# Пусть простить меня невозможно + бонус

Ульяна Соболева

Боль от потери любви — это такое же болезненное ощущение, будто человека не стало совсем, но его не стало только для тебя. И самое страшное – понимать, что в этом моя вина, и он никогда не простит… и я себя не прощу за то, что его для меня больше нет.

В оформлении обложки использована фотография arkusha (Andrey Arkusha) и nikkolia (Mikalai Bachkou) с сайта Depositphotos.

Содержит нецензурную брань.

От автора

Меня многие просили вставить бонус с 2 книги в эту часть, так как купили книгу без бонуса или покупали на другом ресурсе. Я услышала вас и добавила бонус в начало книги в виде писем Руслана. Те, кто читал бонус, могут листать до первой главы.

Все песни, добавленные в книгу важны лично для меня. Каждая глава была написана под эту музыку и эти слова, и я хотела поделиться своим вдохновением с вами. Может кто-то захочет читать эти главы под эту музыку.


ПРЕДИСЛОВИЕ

ПИСЬМА ИЗДАЛЕКА


Да, я не писал ей письма. Я их говорил про себя. Говорил с ней каждый день и каждую ночь. Вокруг грязь, дно, болото, а я о ней думаю и жить хочется дальше, только потому что она есть.

Не открывал её письма. Ни одного. Боялся сорвусь. А я решение принял. Самое верное и самое неэгоистичное за всю свою жизнь. С мясом отодрал и не хотел резать на живую незатянувшиеся шрамы. Взаперти много переосмысливаешь. Время думать есть. Слишком много времени. И у меня как посттравматический синдром: перед глазами дети на складе, взгляд Оксаны там, возле трупа Нади, и слова её, чтоб лучше умер и не возвращался к ним никогда. У меня эти кадры на перемотке. Только три и в одном и том же порядке. С осознанием, насколько она права, и пониманием, что мог их всех потерять.

Анализировал детали, и становилось ясно, что нам всем просто повезло. Один шанс на миллион. Все должно было кончиться катастрофически. Не знаю, кто там на небе или в дьявольской бездне решил иначе, но мы выжили. Возможно, для того, чтобы я понял, насколько они все дороги мне и на что я готов ради них. Что местоимение «Я» теперь на самом последнем месте, как ему и положено по алфавиту. Да и что значу я в сравнении с ними? Не позволю больше так. Никогда.

И яростно отсылал письмо обратно. Мысленно умолял больше не писать. На колени становился. Не пиши мне, родная, отпусти меня. Себя отпусти. Что ж ты рвешь меня письмами этими? Что ж ты меня надеждой проклятой не отпускаешь? Живи дальше, черт тебя раздери, живи, а мне дай сгнить здесь. Я ж ради вас… Не себе. Не мешай.

Иногда я её ненавидел. За вот эти регулярные пытки белыми конвертами, за то, что ломает, прогибает, не дает очерстветь, смириться. Держит так крепко, что я эти крючья чувствую до костей.

Да, я их вдыхал. Подносил к лицу и дышал ими и ненавидел. Дышал ее письмами. Глаза закрою, а там каждая картинка одна невыносимей другой, и выть хочется, порвать на клочки, до мелких обрывков, и тоже не могу.

Это как ей снова больно сделать. Ударить. Я предостаточно ее бил в последнее время. Я калечил нас обоих с маниакальной тщательностью. Отшвыривал ее от себя и рычал от боли из-за расстояния, знал, как ей больно. Чувствовал. Но так надо. Я обязан. Должен. Иначе потеряю. По-настоящему. Необратимо. Лучше потерять так, чем похоронить. Лучше знать, что она счастлива, жива, дышит, улыбается. Пусть не со мной. Да, пусть я сдохну сам от ревности, но она должна жить. И дети наши. Не прятаться всю жизнь, а именно жить. Ее бывший муж был бы им неплохим отцом. Бл***дь. Представлял, как Руся другого называет папой, и скрежетал зубами, руки в кулаки до хруста и головой о стены биться хочется. Детей ревнуешь, как и любимую женщину, с той же дикой болью и отчаянием от того, что обязан принять их новый выбор. Смотреть издалека, знать, что растут где-то, любят другого мужчину, раскрывают объятия, называют отцом.

Чувство собственничества равносильно помешательству. Словно душу свою подарил какому-то ублюдку, отдал в руки самое дорогое. Добровольно. Я придумывал их сам. Других мужиков. Самых разных. От водителя такси, до крутого мачо. Представлял, как Оксана улыбается кому-то, поправляя волосы за ухо. Как в кафе идет с ним (эфемерным без лица и возраста). Как домой приводит и манит взглядом. Теперь я точно знал, от чего люди сходят с ума. Никаких детских травм, никакого психологического надлома. Достаточно просто отдать свою женщину, развалить семью, чувствовать себя виноватым в том, что сделал их несчастными.

Отсылал письма обратно, скрипя зубами и придумывая их содержание по ночам, зажимая заточку в пальцах, готовый в любой момент к подлянке. Меня могли достать, где угодно, даже здесь. Несмотря на «крышу» от Ворона и уважение сокамерников. Смотрел в темноту под храп соседей по камере и придумывал её письма. Какими они могли быть. Что она пишет мне о себе? Может, ненавидит и проклинает. А, может, нашла другого или вернулась к мужу. Вот почему читать боялся. Думал пройдет пару месяцев – устанет писать. А она – регулярно, иногда несколько подряд. И я начал их ждать. Отсчитывать ими каждый день. От письма до письма. Иногда в руках каждую ночь держу, а потом обратно отправляю через месяц. Кто-то назовет это силой воли, а я называл трусостью.

– Кого ты там динамишь, Бешеный. Течет баба по тебе, а ты игноришь? Или гонять лысого больше прет, чем телку трахать?

Сокамерник скалится, кивая на письмо, а мне кажется, он эти буквы на конверте одним взглядом испачкать может, и уже хочется глаза выдрать, чтоб не марал.


– На хрен пошел, Дрын! Не суй нос, куда не просят – ноздри порву! Не нарывайся!

И заточку сильнее сжимаю, примеряя куда всадить так, чтоб больнее и мучительней сдох, а у него глаза бегать начинают. Знает, что способен. Да, и он не лох какой-то, но цеплять не хочет.

– Да, ладно. Не заводись. Мы тут, блядь, о бабах мечтаем с шалавами знакомимся, лишь бы сунуть хоть в кого, а ты динамишь свою постоянную. Или с блядями больше нравится?

Не нравилось больше. Трахать не хотел никого. Пахан иногда подгонял своим за особые заслуги. Типа, родственница, жена, невеста. Притом одна на пару зэков. Менты глаза закрывают. Им по хрен, они свое получают за это. И мне подгоняли. О здоровье заботились. Я и так дерганый, мне спускать надо, а то на хрен замочу кого-то и засяду пожизненно. Мне все равно было. Что там на воле? Оксана чужая? Могилы родителей? Бизнес похеренный? Та же тюрьма, но без решетки. Да и натрахался я с кем попало на лет сто вперед. Бывало, иногда о Ней вспоминал или приснится голая на постели, с ногами в стороны раскинутыми, блестящая от возбуждения, и яйца от боли сводит. Её хочу. Или на хрен никого.

Яростно рукой двигал, удерживая образ, вспоминал запах плоти, вкус, стоны и крики, какая горячая изнутри, как стоит на коленях, растрепанная, с моим членом во рту. Представлял, и сам пальцами член сжимал, стиснув челюсти, пока вялый оргазм слегка не облегчит горечь от осознания, что все уже. Её только вот так. В воспоминаниях.

По детям скучал, хоть волком вой. Жутко скучал. Снились они мне. Часто. Первые полгода ни разу, а потом почти каждый день. И она снилась. Только никогда приблизиться не мог. Бежал за ней, видел, почти руками дотягивался, а пальцы сожму – и просыпаюсь. Она сквозь них прошла и дети. Смотрят, а ко мне не идут. Как чужой я для них.

«Ты нас бросил». И просыпался с этими словами в мозгах.

Потом Граф приехал. Долго беседовали. Передачу привез. Лично. Про Оксану я не спрашивал. Только о делах, о том, что там, по другую сторону, творится. О Вороне спросил, а тот поморщился тогда, как будто нерв зубной ему задел без наркоза. И я его понимал больше, чем кто-либо другой. Только жаль мне было, что кто-то ошибки мои повторяет. Ворон – мужик железный, но не плохой и сыновей любит. Но в каждой семье свои скелеты в шкафу, а у Ворона там, пожалуй, целое кладбище.

– Я бы многое отдал, чтоб со своим вот так. Да, даже чтоб скандалить и по морде огрести. Иногда говорю с ним вслух и слышу, как психует в ответ, как орет… а я улыбаюсь. А потом понимаю, что теперь только так в мыслях и буду слышать. Нет его больше. Время не на то тратилось. Сказать многое не успел. Простить не успел. Теперь могу только с его образом говорить.

– Ну, мой живой и на тот свет не собирается, – Андрей отошел к зарешеченному окну, а я смотрел, как тот руки за спиной сжал. Точно, как Ворон. Даже стоит так же – спина прямая, подбородок вздернул, и глаза чуть прищурил. Эмоции на привязи держит. Ни одну на волю не выпустит. Такой же железный.

– Мой тоже был живой. Живее не придумаешь. А потом бац и нету. И все. И уже хоть жалей, хоть не жалей. Бесполезно.

– Закроем тему. Не хочу об этом. Думаем вытащить тебя, Бешеный.

Я пальцами сильнее сжал край стола.

– Вытащить?

– Вытащить.

Потом слегка кивнул на потолок, и я понял, что особо он ничего сказать не может. Я должен между строк читать. Придумали они что-то. Не просто так Граф лично приехал.

– Ну а что невиновному срок отматывать? – подмигнул – Ищем лазейки, ищем виноватого. Точнее, нашли уже. Теперь адвокаты работают, обвинение. Так что скоро восстановим справедливость, и виновный сядет, а ты выйдешь.

Да, я его понял. Отлично понял. Они нашли козла отпущения, который согласился отмотать за меня срок либо за долги, либо за деньги. Иначе я б не вышел отсюда.

Такое практикуется. Находится нужный человек, готовый сесть, а его семью кормят, оберегают. Либо накосячил и, чтоб выжить, садится. Лучше так, чем червей кормить.

– Так что ты тут держись, Бешеный. Недолго уже осталось. Если что нужно, скажешь – для тебя все достанут.

Я кивнул, все еще продолжая держаться за край стола. В свободу пока особо верить не хотелось. Боялся сильно. Если не прокатит, то надежда-сука потом задавит меня петлей разочарования.

– Ну, давай. Пошел я.

Обнял, хлопнул по спине. А я удержал за плечо. Спросить хочу и не могу. Он сам понял. Наверное, взгляд у меня был, как у бродячей собаки, которая сама ушла из дома и теперь растерянно скулила в клетке питомника. Злая и дикая, ощетинившаяся, голодная с мечтой вернуться домой…только цепь на ней железная, и не знает, примут ли ее обратно когда-нибудь, даже если сорвется с цепи этой и домой прибежит.

– Ждет она тебя. Каждый день ждет. Давай, возвращайся – у тебя сын родился, Руслан. Тяжело ей троих одной. Мы помогаем, конечно, но им всем отец нужен. Сильная она у тебя…верная.

Я судорожно сглотнул и сильнее пальцами его плечо сдавил.

– Сын?

– Да – Сын. Глупостей за это время не наделай. Сиди, как в карантине, и не дергайся. Скоро гость здесь появится. В руках себя держи.

Он ушел, а я еще долго смотрел в пустоту. Что-то внутри перевернулось, глаза закрыл, хмурясь, стискивая челюсти. И я сломался. Вот в этот самый момент. Не могу больше! Да, я слабак! Я просто тряпка, но я уже без нее загибаюсь. Голос слышать хочу, письма пожирать, вернуться к ней. Любить хочу. Смеяться. Человеком хочу быть. Плохо мне, бл**ь. Так плохо, что самому стыдно признаться.

Смысл снова появился. Через какие-то секунды заорал, и в камеру ворвалась охрана, а я ору и улыбаюсь, как идиот. Меня заткнуть пытаются, а мне по фиг. Меня прет от счастья. В итоге в карцер затолкали, а я и там улыбался, как псих невменяемый. И нежность щемила. До боли, до полной потери контроля.

«Ждет она тебя».

Можно сказать «любит», «скучает», «тоскует», но все это ничто в сравнении с «ждет». В этом слове намного больше. Оно настолько глубокое, емкое, что и добавить нечего. И я сам начал ждать. Надежда появилась. Слабая и хрупкая. Невесомая и прозрачная. Надежда, что все может быть хорошо у нас.

Меня ненависть отпустила, злость ушла.


А потом Лешаков появился. Гость тот самый. Есть в жизни справедливость. Суку к нам перевели. Вот и свиделись. Обрюзгший, зашуганный и жалкий. Меня увидел чуть штаны со страху не испачкал. И не зря – приговор у меня в глазах прочел.

Мне не пришлось его… Он сам. Вены порезал заточкой. И суток не пробыл здесь. Страх оказался страшнее смерти. Или совесть замучила, а, может, сломался окончательно. Таких, как он, падение крошит на осколки. Слишком много власти, а потом слишком низко пал. Из князей в самую грязь, когда каждая шестерка харкнет в тебя или пнет носком сапога. Когда парашу чистить заставляют и в ногах у простых мужиков ползать. И ломают. Каждый день беспрерывно ломают. Из человека в животное. Оно ведь внутри живет. У каждого разное. У кого-то хищник благородный, а в ком-то шакал трусливый. Только в Лешакове насекомое спряталось, мерзкое, отвратительное, которое и раздавить противно. От хруста стошнить может. Но я бы суку давил. Я бы его душил и рвал зубами. Только не дали мне. Может, оно и правильно. Не вышел бы я тогда оттуда. Сел бы за паскуду еще на пятнадцать.

Его труп вынесли с камеры под улюлюканье зэков, а я жалел, что не сам его.

А потом понял, что его за меня. Заказ с воли пришел – убрать. От кого? Никто и не знал. А если знали, то молчали. Да, я и сам мог догадаться.

Ее письмо получил через месяц и впервые открыл. Руки дрожали, как у наркомана, и ломало зверски. Первое слово увидел и глаза закрыл. Больно читать.

Я его затер до дыр. Затрепал. Перечитывал и перечитывал. Как ненормальный.

На ладошки обведенные смотрел, свою руку прикладывал. Сравнивал. Прятал его под матрац и снова доставал. Она писала так, будто не прошло почти два года. Будто я на каждое письмо отвечал. Будто только вчера расстались. Ни одного упрека. В каждой строчке любовь. Абсолютная. Как непреложная истина.

Простила или нет, не знаю. Прощение – это нечто очень неуловимое. Иногда легко сказать «я прощаю», да проще и не бывает. А вот простить на самом деле невероятно трудно. Осадок внутри остается. Вязкий, тягучий. Или как пятно после химического вещества. Смоешь, а оно все равно там. Потому что въелось. Даже если сверху закрасить – со временем проявится. Вот какое оно, прощение. И я хотел знать, сколько пятен оставил у нее в душе. Смоются ли они когда-нибудь окончательно или будут отравлять ее вечно, даже если примет обратно? Только в письме этого не видно. В глаза смотреть надо. Там все прячется: и боль, и прощение, и приятие. Там и есть окончательный приговор. Не уйду я теперь. Пусть сама прогоняет.

И я ей ответил. Написал

«Если все еще ждешь… жди, пожалуйста. Я скоро. Сил нет – домой хочу. К тебе, Оксана. Ты только жди».


***


Спустя пару месяцев я таки освободился. Кто вместо меня сел, не знаю. Потом сказали – должник Ворона. Деньги семье очень нужны были. Решил себя продать ради родных. Что ж, всякое бывает. Не скажу, чтоб угрызения совести мучали. Каждый знает себе цену. Я же хотел на свободу. Домой хотел. К Оксане. Так сильно хотел, что мне было плевать, кто и как за меня теперь отматывать срок будет.

На улицу вышел, сжимая пакет с барахлом, и мне страшно стало. Говорят, когда человек долго сидит за решеткой, он боится свободы, не знает, что с ней теперь делать. Только ложь все это. Не нужно долго сидеть для того, чтобы воля ворвалась в легкие и мешала дышать, сбивала все мысли. Достаточно, чтоб тебя заперли даже на сутки, и уже потом мир иным кажется. Я вышел отсюда другим человеком. Только сейчас это понял. Смотрел на прохожих, на небо, на проезжающие машины и понимал, что другой я. Ценности в жизни поменялись, приоритеты сдвинулись, смысл изменился. Я стою у дороги и понимаю, что счастья хочу. Жить хочу. Терять больше нельзя. Никого.

Ей звонить боялся. Увидеть хотел сначала. В те самые глаза посмотреть и понять, есть ли оно это счастье, и только тогда наконец-то сделать первый вздох свободы. У каждого она своя. У кого-то в одиночестве, а у кого-то в чьих-то глазах. И я, как идиот, просто пришел к ее дому и ждал, когда выйдет. Увидел и чуть с ума не сошел. И страх опять появился. Да, у меня, у взрослого мужика, который и сам убивал и смерть видел, появился страх подойти к ней. Имею ли право? Кто я для них сейчас? Может быть, писать это одно, а вот так воочию принять… После всего, что натворил.

Тенью шел следом. Жадно пожирая взглядом и фигуру, и походку, отмечая, что не изменилась. Нет у этой женщины возраста. Она всегда особенная: то утонченно изысканная, то смешная и растрепанная, словно девчонка. Смотрю, как волосы развеваются на ветру, как поправляет их за уши, перекидывает сумочку через плечо, а меня уносит. Закричать. Позвать по имени и не могу. Так и шел чуть поодаль. А в метро потерял из вида и запаниковал. Бросился следом. Дежа вю. Один в один. Как когда-то при первой встрече. В вагон заскочил и когда понял, что заметила – замер. Пленкой назад все отмоталось. Так же в метро, и она свежая, пахнущая яблоком, с пластырем в руках. Приклеила меня к себе намертво.

В глаза ее смотрю, а сердце где-то вне тела орет и с ума сходит. Вокруг люди исчезли. Нет никого. Тихо стало. Ни одного звука. Пустой вагон. Только я и она. У меня тот самый шрам болит, незатянувшийся, а внутри ощущение, что сейчас пришивать себя к ней иголкой, ржавой и мокрой. Без наркоза. На живую. Больно будет обоим…но она этого хочет. В глазах расширенных вижу, что хочет. Плачет. Без слез. Только взгляд затуманенный.

Не помню, что я ей говорил. Что-то настолько глупое, идиотское, совершенно пустое. У взглядов совсем иной диалог. Свой собственный. Только когда обнял, застонал вслух и к себе так сильно прижал, что хруст ее костей услышал, и только сейчас понял, насколько она хрупкая, худенькая. Раньше ее больше было. Лицо мое гладит. Как безумная. И взгляд ее потерял. В себя смотрит и трогает, трогает меня. В каком-то исступлении, а я ту самую боль чувствую, как прирастаю к ней заново.

Кружится все вокруг, вертится. Когда первый раз поцеловал, думал разорвет всего на хрен. Я не помню, куда мы пошли. Ходили по городу. Не разговаривали. Просто вместе, куда глаза глядят. Пальцы с ее пальцами сплел и жду. Сам не знаю чего. Наверное, когда прорвет плотину. Когда она скажет все, что там наболело внутри. Надо нам это. Чтоб прорвало и порвало обоих на куски. Чтоб заново возродиться.

Только молчит она, и я молчу. В кафе молчим, на улице молчим. Смотрим иногда в глаза и опять идем куда-то.

Под вечер домой привела. Не просился, не торопил. Два года – это не пару дней. За два года люди меняются, жизнь меняется. Это я все это время жил ею, затормозив в нашем прошлом, а она вперед шла. Уже без меня. Ей принять надо или не принять. Если бы прогнала, я бы понял. Ушел. Пришел бы еще и еще. Завтра, послезавтра. Не торопил бы её. Но она сама домой позвала. Точнее такси вызвала и адрес назвала. Руку мою так и не выпустила.

Потом я понял, почему так долго гуляли, чтоб дети спали уже. Чтоб мать меня пока не видела, чтоб вопросов избежать лишних. Ненужных нам сейчас.

Оксана меня в спальню к детям проводила, а сама ушла к себе. Оставила меня с ними. Как в воду кинула со связанными руками. Плыви теперь, как хочешь. Разгребай все дерьмо, что наворотил.

Я тогда думал, что голос потерял. Смотрел на них, и в горле драло, как после долгого крика. К каждой кровати подошел. Трогал волосы. К запаху принюхивался и глаза закрывал. Выросли, изменились. Взрослые такие. Словно меня не два года не было, а жизнь целую. Да и в возрасте таком каждый день – целая жизнь. Пару дней пропустил, а ребенок другим становится. Руся на себя не похожа, оставил почти младенцем, а сейчас уже принцесса взрослая. Локон ее на палец наматываю, а самому реветь, как бабе, хочется. Нет не стыдно. Реветь не стыдно. Стыдно, что отказался. Стыдно, что мысль допустил жить без них. А сейчас только разбудить боюсь. Я сам еще не готов к этому.

К малышу подошел. Долго смотрел. Знакомился. Внутри черте что творилось. Разрывалось там все. На части. На ошметки. Прижать к себе хочется и разбудить нельзя, и страшно мне, что проснутся и шарахнутся, как от чужого. Не примут обратно. Это мы, взрослые, через себя переступить можем, а дети слишком честные, чтобы играть те эмоции, которых нет. Они многое не прощают и никогда этого не скрывают. Я ладошку сына погладил, а он мой палец сжал крепко и не отпускает.

Шорох позади раздался, и я резко обернулся. Ваню увидел. Он смотрит глазами огромными. Я палец к губам приложил. А он стоит и просто смотрит. И нет в его глазах злости или обиды. Радость там безумная. Настоящая.

Обнял его, по волосам потрепал, а он цепляется судорожно и тоже молчит.

Счастье, оно, оказывается, молчаливое, тихое. Это горе кричит и рыдает, а счастье оно тишину любит. Чем меньше слов, тем оно полнее, объемнее. За руку взял, в его комнату увел. Казалось вечность целая прошла с того момента, как последний раз видел. Там, на проклятом складе. Сейчас сердце щемило от того, что все позади, все забыто. Только у меня скачок временной из того ужаса вот в эту комнату, а для них время прошло, затянулось.

Я перед Ваней на корточки присел в глаза ему смотрю и понимаю, что нет здесь пятен никаких. Не было никогда. Меня ждали. Все они. И он ждал. Глаза блестят, хоть и сонные. Смотрит и улыбается.

– Большой какой стал. Чего не спишь?

– Мама знала, что ты приедешь. Она нам это всегда говорила. – шепчет очень тихо, серьезно.

Я сам не знал, а она знала. И я верил ему. Знала, конечно. Чувствовала. Она меня больше меня самого чувствует. И словам моим не верила и молчанию. Просто не отпустила. И держать для этого не обязательно. Не отпускать можно на том уровне, который неосязаем.

– В кровать иди. Утром поговорим. Давай. Поздно уже очень.

– А ты тут с нами останешься?

– Останусь. Я теперь от вас никуда.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Он еще какое-то время смотрел на меня, а потом все же нырнул под одеяло, а я снова во вторую детскую вернулся. Не знаю, сколько там стоял. Разглядывал их. Ни о чем не думал. Просто смотрел. Наслаждался. Впитывал в себя. С утра будет сложнее. С утра говорить придется. И казалось мне, что с дочерью сложнее будет, чем с Ваней. Тот уже многое понимает, а она у меня эмоциональная. Вся в меня…. А, может, не подпустит к себе. Ничего. Мы справимся. Вся жизнь теперь впереди.


***


К Оксане зашел и дверь тихонько закрыл. Она у окна стоит, спиной ко мне. Напряженная. Натянутая, как струна. Вот и настал тот момент, когда все взорвется. Я это взрыв уже кожей ощущал. И после него либо земля выжженная и пеплом посыпанная, либо новая вселенная. Я сейчас был готов новую вселенную выстроить даже на пепле. Отступать не собирался. Доотступался уже.

Подошел сзади, руки на плечи ей положил, повела ими, сбрасывая, а я сильнее сжал. Вырвалась, обернулась ко мне и разрыдалась. Я в объятия ловлю, а она отбивается, бьет по груди, мечется, хрипло всхлипывает. Я целую насильно, а она то обнимает, то толкает снова. Сильно толкает, и в глазах одна боль. Пока не сломал, прижимая к себе, жадно целуя, срываясь уже в другую бездну голода дикого. За волосы к себе тяну, и она мои рвет, царапает кожу, не целует, а кусает за губы. Исступленно, яростно.

– Где ты был? Где?

И оба знаем где…Но ведь она не то имеет ввиду.

– С тобой. Здесь.

Мысленно и каждую секунду.

– Врешь! Ненавижу! Не было тебя! Ненавижу! Ненавижу тебя!

– Знаю. Ненавидишь!

А сам одежду с нее сдираю, как сумасшедший. Рву с треском. И даже не секса хочу. Ее хочу. Всю. Кожа к коже. Под кожу. Выбить вот это отчаяние, истерику, панику, злость. Все это чтоб потерялось в хаосе голода. Рвать на части физически, чтоб внутри не так больно было, чтоб извивалась подо мной и плакала от наслаждения, а не потому что невыносимо видеть меня, не потому что так истосковалась, что это больше похоже на ненависть, чем на любовь.

Вошел в нее рывком, опрокинув поперек кровати навзничь, и взвыли оба, задыхаясь. Поняла по взгляду моему, что обезумел, трясет всего от напряжения, точка невозврата пройдена от одного толчка в ее тело, и уже гладит по волосам, целует лихорадочно, шепчет хрипло.

– Давай… я потом…позже.

Догадалась, что голодный. Не с курорта к ней приехал.

И да. Она потом. Сейчас физически не смог. Слишком долго ничего не было. Больной этим расставанием, дикий от страха, что потерял и не простит, не примет обратно, не захочет.

Содрогаюсь кончая, кусая ее шею, сжимая судорожно за бедра, слышу, как плачет и ненавижу себя самого за то, что смог отпустить. Точнее не смог, а попытался.

Да, она потом…да, так что исцарапала, взмокли оба. Сам не знаю где брал. Везде, кажется. На полу, в ванной, на кровати, на подоконнике. Насытиться не мог. Трясло всего. Без нежности и ласки. Вдирался в нее и хрипел под ее слезы. Рот ладонью накрывал, чтоб дом не перебудила и осатанело трахал, любил, имел, ласкал и снова трахал. За все эти долбаные два года. Чтоб знала, как хочу её, как скучал по ней, по нам, как с ума сходил.

Уснули только под утро. Она на мне. Вот так правильно. Вот как и должно быть. Дышит все еще тяжело, волосы влажные, и я мокрый. Сил нет ни в душ, никуда.

Нас не трогали. Казалось, весь дом притих. Даже не знаю, когда детей развезли в школу и садик. Первым проснулся и теперь мог спокойно смотреть на нее. Именно спокойно. Не так, как вчера и ночью – словно чокнутый псих. Не изменилась совсем. Только похудела. Волосы ее все так же яблочным шампунем пахнут, и кожа на ощупь бархатная.

– Ксана моя…– тихо, беззвучно, а у нее в ответ ресницы дрогнули.

– Твоя, – так же тихо и сильнее прижалась щекой к груди.

С детьми все намного тяжелее оказалось. Руся за мать пряталась, а малыш заплакал у меня на руках. Оксана потом успокаивала, что им время надо. Я и сам понимал, что все не так просто дается. За самые, казалось бы, банальные вещи, всегда нужно бороться. И я боролся, как умел. За первую улыбку дочери, за ее доверие, за то, чтоб папой назвала и на руки пошла, за то чтоб не смотрела, как на чужого, а щеки гладила и говорила, какой я колючий. Как раньше. Никита привык намного быстрее. Уже улыбался мне беззубым ртом. Радовался, когда видел.

– Она меня боится?

После очередной истерики дочери и взгляда, как у загнанного зверька.

– Нет. Она просто еще не привыкла, Руслан. Не переживай. Может, по утрам будешь ее в садик возить? Пообщаетесь по дороге.

И каждое утро одно и тоже. Оксана, закусив губу, наблюдает за нами, а я улыбаюсь ей, пытаясь завязать Русе хвост. В очередной ****цатый раз. Она не вмешивается, не помогает, а я матерюсь про себя и пальцы в тонких волосиках путаются. Дочь вырывается и к матери бежит, а меня от отчаяния раздирает на части.

Потом перестал думать об этом. Пусть не папа, пусть Руслан. Лишь бы не пугалась и не жалась к матери, когда руки к ней протягиваю. У нас время есть. Много времени. Мы никуда не торопимся.

Все чего так сильно желаешь, случается неожиданно. И совсем не так, как ждешь или хочешь. Я с ней времени старался больше проводить. В парк возил, гулял. А она даже за руку не возьмет, демонстративно в карманы прячет.

– Она отвыкла немного, – успокаивала Оксана, пока я смотрел, как дочь на карусели катается и матери рукой машет. – дай ей время. Руся – не самый общительный ребенок. Сложная она.

Да, у нее после того случая часто приступы паники бывали и кошмары по ночам мучили. Она кричит там, а я уши руками зажимаю и ненавижу себя лютой ненавистью. Оксана успокаивает, убаюкивает. Я голоса их слышу, а сам курю в форточку и чувствую себя последним дерьмом.

– Я знаю. Она особенная у нас.

Оксана целует меня в висок. Тоже переживает и меня, видимо, жалеет.

– Вся в тебя. Ты мороженого купи нам, а я тут постою, Никиту покачаю, ему спать уже пора. Она любит пломбир в шоколаде с орехами.

Да, нужно время. Не все так легко. Правда, полгода прошло, как я вернулся и каждый день почти с ней, а ничего не меняется. Не подпускает к себе. И я уже не знаю, как и когда все изменится. По ночам у ее кровати стою. Вспоминаю. Как выносил со склада и понимаю, что сам виноват. Не заслужил я папой называться.

Обратно с мороженым иду и вдруг слышу, как плачет, навзрыд. Я мороженое уронил и к ним. Оксана ее по голове гладит, что-то говорит тихо, а она меня увидела, вырвалась и несется навстречу, рыдает и кричит:

– Папа!

На корточки присел, к себе рывком прижал. Глажу ее, и в горле дерет. А она повторяет и повторяет это слово, а меня трясет, как в лихорадке.

– Я думала, ты ушел. Я так испугалась.

Глажу ее по щекам, вытирая слезы, и все еще трясет. Хочется, чтоб повторила. Сказала еще раз. А она взгляд на мои руки опустила, а потом снова в глаза посмотрела.

– Я мороженное твое уронил.

– Ты не уйдешь больше? – и рывком за шею обняла.

– Не уйду.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– Тогда пошли вместе мороженое покупать. Я не люблю пломбир в шоколаде. Я крем-брюле люблю.

***

И да, мы с Оксаной поженились. Тихо расписались. Без гостей и свидетелей. Она особо не хотела, а я решил, что не дело ей фамилию бывшего мужа носить и глаза мне ею мозолить. Царева она. Самая настоящая. Моя женщина. И пусть об этом стоит штамп в паспорте. Люблю метить, то, что принадлежит мне. Мог бы и ее б штампами пометил, а так метил поцелуями, укусами и синяками, чтоб каждое утро помнила, чья. Не заглядывая в паспорт.

## Глава 1

Кто поверит, я и сам не верю –


Толь на счастье, то ли на беду,


У меня семь пятниц на неделе


И тринадцать месяцев в году.


Моё небо – синее, в алмазах.


Что-то мне по-жизни принесет.


Я крещен, а может быт помазан,


В общем, я – счастливый, вот и все!


Я – счастливый, как никто! Я счастливый лет уж 100.


Я – счастливый! Я – не вру! Так счастливым и уйду!


Я – счастливый, как никто! Я счастливый лет на 100.


Я – счастливый! Я – не лгу! Так счастливым и уйду!


Кто-то знает, я и сам не знаю,


Где финал тот, где та полоса.


За которой лишь ворота Рая,


А за ними просто Небеса.


А пока все небо только в звездах.


Не во сне причем, а на яву.


Что скажу за жизнь свою я просто –


Я счастливый тем, что я живу.


Я – счастливый, как никто! Я счастливый лет уж 100.


Я – счастливый! Я – не вру! Так счастливым и уйду!


Я – счастливый, как никто! Я счастливый лет на 100.


Я – счастливый! Я – не лгу! Так счастливым и уйду!

Григорий Лепс.


– Почему такая конспирация, Граф?

Остановился возле столика напротив Андрея Воронова. Я б его не узнал, если бы не назначенная через посредника встреча в дешевом кафе и произнесенный пароль, обговоренный в свое время еще с покойным Вороновым старшим. После нашей последней встречи прошло немало времени, и я думал, что этот пароль произнесен не будет никогда. Моя поездка в Болгарию подходила к концу, и я вот-вот должен был вернуться к Оксане. Предвкушал это возвращение и поглядывал на часы, пока мне не позвонили с закрытого номера на отечественную симку и не назвали три слова, которыми обменивались в свое время наши с Вороновым отцы. Адрес для встречи я получил в смс и понимал, что, если Граф прилетел ко мне в Болгарию, значит это что-то срочное и важное.

Без привычного элегантного костюма, в футболке, темных очках и бейсболке, Воронов, скорее, походил на обычного рабочего, если бы не часы «Ролекс», дорогие кожаные туфли и очки от известного бренда. Если учитывать, до каких высот он поднялся, то этой встречей можно было бы гордиться. Но для меня он был сыном друга моего отца и человеком, который в своё время помог спасти моих детей. Я был ему должен. Если бы не это обстоятельство, то предпочел бы не встречаться… Я обещал Оксане держаться от всего этого подальше. И держался.

– Здаров, Бешеный! – сжал мне руку, приобнял, хлопнув по спине. – А ты все в том же амплуа, я смотрю, – усмехнулся, осматривая мой прикид. Я снял «косуху», повесил на спинку плетеного стула, уселся и положил на столик пачку сигарет, сунул одну себе в рот, вторую протянул Графу. Тот не отказался. Мы прикурили от моей зажигалки.

– Дело одно есть к тебе. И надо, чтоб о деле этом никто не пронюхал. Поэтому конспирация.

– Твои часики стоят, как десять таких заведений вместе взятых. Конспирация так себе. И шкафы твои выглядывают из-за каждого угла. Вот-вот выпадут.

Я бросил взгляд на парня на заправке, смотрящего в нашу сторону, попивающего кока-колу, и на сидящего за соседним столом лысого типа с газеткой в руках.

– Если б меня пасли, то была б другая. А так для вида. Пока.

– Ясно. Так в чем проблема, Граф? Чем могу, так сказать?

– Ничего особенного. Долю свою хочу тебе подарить.

Я вздернул одну бровь и затянулся сигаретой, ожидая продолжения. Граф особой благотворительностью не славился.

– Ты у своей сестры Дарины теперь работаешь? Или соскучился?

Андрей усмехнулся, чуть приопустил очки.

– По нам соскучились одни нехорошие дяди, и мне надо, чтоб моя доля не принадлежала мне какое-то время, а принадлежала кому-то, кому я доверяю, кого фактически не существует, и кто заинтересован, чтоб фирма не ушла к плохим дядям.

– Это я понял. Думаешь, кто-то может слить фирму?

– Не исключено, что может. На нее всегда велась охота. Кто-то усиленно скупает акции через подставные лица. Это вполне может быть просто мелкая игра, а может быть крупная, начатая издалека.

– Неймется тварям?

– Неймется. А ты, я смотрю, окончательно не при делах?

– У меня теперь все дела законные.

Ответил я, и мы оба усмехнулись. Я уверен, что Воронов прекрасно знал обо мне все. Даже как называется марка, выпускающая туалетную бумагу у меня дома, не то, что дела, которыми я занимаюсь.

– Молодец. Сдержал слово. Уважаю. И как оно – честным трудом деньги заколачивать?

– Нормально оно, Андрей. Дергаться перестаешь от каждого шороха, за женщину свою трястись и за детей.

– Понимаю. Если бы я мог на хер имя сменить и свалить, я бы так и сделал, – и вдруг склонился ко мне, – не скучаешь по адреналинчику? Нет этого ощущения, что жизнь где-то за окном пробегает?

– Бывает. Потом на детей смотрю и понимаю, что жизнь совсем не за окном, а в моих руках, и они уже не по локоть в крови.

– Думаешь, отмылись? – то ли с сарказмом, то ли серьезно. И по хрен. Мне, бл*дь плевать – кто и что думает про мои руки. Но марать их заново я не собирался.

– Думаю, что пятна стало не видно невооруженным взглядом, и пока что этого достаточно. Документы с собой привез?

Андрей положил передо мной рюкзак, достал из него пластиковую папку.

– Вот все бумаги в оригинале и в копиях. Здесь так же фиктивный договор о купле-продаже. Там только подпись твою поставить надо и имя вставить. Спрячь так, чтоб сам найти не мог. Сам понимаешь… Если я маякну – подпишешь и проставишь.

Я понимал и чувствовал, как покалывает затылок от ощущения, что он многого не договаривает. Что на самом деле все не так просто, как говорит Воронов, и дело дрянь, если он приехал сюда и отдает мне фактически сердце фирмы, за которую погибли десятки людей.

– За ними могут прийти, да, Граф?

– Могут. И ты можешь отказаться – я пойму. У тебя семья, дети. Но если что – они не должны получить мою долю.

Кто-то дышит Графу в затылок и дышит основательно, если тот тревожится. Не боится, нет. Слово «страх» это не про эту больную семейку психов. За это я их и уважал. Мы с ними были одной крови, и я ее запах чуял на ментальном уровне. Волки из одной стаи всегда узнают друг друга издалека.

– Не получат. Не для того отец жизнью своей за нее заплатил, – сказал я, зажимая сигарету зубами, забирая папку, сунул ее в рюкзак и подвинул его к себе. Андрей удовлетворенно кивнул и откинулся с облегчением на спинку кресла. Значит, все серьезно, и я действительно единственный, кому он мог передать эти бумаги. Граф переживал, что я могу отказаться. И я бы отказался… если бы это дело не было так важно для моего отца. А Оксане не обязательно об этом знать. Хранить у себя папку не значит снова лезть в это дерьмо. Хрен вам! Значит! И я это прекрасно осознавал. Но адреналин уже заиграл в крови. Азарт. Ощущение глотка воздуха.

– А что брат твой – Макс?

– У нас не самые лучшие времена в отношениях.

– Бывает.

– Как Оксана и мелкие?

– Прекрасно. Большие уже. Время быстро летит.

Я посмотрел на часы и снова на Графа.

– Быстро, да. Торопишься? Самолет через… – он глянул на экран смартфона, – два часа и тридцать три минуты.

– Верно.

– Давай. Не держу. Я выйду на связь, когда все позади будет.

– Или когда не будет, – усмехнулся я и пожал протянутую мне руку.

– Или когда не будет.


***


Рюкзак взял с собой в салон самолета. Откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза и подрагивая от нетерпения. Скоро увижу Оксану. Неделя. Гребаная неделя, а кажется год прошел. Вспомнил о папке, и появилось липкое ощущение, что я сделал что-то не то. Что надо было отказать. Как ожидание какой-то беды. На доли секунды возникло в голове и исчезло. Привкусом осело на языке, и мне надо было срочно окунуть этот зудящий язык в ее рот. Голодный, как черт. Аж трясет всего.

Вышел за багажом, невыносимо хотелось закурить. Обернулся на вращающиеся чемоданы, поправил рюкзак на плече и замер… Увидел ноги. Длинные, затянутые в черные чулки, обутые в высокие сапоги. Скользнул вверх наглым взглядом, ощущая похотливую дрожь. Она наклонилась, поправить ремешок на голенище сапога, и я увидел краешек ажурной резинки. В паху прострелило разрядом самой грязной похоти. Красивая, вызывающая дрянь. Знает, какое впечатление производит на мужиков. Красное пальто затянуто широким ремнем, на голове прозрачный шифоновый шарф, обернут вокруг шеи, на руках перчатки. Элегантность и вызывающий эротизм. Утонченный соблазн. И я ощутил, как яйца ломит от наполненности. Как у меня встает, когда я смотрю на ее рот, накрашенные темно-вишневой помадой губы. Облизнула их кончиком языка, вызвав щекотание возле уздечки, словно этот язычок пробежался по моему члену. Смотрит на табло через темные очки в широкой оправе. Не обращает на меня внимание. Потом разворачивается на каблуках и идет в сторону коридора – я за ней, как на манок, как кобель, учуявший запах течной самки. Аэропорт практически пустой. Но если бы в нем были сотни тысяч людей, я бы видел только ее. Только это красное пальто. Выстукивает каблуками, чуть виляя бедрами. Иду за ней. Неумолимо, тяжелой поступью. В висках зашумело, когда представил, как сейчас зажму ее кабинке и грязно оттрахаю. Дверь слегка качнулась, в воздухе остался тонкий шлейф духов. Вошел следом в туалет. Стоит у раковины, опираясь руками в перчатках на мрамор. Чуть наклонилась вперед, и теперь я отчетливо вижу эту проклятую кружевную резинку. Развернул к себе, схватил за шею, потянул к кабинке. Не сопротивляется, а меня разрывает от возбуждения. Придавил к стене кабинки, распахнул пальто и глухо застонал, увидев черный лифчик, контрастирующий со сливочной кожей, едва прикрывающий темные большие ореолы сосков, опустил взгляд на стройные бедра, обтянутые кружевными трусиками, через которые просвечивает голый лобок. Полная грудь бурно вздымается, соски натянули ткань, манят вгрызться в них, ощутить на вкус, какие тугие стали для меня, и я с рычанием подхватываю женщину под колени, вжимая в перегородку, впиваясь голодным ртом в ложбинку между грудями, раздирая шелк, отодвигая полоску трусов в сторону, дрожащей рукой расстегивая ширинку, чтоб, обхватив член у головки, яростно вонзиться в ее тело и дернуться от сумасшедшего кайфа.

Услышал тихий стон и заткнул вишневый рот диким, бешеным поцелуем. Она отвечала мне столь же яростно, столь же дико, впиваясь ногтями мне в затылок и выгибаясь навстречу. Бл***дь, меня сейчас взорвет от возбуждения, раздробит мое напряженное тело и пульсирующий член, который сжимают тиски ее лона, сдавливают как перчатка, срывая весь контроль.

Вошёл первым яростным толчком до упора, по самые яйца. Она вскрикнула и подняла навстречу бёдра, зажимая меня коленями. Озверел, содрал с ее головы шарф, закрывая им алый рот, затягивая концы за ее затылком, долбясь в нее сильно, быстро, жестко на запределе, так, чтоб билась о перегородку, так, чтоб волосы рассыпались по плечам, и меня обволокло сумасшедшим запахом яблока, от которого член задергался в предоргазменной агонии. Как дикое голодное животное врезаюсь в нее, всматриваясь в раскрасневшееся лицо, запрокинутое вверх, упиваясь этим болезненным выражением, приоткрытым красным ртом, в котором зажат ее чертов шарфик. И черта с два меня хватит надолго. Я горю живьем от желания кончить немедленно. По ее телу проходят судороги удовольствия, и я рычу, пряча лицо у нее на шее, засасывая губами нежную кожу, вдыхая запах, содрогаясь от напряжения. Откинула голову назад, зеленые глаза закатились, я ощутил первый сильный спазм, сдавивший мне член, и разорвался одновременно с ней, сжимая ее мягкие волосы, вдалбливаясь последними толчками под треск едва выдерживающей наш натиск перегородки и под ее сдавленные стоны. Все еще вздрагивая после бешеного оргазма, приподнял тяжёлую голову, ощущая, как гладит мои волосы, перебирает дрожащими пальцами. Ослабил захват шарфика, опуская его вниз, лизнул нижнюю губу, потом верхнюю. Посмотрел в пьяные зеленые глаза, все еще находясь в ней и удерживая за бедра.

– Здравствуй, любимый, – прошептала очень тихо и нежно поцеловала в губы.

– В таком виде, – шепчу ей прямо в размазанный рот, – среди полного зала мужиков. Как посмела?

– Ревнивец. Я соскучилась…

– С ума меня свела. Мммм…. мое все, – поцеловал уже сильнее, вдыхая всей грудью пьянящий аромат волос, обнимая, вжимая в себя крепко, до хруста.

– Твое.

– Теперь можно спокойно ехать домой. Я перекусил.

– Сумасшедший, – Оксана засмеялась, и я ощутил снова этот прилив счастья, захлестывающий с головой, но всегда оставляющий осадок страха потерять.

– А теперь дома можно помедленней. – опустил ее на пол и подхватил, когда пошатнулась. – Я тоже соскучился ужасно. Я был обязан тебя трахнуть прямо сейчас.

Наклонилась ко мне и, игриво царапая пальчиками мой подбородок, прошептала:

– Если на женщине лифчик и трусики одинакового цвета, то вы точно не тот, кто первый решил, что этим вечером у вас будет секс.

– Особенно если на ней пальто и под ним только лифчик и трусики?

Мы оба засмеялись, и я опять набросился на ее рот, сжирая остатки вишневой помады и чувствуя, как кружится голова от счастья.

## Глава 2


Она! Скинет пальто,


Выпьет вина, чтобы согреться!


Она! Просто никто!


Но отчего, так бьется сердце?


Душа моя на замки закрыта,


От всех людей и на миллионы дней!


Душа моя к небесам пришита!


Ну, что я нашел в ней?


Она умеет делать мне любовь!


Может выпить без остатка мне всю кровь!


Может быть со мной холодной, как зима!


И опять сведет, сведет меня с ума!


Она! Знает мужчин


Я это все чувствую кожей!


Мы с ней, один на один


И отступать уже невозможно!


Душа моя на замки закрыта,


От всех людей и на миллионы дней!


Душа моя к небесам пришита!


Ну, что я нашел в ней?


Она умеет делать мне любовь!


Может выпить без остатка мне всю кровь!


Может быть со мной холодной, как зима!


И опять сведет, сведет меня с ума!

Григорий Лепс


Каждый его отъезд был для меня маленькой смертью. И чем больше времени мы проводили вместе, тем сложнее было каждый раз отпускать. Как будто отрывать с мясом. Сразу становилось пусто в доме, какая-то глухая тишина, и старые страхи лезут наружу с новой силой. Хотя я и обещала себе не вспоминать и не думать ни о чем, не возвращаться в прошлое. Но когда счастье настолько ослепительно, очень страшно терять. И каждый день расставания заставляет сомнения выползать наружу и нервировать.

Ничего не проходит бесследно. Да, мы прощаем, забываем, говорим себе, что все начато с чистого листа, но стоит ситуации быть хоть немного похожей на ту… из прошлого, как все сомнения возрождаются с новой силой и сводят с ума.

– Мам, а папа скоро приедет? – Руся залезла ко мне на колени и принялась трогать пальчиками нарезанную капусту.

– Скоро. Он ведь сказал тебе, что еще пару дней, и он уже будет дома.

Следом за Русей притопал Никита, дернул меня за юбку и протянул руки, чтоб взяла его. Хитрый маленький Бармалей всегда придумывал, как привлечь к себе внимание и отобрать его у старших. Поцеловала мягкую ароматную макушку и усадила на другое колено, отодвигая нож подальше.

Бросила взгляд на часы – скоро Ваня со школы приедет. Через пару дней, когда вернется Руслан, старший сын отправится в гости к своему отцу. На каникулах я отправляла его к Сергею. Таков был уговор. По крайней мере это устраивало нас всех, и ссоры с бывшим мужем уже давно прекратились. У нас получилось остаться друзьями… если это можно так назвать.

Входная дверь приоткрылась, и я поняла, что пришел Гриня, помощник Руслана. Привез продукты. Гриню я особо не любила. Он объявился в нашем доме где-то год назад. Мой муж привез его раненого к нам, я обрабатывала плечо после извлечения пули и искренне надеялась, что этот тип покинет наш дом, едва выздоровеет, но этого не произошло.

– Зачем он здесь? Ты говорил, что дороги назад нет? Тогда почему этот человек нашел тебя, и ты не выставил его за дверь?

– Гриня – мой старый друг. Нас многое связывает. И я несколько раз обязан ему жизнью.

– Такой же друг, как твой Серый? Откуда он этот Гриня, Руслан?

– Не важно, – посмотрел на меня колючим взглядом, тут же воздвигая между нами барьеры, останавливая меня, чтоб я не лезла дальше.

– Вы сидели вместе, да? Я видела татуировку!

– Оксана…, родная, – обнял, привлек к себе, – пойми, от прошлого трудно убежать, трудно навсегда вычеркнуть из своей жизни людей, которые тебе помогали. Да и нельзя. Долги надо возвращать. Я Гриню знаю давно, и да, так случилось, что мы вместе мотали срок. Я ему обязан. Он два раза принял вместо меня нож.

Я тихо охнула, чувствуя, как немеют от ужаса пальцы.

– Это страшное прошлое, Руслан. Разве для этого мы сменили документы, фамилии?

– Гриня останется здесь. Ему некуда идти, и он будет помогать мне во всех делах, а также отвечать за вашу безопасность, пока меня нет. Он лучший из всех, кого можно было взять на эту должность, поверь.

– Зэк в нашем доме?

Пальцы, нежно поглаживающие мои плечи, разжались, и брови мужа сошлись на переносице:

– Я тоже зэк, Оксана, никогда не забывай об этом!

– Прости, я не то хотела сказать… мне страшно. Я боюсь, что все повторится… пойми!

Взгляд смягчился, и Руслан привлек меня к себе.

– Не повторится… Давай больше не будем говорить об этом. Просто прими моего друга и все.

Я приняла, но он все равно мне не нравился. Мне казалось, он не воспринимает меня всерьез, этот худощавый тип с хитрыми узкими глазами, никогда не улыбающийся, с оспинами на щеках. Он относился ко мне вежливо и предупредительно, но я была уверена, что это лишь потому, что Рус для него авторитет. Если бы не мой муж, никакого уважения я бы к себе не дождалась. Даже больше, если я впаду в немилость, то этот хитрый шакал раздерет меня на части.

Гриня внес пакеты на кухню и поставил на стол.

– Здесь все, что вы написали по списку. Если что-то пропустил, поеду еще раз.

– Гринькаааа, – Руся слезла с моих колен и бросилась к шакалу, а меня передернуло. Мне не нравилось, что дети с ним тесно общаются. Я даже не знаю, за что он сидел. Нет, ну понятно, что точно не за преступление против детей… но все же.

Пришла смска от Руслана.

«Жди меня, даже не смей без меня что-то делать, поняла?»

Щеки вспыхнули. Я знала, что он имеет в виду. Вроде ничего такого не написал, а мне стало жарко. Как же хотелось после тяжелого дня зайти в душ, смыть с себя день без него и, закрыв глаза, под шум воды представлять, что он рядом.

Я ничего не стеснялась, Руслан меня совершенно изменил. Теперь вспоминая себя несколько лент назад, казалось, что это была совсем другая женщина. Я перестала ощущать свой возраст и нашу разницу, я казалась себе моложе и даже глупее. Как будто года ударялись о безбашенность и страстность моего мужа и растворялись в нем, как в ядовитой кислоте. А ведь я так боялась, что с каждым годом эта разница станет очевидней.

Свои сорок я отмечать не захотела, но Руслан сам устроил праздник. Для нас двоих. Мы вылетели на самолете на остров и провели целую неделю вдвоем, и это был самый лучший подарок из всех, что можно было себе представить.

Но я не забывала, что время диктует свои правила, мне хотелось быть для него красивой, молодой, стройной. Не выглядеть старше него… Хотя последние годы я даже не задумывалась об этом. Моя чувственность достигла невероятного пика, я дико скучала по нему, дико желала его всего. Как будто выпить жадными глотками. Томилась от разлук по работе, они раздражали и сводили с ума.

И представляла себе возле него женщин. Молодых, стройных, свободных. Они были и есть всегда – эти жаждущие оторвать кусок для себя. Выдрать из чужого счастья. Самоутвердиться за чужой счет.

А Руслан – такой мужчина, при взгляде на которого у женщины начинают дрожать колени. И я всегда боялась… всегда думала о том, как долго он еще будет моим, как долго будет неистово желать меня и любить.

Сегодня он возвращается домой, и меня трясет от ожидания встречи, от предвкушения. Детям я не сказала об этом, иногда Руслан менял дату возвращения, и они очень сильно расстраивались. А так приезжал сюрпризом.

Но сюрприз ему хотела устроить именно я. Долго готовилась к встрече. Вначале отмокая в ванной с ароматными маслами, натирая тело кремом с яблочным запахом. Его любимым. Думала том, как отреагирует, увидев меня в зале ожидания, обрадуется ли как всегда?

Да, любовь не на все сто процентов соткана из уверенности, в ней должно быть сомнение, здоровая конкуренция, желание покорять и нравиться.

Долго думала, что надеть, пока не решила, что ничего не надену. Только его любимое черное белье и пальто. Провокация и вызов. Представила его гнев, что так нагло оделась, и блеск желания в глазах. Волосы собрала в пучок и спрятала под шарфик. Шумно выдохнула, когда представила, как он распустит их, как зароется в мои локоны жадными пальцами и вдохнет их запах.

У меня невероятно чувствительна кожа головы, и прикосновения к волосам меня заводят, и он знает об этом, впивается в них и тянет на себя, когда бешено двигается во мне, придавив всем телом. Как же сильно я соскучилась. Все мысли только о нем. Даже на работе. К нам недавно пришел новый менеджер по пиару, он же настраивал нашу внутреннюю программу, с которой мы работаем. Я весь день провела за тем, что показывала, как и что должно работать у каждого дизайнера, и права доступа.

Довольно талантливый молодой человек и знающий, я пересмотрела резюме десятков претендентов, но никто из них на практике не мог настроить нашу программу после того, как упали все серверы. А наш прошлый работник попал в аварию и теперь лежал в больнице в тяжелом состоянии. Но здесь мне просто повезло. Программа испортилась как раз во время нашего интервью, и оказалось, что помимо талантов в пиаре, Игорь еще и настройщик СРМ и много чего еще, в чем я не разбираюсь. Пока настраивали, я постоянно поглядывала на часы.

– Торопитесь домой? – спросил Игорь и открыл какую-то синюю табличку у меня на компьютере.

– Да. Тороплюсь. Надеюсь, мы закончим все это побыстрее.

– Уверен, что такую красивую женщину ждут.

– Ждут. Трое детей, и муж сегодня возвращается из командировки.

– Я бы никогда не уехал в командировку от такой женщины.

Резко обернулась и посмотрела на парня.

– Давайте решим все здесь и сейчас. Я – ваша начальница, и мне совершенно не интересны комплименты, подхалимаж и жополизство. Поэтому вы делаете свою работу и оттачиваете свое обаяние и остроумие на всех нуждающихся в этом женщинах компании.

Улыбка пропала с его смазливого лица, и он быстро кивнул.

– Да, конечно. Я просто…

– Не надо ничего просто. Проще простого – это молчать, поверьте. Молчать и выполнять свою работу.

Программу он настроил прекрасно и даже к вечеру положил новую программу по пиару компании.

– Ксюш, а этот новенький глаз с тебя не сводит. – Танька, мой помощник и секретарь, подмигнула мне и откусила шоколадную конфету. – Как у тебя получается молодых мужиков арканить, ума не приложу.

– Что за чушь! Никого я не арканю. Перестань говорить ерунду.

– Та ладно, я ж шучу. Руслан, когда возвращается?

– Должен сегодня прилететь.

– Встречать поедешь?

– О даааа, – откинулась на спинку стула и мечтательно закрыла глаза, – поеду. Я ужасно соскучилась.

Как же все же я счастлива. Все эти годы, дни, часы, минуты и секунды. Пусть даже все это разбавлено частыми поездками Руслана, яркими и страстными встречами они восполнялись с лихвой. Я наслаждалась каждой секундой и благодарила судьбу, что не отняла у нас этой радости любить друг друга.

Он возвращается на целый месяц. Больше не должно быть поездок. Все четыре недели со мной и с детьми. Лишь бы только ничего не случилось, не приехали новые поставки сырья, и он опять не уехал куда-то. А еще страшнее было, когда звонил его сотовый. Отчего-то казалось, что позвонит кто-то из прошлого, и наше, такое хрупкое счастье, разлетится на осколки.

Но иногда я все же скучала по родному городу, по улицам и домам, по запаху. Хотелось уехать из чужого места, вернуться, вернуть свое имя и жить не оглядываясь, но это было невозможно.

Вышла из душа и, пока вытирала волосы, посмотрела на экран телевизора. Мама, как всегда по привычке, его не выключила пока готовила ужин. Я приоткрыла дверцу холодильника и достала лимонад, налила в стакан и хотела уже пройти к себе, но остановилась, увидев знакомое лицо… Там показывали братьев Вороновых. Точнее, похороны Андрея Воронова. Я медленно села на стул и поставила стакан на стол. Шла какая-то передача с документальными кадрами с похорон.

Камера выхватила выстроившиеся в ряд автомобили под стеной проливного дождя. Все с цветами, в черной одежде. Ни одного журналиста. Кроме того, кто все это снимал, разумеется. Толпой вокруг закрытого гроба выстроились люди. Ярким пятном выделяется девушка с белыми волосами в черном траурном платье. В первых рядах – подонок Ахмед, о котором говорил Руслан, говорил, что он был замешан в похищении наших детей. С ним рядом его брат. Они на гроб смотрят, а я на девушку, мне кажется, она очень странно выглядит. Очень бледная и словно больная. Голос за кадром говорит о том, что покушение на Воронова, скорее всего, организовал Нармузинов и при этом цинично пришел на похороны.

Девушку шатает из стороны в сторону, она смотрит, как медленно берут гроб на плечи мужчины и несут вглубь кладбища, вся процессия двигается куда-то вперед по мокрому асфальту, следом батюшка идет, молитву читает. И она идет следом за ними, как будто пьяная, как будто никого и ничего перед собой не видит. Я вдруг вспомнила, как не смогла пойти на похороны Руслана.

Все остановились возле вырытой могилы, и Ахмед громко спросил:

– Почему гроб закрыт? – вопрос прозвучал цинично и пошло, учитывая комментарии за кадром.

– Так ему всю голову разворотило. Мозги и осколки черепа асфальт забрызгали и стеклянные двери.

Девушка схватилась за голову и громко закричала:

– Заткнитесь! Не говорите о нем так! Все заткнитесь!

Камера выхватила в ее вытянутых руках пистолет. Она направила его на Ахмеда. Голос за кадром сказал, что Нармузинов – ее отец.

– А ты?! Что ты здесь делаешь? Убийца! Ну давай, скажи всем, что это ты его убил!

Глаза чечена расширились, а люди шарахнулись в стороны.

– Пришел отпраздновать? Да? Повеселиться и сплясать на его костях?

Голос брата Ахмеда донесся откуда-то со стороны сквозь шум. Он говорит по-чеченски. Ахмед молчит, он расширенными глазами смотрит на оружие в дрожащей мокрой руке дочери, а потом на ее лицо.

Я вижу, как кривится его рот от полученного удара. Он явно этого не ожидал.

– Свадьба, говоришь? На хрен свадьбу твою! Никакой свадьбы не будет.

Швырнула кольцо в грязь.

– Ты что делаешь, идиотка?! Пистолет убери, пока не поздно!

– Сначала пристрелю тебя. Ты даже не представляешь, КАК я тебя ненавижу, как о смерти твоей мечтаю. За то, что маму убил, жизнь мою разрушил. Будь ты проклят!

– Закрой рот, Лекса! – шипит, а она в него целится и вся дрожит.

– Хватит мне рот закрывать! Что такое? Они все услышат? Услышат, какая ты мразь? Так они и так знают, все эти лицемеры, кому ботинки лижут. Думаешь, они не проклинают тебя? Зря! Все эти твари ненавидят тебя и ждут твоей смерти, и знаешь, они правы. Я тоже жду твоей смерти.

– Молчи, дрянь!

– Не буду молчать! Ненавижу тебя! Это ты его убил! Ты! Ты убил его! Знаешь, перед тем, как я пристрелю тебя, ты должен узнать – не выйду за Исхана. Я от Андрея ребенка жду, ясно? И никто его у меня не отберет. Никто, даже ты!

– Ах ты ж сука-а-а-а.

Нармузинов метнулся к ней, а она на спусковой крючок нажала, и Ахмед странно дернулся, упал сразу же на колени. Взгляд на свою грудь перевел и на пистолет в руках девушки.

Люди закричали, а Лекса оружие на них направила, словно обезумевшая, дрожащая, как в лихорадке, а потом швырнула пистолет и побежала.

Голос за кадром сообщил:

– Раненого Ахмеда Нармузинова в тяжелом состоянии увезли в частную клинику, а его дочь так и не нашли. Похороны Андрея Воронова превратились в фарс. Интереснее всего, что на них не присутствовал его родной брат Максим Воронов и его жена Дарина. Говорят, братья перед покушением сильно повздорили из-за…

Я выключила телевизор и медленно выдохнула.

Внутри появилось какое-то неприятное ощущение приближающейся катастрофы. Как будто это не там что-то страшное происходит, а уже здесь у меня. Потом посмотрела на часы и постаралась сбросить тяжесть. Через несколько часов Руслан будет здесь. Он меня успокоит.

А когда увидела его в аэропорту, забыла обо всем. Ожидание и тоска обострили все мои чувства. Увидев его, ощутила, как сердце выскакивает из груди. Я даже слышала его биение. Он смотрел на меня своими карими глазами, почерневшими от страсти. И этот взгляд сжирает меня всю с головы до пят. Наглый, тяжелый… Вспомнила, как впервые ощутила этот взгляд на себе, как всю окатило кипятком… никто и никогда не смотрел на меня так, как он.

От дикого возбуждения и голода он казался мне сейчас ужасно злым. Развернулась на каблуках и пошла в сторону женского туалета. Знала, что пойдет следом.

– Здравствуй, любимый, – прошептала очень тихо и нежно поцеловала в губы, чувствуя, что все мои страхи, все сомнения тотчас испарились. И осталась только одна эйфория от встречи.

– В таком виде, – шепчет мне яростно, – среди полного зала мужиков. Как посмела?

– Ревнивец. Я соскучилась…

– С ума меня свела. Мммм….мое все, – поцеловал уже сильнее, вдыхая всей грудью запах моих волос, обнимая, вжимая в себя крепко, до хруста.

– Твое.

– Теперь можно спокойно ехать домой. Я перекусил.

– Сумасшедший.

Снова поцеловала его в губы и ощутила прилив дикой энергии. С ним уже ничего не страшно.

– А теперь дома можно помедленней. – опустил меня на пол и подхватил, когда я пошатнулась. – Я тоже соскучился ужасно. Я был обязан тебя трахнуть прямо сейчас.

Как же бросает в жар от его слов, от этой неприкрытой наглой похоти. Наклонилась к нему и, игриво царапая пальчиками его подбородок, прошептала:

– Если на женщине лифчик и трусики одинакового цвета, то вы точно не тот, кто первый решил, что этим вечером у вас будет секс.

– Особенно, если на ней пальто и под ним только лифчик и трусики?


***


Уже утром, вынырнув из горячей постели, где он любил меня еще несколько часов подряд, я вышла в сад с чашкой кофе, ощущая сладостную истому во всем теле, и увидела, как Гриня отдает указания каким-то людям. Они что-то устанавливают на ограде.

– Что здесь происходит?

– Руслан попросил установить дополнительные камеры и датчики.

– Зачем?

– В соседнем доме было ограбление, а вы часто остаетесь одна. – натянуто улыбнулся. – Так сказал ваш муж.

– Странно, я ничего не слышала об ограблении.

Стало прохладно, и я обняла себя за плечи, отпила кофе и снова посмотрела на ограду. Дополнительные камеры. Никогда раньше Руслан не пытался усилить охрану дома.

Развернулась и пошла в дом… Вспомнилась та передача про смерть Андрея.

Сделала кофе, сэндвич и понесла на подносе в спальню.

Из-за двери послышался голос Руслана.

– Я понял. Странно, что твой брат не посчитал нужным поставить тебя в известность, а ты все же в курсе. Я понял. Вы уж там как-то между собой определитесь, Зверь. Мне не до ваших разборок. Сам с Андреем на эту тему говори. Все, давай. На связи.

Я слегка тряхнула головой и внесла поднос в спальню, Руслан стоял у окна и курил в форточку. При виде меня улыбнулся и поманил меня к себе.

– Завтрак и любимую женщину в постель… мммм… я мечтал об этом всю проклятую неделю.

Поставила поднос на подоконник и обняла его за голый торс, наслаждаясь прикосновением к гладкой горячей коже и мышцам под ней, напрягающимся от моих прикосновений. Поцеловал меня в кончик носа.

– Черт, как же ты сладко пахнешь с утра.

– Чем? – потерлась носом о его нос.

– Не знаю. Чем-то ужасно родным.

Развернул к себе:

– Соскучился во сне. Знаешь?

– Знаю.

Поцеловал в губы.

– О чем думаешь?

– Сегодня в новостях показывали похороны Андрея Воронова… А ты говорил сейчас с его братом так…так, как будто он жив. Это так надо? Я чего-то не знаю?

Прищурился, глядя мне в глаза и поглаживая мою скулу большим пальцем.

– У меня нет от тебя секретов, Оксана. Но я очень тебя прошу, давай не искать проблем там, где их нет, хорошо? Это их разборки. Нас они не касаются.

## Глава 3


Пробуждая ночь, улетают прочь


Капли с крыш


Грустью веет сон, жду тебя я в нем


Где ты спишь…


Кто укутал тебя? Кто целовал?


Кто дыхание твое жадно вдыхал?


Вырываясь от боли, безжалостно гибну


Вновь от страсти


Я хочу, чтоб ты знал –


Все отдам за тебя


Ради счастья…


Отдам, отдам, за тебя все!


Отдам, отдам


Отдам, отдам, за тебя все!


Отдам, отдам


Я к тебе прильну, я с ума сойду, счастья нет


Не это я – губ твоих коснусь


Напоследок, пусть, только знай


Никто не любил так, как я


Кто укутал тебя? Кто целовал?


Кто дыхание твое жадно вдыхал?


Вырываясь от боли, безжалостно гибну


от страсти


Я хочу, чтоб ты знал –


Все отдам за тебя


Мое счастье…


Отдам, отдам, за тебя все!


Отдам, отдам

Светлана Лобода


– Почему здесь завал с папками? Аля? Кажется, я вчера просила вас занести их мне в кабинет!

– Да-да, конечно!

Моя секретарша схватила папки, но я отобрала их у нее.

– Давайте вначале вы принесете мне кофе, а это я сама унесу. Вчера надо было все сложить, а не сейчас с утра в мыле бегать!

Я подняла всю стопку, придерживая ее подбородком, и понесла к своему кабинету, сумочка сползла с плеча и норовила свалиться мне в ноги. Через пару шагов именно так и произошло, я споткнулась, и все папки рассыпались, едва я толкнула дверь ногой.

Этот новенький выскочил как черт из табакерки, рухнул на колени папки собирать, все листы складывать.

– Доброе утро, Оксана Владимировна, а я как раз к вам шел новую программу установить. Вчера всю ночь работал над ней.

Он подавал мне бумаги с чертежами, а я складывала их по папкам.

– А что со старой не так?

– Она тормозит, с этим плагином будет намного лучше.

– Ну вам виднее, я для этого вас и наняла.

Он поднял все папки и отнес мне на стол. Водрузил на столешницу и расплылся в улыбке.

– Можно я займусь вашим ноутом?

– Да, конечно.

Отошла к окну и набрала Ваню.

– Малыш, привет. Как там Руся и Ник?

– Нормуль. Играются кубиками.

– У Руси температуры нет? Потрогай лобик?

– Бабушка уже двести раз трогала. Все хорошо, мам.

– Вы покушали?

– Нееее, нам Руслан пиццу заказал.

– Ясно. Передай Руслану, что я его за это прибью.

– Я все слышу, ты на громкой связи!

Усмехнулась и выглянула в окно. Как же пахнет весной, и в воздухе витает запах счастья, любви и… желания жить. Дышать полной грудью. Несколько лет назад мне казалось, что жить дальше по-прежнему уже не получится… Без него. Когда думала, что его застрелили.

– Колу им не давай – это гадость.

– Мама, мы уже пьем вторую бутылку гадости, – расхохоталась Руся, и что-то на своем языке лепетал Никита.

– Царев! Это что за нарушения режима?

– Один раз можно. Я по ним соскучился. И по тебе… Ты когда приедешь? Я уже не могу… я не нажрался тобой.

Обернулась на новенького и прижала трубку к уху.

– Постараюсь быстрее.

– Оксана Владимировна, подойдите посмотреть… тут код…

– Кто там с тобой? – голос Руслана утратил игривые нотки. – Ты не одна?

– Это парень, айтишник. Он занимается программой на моем компьютере.

– Скажи ему, если будет пялиться на тебя, я вырву ему глаза.

– Руслан!

– Я не шучу!

Я знала, что не шутит. Сумасшедший ревнивец.

– Я знаю. Наберу тебя в перерыв, хорошо?

– Хорошо. Про глаза не забудь.

Усмехнулась и выключила звонок, и тут же вздрогнула – айтишник стоял позади меня с чашкой кофе.

– Вам принесли, пока вы говорили.

Забрала чашку и посмотрела на парня. Красивый, очень молодой. Наглый, борзый. Но что-то в нем мне все же не нравилось. Как будто не так что-то. Хотя я изучила его резюме, сама видела рекомендации.

– Игорь, давайте договоримся, если мне понадобится секретарша, я позову Алю. А вы займитесь вашей непосредственной работой.

– Конечно… я просто хотел…

– Вы должны хотеть только одного – делать свою работу как надо. Идите. Я потом посмотрю ваш плагин. Сейчас мне нужно сделать несколько глотков.

Я хотела поставить чашку на стол, но меня толкнули, и кофе разлилось мне на руку. Кипяток. Игорь тут же схватил меня за локоть.

– Простите, я случайно. Дайте посмотрю. Вы обожглись.

Схватил за руку и поднес к своему лицу. Я тут же выдернула ее.

– Игорь, идите к себе. Я справлюсь. Давайте. Займитесь работой.

Он вышел, а я принялась вытирать пятно от кофе с рукава мокрыми салфетками, подняла голову и увидела, как Аля и Софья Андреевна смотрят на меня, едва я подняла голову, они тут же разбрелись по своим местам.

Тряхнула головой и посмотрела на сотовый. Пришла смска от Руси с какими-то смайликами. Отправила ей в ответ рожицу и села за стол. Как же не хотелось работать. Хотелось к ним. Домой. Смотреть, как ОН ест свой завтрак, как пьет кофе, как выходит с детьми на улицу. Я тоже им не нажралась, как он сказал. Так грубо и так правильно.

***

Я уже собиралась домой, взяла сумочку, несколько эскизов на листах ватмана, но, когда спустилась на второй этаж, вспомнила, что забыла на столе права. Поднялась быстро по лестнице, чтобы не ждать лифт, и замерла, услышав женские голоса. Один – Али, а второй – Софьи Андреевны.

– Видели, как она с новеньким бумажки собирала?

– Видела и что? У нее папок гора целая была.

Голос Софьи Андреевны звучал тише, чем голос Али.

– Ага. Ей мужа, который в сыновья годится, мало, решила внучка себе заграбастать. Коленками перед ним сверкала. Что они в ней находят?

– Глупости, Аля! У Оксаны Владимировны прекрасные отношения с мужем.

– Ну да, ну да. Одного не пойму, как у них стоит на таких вот старух. Вы видели ее муженька. Лет на десять младше… красавец. Я перед ним и так, и так. Даже туалет случайно перепутала, колготки в мужском поправляла, чтоб он увидел и… ну там бы прям и отдалась… а он на старушку свою смотрит. Может, она привораживает их? Что они в ней находят? И новенький этот. Красавчик. Я ему свой номер телефона дала, а он ей кофе в кабинет таскает.

– Тебе Игорь понравился? Что за ревности?

– Понравишься тут. У меня столько денег нет, чтоб к себе под юбку его заманить.

Я резко открыла стеклянную дверь, и моя секретарша тут же смертельно побледнела.

– Принеси мне мои права со стола.

Аля тут же быстро закивала и побежала ко мне в кабинет. Когда она их принесла и протянула мне, я спрятала права, поблагодарила ее и тихо добавила:

– Ты уволена.

– Оксана.. Владимировна…

– Пошла отсюда! Вон!

Развернулась на каблуках, медленно выдыхая, и пошла к лифту, нажала на кнопку вызова.

– Вы уже домой? – стоит рядом, переминается с ноги на ногу с зонтиком в руках. – Там дождь, а вы без зонта.

Он меня раздражал. Нет ничего отвратительней чьей-то назойливости. Особенно мужской, особенно, когда мужчина совершенно не нравится, особенно, когда любишь до дрожи другого и мечтаешь быстрее оказаться под ним, чтобы орать его имя и царапать ему спину.

– Вы задержались.

– Да, так получилось, работал над проектом.

Улыбается и зонтик свой в руках вертит. Вышли из лифта, прошли через холл и едва оказались на улице, он открыл зонт у меня над головой.

– Я проведу вас к машине.

– У нее личное такси…

Вздрогнула и резко обернулась. Сердце зашлось от радости, от удивления, и дух захватило от адской смеси возбуждения и восхищения.

Он сидел на моте. Все еще такой же молодой, в кожаной куртке с зубочисткой в зубах с влажными волосами. Низ живота тут же скрутило требовательным и жестоким спазмом похоти. Голой, грязной. Я представила, как отдаюсь ему прямо на этом мотоцикле, и стало нечем дышать. И взгляд исподлобья злой, бешеный. С возрастом стал страшнее, как у волка матерого.

– Иди, мальчик, домой и зонтик свой прихвати, чтоб я не засунул его тебе в задницу.

С мота не встал, просто смотрит на Игоря так, что тот тут же словно меньше ростом стал, словно стушевался весь. Зонтик прикрыл и, ничего не ответив, засеменил к остановке. Мой бешеный мальчишка. Ревнивый, сумасшедший, дикий.

Руслан, осмотрев меня с ног до головы, скомандовал.

– Садись.

– Там моя машина…

– Я сказал, садись!

Влезла на мотоцикл и с наслаждением обхватила его торс руками, чувствуя, как замирает сердце и бешено бьется в висках.

Остановился на крутом повороте, где тропинка уходит в лесопосадку, свернул с нее и остановился между густо посаженными деревьями, слез с мота и меня сдернул, к себе развернул за плечи, сдавил их цепкими пальцами.

– Кто это, мать его? Что за смертник?

– Тшшш. Ты чего? Мальчик. Айтишник.

– Лезет к тебе?

А у самого глаза зло сверкают, и желваки на скулах играют. Какой же он красивый, когда такой ревнивый и бешеный. Сразу чувствуешь себя безумно привлекательной, роковой красоткой, от которой мужчины с ума сходят… да и плевать на множественное число. Мой сходит с ума, и это сводит с ума меня саму.

– Нет. Не лезет. Просто помог.

Глажу его колючие скулы, но он тряхнул меня и отстранился.

– Смотрел на тебя, как будто сожрать готов… давно помогает?

– Руслан…

– Давно?

Дышит тяжело и смотрит то мне в глаза, то в вырез блузки.

– Он новенький… – и меня заводит этот взгляд, возбуждает до сумасшествия.

– Хочешь, чтоб он тебя трахнул?

И вдруг резко привлек к себе и набросился на мой рот быстро, лихорадочно расстегивая пуговицы блузки, задирая юбку, сдергивая трусики и вбивая в меня сразу несколько пальцев, заставляет взвыть и, запрокинув голову, закусить губу.

– Неееет…с ума сошел…нееет…не он…ты…

Схватить за волосы и, притянув к себе, посмотреть в сумасшедшие глаза.

– Что я, а? – и толчками сильными быстрыми пальцы вбивает, заставляя впиваться в его плечи, извиваться на них… так глубокооо… аж костяшки чувствую всей промежностью.

– Ты… трахниии. ТЫ, РУСЛАН!

Попятился назад и меня за собой потянул пальцами изнутри, насаженную на них, заставляя вскрикнуть и потянуться следом.

– Как тебя трахнуть?

Не двигает пальцами, только клитор поглаживает большим вкруговую, слегка надавливая, а у меня ноги подкашиваются, и кажется я сейчас умру, если он не продолжит. Сильнее, быстрее так, чтоб искры из глаз посыпались. Не так медленно…

– Говори, как тебя трахнуть… как сучку? Отодрать тебя, чтоб выла? Говори!

Сел на мот и наклонил к себе. Делает толчок и останавливается, вцепившись в мой взгляд своим бешеным, проталкивая глубже сразу три пальца, раздвигая их так, чтоб до боли, чтоб почувствовала себя растянутой.

– Да… трахнуть, – всхлипнула и сама сдавила его запястье, потираясь о ладонь мокрой плотью, – как сучку. – провела языком по пересохшим губам и добавила, – пожалуйста.

– Бл*****дь, Оксанааа.

Перекинул ногу через сидение и прохрипел мне в рот, дергая на себя:

– Достань его и садись сверху. Сама. Трахать буду.

Пальцы начали судорожно теребить его ремень, змейку, и он второй рукой помогает, а другой не отпускает, так и держит насаженную, мокрую, дрожащую, как на крючке. Высвободила член и содрогнулась всем телом от предвкушения, сжала рукой, сходя с ума от толщины, от мощи, от вздувшихся вен, которые почувствую изнутри, когда будет таранить мое тело.

– Твою ж… Садись. Быстрее… Оксана!

Приподнял за талию, заставив перекинуть ногу и оседлать его, и резко насадил сверху, до упора так сильно, что оба закричали, впившись руками друг в друга. Секунда перед началом безумия, и сорвались оба. С животными стонами, кусая друг друга за губы, впиваясь в волосы. Руслан сдавливает мои бедра и обрушивает на себя сверху, хватая голодными губами мою грудь, впиваясь в соски. Зажал мои волосы сзади, потянул, заставляя изогнуться назад, опираясь на руки, приподнимая ягодицы, так, чтоб он мог также приподнявшись толкаться быстрее, сильнее, вдираться в меня на бешеной скорости так, чтоб грудь по сумасшедшему прыгала и волосы падали на глаза, забивались в рот вместе с его пальцами до самого горла.

– Орать обеща..ла…ори…Оксана…Ори, так, чтоб я слышал.

И от голоса этого хриплого, слов диких, пошлых выгнулась дугой, закусив его пальцы, замычала, взвыла, содрогаясь в оргазме, сжимая мышцами лона его член с такой силой, что сладкая судорожная боль волнами низ живота сдавливает. Руслан приподнял меня и еще яростней насадил на себя, жестко, рвано сильными шлепками, пока не закричал сам, зарываясь лицом между моих грудей, сжимая мою спину под лопатками, вместе с волосами, наполняя собой. Так и застыли оба, впившись друг в друга, пытаясь отдышаться. У меня во рту прядь моих волос, глаза затуманены, саднит там внизу, и плоть судорожно отголосками сокращается вокруг его члена пока еще такого же твердого. Ослабил хватку и короткими поцелуями поднялся по груди вверх к шее.

– С каждым разом все сильнее хочу тебя… мляяя, это дикость какая-то… от ревности кажется разорвет. Оксана.

Заставил в глаза себе посмотреть.

– Любишь меня еще?

Глупый мой мальчик, не просто люблю…

– Жить не могу без тебя, Руслан…

В ответ прижался губами к моим губам и снова за волосы назад оттянул.

– Найдешь другого, жизни не дам.

– Сумасшедший. Зачем мне другой?

– Не знаю… не прощу. Я не твой бывший муж. Унюхаю измену…

– Хватит, – сама губы его нашла, закрывая рот, сплетая язык с его языком, – хватит, пожалуйста. Ты мне не доверяешь?

– Доверяю… Оксана. Доверяю. Кому еще доверять… если не тебе.


***


Домой ехали молча, я, прижимаясь к его спине, с закрытыми глазами, разомлевшая и счастливая. Боже, он спрашивает – люблю ли я его, а мне каждый день страшно, что разлюбил, что другую встретит, что перестану нравиться, возбуждать и каждый раз с ним, как последний… А он о мужчинах. Я не вижу никого. Все слились в серую массу, да и кто может с ним сравниться. Я таких никогда не встречала. Все проигрывают. Он только говорить начинает, и уже кожа мурашками покрывается и сердце глухо о ребра колотится. И не только у меня. Женщины на него всегда, открыв рот, смотрят. Магнетизм у него животный, яркий, доминирующий. Любую подчинит и на колени поставит. Скрытая опасность в нем есть, и это ощущается на подсознательном уровне. Заводит, соблазняет, совращает.

А он ревнует, глупый. И к кому? К Игорю этому. Ни рыба ни мясо. Смазливый, да, но на этом и все.

Ничего, завтра корпоратив по случаю дня рождения компании, найдет там себе кого-то этот Игорь. Девки из трусов повыпрыгивают, лишь бы его затащить в постель. Только о нем весь офис и шепчется. Кандидаток куча. Как только Руслану об этой вечеринке сказать? Ему это явно не понравится, особенно с ревностью этой. Давно такого не было. Последний раз так с ума сходил, когда Сергей ко мне приезжал несколько лет назад.

Когда домой вернулись, я в душ пошла, а на Руслана тут же дети набросились, Никита на руки залез, а Руся повисла на ноге, как на дереве.

– Папа приехал. Папочкаааа. – завизжала дочь

– Папапапапа, – вторит ей малыш.

– Кто был плохим? Кто не слушался? Выыыыы? Я вас сейчас…

Раздался смех, верезжание, и я выдохнула, счастливо улыбаясь. Как же хорошо, когда он дома. Сразу счастье накатывает, ослепляет, кажется, весь мир окрашивается иными красками, и хочется вдыхать его полной грудью.

Открутила воду и вздрогнула, когда прохладные капли упали на разгоряченную кожу со следами от его поцелуев, намылилась вся, стала под воду и услышала, как приоткрылась дверь, щелкнул замок и через несколько секунд меня обхватили горящие мужские руки.

– Скажи, что я тебе надоел.

– Не скажу…

И, млея от удовольствия, запрокинула голову, облокачиваясь на грудь Руслана.

– Мне уехать срочно надо. Ненадолго. Послезавтра днем буду.

– Куда? – прикрыв глаза и пачкая мылом его сильные руки, обхватившие меня за плечи.

– Насчет поставки нового товара.

– Руслан, у меня завтра…

Развернул к себе и закрыл рот поцелуем.

– Мне надо нажраться тобой на сутки вперед. Дети рисуют… полчаса у нас есть.

– Ненасытный.

– Ужасный озабот… даааа. Иди ко мне.

## Глава 4

Черно-белые дома серых улиц, все, что сказано вчера зачеркнули.


Небо залито дождем – но неважно, так плывет по жизни мой корабль бумажный.


Черно-белая зима, не своди меня с ума.


Черно-белая зима словно серая стена.


Черно-белая зима снова между нами.


Время лечит, но тобой я болею, ночь рисует на снегу наши тени.


Пусть небесный дождь сожжет мои плечи, пусть с собою унесет былое в вечность.


Черно-белая зима, не своди меня с ума.


Черно-белая зима словно серая стена.


Черно-белая зима снова между нами.

Светлана Лобода


Просыпалась я очень болезненно. Мне казалось, что моя голова – это огромный камень. Тяжёлый, неподъемный. Настоящая глыба. А в ней происходит вулканическое извержение, и меня скручивает от тупой и ноющей боли. Последний раз я такое испытывала в глубокой юности, когда выпила очень много лишнего. С тех пор старалась не перебирать с алкоголем. Тошнота накатывала волнами, сжимая спазмами желудок.

Понимание, где я и что происходит, пока не пришло. Я с трудом разлепила опухшие и невыносимо тяжелые веки. Несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, почему он зеленого цвета, а не белого, как у нас дома.

Я голая, а значит, должна спать в своей постели. Где Руслан? Приподняла голову, моргая и щурясь, морщась от боли в висках.

– Аспиринчика, кошечка? – приторно сладкий голос послышался сбоку, и я от ужаса дернулась с такой силой, что застонала от адской пульсации в висках. Передо мной стоял Игорь в одном полотенце и протягивал мне стакан с шипучей жидкостью. Это была секунда ступора, а потом я, наверное, закричала. Выбила из его руки стакан. Стянула с постели покрывало, бросилась, спотыкаясь об раскиданную по полу одежду, и принялась стучать в дверь кулаками.

– Успокойтесь, Оксана Владимировна. Последнее, чего бы вы хотели, так это то, чтобы вас узнали в этом отеле.

– Отеле? – заорала я, тяжело дыша, буквально задыхаясь от паники. А Игорь потянулся и прошелся к окну. Приоткрыл шторы, всматриваясь в рассвет. Потом повернулся ко мне и закурил.

– А чего вы удивляетесь? Мы с вами ближе к полуночи приехали в этот отель, поднялись в номер и… я вас там-парам-парам-парам сладенько оттрахал.

Он сделал соответствующие движения бедрами и руками, вызывая во мне дрожь паники и жуткого отвращения.

– Заткнись! Ты лжешь! – я бросилась на него с кулаками, но подонок оттолкнул меня от себя с такой силой, что я упала на пол и проехалась на спине в сторону кровати.

– Не ори и не дергайся. Иначе сюда прибежит прислуга, и уже сегодня вечером твой муж размажет твои мозги по асфальту. Или когда он там возвращается из поездки?

Боже! Что происходит? Почему я здесь? Почему этот ублюдок в одном полотенце, и я совершенно голая? Я не могла с ним… Не моглаааааа… я сейчас сойду с ума. Лихорадочно пытаясь вспомнить, но разламывающаяся от боли голова не дает даже думать. От бессилия и ужаса хочется рыдать, и от страха я вся трясусь, как в лихорадке.

– Ты мне что-то подсыпал, тварь! Я это докажу, и от тебя не останется мокрого места. Ты понимаешь, что он сделает с тобой?

– В твоей крови уже ничего нет кроме алкоголя. А пьяная баба своей п***е не хозяйка. Твой мачо знает это лучше, чем ты. Я в этом уверен. А если я ему покажу кое-что… Возьми телефон.

Я смотрела на подонка с мокрыми прилизанными волосами, с чашкой дымящегося кофе в руках и не верила, что это на самом деле происходит со мной. Последнее, что я помнила – это корпоративная вечеринка в небольшом итальянском ресторанчике, который после десяти вечера превращался в ночной клуб. Я даже алкоголь не пила.

– Телефон возьми, я сказал.

Швырнул мне сумочку, и она больно ударила меня в грудь. Сотовый выпал на пол и проехался ко мне под колено. Десятки пропущенных от мамы и от Вани. Письма на мейле. Одно от этой мрази, стоящей передо мной и довольно улыбающейся своим смазливым мерзостным ртом. Похож на гиену, готовую к трапезе.

– Мейл открой. Не стесняйся.

Тяжело дыша, открыла и застонала вслух, как раненое животное. На первом же снимке мы с ублюдком сидим в обнимку, он лезет мне под юбку, а мое лицо спрятано у него на шее и моя рука на его ширинке.

– Эээто постановка!… Это подделка! Ничего этого не было! Я была почти мертвой, иначе я бы не позволила тебе даже дышать рядом со мной! – я буквально рыдала, не сразу получалось что-то сказать, и собственный голос звучал глухо и надорвано.

– Это прекрасная постановка. Талантливая и профессиональная. Тебе прислали всего лишь парочку фото. А у меня целые галереи. Вся история наших отношений.

– Каких отношений? Ты что несешь, сволочь? Я тебя…я тебя убью. Я тебя…

– Ничего ты не сделаешь. Дернешься – вся эта история ляжет на стол к твоему мужу. К Бешеному, да? Как думаешь, он поверит, что это постановка? У меня столько свидетелей нашей связи… даже он случайно увидел, как я тебя провожаю. Ревнивый, как мавр… как думаешь, он тебя задушит или закопает живьём?

И перед моими глазами пронеслись картинки, где проклятый ублюдок подает мне бумаги, и это видят женщины из офиса, как он приносит мне кофе, как нарочно провожает так, что Руслан нас увидел и приревновал. Каждый шаг был просчитан заранее.

Сердце заболело с такой силой, что я охнула и схватилась за грудь посередине.

– Представила, да? Что он с тобой сделает? Правильно – он тебя убьет. Думаю, с особой жестокостью.

Давясь слезами и пытаясь сделать хотя бы глоток воздуха, я смотрела на мразь и не понимала, как такое может происходить со мной и сейчас… Сейчас, когда я так счастлива.

– Ты…ты меня…

Заржал, явно наслаждаясь своим превосходством, упиваясь моим унижением и ужасом.

– Нет. Я был не прочь, но ты валялась, как бревно, а у меня на таких не стоит. Но можем попробовать сейчас еще раз.

– Не подходи – я тебе глаза вырву, – прохрипела, поднимаясь с пола и зажимая покрывало одной рукой, – глотку перегрызу. Клянусь.

– Та на хер ты мне нужна, калоша старая. Уймись.

– Что тебе надо? Тебе ведь зачем-то все это понадобилось. Весь этот проклятый спектакль. Вряд ли это был пранк.

Не стесняясь меня, ублюдок снял полотенце, натянул трусы и джинсы.

– Пока что ничего. Если понадобится, с тобой свяжутся.

– Что?

– Свяжутся с тобой, я говорю. Мне пока никаких распоряжений не давали.

– Кто не давал? – спросила я дрожащим голосом.

– Кто надо. Или ты думаешь, мне было интересно играть в эти игры? Я бы тебя натянул пару раз – это да, а весь этот геморрой со съемками и постановками слишком напряжно. Но мне заплатили… кто? Понятия не имею. Кому-то это понадобилось.

Натянул футболку и пошел к двери, потом обернулся.

– Выйдешь по пожарной лестнице через черный ход. Такси вызови. Адрес на визитке. Да, и мне велели тебе передать, если раньше времени что-то кому-то ляпнешь, следующие порно съемки будут с твоим сыном и дочерью.

– Твааааарь! – я рванула к нему, но он вышел из номера и хлопнул дверью.

Я не знаю, сколько времени прошло, я сидела на полу и смотрела в одну точку. Сжимая в руках свой сотовый. В чудовищном коллаже резали глаза фотографии, где я и Игорь лежали на постели. Он раздевал меня, лежал на мне, подо мной, целовал. Все снято под таким углом, что кажется я не просто не сплю, а принимаю живое участие в процессе. Мое сердце то останавливалось, то снова билось, как ненормальное. Меня подставили. Настолько профессионально, настолько жутко, что от одной мысли о том, что Руслан все это увидит, меня не просто кидало в дрожь, а я обливалась холодным потом. Не поверит… я знала, что не поверит.

Почти не дыша, я вспоминала, в какой момент все вышло из-под контроля, но помнила лишь тост за фирму и в моем бокале виноградный сок. Ко мне подошла Алина. Я позволила ей присутствовать на корпоративе. Помню, как она стояла рядом, и в этот момент подошел Игорь. Он что-то мне говорил, а я поднесла бокал к губам и все… Я больше ничего не помню.

Зазвонил мой сотовый, на дисплее высветилось «мамочка». Я ответила на звонок и услышала ее крик в трубку:

– Оксана! Где ты?! Я с ума чуть не сошла!

– Все хорошо, мам. Мы отмечали, и я потеряла сотовый.

– Ты знаешь, что уже шесть утра?

– Знаю, мам. Прости. Мне стало нехорошо от вина.

– Ты бы хоть позвонила.

– Не могла. Потеряла сотовый. Искали всем коллективом. Оказалось, в такси забыла.

– Ты же на машине поехала.

Черт! Ложь! Какая же она мерзкая и липкая, вонючая, когда лжешь родным людям.

– Я знала, что выпью, и взяла такси. Машина осталась у офиса.

– А. Ну правильно, да.

– Мам…, – голос дрогнул, – ты Руслану звонила?

– Нет, – и тут же отлегло, сердце чуть замедлило адскую скачку, – зачем его нервировать. Но решила, если сейчас не дозвонюсь, уже и его набрать.

– Я скоро буду, мам. Через час точно.

– У тебя вся хорошо? Твой голос… ты плакала?

– Нет, мам. Мне просто нехорошо от вина. Надо было брать белое.

– Наверное, давление поднялось. Приезжай, я измеряю.

Мамочка моя доверчивая, такая добрая, такая заботливая… Я и тебе рассказать не могу. Боюсь, что разнервничаешься…

– Хорошо, мамуль. Скоро буду.

Выключила сотовый и тихо заскулила, кусая губы. Вот оно и начало апокалипсиса… где-то вдалеке слышен рокот надвигающегося урагана. Кому-то все это было очень нужно… и не Игорю… его наняли. А значит, скоро о себе даст знать заказчик. И от одной мысли об этом у меня скручивало в узел все внутренности.

## Глава 5

В багровых тонах расцвела паранойя.


В соседней Вселенной случилась война.


Магнитное поле неравного боя


Смертельной волной приближается к нам.


Если взорвётся чёрное солнце,


Все в этой жизни перевернётся.


Привычный мир никогда не вернётся,


Он не вернётся.


В колокол бьёт, объявляя тревоги,


Печальный призрак нашей свободы.


Но не услышат и не помогут


Мёртвые Боги.


В бескрайней ночи источники света.


Мерцание звёзд – огоньки сигарет.


Последний парад начинают планеты,


И каждый получит счастливый билет.


Если взорвётся чёрное солнце,


Все в этой жизни перевернётся.


Привычный мир никогда не вернётся,


Он не вернётся.


В колокол бьёт, объявляя тревоги,


Печальный призрак нашей свободы.


Но не услышат и не помогут


Мёртвые Боги.

БИ2


Я подозревал, что все это будет иметь последствия, но не думал, что на меня выйдут настолько быстро. Ведь нужно было для начала вычислить и сложить дважды-два. Но кто-то очень хорошо пас Воронов и дышал им в затылок. И я ощущал себя гребанным пророком, потому что ждал этого подсознательно. Не может все быть настолько гладко… На фирму отца охотились с тех пор, как он ее создал и стал монополистом.

Поднялся с дивана и, зажимая сигарету зубами, вышел на балкон. Я все еще не мог поверить, что Зарецкий звонил мне лично. Более того, он знал кто я… то есть наша с Оксаной легенда была бессмысленной, и те, кто хотели, могли нас найти в любое время. Наивно было предполагать, что прошлое нас отпустит. Но моя девочка верила, а я предпочитал занимать выжидательную позицию. Мне нравилось видеть ее счастливой, и я боялся, да, боялся когда-нибудь увидеть в ее глазах сожаление и разочарование. Увидеть, что больше не любит меня.