Дорогому сыну Антону, которому я постарался передать всё, чему меня научил мой отец, а его дед

Предисловие

Не знаю, как Вам, а вот мне иногда и совершенно вдруг приходят особые мысли, которые я называю поворотными, определяющими… Для этого нужно войти в особое состояние, которое возникает, когда я возвращаюсь в старые места, где был раньше, независимо от того, недавно или много лет назад. Конечно же, за это время выросли новые деревья, а старые упали, отжив свой срок, родились и живут другие звери и птицы – потомки тех самых зверей и птиц, которых я знал раньше, даже ручей изменил своё русло… да что там говорить – и сам я изменился… Иными словами: пришёл изменившийся человек на изменившееся место, и произошло Чудо узнавания друг друга, человек вдруг что-то в своей жизни вспомнил, увидел то, чего раньше не замечал вовсе, и понял по-другому, прозрел. Уверен, что это Прозрение – дар Великой Природы, которая, убедившись в теперешнем состоянии пришедшего к ней человека, тихим шёпотом подсказала ему, как поступить… Читатель этих строк, знакомы Вам эти послания Природы? Если нет – немедленно в лес, в луга, на реки и озёра! Зайдите в самые дебри, присядьте на какой-нибудь упавший ствол и посидите молча, задумавшись… и всё свершится!

Вот так я и пришёл однажды на такое приметное местечко, где Природа взяла да и послала сигнал, чтобы написал я про старые – и не очень старые – времена, чтобы вообще ничего не забывалось в нашей жизни, а шло только на пользу Вам и Вашим потомкам.

…

Предлагаемые Вам истории произошли в разное время, с людьми серьёзными и смешливыми, юморными и не очень, умными и совсем даже нет. Почти всех я люблю, а некоторых не получается… Все они живут на нашей Земле, кто в России, кто ещё где, живут по-разному, но по-своему счастливы, грустны, задумчивы, могут беспредельно горевать или безудержно смеяться.

Тот факт, что я о них написал, иногда выставив в не совсем удобном положении, идёт от моего характера: подмечаю я то, что не всем заметно, и всё с юморной, шутливо-сатирической стороны. И когда Вы, читатель, будете рыдать от смеха над моими абсолютно правдивыми байками, не обижайтесь, пожалуйста, если вдруг обнаружите там себя. Однако и себя могу точно также иронично выставить, на смех друзей-товарищей. А ещё со мной бывает, что не удержусь, увлекусь, да и присочиню чуть-чуть, чего и не было. И ничего такого здесь нет. То есть, вредного. Так мне кажется… А кстати, почему это я думаю, что Вы хохотать станете? Может, всё наоборот будет, и Вы не только не улыбнётесь ни разику, а напротив – слёзы горькие прольёте, ручья в три…

Приобрёл я эту свою ироническую черту характера, думаю, из того интересного обстоятельства, что родила меня мама в советском городе Одессе, проживая там временно в 1945 году, рядом с госпиталем, где отец лежал на излечении после тяжёлого ранения. И вот так случилось, что свежий, послевоенный и победный воздух, наполненный одесскими шуточками и приколами, запахами цветущих каштанов и копчёной рыбки с Привоза, радостно вошёл в меня, изменив мою сущность в эту самую ироничную сторону. А потом уже сам я, став флотским офицером, любителем природы и охотником, научившись по-охотничьи и по-военному подмечать всё, что шевелится, бежит и взлетает, развил эту способность до невозможности.

Иногда и сам я бываю не рад, обладая этой самой ироничностью характера. Потому, как влетал из-за этого во всякие неприятные истории. И влетаю до сих пор. Частенько. Кстати: как это живут теперешние одесситы в своём городе? Ну, какой может быть теперь у них одесский юмор? «Эй, одесситы, так и где же Ваш замечательный юмор?! Тот самый одесский юмор, который давал Вам силы и прекрасную возможность сказать «Ша!» всем, кто зарится на Вашу Свободу?»

Часть первая. Как я был курсантом ВВМУРЭ имени А. С. Попова

Чтобы не разглашать важные военно-морские тайны, которые, если честно, давно уже разглашены, я совсем не буду касаться ни передовой техники тогдашнего времени, когда я служил, ни выдающихся оперативно-тактических действий нашего ВМФ под управлением умного командования всевозможных рангов.

Если, читая мои короткие вирши, Вы вдруг подумаете, что служили мы так себе, спустя рукава, так и нет! Служили мы со старанием, зная предел шуткам, поэтому и был наш Флот в то время Могучим и Океанским, короче, в том состоянии, к которому наш теперешний Флот только ещё стремится.

Как мы познакомились

В июле далёкого 1965 года я поступал в Военно-морское училище радиоэлектроники (ВВМУРЭ) имени А.С. Попова, которое находилось в Петродворце (Петергофе). Назывался кандидатом, потихоньку сдавал экзамены, но и понятия не имел, что уже в августе, одетый – как и положено первокурсникам – в синюю робу (роба – рабочая матросская одежда), буду сидеть в столовой за едой с совершенно незнакомыми мне парнями. Столы были на четверых, и усаживались мы за них четырежды в день: за завтраком, обедом, ужином и вечерним чаем. Моими соседями, а потом и друзьями, стали: бывший нахимовец и ленинградец Мишка Т., петродворчанин Валерка Х. и армянин из Туркменистана Багратион Ю. (откликался и на имя Баграт).

Нас сразу объединило отношение к окружающему, довольно сложному для многих других первокурсников, миру. Все мы четверо воспринимали любые события спокойно и иронично: я – в силу своего характера, да и удивить меня, уже прослужившего год в Советской Армии, какими-то вывертами службы, было почти невозможно; Мишка – бывший питон (прозвище всех нахимовцев, суворовцев называли кадетами), давно привык к схожей обстановке военного заведения; Валерка, как житель Петродворца, с самого детства обозревал курсантские будни за забором училища, короче говоря, знал, куда шёл; южанин Баграт был вообще очень спокойным человеком, обладавшим армянским характером, позволявшим ему не только прекрасно чувствовать себя в любой обстановке, но ещё и выйти из неё с какой-нибудь – пусть и с самой малой – выгодой.

После первого знакомства за завтраком нас повели в учебный корпус, где мы и разошлись по классам. Поступили мы все на факультет вычислительной техники, в то время очень перспективный, и с очень приличным конкурсом: для окончивших школу – 10 человек на место, а для поступающих из Армии и с Флота – 3 человека. На первом курсе была всего одна рота, в которую входили три взвода: курсанты из первого и второго готовились стать «вычислителями», которым на службе предстояло заниматься материальной частью, а третий взвод – «программистами», в него были отобраны крутые математики, лучше всех сдавшие вступительные экзамены.

Первокурсники нашего первого взвода. Слева направо: Рязанов Виктор, Коробков Анатолий, Пастернак Олег, Хмельницкий Валерий, Стацура Алексей, Титов Михаил, Филиппов Игорь, Валов Валерий, Саяпин Сергей, Теплоухов Евгений

Мы четверо попали в первый взвод, и, соответственно, заняли первый класс. Интересно, что во втором взводе был мой одноклассник по ленинградской школе № 393 – Сашка Д., в нашем – первом взводе – хорошо знакомый мне также по школе, но из параллельного школьного класса – Валерка Ш. В нашем же первом взводе я с удовольствием увидел Юрку Б. – моего соседа по двору на улице Васи Алексеева. Другой мой школьный и дворовый товарищ, Мишка Г., учился на нашем факультете, но уже на втором курсе. С ним учился Юрка К., с которым – Вы представляете? – я учился ещё в седьмом и восьмом классе в школе Кировского района Ленинграда, в Автово. Вообще на факультете было много ленинградцев (в то время почти не говорили – питерцев). Остальные герои курсантских воспоминаний проявят себя по мере прочтения рассказов.

Как разделить банку сгущёнки на четверых

Ну, значит, пришли мы в класс, да и сели за столы. Кто куда хотел. Мне досталось место слева у окна, вместе с тамбовским парнем Витькой Р. Погоревал я слегка, что не достался мне последний стол – Камчатка, так любимая мною в школе, и только потом – когда начались занятия – я сообразил, как мне повезло: на нижней поверхности подоконника можно было писать любые шпаргалки!

Шпаргалки по физике, написанные на подоконнике, никто не заметит! Игорь Филиппов и Анатолий Коробков

Разобравшись с местами, мы скучковались в группы по интересам. Кого-то объединила музыка, кого-то – радиотехника, кого-то – спорт. Так случилось, что наша четвёрка и в классе оказалась вместе. Для завязки знакомства мы рассказывали друг другу разные байки-истории. Особенно интересно было слушать туркмено-армянскую экзотику Баграта.

Так шло время, приближался обед. В вечно голодных молодых желудках слегка урчало. Самый голодный – питон Мишка. Всегда. Внешне это высокий симпатичный юноша, на всегда расслабленной фигуре которого выделялась изящная голова со смуглым лицом. Губы Михаила немного свысока кривились в эдакой питонской ухмылке: мол, я знаю такое, чего вы и знать-то не можете. Однако товарищем он оказался верным, что в дальнейшем подтвердилось неоднократно.

И вот этот Мишка вдруг достаёт из кармана… банку сгущёнки! И предлагает «распить» её на четверых. Тут же запасливый Баграт протягивает ему складной нож, предварительно раскрыв специальную открывашку для банок. Но Валерка останавливает это самое открывание, опасаясь, что если мы будем просто отпивать из банки, то кто-нибудь обязательно увлечётся (тут Валерка почему-то посмотрел на Мишку), и тогда последнему глотающему нечего и пить будет. Мы задумываемся. Да… задачка… Для начала, чтобы просто время не терять, бросаем на морского, разыграв очерёдность. Первому выпадает пить Баграту, потом Мишке, потом мне, а последнему – Валерке. Но как же быть дальше?… Через десять минут раздумья тот же Мишка выдаёт питонский секрет справедливой делёжки: банку с помощью линейки и карандаша надо разделить по высоте на 4 части, затем проколоть ножом дырку в верхней отмеченной точке. Такую же дырку следует проколоть на верху банки, чтобы воздух входил сверху и заполнял освободившееся от убывающего молока место. Банку предварительно ставят на край стола, и первый тянет сгущёнку из верхнего отверстия до тех пор, пока сладкая жидкость не заканчивается, опустившись до нижнего края отверстия. Затем прокалывают следующее отверстие для второго участника, ну, и так далее. А Валерке – как последнему пьющему, банку не надо будет прокалывать – он может пить из любого отверстия. Даже может открыть банку полностью и вылизать, если, конечно, длина языка позволит. Здорово! Ай да Мишка-питон!

Делим банку. Вся четвёрка наблюдает за честностью делёжки. Пора прокалывать. И тут Баграт заявляет, что всё неправильно. Что такое?! Баграт объясняет, что в банках сгущёнки всегда есть воздушная прослойка, то есть молоко не заполняет банку доверху. И поэтому надо верхнюю отметку делать ниже. Мы соглашаемся, и теперь уже задумываемся, сколько же миллиметров занимает воздух в банке. В конце концов, отмечаем миллиметров пять, и уже от этой новой отметки снова размечаем банку на четверых.

Далее всё происходит по питонскому рецепту: после разметки прокалывем, по очереди выпиваем. И только потом, после большого количества распитых совместно банок, мы догадываемся, что восточный человек нас слегка надувает, так как никакой воздушной прослойки ни в одной банке не бывает. Хитрюга Баграт в каждой банке выпивает лишних полсантиметра, как бы нехотя заявляя: «Ну, давайте, я начну, что ли!»

Как вырастали грибы на бескозырках

До присяги ленточки на бескозырках носили только те курсанты, которые раньше уже приняли присягу. Таких в роте было человек пятнадцать: бывшие питоны и кадеты, а также ребята, послужившие на Флоте и в Армии. В нашей четвёрке это были Мишка и я. Мишка принял присягу в день торжественного выпуска из Питонии (так питоны называли Нахимовское училище), а я – служа в Армии. Да и подстрижены мы с Мишкой были под полубокс. За спиной Валерки и Баграта ленточки пока не вились, а причёсок у них вообще не было – головы шариками, под ноль.

Ещё в первый день после зачисления курсантами, вместе со всем обмундированием нам выдают и бескозырки. Летние и весенне-осенние. То есть белые и чёрные. Те, которые летние, полагалось носить с белыми чехлами. К чехлам положены пружины, растягивающие чехлы так, чтобы они были гладкими и идеально круглыми, ну, как будто стол. Мы сразу же натягиваем чехлы на пружины, а потом чехлы на бески (беска – сокращённое название бескозырки). И подбегаем к зеркалам любоваться. Но тут выясняется, что любоваться-то нам и не на что. Потому, как не умеем мы носить эти самые бески так, как надо, то есть с флотской лихостью. Ну, так, как носят бывшие матросы. И как носят все питоны, и Мишка Титов, конечно. А надо было, одевая беску, звёздочку располагать точно посередине курсантского лба, ориентируясь при помощи ладони, приставленной вертикально по линии носа. Потом чуть скосить головной убор набекрень. Но теперь уже в ту сторону, куда сам хозяин бески имел склонность: кто к правому уху, кто – к левому. А можно и вообще не скашивать, а надвигать на лоб. Мы быстро овладеваем этой премудростью под управлением бывалых служак, однако очень смешно смотреть на некоторых новичков. Красуясь в правильно – как им кажется – одетых бескозырках, они не замечают своих оттопыренных ушей, иногда очень внушительных размеров. Ещё смешнее выглядят те ребята, у которых уши оттопыриваются по-разному. А Мишка Л., самый маленький курсант в нашей роте, тут же начинает показывать всем, как он лихо умеет шевелить оттопыренными ушами. Представьте себе маленького человечка с огромной бескозыркой на голове, похожей на кривой аэродром, да ещё и шевелящего оттопыренными ушами!

Но тут мы замечаем, что некоторые служивые что-то такое сотворяют с бескозырками, что последние становятся потрясающе красивыми. И соблазнительными. Их бескозырки приобретают форму гриба. И сразу становятся похожими на бескозырки времён войны или революции. Мы – кто не умел – просяще облизываемся. Наш Мишка Т. снисходительно, но практически объясняет, как надо изменить конфигурацию бесок. И вот что оказывается. Сняв чехол, надо вытащить пружину. Вывернуть чехол и ножницами срезать лишний материал со шва, чтобы шов – когда оденешь чехол на пружину – не проступал буграми. Потом, слегка укоротив пружину, снова вставить её в обязательно мокрый и слегка подсинённый чехол, но уже не над швом, а под него. Далее надеть чехол на бескозырку. Затем самое последнее: взять какой-нибудь подходящий лист жестковатой бумаги – можно цветное фото из журнала – и вставить в беску так, чтобы этот лист, обрезанный вкруговую, слегка выпирал чехол в форме гриба. Потом отложить готовое изделие на просушку. Когда чехол высохнет, тогда бескозырка станет тем самым красивым головным убором, который и полагается носить настоящим морским волкам, каковыми мы себя уже помаленьку начинали ощущать.

Ну и завертелась переделка… У многих получалось хорошо, а вот у некоторых плохо, и тогда беска выглядела как старый сморщенный и раскисший подберёзовик, который на родине моего отца – в Тверской губернии (Калининской области) – называли обабком. Это случилось с теми ребятами, которые слишком укоротили пружины. А ещё были неудачники, взрезавшие швы, их чехлы вообще распались.

И тут вдруг появляется наш командир роты – кап-лей (капитан-лейтенант) Коля Мотыжов, который видит наши старания. Мгновенно построив роту в разнокалиберных головных уборах и в «обабках», Коля начинает метать глазами молнии и произносить нехорошие военно-морские слова. По поводу наших переделок. Приказывает привести всё в исходное состояние и даёт нам на это полчаса. После роспуска строя мы бежим исполнять приказание, но не у всех это оказывается лёгким делом. Высохшие грибообразные чехлы нипочём не хотят выглядеть натянутыми аэродромами, к тому же они и не могут натягиваться по причине укороченных пружин. Короче говоря, за полчаса, снова намочив чехлы, мы кое-как приводим себя в порядок. Успокоенный командир Коля, снова построив и осмотрев нас, показывает кулак и исчезает в неизвестных пока для нас училищных шхерах.

Позже, когда нас начинают отпускать в увольнение, мы – первокурсники – тут же за воротами всё равно переделываем аэродромы на грибы, вставляя в бески репродукции и фотографии из журналов, в основном изображающие красивых девушек, чьего общества нам всегда не хватает. Потом – на старших курсах – все поголовно носят грибы в любой обстановке, не особо стесняясь: ведь мы теперь уже приняты в военно-морское братство, и грибок, сварганенный из бескозырки, становится обязательным атрибутом заправского, походившего по морям-океанам, хлебнувшего солёной водички, шикарного моремана.

Как Мишка Л. пришивал галочку

Потихоньку идёт время. Приближается долгожданный день принятия присяги и ещё более ожидаемого увольнения, когда можно будет съездить в Ленинград, показаться родным и гражданским – эх, вы, гражданские! – друзьям. Да ещё в новенькой форме, да ещё в беске грибком!

Наконец нам выдают настоящую форму, чтобы мы её подготовили, как следует. В комплект формы входят: чёрные суконные брюки, тёмно-синяя суконка (форменка), новая тельняшка, гюйс (матросский воротник), беска (пока без грибка), кожаный ремень с бляхой (латунная пряжка с якорем) и чёрные, новенькие и скрипучие ботинки. Брюки, суконка, гюйс должны быть выглажены, а к форменке на положенных местах пришиты погоны с латунными якорями и галочки из медно-золотистого галуна. И красивые шитые звёздочки над галочками. Одинокая пока галочка показывала всем, что перед вами курсант первого курса. Поэтому галочку ещё называли курсовкой.

Расходимся в роте (ротном помещении) по койкам и начинаем шить. Некоторые ребята держат иголку с ниткой впервые в жизни. Шьём старательно, высунув от упорства языки и слегка обливаясь потом.

С погонами было всё ясно: пришивать их надо так, чтобы они горизонтально располагались на крепких курсантских плечах. То есть закреплять их в плечевых углах форменок.

А вот с галочками пришлось многим попотеть. Их надо было обязательно пришить на левом рукаве, на совершенно определённом расстоянии от погона, и не криво, а звёздочку прикрепить на расстоянии, равном длине спички без серной головки! Трудная задача для ребят. Но потихоньку все с ней справляются: косо пришитые галочки перешивают, криво прикреплённые якорьки перекалывают… Когда заканчиваем пришивать, старшина роты – курсант 4 курса в звании главстаршины – приказывает всем одеть подшитую, но пока ещё не отглаженную форму и построиться. Мы с огромным удовольствием натягиваем все эти флотские одёжки, суём ноги в узковатые скрипучие ботинки и строимся в две шеренги. Почему узковатые ботинки? Очень просто: целый месяц мы маршируем, бегаем и просто передвигаемся в огромных разношенных гадах – (флотских корабельных ботинках), называемых ещё и говнодавами. От этого наши нижние конечности, распухнув, сильно увеличиваются в объёме и плохо влезают в парадные ботинки. И вскорости многие ребятишки эти самые нижние конечности сильно натирают, даже до кровавых мозолей.

Ну вот, строимся мы и замираем в ожидании, что же скажет многоопытный старшина. Осмотр формы длится долго, мы даже успеваем заскучать… наконец старшина добирается до конца строя, то есть до маленького Мишки Л., и надолго застревает. «Где Ваша галочка?» – пока ещё довольно дружелюбно спрашивает старшина. «Пришил на положенное место!» – браво ответствует Мишка слегка шепелявым от волнения голосом. «Но ведь её там нет!» – уже чуть суровее заявляет командир. Мишка, думая, что над ним прикалываются, ещё более чётко и уже громче орёт: «Никак нет, она пришита, куда следует!». Теперь старшина, решив, что это над ним прикалываются, применив ненормативную лексику, приказывает Мишке выйти из строя. Мишка, печатая шаг – всё-таки не прошли даром дни строевой подготовки – выходит из строя и молодцевато выполняет поворот кругом, оказавшись лицом к замершему в ожидании интересных событий строю. На Мишкином левом рукаве галочки нет!… Но ведь многие – в том числе и я – видели, как Михаил старательно пришивал галку со звездой. Куда же они подевались?!

Мишка, оставаясь в уверенности, что всё у него пришито, гордо обозревает левый рукав, и… надо было видеть его растерянный взгляд… Старшина громким голосом, решительно произносит слова, очень неприятные для Мишки: «За обман начальника курсанту Л. объявляю…», но тут Мишка непроизвольно вздёргивает левую руку, и мы все… видим галочку и звёздочку, аккуратно пришитыми под мышкой! Слова предполагаемого наказания стынут на старшинских губах. Лёгкий смешок шелестит вдоль курсантских шеренг. Грозный старшина улыбается и велит покрасневшему от стыда Мишке стать в строй.

Как Мишка Т. гладил брюки

Когда мы всё попришивали, наступает время глажки. В помещении роты стоит парочка столов с электроутюгами. На столы наброшены старые одеяла, прожжённые во многих местах, а также куски тряпок от старых простыней, для отпаривания. Поскольку нас в роте довольно много, больше семи десятков, то приходится организовать очерёдность. Не обходится и без смеха. Женька Т. из нашего класса гладит брюки таким образом, что складки оказываются… на боках! Когда Женька их натягивает, то становится похож на американского ковбоя, только что слезшего с запылённого коня. Женькины брюки напоминают ковбойские кожаные штаны из вестерна «Великолепная семёрка», для скачки через колючие заросли кустарников и кактусов. Приходится Женьке снова занимать очередь, потому, как никто его, конечно же, вне очереди не пропустит – сам виноват!

И снова поражает нас Мишка Т. Когда приходит пора ему гладить, он выворачивает обе брючины наизнанку, достаёт из кармана кусок хозяйственного мыла, слегка смачивает его в банке с водой и… тщательнейшим образом натирает изнанку брючных складок! Затем выворачивает брюки на правильную сторону и отпаривает швы через мокрую тряпку. Потом поворачивается к окружившим его новичкам, снисходительно улыбается и объясняет: «А теперь, салаги (салага – презрительная кличка молодых моряков), я целый месяц могу брюки не гладить! Ясно?» Да, всем нам ясно, как действовать дальше. Куски мыла, лежащие себе спокойненько в умывалке, вмиг исчезают. Идёт в ход даже туалетное мыло, которое в значительно меньшей степени обладает цементирующими свойствами.

Позже оказывается, что питон Мишка маленько привирает: складки не удерживаются целый месяц, поэтому наиболее продвинутые в этом деле подкладывают правильно сложенные брюки к себе в койку на ночь, под матрас, между двух досок…

Как «Папа Чил» проводил смотр формы одежды

За несколько дней перед присягой объявляется строевой смотр первого курса. Начальство всех уровней решает посмотреть, как мы выглядим в парадной форме.

Самым грозным среди начальников, принимавших участие в смотре, был не начальник нашего факультета, и даже не начальник училища, а грозный начальник строевого отдела, кап-раз (капитан 1 ранга) со звучной фамилией Челидзе. Старшекурсники пугали нас его наказаниями, которые он спокойненько применял прямо на смотре: мог влепить выговор, пяток нарядов вне очереди, а то и месяц без берега (без увольнения), мог даже посадить на губу (гауптвахту). Кличка у начстроя была почему-то «Папа Чил». Запуганные таким образом – всем же хотелось поскорее принять присягу и выбраться наконец на свободу – мы тщательнейшим образом готовились к смотру.

Итак, в день смотра наша рота, маршируя под оркестр, строевым шагом вышла на плац и построилась в нужном месте. Сами себе мы казались одетыми с иголочки, эдакими морскими красавцами. И правда, белоснежные, чуть подсинённые чехлы бесок без грибков, новые тельники с яркими полосками, отглаженные гюйсы и брюки, правильно пришитые погоны и нашивки на форменках, надраенные (начищенные) бляхи и ботинки…всё сияло и отбрасывало солнечные зайчики! Сначала «Папа Чил» осматривал первый и второй факультеты. Наш факультет был третьим, он так и числился в официальных документах – «Третий факультет». Прошло некоторое время, и начстроя подошёл к нам. Поздоровался. Мы проорали ответное приветствие, и началось. «Папа Чил», лишь вскользь кинув взгляд на бески, гюйсы и форменки, приказал… достать всем носовые платки и расчёски. Мама дорогая! Далеко не все имели эти предметы личной гигиены в карманах. У каждого за внутренним отворотом бескозырки были воткнуты две иголки, с белой и чёрной нитками, но платков, да ещё белоснежно чистых, да ещё и отглаженных, да к тому же расчёсок со всеми целыми зубьями… Короче говоря, человек двадцать были изгнаны из строя и с позором отправлены в роту для исправления. В том числе и мы, кроме Мишки Т., так как он преспокойненько вытащил из карманов отглаженный платок и расчёску. На наше злобное шипение, почему же он нас не предупредил, этот зарвавшийся питонишка свысока ответил, что принимал нас за культурных людей, у которых всегда в карманах эти гигиенические причиндалы должны быть. Дальше мы ничего не успели ему сказать – нас послали исправляться. Каков же был наш восторг, когда следом появился тоже изгнанный «Папой Чилом» расстроенный Мишка, у которого оказались расклёшенные брюки. Но когда же он успел вставить клинья в брючины?!

После принятия присяги. Слева направо, низ: Виктор Рязанов, Евгений Теплоухов, Багратион Юрханьян, Сергей Власенко, Владимир Адажук, Михаил Леонов. Верх: Анатолий Коробков, Сергей Саяпин, Юрий Зуев, Георгий Чесноков, Вячеслав Сизов, Виталий Сыромятников, Игорь Филиппов, Валерий Валов, Андрей Головин, Алексей Стацура

Как мы помогали колхозникам деревни Фьюнатово

После принятия присяги и единственного увольнения, в один из дней начала сентября 1965 года, весь первый курс ВВМУРЭ направили на сбор овощей в разные колхозы Ленинградской области, в помощь не справляющимся со своими обязанностями колхозникам. Нашему взводу досталась маленькая, совершенно захолустная деревенька со смешным названием Фьюнатово. Разместили нас в деревенском клубе, где были расставлены койки и стоял длинный стол, срочно сбитый из кривоватых досок. Для принятия пищи. Готовить надо было самим. Хорошо, что в наших рядах нашёлся курсант из старослужащих матросов, по фамилии Зуев, который вызвался временно стать коком (кок – корабельный повар). Каждый день колхозники привозили нам большой бидон молока, овощи, хлеб, регулярно свежее мясо. Консервы, крупы и макароны были выданы нам в училище. От голода не страдали.

После подъёма и завтрака мы выходили подобием строя в поля, или, если было далеко, нас везли на грузовиках. Мы молодцевато рубили головы капустным кочанам, тянули из земли свёклу, морковку, но больше всего работы было по сбору картофеля. Картофельные поля терялись за горизонтом… По этим полям – там, где земля была не очень мокрой – не спеша чухала – чух-чух-чух – картофелеуборочная машина, выкапывающая из земли всего лишь 20 % картошки. Всю остальную добирали мы. Поутру в поля приезжал грузовик, из кузова которого через равномерные расстояния сбрасывались деревянные ящики. Эти ящики надо было наполнить картошкой. Работали попарно. Я – с Мишкой Т. На день выдавалось задание: определённое количество полных ящиков.

Каждый день шёл дождь. Или проливной, или зарядами. Чавкать в грязи, а потом очищать говнодавы от глинистой земли было противно. И начали мы с Мишкой думать, как заканчивать дневное задание побыстрее, допустим, к обеду. А после обеда только изображать трудолюбов. Тут Мишка, совершенно случайно перепутав картофелину с плотным комом земли, бросил в ящик ком. Я машинально его оттуда выбросил, но… мы оба заулыбались друг другу приятной, одновременно пришедшей нам мысли. Вы догадались, какой?! Конечно же!

Деревня Фьюнатово. На уборке свёклы Юрий Быстриков и Игорь Филиппов

Начали мы вместо картофеля сыпать на дно ящиков комья земли, а потом покрывать их картошкой. И так мы этим «творчеством» увлеклись, что ящики наполнялись в несколько раз скорее, а слой верхнего картофеля при этом становился всё тоньше и тоньше. Сначала мы выполнили план на час быстрее обычного, на следующий день – на два, а когда дневной план начал выполняться всего за один час, старший – Вовка А. – заинтересовался нашими «успехами». Тут – как будто специально – появились обиженные колхозники, принимающие картофель на складе, и Вовка сразу всё понял. Нам с Мишкой влетело по первое число, мы три дня мыли грязную посуду за всех, но хуже всего было то, что нам пришлось перебирать на складе свезённую туда картошку, отделяя её от земли, а потом – как дополнительное наказание – нас перевели на сбор капусты, где длинные ряды огромных бело-зелёных кочанов уходили в бесконечность…

Норма по капусте была серьёзная, почти никто её не мог выполнить, да и никаких новых «методик по улучшению труда» нам с Мишкой создать не удалось, поэтому мы просто плюнули, и работали как надо, иногда переходя всё же в разряд «абы как»… Запомнилось только одно приключение тех «капустных» дней: как-то поутру между кочанов мы подняли огромного зайца-русака, обжиравшегося колхозной капусточкой. Русачина с испугу подпрыгнул вверх метра на два, обделался, и помчался, высоко подкидывая задние лапы… прямо на наш строй! Мы, побросав сельхозинвентарь, принялись его весело ловить, орать, свистеть, и… падать на скользкой земле, усыпанной капустными листьями! А самое-то смешное и сильно удивительное, что мы всё же изловили его! Каждый курсант, вымазанный землёй до невозможности, нежно подержал зайца на руках, поглаживая шёрстку притихшего зверька. А и тяжёёёёлый же он был! Килограммов шесть, не меньше. А то и больше. Но не подумайте о нас чего плохого: даже мыслей ни у кого не возникло, чтобы съесть его с кашей – отнесли к краю поля и выпустили. Вымотанный зайчишка полежал-полежал, да и поплёлся не спеша к себе домой… В тот день шёл противный затяжной осенний дождь, но – наверное, от весёлой ловли зайчишки – настроение у нас было приподнятое и радостное.

Как мы пили молоко и не только, и танцевали под «Чёрного кота»

«Жил да был чёрный кот за углом…» – эти слова потом долгие годы сопровождали меня и на службе, и дома, и везде. А дело в том, что эта модная в то время и единственная пластинка без конца заводилась на стареньком клубном проигрывателе, пока мы завтракали, обедали, ужинали, или просто отдыхали, валяясь на койках. «И кота ненавидел весь дом…». Ненавидели и мы, но больше заводить было нечего.

Незаметно подошёл первый выходной день – воскресенье. Можно было помыться, постираться, да и просто отдохнуть: поиграть в футбол, шахматишки и картишки, всласть выспаться. Некоторые, у кого деньги водились, сбегали в деревенский магазин, купили, кто что хотел: кто конфет, пряников, лимонаду, а кто и погорячее. У нас с Мишкой с деньгами было туговато, поэтому мы ограничились тройной порцией молока, которое нам привезли довольные нашей работой колхозники, в количестве аж двух бидонов вместо обычного одного.

Настал вечер, потихоньку темнело… Всем взводом мы собрались в клубе. До отбоя было ещё далеко, и решили мы… танцевать! Разгорячённые напитками и тройной порцией молока, мы самозабвенно отплясывали, кто что хотел, а вернее, кто что мог. «Чёрный кот» по сути дела был настоящий твист – вот мы его и откалывали. Особенно выделялись москвичи и ленинградцы, ребята из других городов в основном смотрели, делая неуклюжие попытки влиться в танец. Вся эта вакханалия продолжалась часа полтора. Наконец все плясуны вспотели и угомонились.

Вышли на воздух. Утирая потные лбы и шеи, закурили. И тут москвич Андрюха Г. достал из кармана… бутылку «Столичной». Профессионально вскрыл. И предложил всем желающим по глотку из горла. Желающих не нашлось. Тогда Андрюха, желая покрасоваться, ляпнул, что может всю бутылку выпить одним глотком! Никто не поверил. Ведь просто глотать крепкую жидкость из горла, не закусывая, и то противно, а тут – за один глоток… Кто-то из ребят даже поспорил с москвичом.

Андрюха, круговыми движениями раскрутив водку в бутылке, открыл рот и… просто влил всю (!!!) жидкость в горло. Мы внимательно следили за кадыком Андрюхи, будет ли он прыгать при глотании. Жидкость весёлым ручейком забулькала по московскому жестяному горлу куда-то вниз, внутрь его организма. Кадык не прыгал: Андрюха не глотал!

Залив бутылку, Андрюха внешне совершенно не изменился, стоял и спокойно упивался своей победой. Крепкий желудок оказался у москвича! Раззявив от удивления рты, на несколько мгновений мы застыли столбами, а потом – дураки – начали восхвалять Андрюху, как будто он совершил потрясающий подвиг.

Как мы весело навещали соседнюю деревню

Совсем стемнело. И тут улыбающийся Андрюха завлекающе напомнил, что в соседней деревне – кстати, более населённой молодёжью – тоже есть клуб, и в нём – после воскресного киносеанса – именно сейчас тоже происходят танцы. Но не такие однополые, как у нас, а самые настоящие, с девушками! Крестьянские девушки… голубоглазые, румяные, в меру стройные… мечта поэта!

До большой деревни было всего шесть километров – разве могло это незначительное расстояние удержать разгорячённых плясками, вином и молоком молодых парней?! И мы начали свой легендарный поход, а вернее – курсантский исход из Фьюнатово.

Большинство двинулось пешком. Но нашлись несколько молодцов, которые, для облегчения своего передвижения быстро овладели подручным колхозным транспортом.

Во дворе клуба стояла телега с пустыми бидонами из-под молока. Неподалёку на лужайке паслась выпряженная лошадь. И уже через 20 минут наша четвёрка катила на телеге, удобно развалившись на сене, следом за ушедшими ранее ребятами. Это я постарался, запряг лошадь, как единственный в группе специалист с кое-какими навыками крестьянской жизни. Сидя на передке, я лихо размахивал концами вожжей, временами как-то очень по-крестьянски крича на лошадь: «Ехай шибче!». Пожилая лошадка прядала ушами, однако свой равномерный шаг и не думала убыстрять, очевидно, по причине устоявшегося наплевательски-философского склада характера.

Когда мы подъезжали к окраинам большой деревни, сзади внезапно послышались тарахтенье автомобиля и конский топот. Нас догоняла странная парочка передвижных средств: маленькая «инвалидка» и белый конь со скачущим верхом Валеркой Ш. Причём конь не был оседлан, и при скачке фигура Валерки, скользя по мокрой спине коняги, слегка заваливалась то на один, то на другой бок. Валерка обладал неутомимой, прямо цыганской любовью к лошадям, а вернее, к желанию скакать на них. И где бы ни был потом Валерка, куда бы ни забрасывала его служба, всегда первым делом всматривался в окрестные дали в поисках коня для скачек. А поскольку при этом он был ещё и ярким блондином, то и прозвище к нему приклеилось соответствующее – «Белый цыган». И вот этот Белый цыган красиво обошёл нас на всём скаку, можно сказать, у самого финиша!

Крошечная «инвалидка», битком набитая курсантами, догнала нашу телегу, но обогнать не смогла по причине узости просёлка. Исполняющий обязанности шоферюги жал на клаксон, пассажиры орали, высунувшись из окон, пытаясь согнать нас на обочину. Для обгона. Но мы, как и положено ехавшим на телеге крестьянам, степенно молчали, даже не поворачивая голов в их вопящую сторону. Как оказалось после, много лет «инвалидка» простояла «на приколе» в соседнем с клубом колхозном дворе. Её хозяин предпочитал не ездить на ней по причине неисправного аккумулятора. Наши технически очень грамотные курсанты Герка Ч. и Юрка В., а также присоединившийся к ним слегка покачивающийся Андрюха, решили машинку завести. И ведь получилось! Что они с ней сделали, одному автомобильному Богу известно, но ехала она прилично, даже сумев догнать нашу резвую лошадку. В «инвалидке» уместилось шесть человек! За рулём, естественно, сидел московский ас Андрюха.

Когда мы подъехали к деревенскому клубу, шёл уже второй час ночи. И кино про Ассоль, и танцы давно закончились, а румяные крестьянские девушки сладко посапывали на мягких перинах, просматривая сны про красивую жизнь с городским «прынцем», который везёт их во «дворец-хрущёвку» на телеге с алыми парусами. Во дворе клуба стояли, устало покуривая, все наши ранее притопавшие ребята, и Валерка, любовно поглаживающий белого конягу. Конь непрерывно шлёпал Белого цыгана по щеке большим языком, иногда, для разнообразия, покусывая временного хозяина за ухо.

Ровно в два часа ночи мы начали движение по деревне: надо же было – если уж приехали – изучить населённый пункт. Телегу с лошадью мы бросили во дворе клуба. Там же окончательно застыла достигшая последнего причала «инвалидка». Только Валерка не бросил боевого друга: он вышагивал с белым коником впереди отряда. Мы устало тянулись за ними беспорядочной толпой…

Пройдя деревню насквозь (не такая уж большая она и оказалась), мы вышли на какой-то грязный просёлок. Решив, что все дороги ведут во Фьюнатово, поплелись по просёлку. Изрядно поплутав, под утро всё-таки нашли родную деревню, где нас с радостью встретила тёплая жилуха – клуб.

Следующее утро началось с разборок. Сразу несколько озабоченных колхозников суетливо прохаживались по двору, ожидая вразумительных объяснений. Возчик молока не обнаружил ни телеги, ни лошади, только пустые бидоны сиротливо валялись на траве. Хозяин «инвалидки», которому именно сейчас приспичило её чинить, размахивая руками, что-то доказывал председателю колхоза, мрачно курившему беломорину. Председатель искал своего белого коня, которого Белый цыган Валерка от большой любви отпустил на волю. Конь радостно смылся в неизвестном направлении. Валерка потом уверял нас, что будто бы сам конь упросил отпустить его…

Вот такой и запомнилась наша первая курсантская «военно-морская» практика в деревушке Фьюнатово, затерявшейся среди болот и лесов Ленинградской области.

Как мы отрывались на камбузе

Пролетел мокрый картофельный сентябрь во Фьюнатово. Грязные, но окрепшие и сплочённые, мы вернулись в Систему (так в курсантской среде, по неизведанным причинам, просторечно называлось училище). Кстати, ВВМУРЭ имени А.С. Попова (изобретатель радио, если кто не знает по своей недостаточной образованности) шутливо переводилось курсантами как Высшее вокально-музыкальное училище работников эстрады имени Алега Попова (имелся в виду знаменитый цирковой клоун Олег Попов).

После хорошей бани начались учебные занятия, наряды, дежурства, работы, редкие увольнения… в общем, служба.

Нам выдали личное оружие – АКМ (автоматы Калашникова модернизированные). Сдав экзамен по устройству калаша, маленько постреляв на стрельбище, мы стали регулярно нести караульную службу. На секретных постах, у всяких важных дверей, ведущих к скоплениям давно отслужившей на флотах техники. Мы старались попасть в караул вместе, всей нашей почти неразлучной четвёркой. Сменившись с постов, самозабвенно резались в караульном помещении в преферанс, предпочитая сочинский вариант этой завлекательной игры. Играли мы в карты по-разному, соответственно своему характеру: Мишка и Баграт уверенно и спокойно, а мы с Валеркой – неоправданно рискованно, зачастую не продумав концовку. Часто пытались взять мизер, да ещё и в тёмную, но, как правило, пролетали. И – как оказывалось в итоге – выигрывал почти всегда хитрый армянин из Туркменистана.

Из всех видов нарядов самое двоякое впечатление представляли наряды на камбуз (корабельную кухню). Худшим был тот, когда несколько курсантов отмывали посуду за всем училищем. И так целый день. После каждого приёма пищи. То есть четыре раза в сутки. Кроме того, надо было помочь официанткам сначала накрыть столы, потом соответственно убрать… А курсантов-то в училище более трёх тысяч! Да ещё матросская рота обслуги. Да оркестранты… В общем, грусть – тоска… Мытьё посуды заключалось в следующем: допустим, я – курсант–посудомойка, стою перед огромной металлической мойкой, где грудами навалены тарелки, вилки, ложки, половники, и, наконец, самое чудовищное – грязные бачки (кастрюли). Особенно ужасны они были после обеда с пшённой кашей. Каша готовилась на воде и застывала мгновенно, чуть поостыв. От неё – от тёпленькой – ещё можно было оторвать ложкой кусочек не вкуснятины, но если каша застывала, то она превращалась в скользкое… дерьмо! Поэтому, когда нам приносили бачки, то в большинстве каша даже тронута не была. Всё это пшённое дерьмо выкидывалось в огромные ёмкости, очевидно, для гусей, кур и охранных собак на даче у начпрода (начальника продовольственной части). Гуси-то объедались, а мы потуже затягивали пояса, и, если появлялись деньги, то шли в буфет, где в особой фаворе были халва и горячая яичница – глазунья… Но я отвлёкся – посуда-то ещё не мыта! Включаю краны с горячей и холодной водами, они соединяются старым резиновым шлангом в один слоновий хобот. Их этого хобота хлещет вода нужной температуры. Справа в алюминиевой миске – сухая горчица (Ferry тогда и в помине не было) для лучшего отхода грязи и остатков пищи. Ко всему этому полагается тряпка, щётка со стёртой щетиной и обрывок мочалки. Начали! Берём, мочим, трём… берём, мочим, трём… и так до тех пор, пока не будет ощущаться жир. Весь этот процесс длится несколько часов, особенно долго после обеда.

Теперь про хороший наряд. Время от времени, всегда только в ночь, на камбуз выделялся целый взвод, т.е. класс. Для чистки картошки всему училищу. С точки зрения курсанта–первокурсника, это было прекрасное времечко. Давайте представим, что сегодня – вечер, и именно наш взвод назначен чистить картошку. Топаем разболтанным строем на камбуз. Образовавшийся ещё во Фьюнатово, наш взводный ВИА (вокально-инструментальный ансамбль) несёт гитары. Гитаристы: Юрка Б. и два Валерки – Н. и В. Ещё один Валерка – Ш. – если соберётся сыграть и спеть свои цыганские песни про коня и волю, то берёт гитару у штатных ВИА-истов. А для какой такой необходимости они прут на камбуз инструменты, скажу позднее.

Вот притопали. В огромных кафельных и гулких отсеках камбуза пустовато, только у стены виднеются прикреплённые к полу автоматические картофелечистки. Да в углу высятся египетской пирамидой ящики с картошкой, может быть, из нашего дорогого Фьюнатово, память о котором пока ещё свежа. Если в эту ночь автоматика работает, то мы только вырезаем оставшиеся глазки из картофелин, но обычно картофелечистки стоят на приколе, поэтому приходится брать в руки ножи, и вперёд! Иногда до трёх или четырёх часов ночи. Привычно делимся на три группы: чистящие, музыканты и добыватели еды. Чистящие – это трудяги-парни, способные только удерживать нож для чистки картохи, их большинство, музыканты организуют развлекательную музыку, бренча на гитарах и слаженно завывая популярные песни тех времён, чтобы чистящим веселее работалось, а вот добыватели – это самые уважаемые люди: они шарят по всем углам камбуза в поисках еды, слёзно выпрашивают у дежурного по камбузу, глядя на него голодными глазами, а потом готовят деликатесы на больших плитах. Для всех. И иногда удача так поворачивается к ним нужной стороной, что мы – после чистки картошки – обжираемся жареным мясом и той же самой Фьюнатовской картохой, но уже в жареном виде. Среди добывателей еды наибольшими способностями отличались Андрюха Г. и Баграт Ю. И если они шли с нами, то можно было считать, что бессонная ночь не пройдёт даром!

Как мы учили лягушек «ихтиандрить»

На первом курсе, среди многих прочих наук, изучали мы предмет под сокращённым названием ТУЖУК (Теория устройства, живучести и управления кораблём). К этой науке прилагалась и соответствующая лаборатория, где сей предмет изучался наглядно. Как это наглядно? Объясняю! В помещении лаборатории у стены была прикреплена огромная стеклянная ёмкость, прозываемая нами «аквариумом». Аквариум был во всю стену, то есть от левой стены до правой, и от пола до потолка! Вся ёмкость была наполнена водой. В воде плавала модель пл (подводной лодки). С моторчиком, имитирующим двигатели, горизонтальными рулями, а также цистернами, которые заполнялись водой или продувались воздухом, для погружения, всплытия, или изменения крена и дифферента. Преподаватель или курсант брали в руки пульт и наглядно управляли пл, находящейся в различных состояниях. И если бедняга курсант не те цистерны продувал или заполнял, не туда поворачивал рули, то получал двойку.

Мы все прекрасно понимали, что вряд ли кто-нибудь из нас будет командовать пл, а если и приведётся кому, то очень-очень не скоро. К тому же по этой дисциплине предстоял не экзамен, а зачёт, поэтому относились к ТУЖУК спустя рукава.

До сих пор (а прошло больше 50-ти лет!) не ведаю, кто догадался принести в лабораторию огромных лягушек и запустить их в аквариум. Увеличено искажённые водной средой, зеленоватые земноводные медленно плавали вокруг пл, обживая незнакомое пространство. Некоторые, наиболее любознательные, забирались на рубку пл, находящейся в надводном положении, и отдыхали, выпучив зенки. Мы притихли, в ожидании событий.

Появился преподаватель, офицер в звании кап-два (капитан 2 ранга). Мы встали, поприветствовали его, и занятие пошло своим чередом. В пылу учебных объяснений, преподаватель несколько раз нажимал на пульт, заставляя подлодку всплывать или погружаться, иногда, не оборачиваясь, тыкал указкой назад, за спину. По памяти точно попадая туда, куда надо: в кормовые или рубочные рули, или ещё куда… Но вот, после очередного тычка указкой, раздался наш дружный хохот! Что такое?! Поворот через левое плечо и … надо было видеть вытаращенные глаза препода, уставившиеся почти в такие же по величине глаза лягушенции, застывшей в позе Ихтиандра у толстого стекла аквариума!..

Кап-два, быстро придя в себя, криком вызвал к себе лаборанта – старослужащего мичмана. Бывшего подводника. Мы его хорошо знали и даже любили. В курилке, в перерывах между парами занятий, этот мичман наглядно и дружески демонстрировал нам романтические последствия службы на подводном флоте, выпуская дым через… ухо, перепонка которого была пробита глубоководным давлением. И вот этому пожилому, слегка заспанному человеку, преподаватель приказал немедленно выловить всех лягушек. Мы ожидали вторую часть Марлезонского балета, но… старый и опытный мичман-подводник, чётко произнеся «Есть!», удалился за сачком, и… пропал. Больше мы его в тот день не видели!

Как мы занимались культуризмом

Когда у нас бывало свободное время, и оно совпадало с телетрансляциями спортивных состязаний, мы все собирались в роте у телевизора. Болели за нашу хоккейную сборную, за боксёров, гимнастов, даже за футболистов. Орали после каждой забитой шайбы, разбирали спорные эпизоды…

А вот Валерка В., один из лучших наших гимнастов, не смотрел спортивные состязания. Как-то раз он объяснил мне причину своего странного поведения: «Смотри! Почти все спортивные болельщики либо толстые, либо хилые, курят, пьют, вопят, матерят игроков, но что они сами-то могут?! Я же предпочитаю заниматься спортом для себя, а не для болельщиков, и тренироваться так, чтобы семь потов сошло. И пусть я понятия не имею, с каким счётом проиграл «Зенит», зато я уверен в том, что могу – когда придётся – достойно постоять за себя». Тогда я не задумался, даже забыл на время Валеркины слова, пошёл «добаливать» за хоккей. Однако потом, той же зимой, когда у нас началось поголовное увлечение культуризмом, слова вспомнились сами, после того, как с меня сошли эти самые семь потов…

Всё началось, когда кто-то принёс в роту самиздатовскую методику совершенствования своего тела при помощи специальных тренировок, иначе эта методика называлась «культуризмом». На отсинькованных листочках, среди затёртых множеством рук слов с трудом разбирались рисунки, на которых виднелись обрывки культуристских конечностей, какие-то мускулы, связки, и цифры, обязывающие именно столько раз поднимать или опускать назначенный вес. Каждый курсант старательно – предварительно записавшись в очередь – перекатал для себя эту методику. И дело пошло! Даже очень далёкие от накачки своих тел ребята увлеклись до невозможности.

Представьте себе наше ротное помещение в личное время, и человек двадцать, а то и больше ребят, собравшихся в специально оборудованном углу. На деревянном помосте и вокруг него располагаются гантели разных калибров, гири по 8 и по 16 килограммов, штанга со сменными блинами, всякие самодельные приспособы для накачки нужных групп мышц. Приделана к полу и ненавистная для Мишки Т. перекладина. От места со спортивными снарядами сильно несёт потом, молодым запашистым потом сильных курсантских тел. И не очень сильных, от которых тоже несёт…

Несколько ребят старательно накачивают гантелями бицепсы; двое, став друг против друга, синхронно подкидывают гири вверх с переворотом, а потом ловко ловят их, и снова подкидывают; Витька У. из второго взвода идёт на личный рекорд, выжимая 16-килограммовую гирю, а собравшиеся вокруг ребята хором считают; Валерка В. крутит на перекладине «солнышко»; Олег П. лежит под штангой, крепко взяв сильными пальцами гриф, сейчас он напряжётся и выжмет тяжеленую штангу, а потом, подержав её немного на вытянутых руках, аккуратно опустит, и снова выжмет. В большие окна огромного ротного помещения бьют солнечные лучи, в этих лучах плавает пыль, поднимаемая из щелей деревянного помоста ударами опускаемых на него гирь и других тяжестей…

Мы с Мишкой тоже здесь. Пока занимаемся гантелями. После них плавно переходим к гирям. Подняв их по нескольку раз – куда нам до Витьки У.! – пытаемся подкинуть с переворотом, но пока это ещё плоховато получается: только по три раза и выходит. Затем разделяемся: я иду к перекладине, а Мишка – к штанге. В сторону перекладины он даже не смотрит – так она его достала! Однако и к группе ребят, ждущих своей очереди у штанги, он не особо торопится, а всё время пропускает желающих вперёд. Не помню случая, когда бы Мишка добрался до потёртого грифа штанги. Но и я тоже не любитель поднятия тяжестей -куда как интереснее подтягивать себя на перекладине, а потом – раскачавшись – пытаться делать склёпку, пока не очень-то получающуюся…

Эти ежедневные упражнения дали результат: все мы стали сильнее, стройнее, гораздо лучше владели своим телом, а главное – форма на нас больше не повисала, как на вешалке, а красиво обтягивала мускулистые военно-морские тела!

Иногда случались и мальчишники! Валерка Хмельницкий, Баграт Юрханьян, Игорёха Филиппов, Серёга Саяпин, Саня Петров, Мишаня Титов

Как развлекался Витька У.

Мы сидим у себя в классе на самоподготовке. Кто-то занимается науками, кто-то читает, Юрка В. что-то паяет, от его стола постоянно исходит шипение канифоли, пахнет нагретым металлом и сосновым лесом, некоторые ребята тихо играют в шахматы или карты… в общем, курсантская идиллия!

Распахивается дверь, и влетает Витька У. из второго взвода. Глаза его сияют неземным огнём. Ещё с порога он кричит: «Ребята, давайте, я вам дверь пробью. Головой! В нашем классе я уже пробил!! И в третьем пробил!!!». Мы ошарашенно замираем… Юрка В. роняет паяльник. Паяльник падает на плату и разбрызгивает олово по всем радиодеталям. Юрка неловко хватает раскалённое медное жало и тут же орёт благим матом. Ему очень больно! Паяльник снова хлопается на плату. Плата загублена окончательно…

Немного информации о Витьке . Характер нордический. Делу Партии предан. А самое главное – он очень здоровый, прямо атлет. И мощь свою заработал, непрерывно тренируясь греблей. Причём грёб он где-то очень высоко – я имею в виду уровень соревнований. По-моему, даже общефлотского масштаба. Он почти не учился, а постоянно тренировался и соревновался. И появлялся у нас в учебном корпусе наездами. Я почему-то представлял его постоянно с веслом, на манер скульптуры «Женщина с веслом».

Была у него одна странная, но одновременно изумительная особенность: когда Витька видел вертикальную деревянную стенку, а лучше дверь, то ему немедленно хотелось её прошибить своим лбом. Вот такое свойство организма. Причём это его свойство значительно усиливалось, если его гребная команда выигрывала.

Вот и сейчас всем нам ясно, что Витька вернулся с Победой. Его глаза горят, как глаза филина ночью при виде копошащейся полёвки. Он непроизвольно почёсывает лоб, испытывая сильное «прошибательное» желание. «Ну что?» – снова орёт он. – «Пробить?!» Конечно, мы даём ему эту возможность. Всё равно его уже не остановить.

Дверь открывается наружу, в узкий коридор. Поэтому Витьке предстоит бить башкой почти без разбега. Это трудно, однако он радостно выбегает наружу и плотно притворяет за собой дверь. Мы замираем в пленительном ожидании. Молчим. Только слышно, как Баграт шёпотом предлагает кому-то поспорить на завтрашний компот: он уверен, что крепкие дверные доски устоят чудовищному удару.

Проходит несколько томительных мгновений… Это Витька настраивает себя психологически и физически. Ждём, цепенея… И всё равно вздрагиваем от совершенно невообразимого крика, подобного горному обвалу или взрыву небольшого ядерного заряда. Через секунду на дверь падает удар такой силы, что его громовой грохот прокатывается по всему зданию, и ещё долго-долго раскаты волнами, постепенно замирая, носятся в обморочной тишине учебного корпуса…

Несколько вертикальных дверных досок сломано, во все стороны торчат острые щепки. В образовавшемся проёме виднеется весёлая голова Витьки. Голова радостно кричит победные слова и военно-морские междометия. Мы тоже орём, вскакиваем и окружаем Витькину голову. Так мы восхваляем его великий подвиг!

Именно с тех пор к Витьке окончательно приклеивается заслуженное прозвище Железная голова.

Маленький эпилог с перспективой

Этой главе очень далеко до окончания. Ещё много историй вертится в моей бедовой голове про учёбу и службу-жизнь в родном ВВМУРЭ. А далее пойдут главы примерно с такими названиями: Как я был офицером ВМФ. Как мы путешествовали по Российским просторам на «Жигулях» первой модели 40 лет назад. Как мы с Татьяной ездили в город Одессу. Как я интересно охотился и рыбачил. Как я летал в командировки в Азербайджан. Как я жил в Вологодской деревне. Как я жил в деревне на реке Паше. Как я охранял природу на разных широтах. Как я был экспертом-кинологом. Как я отношусь к НЛО и прочей реальной и нереальной мистике… и так далее, до бесконечности…Так что будет, что Вам почитать. Ждите выхода очередной книги, ждите – и обрящете! Кстати, в настоящем, 2020-м году, стукнет ровно полтинник со дня выпуска нашего курса в виде молодых лейтенантов.

Ленинград – Санкт-Петербург. 2000-2020 годы.

…

Ну, а теперь поговорим об охоте и рыбалке!

Часть вторая. Анатомия страсти. Попытка исповеди старого охотника-легашатника

Прошедшей осенью обидел я Евдокию, соседку по даче. Дело было так. Пришли мы с англичанкой Норкой домой с охоты по вальдшнепам, слегка усталые, но довольные: трёх лесных куликов в ягдташе принесли, рыжеватых, с мягкими длинными носами, к середине октября уже хорошо отъевшихся.

Надо сказать, что после охоты или просто прогулки по лесу настроение у меня всегда делается распрекрасным: всем доволен, ничто растревожить не может. И что бы я ни делал, кого бы ни слушал, в голове всё время возникают и прокручиваются сцены охоты: как Норка искала, как причуяла и стала, как мне надо было её обойти, как подняла собака птицу, как пришлось стрелять навскидку в гущине ольшаника, как Норка нашла сбитого… Такое вот благостное состояние души. Уверен, что и сеттеришка наша об этом тоже думу имеет: как весело было бежать по мокрым лужайкам перелесков, как ошарашил внезапно заполнивший все её существо запах птицы, как, слегка подрагивая хвостом, подходила, как замерла на стойке, как услышала команду, как броском подняла вальдшнепа, не особенно хотевшего взлетать, как услышала выстрел и увидела падавшую птицу, а потом засунула нос в так прекрасно пахнущие перья и тянула в себя вожделенный запах, как села рядом с птицей и совершенно счастливыми умными глазами смотрела на подходящего друга и партнёра…

Сегодняшняя охота вообще была примечательной: сделал из-под Норки удачный дуплет! Это большая редкость на охоте по вальдшнепам, да еще когда вальдшнеп местный, а ожидаемой высыпки всё нет и нет. И хоть взял я этих лесных куликов из-под своих собак не одну сотню, но дуплет-то был всего третий. Поэтому и внутренний настрой был особенным.

Время к обеду, мы подошли так, как и договаривались с женой Татьяной. Стащил я с себя сапог и прыгал на одной ноге по крыльцу в поисках запропастившегося тапочка. Норка с важным видом – всегда после удачной охоты на себя напускает – мокрая, слегка грязноватая, сидела рядом с крыльцом и ждала, когда я её разотру полотенцем и накормлю. В поредевшей от частых охот шерсти штанов собаки запуталась сухая еловая ветка. На крыльце стояло разряженное ружьё, лежал патронташ и вынутые из ягдташа вальдшнепы. Легкий ветерок пошевеливал пёстрые пёрышки. Мы с Норкой предвкушали момент торжественного выхода Татьяны и её желанного, пусть даже слегка деланного удивления от привычно добытой дичи.

Но недолго музыка души играла… Раздались голоса, и на крыльце появились Татьяна и соседка Евдокия, наших лет полная женщина с красивым лицом, почти всегда говорящая либо о внуке, либо об огороде. Татьяна улыбнулась нам и нашей удаче, а вот Евдокия… Произнесла тихо, но со значением: «Какие махонькие!… И как же можно таких ловить?… Какие же вы все охотники душегубы!… Со своими собаками всех птичек переловили!…» Мои слабые поначалу попытки объяснить, что мы птичек не ловим, а умело отыскиваем с собакой и стреляем из-под стойки, ничего в принципе не изменили: Евдокия талантливо – всё-таки филолог – поменяла слово «ловить» на слово «стрелять» и продолжила дальше, по-прежнему тихо и спокойно: «Всех птичек перестреляли.... Голосов птиц не слышно… Леса опустели.... Всё повырублено.... Везде в лесу мусор....» В общем, тихо сказала, да громко прозвучало.

Слушал я, слушал, и такая меня вдруг злость взяла, что не сдержался, высказал всё, что в тот момент в голову пришло. А пришло многое. Да и военно-морской язычок у меня подвешен неплохо. Сказал и про мясо убиенных в ужасающей обстановке коров, свиней и баранов, которое она вместе с семьёй постоянно употребляет в виде еды; и про многих женщин, с громадным удовольствием красующихся в снятых с бедных зверюшек мехах; и что в октябре голосов птиц в осеннем лесу и не должно быть слышно, а это надо бы знать даже филологу – огороднику; и что мусор в лесу разбрасывают в основном автотуристы да грибники – дачники, а настоящий охотник в лесу спички не бросит; и что с браконьерскими порубками лесов вокруг нашей деревни боремся только мы опять же с охотником Сан Санычем, а некоторые мужики только и способны, что водку трескать да в огороде изображать из себя сильно занятых трудяг; что воспитать хорошую легавую собаку – это такой труд, который совершенно необъятен для рядовых огородников, пусть даже и с верхним образованием; и что, наконец, существует понятие – не у всех, конечно – об охотничьей страсти, которой многие хорошие и знаменитые мужики подвержены были, кстати, и некоторые женщины тоже…

С тем и разошлись. Каждый думал о своей правоте. И верил в это.

Настроение было испорчено вконец и надолго. К тому же и Татьяна совершенно справедливо изругала меня за некрасивое поведение со «слабой» женщиной…

Ночью мне приснилось ужасное. Соседка Евдокия в белой ночной рубахе, держа в правой руке лопату, а в левой – коробку магазинных пельменей «Государь», сделанных из мяса молодых бычков, гонялась за мной по окрестным лесам, громко крича: «Я тебе покажу страсть! Я тебя отучу птичек ловить! Будешь у меня только мясом коровьим питаться!» Явственный такой сон. Однако в поту проснулся. Лежал и долго размышлял о всемогуществе охотничьей страсти, сидящей во мне с детства и не дающей покоя в старости, и о том, что надо бы мне аккуратно объяснить всё это соседке Евдокии. А то ведь ладно наша Евдокия, не разбирающаяся в таинствах охоты и леса, но ведь по разным кабинетам сидят, руководят и строго запрещают эшелоны чиновников – «евдокий», большей частью неграмотных в общем комплексе проблем природоохраны, охоты, вообще природопользования. И вот поэтому, «анатомируя» свою охотничью страсть, мне надо отстаивать не только свои взгляды на охотничье действо, но и дошедшие через века взгляды моих предков и предков миллионов настоящих, страстных охотников.

…

Утром встал пораньше и написал

Ответ «евдокиям»

Всю жизнь благодарю Судьбу за то, что привелось мне родиться в охотничьей семье, где слова Природа, Охота, Собаки, Рыбалка произносились с большой буквы, со значением какого-то благоговения. С детства помню, как отец собирался на охоту. Вытаскивал в прихожую огромный, пахнущий кожей и перьями ягдташ, не спеша, бережно клал туда всякие охотничьи причиндалы, разговаривал с шоколадным курцхааром Рексом…

Отец мой был достаточно жёстким человеком, прошедшим войну от первого до последнего дня, геройски воевавшим на торпедных катерах на Чёрном море, однако во время этих самых сборов с его лица не сходила добрая улыбка, как будто предчувствовал он скорый приход огромной радости. Мать рассказывала, что, как только я себя осознал, всегда просился на охоту. Иногда мне удавалось тайком взять в руки отцовское ружьё, и… сразу стены и потолок исчезали, задувал ветер, шелестели камыши, крякали налетавшие утки, и я стрелял, стрелял… Отец начал брать меня с собой на охоту с пяти лет. Мне сворачивали металлический шомпол и, смеясь, вручали в очень торжественной обстановке. Из него я и «стрелял», влёт и сидячих, с потяжкой и навскидку, встречных и в угон, вместо выстрела восклицая «Бах!» и провожая восхищённым взглядом улепетывающих птиц…

Во время этих детских «шомпольных» охот отец учил меня выносливости, умению переносить трудности. Я полюбил все: грозы и солнце, затяжные дожди и белые снега, ночной мрак и яркий дневной свет… Сидя со взрослыми у охотничьих костров, я видел, как открыто охотники общаются между собой, слышал, с какой любовью они говорят об охоте, собаках, как по-доброму подшучивают над товарищами и над собой… Волшебное таинство природы и охоты завораживало только просыпающийся духовный мир маленького мальчика, впечатления широким потоком вливались в чистую, открытую душу и оставались там на всю жизнь. Мне, мальчишке, такая жизнь среди ружей, собак и природы казалась самым важным, что можно желать в жизни, а всё остальное – второстепенная чепуха.

Отец на охоте. 1950-е годы

А книги! Охотничью литературу и книги о природе отец собирал всю жизнь. На полках стояли – и сейчас стоят – разномастные тома Аксакова и Пришвина, Соколова-Микитова и Зворыкина, Сабанеева и Арамилёва, Формозова и Черкасова, Бианки и Паустовского, Майн-Рида и Сетона-Томпсона… У нас были толстенных книги «Жизнь животных» Альфреда Брэма издания 1903 года. В четыре года мать научила меня читать, и эти книги были для меня основным чтением. Штудируя их, срисовывая животных с гравюр, я очень рано начал различать многих птиц и зверей. Особенно меня интересовали птицы и звери, на которых охотились отец и брат, по которым работали наши собаки.

В нашей семье – семье моего детства – всегда были собаки, и обладали они у нас огромными привилегиями. Сейчас, через много лет, я прекрасно помню их всех. Курцхаар Рекс, пойнтер Пират, русский спаниель Топ. Одно время отец держал гончую, красавицу выжловку Зорьку, но потом, по причине своей постоянной занятости, отдал её знакомому гончатнику. Как же я горевал!…

Дрессировка старины Рекса. Отец, дядя Пётр Алексеевич и я в 4-летнем возрасте. Калининград, 1949 год

После войны отец служил в Калининграде – бывшем Кёнигсберге – в должности начальника Военно-Морского училища. Строго говоря, под его руководством оно и было создано, стало выпускать военно-морских офицеров. Служба отнимала у отца большую часть времени – охота случалась урывками. Забота о собаках лежала на мне. Прогулки, игры, дружеская возня. По рассказам матери, часто, находясь ещё в совсем малом возрасте, я засыпал на их подстилке… Через много лет уже наши с Татьяной дети, а потом и внучки выросли вместе с собаками.

В десять лет я получил в подарок от отца своё первое ружье – лёгкий трофейный “Зауэр” двадцатого калибра. Ружьё имело сильную коррозию стволов, но обладало чудным боем: резким и дальним. Охотился я с ним более пятнадцати лет. Михаил Михайлович Пришвин называл своё первое ружьё – берданку – источником счастья. Таким же источником счастья для меня стала подаренная отцом двадцатка.

Примерно в то же время отец рассказал мне о наших предках-охотниках. Я понял, что любовь к охоте пришла ко мне не только от отца и моего брата, который был старше меня на тринадцать лет и давно охотился. Страсть охотничья – дар, доставшийся мне от предков, живших в глухих тверских лесах на реке Мологе: прадеда – медвежатника, выходившего на зверя в одиночку, с рогатиной и топором; деда, уничтожившего более сотни волков и страстно любившего охоту на глухариных и тетеревиных токах. Отец увлекался охотой на уток и гусей, на зайцев зимой троплением и в узёрку по осени, стрелял кабанов и косуль, однако всю жизнь предпочитал охоту с легавой.

Почти сразу, убедившись в моём серьёзном отношении к ружью, отец стал отпускать меня на охоту одного. Отчётливо помню свою первую самостоятельную охоту на родине бабушки, в Вологодской области на реке Большой Юг, что впадает в Шексну. Скрадом подойдя к кормящемуся на каменистом перекате куличку-перевозчику, я поднял ружьё и прицелился. Сердце в груди бухало так, что стволы ходили ходуном. После выстрела всё заволокло дымом (дымный порох). Мне показалось, что я промазал, но убитый наповал куличок лежал на камнях. Огромная радость наполнила меня, я схватил птичку и бросился домой. Отец понимающе улыбался, слушая мой сбивчивый рассказ, а мать ощипала куличка, поджарила, и за обедом вся семья торжественно нахваливала молодого охотника, отведав по крошечному кусочку. До сих пор ощущаю на губах изумительный вкус своей первой дичины. В этот день семья славила рождение нового охотника. Через двадцать пять лет наш сын Антон взял свою первую крякву – и снова родился охотник!

У Юрия Олеши есть замечательные строки: «Блажен, кто, начиная мыслить, охранён наставником». Именно таким наставником в мои детские и юношеские годы был отец. Закаляя меня физически, отец учил меня исподволь и всяким охотничьим премудростям.

К примеру, его выучка всегда стараться стрелять только наверняка и обязательно добирать подранка вошла мне в плоть и кровь. Эту науку мне удалось запечатлеть и в сознании сына.

Сын Антон, 11 лет. Весенний селезень кряквы – первая добыча из новенькой одностволки

Наша семья все отпуска проводила или в тверских лесах – на родине отца, или на вологодчине – родине бабушки со стороны матери. Отец приучал меня к сельскому труду: я косил, пас телят, гонял лошадей в ночное, вместе с дядей – пчеловодом – ухаживал за пчёлами, наблюдая их интереснейшую жизнь. Отец учил меня, чтобы ни случилось, никогда не ожесточаться. Прожив короткую, но ёмкую и интересную жизнь, он оставил след, чёткий, как малик по печатной пороше. Этим следом всю жизнь шёл я, пройдет и мой сын, пройдут и другие…

Годам к четырнадцати я был уже достаточно опытным охотником: хорошо читал следы, не мазал по сидячим, попадал и влёт. Спокойно мог в-одиночку переночевать где-нибудь в лесу, на берегу речки: страха перед лесом у меня не было никогда. Незнакомые звуки, непонятные природные явления я старался запомнить, а потом обязательно добивался их разгадки, роясь в книгах или спрашивая у отца.

Таким образом, имея к охоте природное расположение, доставшееся мне от предков, с ранних лет общаясь с охотниками, собаками, испытывая влияние отца, прекрасных книг, находясь на природе и приобретая физическую выносливость, я не мог не стать страстным охотником. Конечно же, каждый охотник приходит к этой страсти своим путём, но думаю, что и мой путь характерен для многих.

Дальнейшая охотничья жизнь сложилась так, как чудесно отметил наш питерский охотничий писатель Алексей Алексеевич Ливеровский: «Славлю охоту! В детские годы она была любимой увлекательной игрой и отучила бояться: леса, темноты, мистики неведомого. В дни молодости уводила от дружеских попоек, картёжной игры, дешёвых знакомств, показной стороны жизни. Зрелого натолкнула на радость познания природы. Под уклон жизни – спасла от многих разочарований и психической усталости». Прожив долгую охотничью жизнь, я могу расписаться под удивительной правдивостью и прозорливостью этих строк!

Отец ушёл из жизни, когда я заканчивал выпускной класс средней школы в Питере. За несколько дней до смерти отца мы с братом пришли навестить его в госпиталь. Брат накануне был на тетеревином току, привёз показать отцу краснобрового петуха. Отец долго держал птицу в ослабевших руках, перебирал тугие перья и улыбался улыбкой из моего детства… Хорошо помню ту весну, чудесную солнечную погоду начала мая, и огромную пустоту, заполнившую душу.

После смерти отца наступил тяжёлый период в жизни нашей семьи. Мать получала небольшую пенсию за отца, бабушка зарабатывала, перешивая одежду, тем мы и жили. Брат не мог нам помогать: у него была семья и маленький ребенок. С трудом сдав выпускные экзамены в школе, и всё-таки поступив в Ленинградский инженерно-строительный институт, я не смог выбросить из сердца тоску по отцу, учился спустя рукава, как будто предчувствуя, что это – не моё, что всё основное – ещё впереди. Вместо первой зимней сессии я закатился на две недели в тверскую к дяде Сергею. Тропил в полях русаков, стрелял на лунках тетеревов, всегда водившихся вокруг деревни в изобилии, и вспоминал наши с отцом охоты… По возвращении домой меня ждали слёзы матери и бабушки: из института я был отчислен и тут же призван в армию. После года службы в Поволжье я подал рапорт о желании поступить в Военно-Морское училище. В 1965 году я стал курсантом Высшего Военно-Морского училища радиоэлектроники имени А. С. Попова. Вступительные экзамены сдал неплохо, особенно удалось сочинение на свободную тему: я написал свой первый рассказ об охоте с отцом. Получил за сочинение две пятерки.

Чучело токующего глухаря. Работа 2005 года

Во время учёбы охотничья страсть затаилась, накапливая силы. За пять лет я только дважды смог поохотиться. Особо памятна охота за Старым Петергофом на стрельбище Высшего общевойскового Кировского училища. Строго говоря, находиться там было нельзя, но ни грибники, ни охотники не обращали на этот запрет внимания. В тот год там изобильно вывелся тетерев, к ноябрю – моменту моей памятной охоты – тетерева сбились в сотенные (!) стаи. Однако подойти к ним было очень трудно. Мне удалось за день, охотясь самотопом, добыть двух молодых, уже в хорошем пере птиц: петушка и курочку. Мать приготовила тетеревов так, как она это делала раньше, после удачных охот отца. Мы сидели втроём за праздничным столом, наслаждались вкусной дичиной, выпивали по маленькой и вспоминали старые времена, счастливую жизнь с отцом.

В 1966 году охотничья страсть получила новое направление. Моя будущая жена Татьяна подарила мне книгу Михаила Заславского «Таксидермия птиц», купив её совершенно случайно в книжном киоске на Балтийском вокзале, когда ехала навещать меня в училище, в Петергоф. Мне всегда было очень жаль ощипывать красивое оперение птиц или снимать шкуру со зверей, теперь же я понял, что красоту добытых животных можно сохранять на долгие годы.

С тех пор прошло более пятидесяти лет, к этой книге прибавилось много другой подобной литературы, но по-прежнему подарок жены лежит на видном месте, зачитанный почти до дыр. По-серьёзному делать чучела я стал позже, во время службы на Северном флоте.

Североморск. Мост через реку Ваенгу. Татьяна, Марина и Антон. 1974 год

К моменту моего выпуска из училища у нас с Татьяной уже было двое полугодовалых детей-двойняшек, такой большой семьей мы и приехали служить на север Кольского полуострова. Суровая природа Кольского околдовала нас сразу. Служба молодого лейтенанта и маленькие дети позволяли познавать природу Севера лишь урывками, однако тем чётче запоминались эти охотничьи и рыбацкие вылазки. Если у меня выпадали выходные дни, мы всей семьей уходили в сопки, часто с ночёвкой. Делали шалаш, ловили рыбу, любовались чудесными северными далями, открывающимися с вершин сопок. Когда дети подросли, примерно с четырёх лет мы поставили их на лыжи.

После знакомства с охотой по белым куропаткам страсть заставила меня мечтать о легавой собаке. И уже через год у нас появился четырехлетняя английская сеттеришка Вега. Мы сразу влюбились в это оранжево-крапчатое чудо. Сколько потрясающих охот подарила Вега мне и моим друзьям – охотникам! Помню первую, увиденную всей нашей семьёй, стойку собаки по белой куропатке. Вега появилась у нас зимой, а в начале июня мы вчетвером отправились в сопки отметить день рождения Татьяны. Кое-где на склонах ещё лежал плотный снег, но на солнце было удивительно тепло. Начало северного лета встретило нас криками чаек, песней северного соловья – варакушки, кряканьем уток по многочисленным озёрам и речкам. Вега то убегала вперёд по вьющейся вдаль, почти неприметной каменистой тропе, то возвращалась назад, как бы приглашая нас побыстрее идти дальше, в интересное и неизведанное. Маленько устав, присели отдохнуть на солнечном угреве, близ огромного, отдельно лежавшего камня, своими очертаниями напоминавшего знаменитый Гром-камень из-под монумента Петру I в Питере. Слегка перекусили, не забыв и собаку. Неожиданно Вега, непрерывно принюхиваясь, забегала по склону сопки, на длинной потяжке подошла слева к этому самому Гром-камню и, держа голову высоко, стала. Мы замерли. Через несколько секунд из-за камня вышел белоснежный, с кирпично-рыжей головой и шеей куропач, и, что-то недовольно бормоча, взлетел, моментально скрывшись между сопок. Собака, обнюхав место взлета, с довольным видом подбежала к нам. Стойку легавой собаки и Татьяна, и дети видели впервые.

1971 год. Появление Веги

Пропорционально моему взрослению росла и охотничья страсть. С ноября по февраль на Севере наступала полярная ночь. День побеждал ночную мглу только на два – три часа, однако рассеянный свет от снежного покрова давал возможность и рыбачить, и охотиться ещё несколько часов. А если погода была ясная, с луной и звёздами, то и гораздо дольше. Я полюбил ходить на охоту в одиночку, выйдя из дома около часа ночи и к утру оказываясь далеко от города, среди любимых сопок с куропатками и беляками. Мне приходилось говорить Татьяне, которая боялась за меня, что я хожу на охоту с приятелем Степаном. Жена разобралась с обманом только через несколько лет, случайно повстречав Степана в городе, в то время, когда я был на охоте. От неприятного разговора мне не удалось уйти, даже «прикрывшись» добытыми куропатками…

В семидесятые годы прошлого века охота по белым куропаткам на Севере разрешалась до апреля. В апреле иногда выдавались удивительно тёплые солнечные деньки, когда можно было раздеться по пояс и, щурясь от яркого блеска снегов, бегать на лыжах, скрадывая начинающих уже по-весеннему барабанить куропачей. Потом наступало северное лето, которое быстро проходило – удавалось только несколько раз сходить на рыбалку. Охотничья страсть ждала осенней охоты с легавой. Эта охота никогда не надоедала: она длилась до самой зимы, и даже зимой, если снега было мало, либо он превращался в плотный наст под воздействием ветра и мороза.

Мичман Князев Владимир Константинович. 1970-е годы

Удивительно, но охота скрашивала службу, не особенно лёгкую на Крайнем Севере. Она помогала мне – молодому офицеру – обрести уверенность в себе, выработать стойкую жизненную позицию. Сергей Тимофеевич Аксаков писал, что в общении с природой охотник вдыхает в себя «…безмятежные мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе, и тогда неприметно, мало-помалу рассеется это недовольство собою, эта презрительная недоверчивость к собственным силам, твёрдости воли и чистоте помышлений».

Одним из лучших людей, встреченных мною на Севере, да, пожалуй, и в жизни, был мичман Князев Владимир Константинович, старше меня лет на двадцать, страстный рыбак и философ флотской жизни.

Он никогда не читал Аксакова, но мыслил с ним одинаково. Сидя у костра, он учил меня этой своей философии: «Не думай о службе, о всяких неурядицах, вообще о плохом, не мелочись, а лучше подыши свежим воздухом, посмотри на окружающую тебя природу, она укрепит тебе волю, заставит поверить в свои силы, и придёшь ты домой с чистыми мыслями и чувствами». У Владимира Константиновича было и прилепившееся к нему прозвище – Старый. Очевидно, за его мудрую жизненную позицию. Много раз Старый, успевший повоевать на Большой войне, говорил мне о том, что в мирное время быстро оценить человека сложно: все люди кажутся одинаковыми, и что только на природе человек проявляет себя, раскрывается полностью. Потом, через много лет, я прочитал у Соколова-Микитова: «Природе вообще одинаковость не свойственна: вы не найдёте в лесу два одинаковых дерева, два одинаковых листочка на дереве! А люди, удаляясь от природы, становятся одинаковыми…». И снова поразился прозорливости суждений Старого. Попадая по службе в непростые ситуации, я смело пользовался и другими его советами. К примеру: когда меня распекал начальник, я представлял себе ныряющий в волнах поплавок или стойку любимой собаки. И тогда волны неприятных эмоций обходили меня стороной, я словно бы проскальзывал между их колебаниями. А самое интересное, что и начальник в этой ситуации быстро понимал бесполезность своего эмоционального взрыва и переходил на более конструктивное обсуждение!

Однако охотничья страсть не давала мне жить спокойно ни на Севере, ни потом, во время многих охотничье-рыбацких странствий. Она заставляла порой совершать удивительные, иногда на грани безрассудства, поступки. Страсть уводила меня в одиночку за десятки километров от жилья, летом и зимой, толкала на поиск новых, неизведанных мест, я порой забирался в такую глушь, что сердце замирало, где, случись какая-нибудь неприятность, никто бы меня не нашёл. И почти всегда рядом была собака – верный и преданный друг. Мало-помалу я начал воспринимать своего ушастого друга и себя единым существом. В этом слиянии вырастала единая страсть, страсть охотника и собаки.

Охотничья страсть научила меня никогда не пасовать перед трудностями: ни на службе, ни в семье, ни – тем более – на охоте и рыбалке. Так, сначала на охоте, а потом и в других делах, я научился искать Удачу до последней возможности. И много раз было так, что она – Удача – приходила ко мне в самый последний момент.

Страсть дала мне возможность достаточно быстро приобрести навыки опытного охотника и хорошего стрелка. В отдельные периоды жизни мне приходилось с успехом этими навыками пользоваться. Так, во время службы на Севере я частенько снабжал дичью свою семью, что серьёзно разнообразило наш рацион. В период полуголодной горбачёвской перестройки, да и потом, с выходом на пенсию, я, изготавливая чучела животных, значительно повышал денежные возможности семьи, что позволяло в весенне-летне-осенний период достаточно свободно заниматься любимыми делами: собаками, охотой, рыбалкой, просто жить в лесах.

Достаточно рано я начал понимать, что стремление к лёгкой добыче недостойно человека – охотника. Я понял, что лучшие охотники – это те, кем руководит не корысть, а интерес к природе, к самому процессу её познания и приобщения к ней. Аксаков писал: «…чем более трудности, тем более требуется искусства от охотника и тем драгоценнее делается добыча». Золотые слова. И уже давно, особенно в теперешнем моём возрасте, не трофеи влекут меня, а потаённое общение с природой, само охотничье действо, работа собаки. Эти мысли, зародившиеся сначала в каких-то отдалённых уголках охотничьей души, плавно и закономерно привели меня к соблюдению принципов охраны природы. Много читая о североамериканских индейцах, я преклонялся перед их бережным отношением к природе и охотничьим зверям и птицам. А в один прекрасный момент я понял, что во мне ухитряются одновременно уживаться как неуёмная охотничья страсть, так и сильное чувство охранителя природы. Без этих, одновременно живущих в душе чувств, не может быть настоящего, страстного охотника. Пришвин писал: «…особенность нашей охоты – что она содержит в себе священное чувство охраны природы как нашей родины. Наш идеал – это дедушка Мазай, который вместе с Некрасовым со всей охотничьей страстью бьёт дупелей, а весной во время наводнения спасает зайцев. И если бы я не знал в себе как охотник такого же Мазая, хорошо понимающего, когда можно убить зайца и когда, может быть, и самому убиться, чтобы этого зайца спасти, я бы с отвращением бросил охоту и восстал бы против охотников. …охотник – охранитель природы и защитник своей родины». В Западной Европе охотничья фауна практически существует только благодаря охотникам. Именно они, или на их средства, а не безружейные ревнители природы, разводят охотничьих птиц и зверей, разводят и выпускают в угодья.

К сожалению, в теперешнее время всеобщей дозволенности часто встречаются люди с ружьями – так я их называю – которые стреляют осенью глухарей из машины, уток загоняют моторками, зайцев – из-под фар и тому подобное, список можно продолжить. Когда я предлагаю им пойти со мной в лес с собакой и поискать там вальдшнепов или выводки глухарей и тетеревов, эти люди, как правило, отказываются, предпочитая по легкому, с комфортом, из машины стрелять беззащитных птиц. Этих людей объединяет с «евдокиями» одно: они не понимают существующего в душе настоящего охотника простого закона: Охотясь, познавай и защищай! Так, люди с ружьями стреляют всё подряд, не стараясь познать и уж тем более защитить, а «евдокии», заполошно возмущаясь убийствами беззащитных животных и проповедуя вегетарианство, не понимают охотника как исследователя и защитника природы. Виталий Бианки дал таким «евдокиям» блестящий ответ: «Опять от нас вегетарианства требуют, а мальчишкам-то охота куда как завлекательна. Не понимают, что через охоту – в лес, потом глаза разгорятся – любознательность и познание». И как же мне порой хочется сунуть им под нос слова Алексея Ливеровского: «Парадокс: охотник убивает и защищает! …убыль охотничьих животных проще всего объяснить осуждением охотников. Обывателю легче воспринять выстрелы на охоте, чем заметить тихую смерть тысяч подобных живых существ в результате бесхозяйственного применения удобрений, ядохимикатов, мелиорации, вырубки лесов и т. п.... Масштабы потерь несопоставимы!

Объявляя охотников убийцами, незаслуженно обижают миллионы россиян. Некоторые “защитники” считают, что охотник любит в охотничьем процессе сам факт убийства живого существа. Это клевета! Тогда охотник ходил бы на бойню, а не на охоту. Удовлетворение и радость охотник получает не от физического факта умерщвления живого существа, а от достижения цели, завершения подчас сложного, длящегося иногда часами, а бывает, и днями процесса охоты»

Такие вот «евдокии-запретительницы», проспав до 12 дня, вполне серьёзно думают, что охотники перестреляли всю дичь, и в этом своём заблуждении упорно доказывают вредность охоты, а ведь им надо только встать пораньше да выйти в лес, или в поле, или на берег реки, и тогда они убедятся, что жизнь охотничьих зверей и птиц бьёт ключом. Как ответ «евдокиям» звучат и слова охотничьего писателя Георгия Семёнова: «…жизнь охотничьих животных утихает днём, словно её и не было… Не мясо охотнику нужно, а свой, привезённый из далёкого далека, добытый собственным умением, смекалкой и удачей, самый красивый из всех тетеревов, самый хитрый и самый большой, бровястый петух».

Настоящий, страстный охотник слышит разговор леса, лугов, ручьёв. Он замечает такое, что не видит обычный человек. Мне, к примеру, опыт, накопленный в ожидании «завтрашней» охоты или рыбалки, дал возможность предсказывать – и достаточно точно – прогнозы погоды, этим приобретенным свойством пользуются теперь даже соседи по даче. Однако и в городе охотник видит и слышит больше, чем горожанин – не охотник. Вот примеры. Идём с собакой по парку, гуляем. Встретили соседа, тоже с собакой. Разговариваем. Краем глаза замечаю ястреба-тетеревятника, крупную самку, гоняющую голубей. Показываю соседу. Не видит… А когда всё-таки увидел, то мазнул взглядом, и опять глаза в землю… Не интересно ему это примечательнейшее явление, редкое в городе. Второй пример, уже обратного свойства. Знакомый, хороший городской человек, упросил меня взять его на глухариный ток. Сходили. Не слышит. Рассказываю, подвожу… Совсем не слышит. Так он и не понял великого таинства брачной песни этих прекрасных огромных птиц…

К старости я начал замечать за собой некоторые сентиментальные настроения. Они вылезают из моей сущности очень примечательно. Так, много раз на охоте я, после прекрасных работ собаки, отпускал птиц, говоря себе: «Красиво летит… Пусть живёт…». Или вынесу жучка или бабочку, даже карамору, из дома и отпускаю на улице. Замечу камешек красивый, приметный, и не хочу, чтобы он утонул в бетоне, лучше я его брошу подальше, к речке, чтобы жил да радовался… Что это? Как объяснить? Встречается ли это у людей с ружьями? Или это шизо? Но уж больно дельная и приятная шизо!

Охотник нужен людям. Кого зовут, разыскивая заблудившегося в лесу человека? Кого спрашивают, чем кормить приблудную собаку или кошку, как вылечить раненое животное? Кого ценят в армии? Кто станет на защиту леса от порубок? Всё это охотник! А знания эти замечательные пришли к нему через страсть неуёмную. И получилось всё так сказочно-великолепно, что страсть охотничья служит на пользу всем людям, а не только охотнику.

А охотничьи и рыбацкие путешествия? Что может вспомнить в конце своей жизни человек из большого города-монстра, не ночевавший у костра, не блуждавший в лесах, не падавший без сил у хрустального ручья, не видевший северного сияния, ни разу не промокший под летней грозой, не ощутивший упругих толчков огромной рыбины на крючке, не видевший изумительно-страстной работы своей любимой собаки, которую сам же и натаскал? И я счастлив, что за время своей охотничьей жизни мне довелось всё это испытать: ловить рыбу на многих реках и озерах России, проходить бескрайние топкие болота, блуждать в диких лесах и тундре, ночевать в снегу, влезать на скалы и пробираться сквозь камыши, натаскать шесть замечательных собак и охотиться с ними…

Путешествуя с ружьём и спиннингом, я был свидетелем, а иногда даже и участником, таких событий в живой природе, которые «евдокии» и люди с ружьями могут увидеть только по телевизору в программе из жизни животных. Ну, кто из них мог видеть схватку росомахи с лисой, или подъём сёмги по водопаду в период нереста, или, может быть, они переживали нападение громадного лося в период гона, видели погоню и удар кречета по крякве или охоту тетеревятника на вальдшнепа на весенней тяге? А внезапные встречи с медведями? А может, они зашивали своей собаке шкуру после удара кабаньего клыка? Или они убивались по своему ушастому другу, погибающему от укуса змеи?…

Сейчас я живу на берегу тихой реки среди уже совсем не бескрайних лесов Северо-Запада, и услужливая Память выносит эти воспоминания из своих глубин. Воспоминания распахиваются передо мной всеми красками, словно звёздчатое северное сияние, когда оно разбегается над головой быстрыми разноцветными лучами, в совершенном безмолвии производя лёгкое шуршание, как, наверное, шуршало бальное платье Пушкинской Натали…

Началом этих воспоминаний часто служит внезапно проявившееся событие, мгновенно устанавливающее связь с подобным событием, произошедшим много лет назад. Это может быть песенка серой мухоловки у крыльца дома, а может – красиво падающее пёрышко от пролетевшей в высоте птицы, шум листвы или скрип лыж по снегу. Всё это встряхивает мою память и заставляет меня «распахнуться» внутрь себя. И я снова путешествую, проходя заново все свои охотничьи тропы, и снова рядом бежит мой ушастый друг, и страстные наши души снова сливаются в едином охотничьем порыве…

Примечательно, что сейчас, когда я вспоминаю наших собак, они представляются мне единым существом, и совершенно неважно, что между некоторыми из них лежит временное пространство в несколько десятилетий. Стоит только задуматься, и… вот они, наши собачки: носятся в стильном поиске, безошибочно находят дичь, совершают изумительные, разнообразные стойки, прекрасно подают, уверенно разыскивают сбитую птицу, ну, а если ты мажешь, то обижаются совсем по-человечески…

А музыка леса? Литавры и барабаны грозы, перкуссия весеннего стука дятла, легкие скрипичные звуки шелестящей листвы берёз, саксофоны ручьёв и виолончельные взвизги крушащихся ледоходом льдин, слаженное звучание потрясающего хора весенних птиц… Неужто это хуже поп-музыки, надоедливо звучащей по радио и телевидению, когда расслабленные шоу-недомужики, с трудом выговаривая нескладные слова, сетуют на свою пропащую жизнь и уход любимых – таких же порнографических женщин, измазанных в помаде, непрерывно курящих и пьющих?… И всё чаще приходит чудовищная мысль, что Живая Земля, которой наконец надоест безумная «деятельность» этих людишек, просто – одним щелчком – сбросит их со своей поверхности, как человек сбивает с рукава соринку…

…

з

Эта буковка «з», та, что сверху, не опечатка. Мой ноутбук стоял на столе во дворе, и я распрекрасно на нём клацал пальчиками, вкладывая в слова потрясающе умные мысли, как мне казалось. Вдруг сверху, с высокой сосны, упала шишка и ударила по клавише с буковкой «з». И буква «з» напечаталась. А в кроне сосны сидела рыжая, уже седеющая к зиме белка, она и уронила шишку. А может быть, и швырнула в меня, чтобы я совсем-то не отвлекался в своих воспоминаниях от происходящих в настоящее время событий!

Что по беличьи может означать эта буква «з»? Может: «Закругляйся!?» Ну, хорошо, закругляюсь.

…

Что же написать в концовке моего такого эмоционального повествования? Можно, конечно, сказать – как вывод – что охота – исторически сложившееся популярное социальное явление; что нерасторжима связь человека с природой; сообщить про её благотворное влияние на духовный мир человека, на формирование характера, мироощущения; что охота возвращает жизнерадостность, ясность ума и физическое здоровье после этих ужасных городских условий.

Однако как сухи и неинтересны эти строки, и вряд ли будут страстные охотники в них вчитываться.

Скажу-ка я другими словами.

Всех нас – настоящих охотников и собак – ведёт на охоту влюбленная в природу охотничья страсть! Доверьтесь ей, и она введёт вас в свои тайники, развернёт перед вами свои богатства, покажет все краски и звуки лесов и вод, недоступные ни людям с ружьями, ни «евдокиям-запретительницам»…

Для меня же отказ от охоты – это конец жизни: сначала психическое увядание, затем – физическая смерть. А совсем в старости, когда мир сузится до размеров какой-нибудь комнатушки, я очень надеюсь, что память перенесёт меня в тверские, вологодские, карельские, ленинградские леса, мурманские сопки, подмосковные луга, Карпатские горы… И снова я встречусь с моими дорогими собаками, и мы пойдём вдоль бесконечной широкой реки, рыбача и охотясь, ночуя у бесчисленных костров, изредка встречая близких людей и просто знакомых рыбаков и охотников. И так будет вечно…

…

Все это я постараюсь завтра рассказать нашей Евдокии, когда она соизволит проснуться после 12.00, а если не поймет, то не буду особенно страдать из-за этого: ведь будет ещё множество счастливых дней, когда потащит нас с моим ушастым другом неуемная охотничья страсть, одинаково бурлящая в наших жилах, в леса и болота, поля и луга…

Деревня Новая (Чагрин Камень). Статья написана в 2010 году, некоторые дополнения в 2020 году.

Часть третья. Рассказы

Три патрона и английский сеттер. Разные мысли, приходящие на охоте с легавой

Сон не хочет отступать, завораживает, уносит к чему-то смутному и расплывчатому. Бесконечно долго продираюсь сквозь его частокол и, наконец, просыпаюсь. Медленно вспоминаю, как вчера, перетащив вещи из машины в дом и наскоро перекусив, мы с Линдой – восьмилетним английским сеттером – залегли спать, не протопив печь. Ноябрь в этом году не особенно холодный, однако дом за две недели нашего отсутствия полностью растерял накопленное тепло. Уставшие, после тяжёлой дороги с автомобильными пробками, снеговыми зарядами и обледеневшим асфальтом, мы «продрыхли» до девяти часов утра, и сейчас вылезать из-под тёплого одеяла совершенно не хочется.

За окнами медленно светлеет. Отяжелевшая от влаги сосновая лапа легонько постукивает в стекло. «Смотри-ка, никак ветерок поднялся», – бормочу я собаке. Линда барабанит хвостом по полу своё полное согласие с моими словами и изображает готовность идти куда угодно. Электрочайник даёт возможность быстро позавтракать, и наступает долгожданная минута сборов. Старенький ИЖ-58М двенадцатого калибра, полный патронташ на 24 патрона, нож, спички в герметичной упаковке, рюкзачок с прокопчённым котелком, видавшая виды кружка, чай, сахар, несколько бутербродов. Одеваюсь. Резиновые сапоги, ватник (не шумит в лесу и мало заметен поздней осенью), запасные носки… всё! Линда озабоченно носится кругами вокруг дома, то подбегая и заглядывая в глаза, то отбегая к лесу и зовя за собой. «Пойдём к реке!» – говорю ей, и понятливая собачка сразу же бежит по едва заметной тропинке к речному обрыву, где у берега в кустах ивняка укрыта наша старая деревянная лодка. Она полна воды, сверху покрытой сантиметровым льдом. Проламываю сапогом лёд, опасаясь, как бы не разорвать резину. Быстро очищаю лодку от кусков расколотого льда и шарю голой рукой в воде в поисках утонувшего черпака. С трудом нахожу его и, время от времени дыша на озябшие пальцы, вычерпываю воду. Линда терпеливо стоит на берегу рядом с вещами. Наконец все приготовления закончены, оружие и снаряжение уложены, собака в позе вперёдсмотрящего застывает на носу лодки. Отправляемся!

Большая река в месте переправы довольно широкая – около ста метров. После затяжных осенних дождей она вспучилась, помутнела, по её поверхности, как весной, быстрым течением несёт всякий лесной хлам. Попадаются даже вымытые с корнем деревья, принесённые с верховьев, и подточенные бобрами осины. Особенно внимательно слежу за топляками, которые эдакими плавучими минами медленно сплавляются по реке, задрав более лёгкий конец к поверхности, а тяжелым комлем ударяясь о дно. С характерным свистом стремительно проносится табунок гоголей и скрывается за поворотом реки. Отмечаю перелинявших к зиме красиво окрашенных селезней и размышляю о том, что охотничий сезон с легавой собакой закончился, и этот наш последний выход в лес не более чем просто прогулка. Вальдшнепы отлетели, тетерева и глухари давно стойки не держат, а больше в ноябрьском лесу с английским сеттером охотиться не на кого… Сделав большой круг, прогуляемся вдоль мохового болота, попьём чайку в приметном месте на обрыве Извилистой речки и вернемся берегом Большой реки к лодке. Таков план.

Вот и берег. Этот, так называемый «дикий» берег, точно так же, как и «домашний», зарос густым ивняком, ольшаником, черёмушником и смородиной. Продираясь сквозь заросли по узкой тропинке, ощущаю терпкий запах сломанных веток дикой чёрной смородины, растущей в изобилии по всему берегу. Лет тридцать назад, когда ещё не было такого наплыва дачников, мы, почти местные аборигены, вдоволь собирали мелкие, но очень душистые ягоды чёрной смородины и до оскомины ели их. Женщины варили из них целебное варенье и пекли пироги. Сейчас у каждого на участке чёрной смородины в изобилии, всё каких-то мудрёных названий и сортов, а дикая смородина забылась, отошла на задний план и явно помельчала. Как будто почувствовала свою ненужность… Теперь, пожалуй, только дрозды-рябинники в конце лета, налетая огромными стаями на прибрежные рябины и черёмухи, лакомятся душистыми чёрными ягодами, если, конечно, удосужатся спуститься с верхних этажей.

Чемпион Мирель-Линда II (Линда). Страстная стойка по дупелю

Преодолев прибрежные заросли, мы оказываемся на лугу с высокими летом, а теперь полёгшими травами. Луговину не косят более десяти лет, со времени начала Великой перестройки и конца колхозов. Лес за это время невероятно быстро начал захват с таким трудом отвоёванной нашими пращурами территории и во многом преуспел. Он, как опытный полководец, передовыми отрядами пустил вперёд ольху, иву и черёмуху, а чуть позже – в качестве лёгкой кавалерии – стройные берёзки и осинки. Если ничего не изменится, то лет так через пятнадцать-двадцать подтянутся и тяжёлые рыцари – сосны. И придет конец луговине… Но пока в конце лета и начале осени в этом мелколесье можно хорошо поохотиться на вальдшнепов и тетеревиные выводки.

В первый год натаски Линды я не водил сюда молодую собаку: при работе по этим птицам велика возможность срыва стойки. Не сулила нам ничего хорошего и встреча с зайцем-беляком. Поэтому мы ходили на заливной луг, тянущийся вдоль Большой реки, и самозабвенно работали по дупелям и бекасам, отрабатывая снова и снова правильность поиска, постановку и послушание.

И только после того, как Линда стала уверенно работать по болотной дичи, выполняя правильный «челнок» и слушаясь каждой моей команды, после того, как Линда получила свой первый полевой диплом с очень неплохими баллами, я начал понемногу показывать ей вальдшнепа, тетерева, глухаря. К третьему охотничьему полю она прекрасно освоила охоту на всякую дичь. Я позволил ей делать стойки по затаившимся зайцам, подавать с воды битых уток и искать подранков. К пятому году жизни тайн для неё в лесу, лугах и полях не осталось, она превратилась в настоящего мастера своего дела. К прошлому году у Линды было восемь полевых дипломов различного достоинства и, что особенно радовало, трижды на состязаниях строгие эксперты ставили ей 9 баллов за дальность чутья! Выиграла собачка и внутрипородные имени Михаила Яковлевича Халеева состязания английских сеттеров Санкт-Петербурга.

На выставках Линда – нет, извините – Чемпион Мирель-Линда II 2334/94 (именно так звучит её полная кличка) завоевала все возможные призы, став пять раз Чемпионом по бонитировке, а в 1999 году – Чемпионом России по экстерьеру!

Но сейчас этот прославленный Чемпион, вдрызг мокрый, самозабвенно челночит в пустом теперь мелколесье, то показываясь из кустов, то опять в них скрываясь.

Чемпион Мирель-Линда II Игоря Филиппова и Чемпион Гора Владимира Сафонова на Ленинградской областной выставке

Впрочем, пора и ружьё заряжать! Этот процесс – таинство охотников, так сказать, своеобразный ритуал. Расстёгиваешь не спеша старенький двухрядный патронташ, подаренный лет тридцать назад ещё на Севере старинным другом – приятелем Олегом Осиповым, вспоминаешь при этом о совместных охотничьих приключениях, о ночах, проведённых рядом с ним у многочисленных костров, ну и, конечно же, о безвременной и такой трагической его кончине… Все патроны заряжены своей рукой: как-то раз в молодые годы я был наказан магазинными патронами, стреляя ими на вечерней зорьке с пятнадцати метров по налетающим, а потом и сидячим уткам. Результат – ни одной убитой, несколько лёгких подранков, и куча плавающих перьев и пуха. А ведь стрелял я тогда уже недурно, да и утки как цель меня к тому времени перестали волновать. С той поры – только своя зарядка.

Так с какой же дробью выбрать сегодня патроны? Предзимье, птицы окрепли, приоделись в более тугое перо, чем летом или ранней осенью, поэтому вложу-ка я в правый ствол пятерку (вдруг всё же вальдшнеп, или рябчик, или близкий тетерев), а в левый – двойку (заяц, дальний тетерев, глухарь средних дистанций). При этом всегда жалеючи думаю об охотниках с многозарядными автоматами: как им, бедолагам, сделать выбор нужного патрона при вот такой лесной охоте?!

Охота с хорошо поставленной легавой одно удовольствие: иду спокойно, как на прогулке, ружьё висит на ремне на правом плече, можно о чём-нибудь размышлять или наблюдать никогда не приедающиеся картины природы. К опытной собаке быстро привыкаешь. Помню, как два года назад в начале охотничьего сезона Линда сильно порезала лапу осколком разбитой бутылки, не могла дней десять даже вставать на ногу. Попытка охотиться «самотопом» ни к чему хорошему не привела: бродил как слепой по самым тетеревиным местам, на крыло не поднял, с горя пошёл к реке, хлопнул пару уток, за которыми пришлось плыть самому, да к тому же один подранок ушёл, проклял всё и вернулся домой… Тогда я и понял, что тридцатилетняя привычка охотиться с ушастыми друзьями навсегда отвадила меня от детского слепого хождения по лесам и полям.

Линда после удачной охоты: три вальдшнепа, рябчик и беляк из-под стойки

Путь наш дальше лежит через высокий мрачный ельник, где нас по-всякому ругает сойка, довольно долго перелетая за нами с дерева на дерево. Потом, потеряв интерес, птица потихоньку отстает. Выходим на край мохового болота с чахлыми сосенками. Под ногами хлюпает вода. Кое-где виднеются кочки с редкими ягодами клюквы. Это болото ближнее к жилью, поэтому местные и дачники почти подчистую выбирают ягоду уже в конце августа. Собирают её ещё белую, рассыпают где-нибудь на полу и ждут, когда покраснеет, чтобы сдать в приёмный пункт и что-то заработать. Витаминов в такой ягоде меньше, и раньше попало бы этим сборщикам по первое число, но сегодня жизнь людей сильно изменилась, и винить их в том, что хотят они хоть каким-то способом заработать себе на пропитание, будет несправедливо.

Выходим на более-менее сухой отвал старой осушительной канавы и медленно продвигаемся по нему. Линда впереди поднимает пару рябчиков и копается в набродах. Соскучилась собачка по птичьему запаху, поэтому некоторое время позволяю ей это делать. Через пятнадцать минут канава выводит нас на старую лесную дорогу, почти заброшенную. Когда-то, уже на моей памяти, дорога приводила в живописную деревеньку из двадцати изб, где ключом кипела жизнь. Деревенька эта стояла на излучине Извилистой речки – притока нашей Большой реки – и была окружена лугами и полями. На лугах паслись коровы и овцы, в полях росли рожь, ячмень, лён, картошка, капуста, свёкла и огурцы. Избы утопали в кустах сирени, черёмухи и рябины. Везде были видны работающие люди и играющие белоголовые ребятишки… Двадцать пять лет назад началось великое переселение. Соблазнившись «благами» цивилизации, люди перебрались в большую деревню и в посёлок так называемого городского типа, где их ждало электричество, телевизор и море водки во всех магазинах. Работа нашлась далеко не для каждого, и единственная отрада не обременённого делами русского человека быстро свела в могилу лучшие рабочие руки… В избах брошенной деревни из пустых глазниц выбитых стёкол вечерами вылетали летучие мыши и, жалобно попискивая, носились над зарастающими полями. Через десять лет лишённые дранки и шифера крыши провалились, подгнившие стены быстро сравнялись с землёй. Какое-то время на месте домов буйно цвёл иван-чай, а в покосившиеся скворечники ещё прилетали по весне скворцы, но не заселялись, так как огородов и пашен с жирными червяками уже не было. Ещё через два года прямо посреди деревни старый тетерев-токовик организовал по весне довольно приличный ток, на который слеталось до двух десятков краснобровых сине-чёрных петухов, яро бьющихся на полусгнивших бревнах изб. В ожидании рассвета приходилось затаиваться в старой картофельной яме, поэтому строить шалаш необходимости не было. И странным было необычное чувство незримого присутствия на тетеревином току всех этих давно покинувших родовую деревню, а то и ушедших из жизни, людей, с их заботами и страстями…

Когда мы добрались до нашего любимого брусничника, часы показали час дня. Небольшие снежинки кружились в воздухе и сразу таяли, опускаясь на землю, ещё помнящую тепло солнечных лучей. Далеко – метров за сто пятьдесят – поднялось несколько тетеревов. Птицы дружно потянули через болото к чернеющему вдалеке бору. Надежды на то, что один – два тетерева задержатся на ещё обильной ягоде, не было: не август, и даже не сентябрь, поэтому спокойно идём дальше.

Минут через пять со стороны улетевших тетеревов раздаётся уже по-зимнему трубно-звонкий крик ворона, а немного погодя вижу и саму большую чёрную птицу, летящую стороной над болотом. «Подманить, что-ли?» – вдруг проносится в голове шальная мысль: когда-то я хорошо умел имитировать их крики. Мой призыв раздаётся неожиданно громко и немного коряво: «Ккк-ррр-оо! Ккк-ррр-оо-у!», однако чёрный ворон поворачивает и пролетает над самыми нашими головами. Слышен даже шелестящий шум его больших крыльев. Здорово! Удавшаяся детская шалость настраивает на весёлый лад, и начинает приходить уверенность, что день задался, что впереди нас ждёт что-то удивительное…

Линда мастерски сработала осеннего косача

На краю брусничника входим в тёмный еловый лес. Под его деревьями хмуро и сыро. Свет с трудом пробивается к земле. Раскидистые ветви елей закрывают небо. Везде под ногами мокроватый валежник, сброшенные старые еловые иголки, трухлявые пни, кое-где сереет пропитанный влагой ягель. Поневоле чувствуешь себя одиноким… А это что такое? Чёткий отпечаток довольно приличной медвежьей лапы глубоко вдавлен в мокрый мох. Топтыгин прошёл совсем недавно, скорее всего, утром. Обилие ягод и сравнительно тёплый ноябрь позволили ему отложить поиск зимней «квартиры». С местными медведями у нас нейтралитет. В юности у меня было стремление добыть медвежью шкуру, но не было опыта, с возрастом и его накоплением это стремление, к счастью, прошло. Занятно, что сразу увеличилось количество встреч с мохнатым другом. Сегодняшний след снова отправил меня к далёким воспоминаниям.

Тот комический случай произошел давно, когда счёт моим встречам с медведями был ещё не открыт. И сейчас ещё здравствует в нашей деревушке очень забавный человек по прозванию Константиныч. Как-то в августе, сразу после Ильина дня, справляемого в русских деревнях интенсивнейшим образом, приходит ко мне этот самый Константиныч в полной боевой охотничьей «раскраске» и доверительно сообщает: «Медведей на овсах видимо – невидимо. Пошли скорее!» А надо сказать, что овёс в то лето уродился знатный. Молочной спелости кисти были такие наливные, что деревенские лошади пропадали в полях сутками, нещадно вытаптывая посевы. На мои вопросы: «Далеко ли идти? Не рано ли? Точно ли знаешь место?» – следовали уверенные утвердительные ответы. Мне стало очень интересно впервые в жизни посидеть в засидке на овсах, дожидаясь прихода «хозяина» здешних лесов. Я совершенно не думал об удачном выстреле: хотелось просто посмотреть на удивительных, сказочных зверей. Быстро собрался, и мы зашагали, но, к моему большому удивлению, совершенно в другую сторону от предполагаемого мною направления. Да, там, в пятистах метрах от края деревни, было овсяное поле, но разве мог я подумать, что именно к нему ведёт меня наш деревенский Сусанин? Это поле вытянулось вдоль асфальтированного шоссе, с другой стороны поля произрастал чахлый сосновый лесок, переходящий далее в моховое болото. Ещё по пути к месту я заметил не совсем уверенные движения Константиныча, и потом всю недолгую дорогу, по понятным русскому человеку причинам, старался идти с наветренной от него стороны. «Однако ничего», – думал я. – «Охотник Константиныч опытный, перестрелял, по его рассказам, медведей и лосей десятками, не должен подвести!» Подошли к полю. Начал Константиныч показывать мне многочисленные участки, истоптанные животными. Хоть опыта у меня было немного, но в охотничьей литературе я читал, что медведи, поедая овёс, садятся в поле на заднее место и охапками, то слева, то справа – сколько в охапку влезет – подгребают к себе овсяные стебли и с наслаждением жуют зёрна, протаскивая метёлки сквозь зубы. И от этого в поле бывают характерные округлые проплешины, ну, вроде следов от НЛО. Здесь же, в местах, на которые указывал сильно дрожащий палец Константиныча, наблюдалась совершенно другая картина: овсяные метёлки были оборваны или скусаны, поломанные стебли лежали по обе стороны многочисленных следов лошадиных копыт. И, кроме них, никаких других следов не наблюдалось. Однако мои замечания не смутили бывалого охотника. Бодрым шагом мы промаршировали до опушки леса, где, выбрав две довольно большие разлапистые сосны, Константиныч велел мне залезть на одну из них. На мой вопрос, почему именно здесь, Константиныч указал на тропу, которая вела из леса в поле, обозвав её медвежьей. И настолько велико было мое доверие к бывалому охотнику, что я, прекрасно зная, что по этой тропе деревенские женщины ходят по ягоды и грибы, нисколько не усомнился в его заявлении. Меня не смутил даже обрывок газеты, повешенный на сучок, как потом выяснилось, моей любимой тёщей, всю жизнь боящейся заблудиться и все окрестные леса захламившей старыми газетами. Короче говоря, забрались мы на сосны, где и засели, как спелые груши. Час сидим, второй сидим… Солнышко припекает… Жарко… Времени – около четырёх дня. По шоссе – в ста метрах – туда-сюда машины ходят. Суббота – машин много. Вид с шоссе для людей в автомашинах замечательный. Картина Шишкина “Утро в сосновом лесу”, вот только роли медведей исполняем мы с Константинычем… И тут я начал понимать, что что-то не то мы делаем. Как-то не вписывается в мои теоретические познания такой способ охоты. И только я об этом подумал, слышу страшный треск ломающихся веток с дерева, приютившего опытного Константиныча. Заснул охотник опосля тяжёлого вчерашнего праздника, ослабели крепкие руки, и пал добрый молодец на сырую землю… Слышу, кричит: «Пошли! Не придёт сегодня медведь!» А, уже на подходе к дому, Константиныч вежливо осведомился, нет ли у меня небольшой суммы на опохмелку, ведь это же именно он – бывалый охотник – показал мне, новичку, как правильно охотиться на овсах… Вот так и окончилась моя первая охота на медведя, подарившая богатый опыт общения с одним из любопытнейших людей, но не продвинувшая меня тогда в изучении медведей ни на йоту…

Ещё через полчаса брусничник кончается. Форсируем звонкий ручеёк в довольно буреломном месте и выбираемся на высокий берег Извилистой речки. Здесь, на обрыве, среди больших, корявых от ветра сосен, мы с Линдой любим отдыхать, пить чай, набрав воду из небольшого родничка. Родничок мало кому известен теперь, а раньше им пользовались многие, особенно в сенокосное время. Берестяную посудинку, из которой замечательно вкусно было пить чуть пахнувшую лесной малиной ледяную воду, заменил обрезок полиэтиленовой бутылки из-под пива, сразу нарушив очарование маленькой лесной сказки… Поэтому набираю воду прямо в котелок, не забыв сделать несколько глотков. И пусть сразу заныли зубы, но… что за прелесть этот напиток!

Умница Линда. Прыжок за сбитой кряквой

Пока готовлю маленький костерок и кипячу воду, Линда уже проверила знакомое место на наличие уток. Да, если бы это был конец октября, счастье встречи было бы возможным… Собака, конечно же, помнит, как несколько лет назад мы, незаметно подойдя к краю обрыва, увидели сидящих на речных камнях крякв, а потом очень скрытно и тихо подкравшись на верный выстрел, внезапно выскочили метров в двадцати от ошарашенных птиц. Быстрый дуплет положил утку на противоположный берег, а уже почти перелинявшего молодого селезня – в речку, между крутоватых берегов с нависью некошеных трав. Линду, которая хорошо видела бьющего крылом селезня, нервно трясло. После команды: «Подай!» собака, быстро спустившись к берегу, ни секунды не раздумывая, сделала с двухметрового берега потрясающий прыжок! Как я жалел, что не было со мной видеокамеры или хотя бы фотоаппарата…

Линда I апортирует крякву

После фонтана брызг вижу Линду, плывущую к селезню. Ну, всё это прекрасно, а как же собачка вылезать-то будет? Спускаюсь помочь и, не удержавшись, плюхаюсь в речку рядом с Линдой. Почему-то последнее, что запомнилось перед погружением, это тёмный ком засохшей спутанной травы, повисший в развилке ивовой ветки, пружинисто кланяющейся убегающей воде… Всё-таки хорошо, что не было видеокамеры.

Чай приготовлен. Делю по-братски бутерброды, однако по скорости их поедания мне ещё расти и расти до слюнявой подруги. Не спеша пью крепко заваренный напиток и осматриваю окрестные луга. Высота обрыва позволяет видеть всё вокруг на дальности около километра. Раньше – именно здесь – я часто мысленно представлял эту местность с высоты птичьего полета: сначала – на низкой высоте – зарастающие луга, мелеющую речку, и вдали – синеющие и кажущиеся беспредельными леса; затем – поднявшись выше – сетку ручьев и речек, пятна болот, голубые окошки озёр, и снова леса, леса, леса, без конца и края…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.