнес канцлер.

Его голос я хорошо запомнила, а еще он всегда делал заметную паузу перед тем, как поименовать собеседника, словно сомневался, правильно ли помнит его звание. Или – достоин ли человек этого самого звания? Наверно, это изрядно пугало придворных.

– Думаете, повезло наконец? – ответил хрипловатый старческий голос.

– Она разглядела меня под личиной, мэтр. А если этого мало, то вот вам еще: она увидела Королевскую лестницу. Спросила еще, неужели та в самом деле настолько длинная.

– Однако…

– Завтра… вернее, уже сегодня посмотрите сами на это юное дарование. Если и она не подойдет… Право, нет больше моих сил искать замену!

– Постараемся приспособить эту. Раз уж она способнавидеть, то хоть на что-то сгодится, а там, будем надеяться, все придет в норму. – Голос старика помягчел, в нем зазвучали заботливые нотки. – Я понимаю, Одо, насколько тебе тяжело. Я состоял регентом при бабушке нынешней королевы, пусть и недолго, но…

– Именно, – после паузы ответил канцлер. – Недолго. И она…

Он осекся, и все стихло. Я тоже замерла в своем укрытии, надеясь, что не выдала себя ни шорохом, ни вздохом, но… Ничего не вышло.

– Вам велено было идти спать, сударыня, – сказал канцлер, остановившись передо мной. Я не расслышала его шагов, клянусь! – Что вы делаете здесь в такое время? Стараетесь рассердить меня настолько, чтобы я с утра пораньше отправил вас обратно в приют… то есть пансион, конечно же, под крыло почтенной госпожи Увве?

Я не нашлась с ответом. Даже на прогулки во сне нельзя было списать мое появление здесь: я ведь оделась, а лунатики бродят, как есть…

– И Нэна не заметила, что вы вышли из комнаты, – добавил он. – Интересно… Как вам это удалось?

– Просто повернула ручку, а дверь была не заперта…

– Не заперта, в самом деле?.. Не вздумайте заплакать! Я сказал, что женские слезы меня не пугают, но это не значит, будто мне нравится терять время понапрасну, дожидаясь, покуда они высохнут.

– Я… я вовсе не… собиралась… – выговорила я, хотя мне было невыразимо страшно. – Простите, ваше превосходительство, мне не спалось, и я…

– Искали библиотеку? – неожиданно улыбнулся канцлер. – Вынужден вас огорчить – здесь ее нет. И встаньте уже, не нужно сидеть на холодном полу.

Он протянул мне руку, и я несмело взялась за его пальцы.

– Вижу, вы любопытны сверх всякой меры, сударыня.

– Я просто хотела узнать, зачем я вам понадобилась, – едва слышно выговорила я, ужасаясь собственной смелости. – Пожалуйста, скажите! Тогда будет не так страшно…

– Даже если я сообщу, что намерен принести вас в жертву дикарским богам?

– Да! – твердо сказала я. – Но только объясните – каким, зачем и почему, и… и…

– Только не плачьте! – в который раз повторил канцлер и потер переносицу.

Забавно, у нашего старого учителя истории был такой же жест, но тот носил пенсне. Когда он снимал его, на переносице оставались красные вдавленные следы, их-то учитель и потирал.

– Подите обуйтесь, сударыня.

– Мне не холодно, право, – шепотом сказала я, живо представив, как вхожу в спальню, ищу ботинки, и в это мгновение дверь захлопывается, проворачивается в замке ключ, и я слышу удаляющиеся шаги.

– Хотите получить воспаление легких – дело ваше, – согласился он. – Идемте. Здесь недалеко.

По дороге я успела несколько раз проклясть свою несговорчивость: мы вышли во двор, а идти по гравийной дорожке босиком было очень больно. Я терпела, стараясь ступать на пальцах, но мне то и дело подворачивались крупные камни, и я сильнее хваталась за руку канцлера, стараясь только не повисать на ней всей тяжестью. Не сомневаюсь, он прекрасно видел, в чем дело, но не сказал ни слова. Сама ведь виновата, что не пожелала обуться.

– Сюда, – произнес он наконец. – Закройте глаза и держитесь за меня крепче, сударыня. Может… гм… встряхнуть.

– Как в карете? – угадала я.

– Хуже, потому что ближе, – непонятно ответил он, потом высвободил руку и крепко взял меня за талию. – Так надежнее. Теперь – шаг вперед…

Я думала, из меня не то что дух, а и все потроха вытряхнет! Какая там лягушка в мяче, этому я даже сравнения придумать не сумела! И хорошо, что ужин был таким легким, иначе я рисковала опозориться.

– Надо же, живы, – любезно произнес канцлер, когда я отдышалась. – Тем лучше. Идемте, сударыня. Ничего не бойтесь и постарайтесь держать язык за зубами. Я отвечу на ваши вопросы в другое время и в другом месте.

– Как прикажете, ваше превосходительство, – шепнула я, сглотнув горькую слюну.

Это был совсем другой особняк: здесь потолки оказались выше, залы – просторнее, окна – больше, и откуда-то доносился запах цветущего сада, хотя стояла глухая холодная осень.

Никто не попался нам на пути, ни одной живой души, и я поразилась: неужели здесь совсем нет слуг? Но так ведь не бывает, если дом не заброшен, а за этим следили со всем тщанием: сложно не заметить свежие цветы в вазах, недавно начищенные перила, сверкающие зеркала…

Но вот наконец я увидела людей, и они расступились перед канцлером, отворили двери в опочивальню, и я увидела на огромной кровати спящую девочку… девушку…

Себя.

Нет, в самом деле, у нее были точно такие же темно-каштановые волосы, чуть вздернутый нос, подбородок с ямочкой, левая бровь выше правой, домиком… Глаза вот закрыты, никак не сравнишь, но я была уверена, что у спящей они такие же, как у меня, – темно-серые, цвета снеговой тучи.

Вернее, у меня – как у нее.

– Все еще не страшно? – негромко спросил канцлер, и я покачала головой. – В самом деле? Вы не узнаете ту, что перед вами?

– Нет, ваше превосходительство, – ответила я как можно тише, опасаясь потревожить сон незнакомки.

– Конечно… Вы ведь видели ее только в газетах, на парадных снимках, исправленных и улучшенных. Но у вас цепкая память и хорошее воображение, в чем я уже имел удовольствие убедиться, так что присмотритесь как следует.

Я послушалась и уставилась на больную (или спящую?). Нет, все-таки мы не очень похожи. Если бы я могла оценить мимику, было бы проще, но увы – лицо девушки казалось совершенно неподвижным, а я не знаю, как выгляжу во сне.

Такие огромные круги под глазами у меня появляются, только если я долго и тяжело болею, а еще тускнеют и перестают виться волосы, трескаются губы… Помню, какая-то домашняя девочка пришла в пансион с кашлем, сказав, что это всего лишь простуда, а через неделю слегли все пансионерки. Когда я встала после той болезни, то выглядела примерно так же, как эта девушка на королевской кровати, разве что была намного более худой.

На королевской… парадные снимки в газете…

Я невольно отшатнулась, запнулась за какой-то пуфик и неминуемо упала бы, наделав шума, если бы канцлер не удержал меня за плечи.

– Узнали? – негромко спросил он, и я кивнула. – Тогда идемте. Не нужно ее беспокоить.

И, противореча собственным словам, канцлер подошел к постели ее величества, осторожно убрал с ее лба влажную от испарины прядь волос, дотронулся до руки и постоял так недолго.

– Идемте, сударыня, – сказал он наконец. – Вы увидели достаточно. Теперь, полагаю, желаете услышать, в какую историю угодили?

Глава 3

Неподалеку от опочивальни обнаружился небольшой уютный кабинет: я сразу решила, что это собственность ее величества, поскольку он никак не мог принадлежать мужчине. О нет, я не увидела засилья картинок с котятами и щенками, вышитых салфеточек и подушек, чем грешили некоторые мои соседки по пансиону. Кабинет был строг, но при этом уютен, и я подумала: госпоже Увве он бы понравился, да и мне пришелся по душе. Потом я вспомнила, что коронация состоялась совсем недавно, а значит… значит, это кабинет покойной королевы. Вряд ли у юной принцессы имелась необходимость в подобном, ведь она угодила на трон буквально со школьной скамьи!

– Присядьте, – сказал мне канцлер, заняв одно из кресел и кивнув мне на другое. – Можете забраться с ногами. Ее величество всегда так делает, а вы к тому же озябли.

– Но… – Я коснулась ладонью шелковистой темно-синей материи с едва заметным серебряным узором. – Ведь я испачкаю…

– Ее величество это не заботит. – Тонкие губы канцлера тронула едва заметная усмешка, а мне почудилось двойное дно в его словах, только я не сумела уловить, какое именно. – Сядьте, как вам удобно, сударыня. У меня мало времени.

Ноги в самом деле замерзли, и я подобрала их под себя, стараясь подоткнуть юбку так, чтобы не касаться ступнями чудесной обивки кресла. Кому-то ведь придется ее отчищать…

– Почему вы молчите? – спросил канцлер, когда я кое-как угнездилась на упругом сиденье.

– Но вы же ни о чем не спрашиваете, ваше превосходительство, – удивленно ответила я и осмелилась добавить: – Хотя сказали, что объясните, в какую историю я угодила.

– Да. Но сперва я хочу выслушать ваши соображения по этому поводу. Вы, судя по вашему личному делу и отзывам госпожи Увве и прочих учителей, девушка начитанная и сообразительная, поэтому, полагаю, вам не составит труда придумать версию. Начинайте. – Он взглянул на часы и щелкнул крышкой. – Я жду.

Я уставилась на полированную резную ручку кресла. Рисунок древесины был таким красивым, что его так и тянуло погладить… Я провела пальцем по блестящей поверхности и тут же отдернула его – остался некрасивый след.

– Я жду, – повторил канцлер.

– Ее величество больна? – выговорила я, собравшись с мыслями. – И кажется, очень тяжело…

– Так.

Это слово напомнило мне звук, с которым передвигается стрелка в огромных часах в холле пансиона.

– Уже очень скоро праздники, – продолжила я. – Траур закончился, и… и будут балы и прочее… И ее величество должна будет там показаться.

– Так.

– Но она не может. То есть, наверно, сумеет присутствовать на параде… помахать из ложи… Но не танцевать и не принимать гостей, так?

– Не передразнивайте меня, сударыня, – неожиданно сказал канцлер.

– Я вовсе не… – испугалась я, и он, кажется, поверил.

– Еще что-нибудь скажете?

– Получается… нужна девушка, похожая на ее величество. Настолько, чтобы их не различили, даже увидев лицом к лицу… – сглотнув, ответила я. – И вы искали такую… Может, ее величество успеет поправиться, но если нет? После той ужасной катастрофы… Она все, что у нас осталось, и…

– Довольно, – поднял он руку. – Я знаю, чем вас потчуют на уроках. Как ни странно, на сей раз это соответствует истине: осталась лишь одна прямая наследница, и если что-то случится с нею… возможны варианты. У королевской семьи хватает родни, пусть и не близкой, а трон стоит того, чтобы за него побороться, как вы полагаете? Кого примет народ: тяжело больную девушку, – что там, еще девочку! – или взрослого мужчину, поднаторевшего в управлении своим герцогством?

– Второе, конечно, – сказала я и спохватилась: – То есть я имела в виду, люди любят ее величество, переживают и молятся за нее Богине, но… если она не может править… Кто будет это делать? Нельзя же без королевы… или короля, так?

– Вы издеваетесь? – негромко спросил канцлер, и я отчаянно замотала головой. – И не смотрите на меня испуганными глазами. Будто вы не знаете моего прозвища…

– Откуда бы, ваше превосходительство?

– И правда… Старший брат ее величества, ныне покойный, прозвал меня Так-Таком.

– Это из-за часов, да? – несмело спросила я.

– Не только.

– Простите, ваше превосходительство, я постараюсь больше не говорить так… – Я невольно зажала себе рот, а он вдруг улыбнулся, едва заметно, но у меня отлегло от сердца.

– Лучше не старайтесь, будет хуже. Я переживу. А теперь к делу, сударыня… Вы угадали верно: мне – всем нам – нужна девушка, способная временно заменить ее величество. Она очень больна. Порой ей делается лучше, но даже тогда…

Он покачал головой, а я спросила осторожно:

– Даже тогда ее нельзя показывать публике? Потому что… потому что ее величество выглядит скверно? А говорить о ее болезни вы не желаете, так? Ой, простите…

– Не стоит извинений, – желчно ответил канцлер. – Вы не нарочно, я вижу. Бывает – застрянет что-то в голове, никак не отделаешься, вот и вы… Могли бы сказать «верно» или «правильно», но нет!

Я отвела взгляд и крепче взялась за рукоятку кресла, не думая уже о том, какие на ней остаются следы.

– Имей недуг ее величества обычную причину, все было бы не так плохо, – сказал он, помолчав. – В нашем распоряжении лучшие маги, и рано или поздно они поставили бы ее на ноги, но… Это не рядовая болезнь.

– Что же тогда, ваше превосходительство? – шепотом выговорила я.

– Вы помните, каким образом погибла королевская семья?

Я кивнула. Конечно же, я помнила! В тот день отменили занятия, и нас, ничего не понимающих, повели в большой зал, объяснили, что случилось, и мы усердно молились за спасение королевской семьи… Мне хотелось думать, что хоть у кого-то получалось искренне, и только поэтому выжила младшая принцесса.

Потом в газетах написали: она высунулась в окно, чтобы получше рассмотреть старинный замок на холме, и в этот момент поезд сошел с рельсов…

Он был полностью исправен, его тщательно проверили перед отбытием, вот только никто не мог предугадать, что какой-то селянин открутит несколько гаек с железнодорожного полотна. Они на грузила годятся, недоуменно сказал он, когда его судили. Рыба хорошо клюет. И ведь он не все отвинтил, с разумением, всего парочку, и ничего бы составу не сделалось… Наверно, обычный тихоходный состав и впрямь еще смог бы миновать опасное место, но королевский поезд тянули два огромных локомотива, а накануне прошел сильный дождь, подмывший насыпь. Под совокупной тяжестью разогнавшихся стальных махин железнодорожное полотно не выдержало…

Когда вагоны обрушились под откос, принцессу каким-то чудом выбросило в окно, она сильно поранилась, но выжила… Ее не сразу опознали: на ней было скромное дорожное платье, а в том же поезде ехали особенно отличившиеся воспитанницы Королевского пансиона, одетые почти так же, – эта поездка была их наградой за отличную учебу. А кто увидит разницу, если платье разодрано в клочья, залито кровью и местами обгорело?

«Чудесное спасение принцессы Дагны-Эвлоры при крушении у станции Холмы», – писали в газетах, а со снимков из-под белой шапочки из бинта смотрели большие испуганные глаза нашей ровесницы.

Потом она поправилась, состоялась коронация, и все вроде бы шло неплохо – настолько, насколько это возможно, когда вдруг гибнет правитель с наследниками, а на трон восходит юная девушка.

– А почему вас не было в том поезде? – спросила я неожиданно для себя самой.

– Опоздал к отбытию, – холодно ответил канцлер, оценил выражение моего лица и добавил: – Шутка. Я остался в столице: должен же кто-то заниматься делами, покуда их величества изволят отдыхать?

Я подумала, что если бы и он оказался там, то… Принцессу могли бы не найти. Он ведь сказал: есть взрослые родственники, не такие близкие, но что делать, если погибла вся семья? Не оставлять же страну обезглавленной! Кто знает, что сталось бы теперь со всеми нами?

– Но что же случилось с ее величеством? – тихо спросила я.

– Она вылетела из вагона на всем ходу, – сказал канцлер. Сейчас его глаза казались черными, так падали тени. – Угодила в кусты, это ее спасло, но она все равно очень сильно ударилась головой. Рассадила кожу – это ерунда, так все думали. Сознание не путалось, она все помнила, всех узнавала… На удивление стойко перенесла известие о гибели родных. Я полагал, просто не восприняла это всерьез…

– Потому что так не бывает? – невольно подхватила я. – И они непременно вернутся? Откуда-нибудь из-за границы или с курорта неподалеку…

– Да. Именно так. Но после коронации играть в неведение стало невозможно.

– И что случилось? – Я даже забыла прибавить «ваше превосходительство», словно требовала у нашего печника рассказывать сказку дальше, не медлить.

– Ее величество после катастрофы мучилась головными болями, – ответил он. – Когда она упала в обморок во время приема, это не сочли чем-то серьезным: все-таки она впервые выступала в роли королевы, и волнение могло сыграть свою роль… Однако обмороки повторяются все чаще. Хуже того: случаются нервные припадки, во время которых ее величество себя не контролирует. Она может обругать последними словами посла дружественной державы, а впоследствии не помнить об этом. Может заигрывать с кем-то самым непристойным образом. Это… невыносимо.

– Неужели даже маги не могут ее вылечить?! – выпалила я.

– Нет. Пока нет, – поправился канцлер, но выражение его лица явственно говорило: он не слишком-то верит в торжество медицинской магии. – Все сходятся на том, что приступы безумия и беспамятство – последствия удара головой. Но как справиться с этим… Они созывают бесконечные консилиумы и совещания, изводят Эву микстурами, зельями, притираниями и пиявками, часами водят вокруг нее руками, жгут травы, но ей становится все хуже. Вернее…

Он тяжело вздохнул и потер виски жестом очень усталого человека.

«Эву? – удивилась я. – Ах да, Дагна-Эвлора… Наверно, дома ее звали Эвой, совсем как меня».

– Иногда случаются периоды просветления, – сказал канцлер. – Последний месяц выдался исключительно спокойным, если не считать одного-двух приступов легкой головной боли, которые удалось снять обычными лекарствами.

– Но вы все равно продолжали искать двойника для ее величества? – осторожно спросила я.

– Да. Не в моих привычках бросать начатое, тем более проверить оставалось всего нескольких девиц. И, как видите, я был прав, когда не позволил себе поддаться ложной надежде.

– Ее величеству стало хуже?

– «Хуже» – не то слово, сударыня. – На лице его появилась странная злость. Не на меня, нет, скорее уж, на коварный поворот судьбы. – С утра Эва была бодра и весела, провела аудиенцию с послом. Вечером ее величество ожидала еще одна встреча, по счастью, не настолько важная… Буквально за час до нее с Эвой случился припадок, намного сильнее всех, что были прежде. Она вторые сутки не приходит в сознание… вернее, ей этого не позволяют.

– Почему? – не удержалась я.

– Потому что иначе придется привязывать ее к кровати и затыкать рот: не представляю, где Эва набралась подобных выражений, но ругается она похлеще старого солдата. И слышать подобное в свой адрес от юной девушки, почти ребенка, которую знаешь чуть ли не с рождения… Поверьте, не все это выдерживают. Даже мне делается тошно, – неожиданно сознался он. – И меня ничуть не утешает то, что Эва никого не узнает в такие минуты.

– И нельзя, чтобы кто-то узнал об этом? – снова не удержала я язык за зубами. – Если вдруг пойдет слух, что ее величество не просто больна, а…

– Договаривайте, сударыня. – Канцлер едва заметно дернул краешком рта. Наверно, это должно было обозначать улыбку. – Если распространится информация о том, что ее величество безумна, предсказать развитие событий не так уж сложно. Ей ни в коем случае нельзя исчезать более чем на неделю. Двое суток уже прошло.

– Ваше превосходительство… – пробормотала я. – Люди очень ее жалеют, я знаю… Когда в газетах писали, что ее величество снова захворала, многие девочки в нашем пансионе искренне молились о ее выздоровлении… И взрослые тоже: они ведь понимают, как трудно заниматься даже обычным хозяйством, а целая страна – это… это…

– Слишком тяжелый груз для хрупких девичьих плеч? – приподнял бровь канцлер. – Это верно. Тем более никто и представить не мог, что Эва станет королевой, да еще и в таком нежном возрасте. Разумеется, она получила… и продолжает получать лучшее образование из возможных, но это спасает лишь отчасти. Ее не воспитывали возможной преемницей отца, а разница мышления у наследника и младшей принцессы, поверьте, колоссальна.

Я кивнула.

– Простые люди действительно ее жалеют, – неожиданно добавил он. – Но другие, сударыня, очень даже не прочь избавить Эву от непосильной ноши и возложить эту ношу на себя, желательно – вместе с короной. Замучился, знаете ли, отгонять таких доброхотов.

– Как только вы все успеваете! – невольно сорвалось у меня.

– Я не успеваю, – холодно ответил канцлер. – Мне не хватает часов в сутках. Я не отказался бы раздвоиться, но это, к сожалению, невозможно. Во всяком случае, так утверждает мэтр Оллен, и я склонен доверять его мнению.

«Он говорил с каким-то мэтром, – припомнила я. – Наверно, это придворный маг».

– Но от вас, сударыня, мне требуется только одно, – канцлер будто опомнился и заговорил жестче. – Маги рано или поздно вылечат ее величество, но до той поры мне понадобится девушка, способная заменить королеву на торжественных мероприятиях. Ею станете вы.

– Неужели больше никого…

– Нет, – завершил канцлер. – Ни одна не подошла, и у меня больше нет времени на поиски. Я и без того слишком много потратил его попусту… А в вас, судя по всему, есть капля королевской крови, а как она попала в ваши жилы, не станем уточнять, вы и без того догадываетесь, так?

Я кивнула.

– Мне показалось, вы неглупы, – сказал он. – А потому сумеете осознать простой факт: если вы меня подведете, смерть ваша будет долгой и мучительной. Я лично об этом позабочусь. Вам все ясно?

– Да, ваше превосходительство…

Я не стала спрашивать, что станет со мной, когда выздоровеет ее величество. Он ведь сказал бы правду, а я не хотела ее слышать. Было слишком страшно, а пока слова не произнесены, их как бы не существует, и пугаться нечего.

«Если справлюсь, меня убьют не больно, – мелькнуло в голове. – Нельзя же, чтобы кто-то узнал о двойнике! Но может, не станут? Возьмут самую страшную колдовскую клятву, вышлют куда-нибудь в глушь… Ну вдруг?!»

– Я буду очень стараться… – смогла я выговорить. – Только, пожалуйста, скажите прямо, чего вы от меня хотите! Что я должна делать и как? Я… я не понимаю, когда говорят обиняками, и все путаю, и может выйти только хуже!..

– У вас будут четкие инструкции, которым вам придется следовать досконально, – едва заметно улыбнулся канцлер. – Об этом не беспокойтесь.

Повисла неловкая пауза.

– До рассвета еще несколько часов, – сказал он, снова щелкнув крышкой часов. Я снова вздрогнула, услышав этот негромкий отчетливый звук. – Вам нужно вздремнуть. Утром я вами займусь. Вернее, сначала вами займутся горничные, затем – мэтр Оллен, а затем настанет и мой черед. Учтите, поблажек не будет. Время уходит. Представьте, что скоро экзамен, к которому вы еще и не начинали готовиться, но от которого зависит ваше будущее, и…

– Я даже о предмете не слышала, – шепотом сказала я, но канцлер услышал.

– В ночь перед экзаменом можно выучить даже иностранный язык. Мэтр Оллен поспособствует тому, чтобы необходимое как можно лучше уложилось у вас в голове, но прочее зависит только от вас. Чем грозит ваш провал, думаю, объяснять не нужно?

– Не нужно, ваше превосходительство, я…

– Имейте в виду: в приватной обстановке Эва называет меня по имени, – перебил он.

Я опять кивнула, а сама с ужасом подумала, что вряд ли сумею обратиться так к этому человеку, чужому, пугающему… Ее величество знала его с детства, поэтому имя слетало с ее губ легко и непринужденно, но я-то увидела канцлера вблизи лишь несколько часов назад, да еще при подобных обстоятельствах…

– Попробуйте, – сказал канцлер, словно прочитав мои мысли. – Можете считать, что экзамен начался. Представьте, что я глубоко задумался. Окликните меня и спросите о чем-нибудь. О любой глупости, это значения не имеет.

Он демонстративно отвернулся, а я попыталась задавить панику. Я же всегда любила воображать и, читая запрещенные в пансионе романы, представляла себя на месте главной героини, на долю которой выпадали чудовищные испытания, а в финале – невероятное счастье, на что мне рассчитывать не приходилось.

Не важно! Вот я – королева… Нет, лучше пока еще принцесса, самая младшая, наверняка немного избалованная: такой ничего не стоит вмешаться в разговор отца с канцлером и задать дурацкий вопрос, требующий немедленного ответа. Или даже потребовать помочь решить задачку, потому что первый путешественник никак не может встретиться со вторым, вышедшим ему навстречу, сколько ни бейся!

Но как она обращалась к канцлеру? Только по имени или называла, скажем, дядей, раз уж знала с детства? Вряд ли у них были настолько близкие отношения… Вот если бы канцлеру оказалось за семьдесят, тогда еще возможно, хотя… Не думаю, чтобы в королевской семье позволялись вольности по отношению к посторонним, пусть и очень верным людям.

Тут мысли мои свернули на другую дорожку: у ее величества ведь очень много родственников. Есть дядья и тетки, взрослые кузены и кузины, и прочие, прочие… Почему же регентом стал именно канцлер? Он ведь даже не коренной дагнарец! Такое имя поди выговори: Одо Химмелиц, герцог Мейнард… Его отец выслужился из низов, удостоившись внимания тогдашнего короля, получил в итоге и должность, и титул, сын пошел по его стопам. Правда, он рос бок о бок с покойным королем и, наверно, тот доверял своему канцлеру? И оставил какие-то распоряжения на случай своей непредвиденной гибели? Но как он мог предвидеть, что выживет только Дагна-Эвлора? Или его указания касались любого из детей? Хотя какие же они дети, наследник давно справил совершеннолетие, второй принц готовился к этому, следующие за ними принцессы-двойняшки уже были помолвлены…

С другой стороны, даже наследному принцу нужна поддержка. Конечно, совершеннолетнему регент не нужен, но неужели бы он отказался от помощи опытного канцлера?

«Может, и отказался бы, – невольно подумала я, – если бы решил, что тот пытается влиять на него. Или ему просто не нравился занудный и дотошный чиновник… И что бы возобладало? Желание сделать по-своему или здравый смысл? Погоди, а кто сказал, что все решения канцлера продиктованы здравым смыслом?»

Я поняла, что запуталась, и уставилась на собеседника. Вернее, сомолчальника. Он взял с журнального столика газету и просматривал ее, не обращая на меня внимания, но мне почему-то мерещилось тиканье часов. Пока лишь секундная стрелка шелестела по циферблату – «тик-тик-тик!» – но еще немного, и подвинется минутная с тяжелым «так…»

Нужно было выполнить его требование. Пускай даже в первый раз выйдет неважно, это все равно лучше, чем сидеть и молчать. И я спросила первое, что пришло в голову, изо всех сил постаравшись не запнуться на непривычном имени:

– Одо, а мэтр Оллен – волшебник, да?

Он опустил газету и смерил меня таким взглядом, что я сильнее вцепилась в ручки кресла. Потом вдруг едва заметно улыбнулся:

– Вышло лучше, чем я мог предположить. Но вам придется попрактиковаться. Когда мы наедине или в дружеской компании, представляйте, что я ваш любимый дядюшка, к примеру.

– Я ведь сирота, – напомнила я.

– Вы – да, а ее величество до недавнего времени росла в большой семье. И на что вам воображение? Неужели вы никогда не мечтали о подобном?

Я опустила голову. Мечтала, конечно, и еще как… Правда, иногда слышала рассказы домашних девочек о том, как живется в таких семьях, и думала – по сравнению с некоторыми мне еще повезло. В пансионе меня никто не бил просто так, от дурного настроения, – розги и прочие наказания можно не считать, их еще нужно ухитриться заслужить, – не оставлял голодной на целый день… Нет, раз-другой я лишалась ужина, но добрая Мика все равно приносила что-нибудь, да и у девочек были припрятаны хоть галеты, хоть сухари на такой случай… Никто не кричал, не обзывал просто потому, что я не вовремя попалась на пути, не портил мои вещи (опять же стычки с другими воспитанницами – совсем другое дело), не выгонял зимой на улицу в тонком домашнем платье, не запрещал читать… Ну, почти, кое-что я все-таки листала исключительно тайком, но опять-таки это совсем другое дело! А еще мне не приходилось хлопотать по хозяйству, присматривать за маленькими братьями и сестрами, топить печь, бегать за покупками, носить воду…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.