Александр Макеев
Сиблаг НКВД. Последние письма пастора Вагнера. Личный опыт поиска репрессированных

Памяти предков, на память потомкам. Моим жене и сыну

Музей истории ГУЛАГа

Фонд Памяти

Издательство ACT

Александр Макеев,

автор-составитель, руководитель Центра документации Музея истории ГУЛАГа

Книга издана при поддержке посольства Федеративной Республики Германия

Расшифровка документов: Александр Макеев Рамона Луома Ольга Бровкина

Расшифровка и перевод с немецкого: Алёна Шипилова Александр Макеев Александр Баумунг (Германия)

Dr. Mir jam Sprau (Германия)

Gunnar Wendt (Германия)

Время идет, и сегодняшние молодые люди оказываются все дальше от событий XX века. При этом многие из них, видя диаметрально противоположные оценки прошлого, хотят самостоятельно разобраться: что же тогда на самом деле произошло?

Один из самых действенных способов составить собственное мнение – обратиться к изучению семейной истории. Но у многих жителей постсоветского пространства связь со своим прошлым прервана из-за длительного периода политических репрессий. Решив восполнить этот пробел, нужно быть готовым к тому, что полученная в ходе поисков информация может изменить тебя и твою жизнь навсегда.

Книга Александра Макеева – пример того, как целеустремленность, терпение и упорная работа могут вернуть из небытия судьбы своих предков и не только. Автору удалось также установить личности людей, участвовавших в расстреле его прадеда, и всех, кто был к этому причастен.

За три года Александр Макеев проделал большой путь – разобрался в законодательстве и специфике работы архивов, нюансах составления запросов и общения с ведомствами, узнал, как собрать необходимые документы и какую информацию можно получить, – и теперь он делится этим опытом с нами. Хочется верить, что эта книга и работа Центра документации Музея истории ГУЛАГа, которым теперь руководит Александр, помогут многим людям восстановить историю репрессированных родственников и составить свое мнение о советском периоде нашей истории.

Роман Романов,

директор Музея истории ГУЛАГа, руководитель Фонда Памяти

Вступление. Время всегда одно – здесь и сейчас

Эта книга – не историческая монография. Она посвящена прошлому моей семьи, но ее нельзя назвать научным исследованием. Да, у меня есть историческое образование. Но между получением диплома и работой над этой книгой прошло почти двадцать лет, и все это время моя деятельность не касалась выбранной когда-то специальности. С большой долей вероятности, я допустил массу неточностей. Но я готов к критике.

Тема репрессий для меня и моей семьи стала важной абсолютно неожиданно. История моих репрессированных родственников, как и миллионов других, была осознанно вычеркнута из общей истории нашей страны. Но я уверен, что отголоски тех событий до сих пор проявляются в моей жизни. Чтобы наконец разобраться с этим «багажом», я и начал это расследование. Хотел расставить все точки над «Ь>, раз и навсегда понять, что тогда произошло и как к этому относиться.

Цель этой книги – вовсе не анализ явления в историческом контексте. Я хотел поделиться своим опытом и показать: каждый желающий может узнать, что действительно произошло с его семьей в годы репрессий.

Я намеренно старался соблюдать чистоту эксперимента: даже став сотрудником Музея истории ГУЛАГа, все запросы я делал от своего имени, то есть от частного лица. Нарушил этот принцип я лишь дважды. Когда искал последнего неизвестного из команды, расстрелявшей моего прадеда (поиски зашли в тупик, и я сделал ряд запросов от имени Музея, чтобы придать им вес и перевести переписку в официальное русло), и когда запрашивал цветные цифровые копии документов.

Тот факт, что почти всю информацию я собрал как частное лицо, доказывает: любой из вас может сделать это самостоятельно. Нужно только желание, терпение и нацеленность на результат.

Я бы очень хотел, чтобы как можно больше читателей этой книги нашли и прочли следственные дела своих репрессированных родственников: близких и двоюродных, дедов и прадедов, отцов и матерей. Когда знаешь все доподлинно, уже никто не сможет убедить в том, что «было такое время» и «так было надо». Нет этому никакого оправдания. И время всегда одно – здесь и сейчас.

Буду рад вашим отзывам и вопросам.

Пишите по адресу: pismawagnera@gmail.com

Начало. «Отец рассказывает сыну историю»

Я родился в Сибири, в городе Томске, сорок лет назад. Мои родители не были коренными сибиряками, но к тому времени этот город стал для них настоящей родиной. Папа появился на свет в Казахстане, в городе Актюбинске. Мама – в Тамбовской области, но когда она была еще младенцем, вся семья переехала в Братскую область вслед за отцом-машинистом – он работал на строительстве БАМа[1]. Родители приехали в Томск получать высшее образование, познакомились и стали томичами. Здесь родились мы с моей старшей сестрой. Здесь же я в 2000 году окончил исторический факультет Томского государственного университета и получил специальность «историк, преподаватель истории». Преподаватели получали копейки, и мало кто работал по специальности – все зарабатывали как могли. Не стал исключением и я. Увлекся музыкой, начал работать со звуком – звукорежиссура стала моей профессией на ближайшие пятнадцать лет. Однако интерес к истории семьи все в корне изменил.

Когда что-то происходит прямо перед носом, постоянно, с самого детства – это не кажется чем-то необычным, скорее, воспринимается как данность, обыденность. Интерес, если и приходит, то гораздо позже, когда появляется возможность увидеть привычное со стороны. И тогда примелькавшаяся до незаметности вещь становится открытием. Подобно легенде о Ньютоне и падающем яблоке – все видели, что яблоки падают, но никто не задавался вопросом: почему? Ты всю жизнь жил с чем-то рядом – и лишь через много лет понял, что именно находится прямо перед тобой.

Мне никогда не казалось странным то, что мой папа – русский, но родился в Казахстане. Не казалось необычным, что его маму зовут Фрида, а у его тети, с которой мы с сестрой проводили много времени, потому что она жила со своим мужем в Томске и, по сути, заменила папе мать, – совсем не русское имя Тильда. Было немного обидно, что нас с сестрой отдали в специализированную немецкую школу. Это не всегда понимали друзья во дворе, это нас вроде как выделяло. В этой школе, впоследствии ставшей гимназией, многие учителя носили немецкие фамилии, немецкий язык преподавали со второго класса, а в учебной программе старших классов были «Литература Германии», «Технический перевод», «Гид-перевод» – все на немецком языке. Частично на немецком вели историю и астрономию. Дома было очень много книг, и абсолютно буднично среди прочих смотрелись книги на немецком. С бабушкой Фридой, которая жила в Екатеринбурге с семьей старшего сына, Виктора, мы иногда переписывались на немецком для школьной практики. И я никогда не задавался вопросом, откуда она знает этот язык.

Как-то раз, когда я учился во втором или третьем классе, папа рассказал мне о том, что бабушки Фрида и Гильда – немки, их папа, Вольдемар Вагнер, был священником и пропал в лагерях, а дочерей (еще была младшая – Изольда) вместе с их мамой, прабабушкой Паулиной, сослали в Казахстан. Я наивно рассказал об этом одноклассникам в школе, и порой это служило хорошим поводом для дразнилок. Для нас тогда все было просто, как в советском кино: если немец – значит, фашист. Один раз пришлось даже подраться, когда одноклассник Андрей Попов сказал мне, что моего прадедушку сослали правильно. Я ничего не знал о прадедушке, но это почему-то обидело меня до слез – помню этот момент до сих пор.

Уже в сознательном возрасте, переехав жить в Санкт-Петербург, я смутно начал понимать, что на самом деле произошло с прадедом. Я знал о том, что перед высылкой семья жила в Ленинграде. Вот я иду по тем улицам, по которым, возможно, ходили они. Вот передо мной церковь, в которой служил мой прадед. Вот Павловск, где жила семья, а вот и «Большой дом»[2] – печально известная громадина – крепость на Литейном проспекте, где прадед сидел под следствием, где его допрашивали и где в очередях, в надежде узнать хоть что-нибудь о судьбе своего мужа, стояла моя прабабушка. Эти женские очереди, с их ужасающим отчаянием, описала в своей повести «Софья Петровна» Лидия Чуковская, которая знала об этом времени не понаслышке.

Прошлое стало для меня гораздо ближе, но сделать первый шаг тогда я так и не решился. Несколько раз ходил вокруг «Большого дома», один раз даже открыл эту массивную дверь и вошел, но, увидев там огромную очередь и суетящихся людей, ждать не решился и поспешил уйти. Честно признаться, я чувствовал страх. Не поверхностный страх, когда ты пугаешься какой-то неожиданности, а страх животный, какой-то глубокий, засевший в костях. Страх, что обо мне узнают «там».

В моей семье никто не знал, что произошло с прадедом. От него просто перестали приходить письма. Последнее пришло летом 1937 года с железнодорожной станции Яя (нынешняя Кемеровская область). Удивительно, что эта станция – сейчас поселок городского типа – находится буквально в сотне километров от Томска, но ни мой отец, ни бабушка Тильда, по крайней мере на моей памяти, туда не ездили. В 1957 году, через 22 года после ареста Вольдемара, семья получила документ из Кемеровского городского ЗАГСа – свидетельство о смерти. В нем было сказано, что Владимир Богданович (так на русский манер Вольдемара Готтлибовича Вагнера называли в документах) умер 12 ноября 1942 года от уремии на почве заболевания почек. Вот и все.

Шли годы, мы с женой перебрались из Петербурга в Москву, у нас родился сын. Видимо, эта перемена в моей жизни и послужила своеобразным толчком: пружина начала раскручиваться. Сейчас, много читая о ГУЛАГе[3]и семейной истории, я часто встречаю рассказы о том, как человек начинает интересоваться прошлым своей семьи именно после рождения ребенка. Потому что только родителям, полностью ответственным за маленькую жизнь, становится понятно, что значит попасть с детьми, например, в ссылку. Что значит, когда тебя кто-то насильно разлучает с твоими детьми. Недавно я посмотрел документальный фильм о четырех парнях, литовцах, отправившихся в экспедицию на север Якутии, куда когда-то давно были сосланы их прадеды и прабабушки. Они хотели увидеть это место и поставить там памятник своим предкам. В фильме один из них рассказывает: такое желание и понимание важности у него возникло именно после рождения ребенка. Он понял, что пришлось пережить его родным.

Очень похожий случай описывает в своей книге «Памяти памяти» Мария Степанова, говоря о книге Рафаэля Голдчейна «Я сам себе семья»:

«Начало проекта (а как еще это назовешь) похоже на все начала: отец рассказывает сыну историю, шаг за шагом все глубже в нее погружаясь. Судя по всему, Голдчейн не очень интересовался семейными делами до тех пор, пока не стал родителем; в его доме о прошлом не говорили, тайная немота – своего рода запечатанность, как у бутылки с посланием, которую еще не пора открыть – вещь обыкновенная, “у нас не принято было об этом вспоминать”, “он всегда молчал”, “она не хотела говорить об этом”, повторяют внуки и правнуки.

Он жил там и сям, в Иерусалиме, в Мехико, в Торонто, и ближе к сорока годам, с рождением сына-первенца, понял вдруг, что ему сейчас примерно столько же лет, сколько было его дедушкам и бабушкам перед Второй мировой, – и что он ничего о них не знает, даже о тех, с которыми прожил целую жизнь»[4].

Я начал знакомиться с чужим опытом на сайтах, посвященных поиску информации о репрессированных. Стало понятно: нужна «цепочка» документов, которая подтверждала бы, что я – правнук Вольдемара. Так случилось, что именно в это время я восстановил связь с младшей сестрой моего отца – Ниной Александровной Макеевой, моей тетей Ниной. Мы не виделись около двадцати пяти лет, а тут я узнал, что она живет совсем недалеко, позвонил, и мы начали общаться. Тетя Нина отдала мне сохранившиеся у нее документы бабушки Фриды: справку о том, что Фрида училась в десятом классе в Ленинграде в 1941/42 году (попала в блокаду, в 1942 году ее эвакуировали); справку о том, что она была прописана в доме на канале Грибоедова. Но самое главное – свидетельство о браке, в котором Фрида сменила фамилию Вагнер на Макееву, и ее свидетельство о рождении. В этом документе на двух языках – русском и немецком – было четко сказано, что ее отец – Вагнер Вольдемар Готтлиб[5] (Вагнер Владимир Богданович).

Итак, необходимые документы были у меня в руках. Словами той же Марии Степановой: «Приходит день, когда разрозненные участки того, что тебе известно, надо соединить в линию передачи»[6]. Я решил начать.

Первые запросы. Три приглашения из двух городов

Мой первый запрос в архив выглядел очень эмоционально. Я не имел никакого представления о том, как писать заявления и запросы. Почему-то казалось, что нужно на чем-то настоять, защитить своих предков, призвать архивистов к совести. Сейчас, когда написаны уже десятки запросов на самые разные темы, я иногда перечитываю тот, самый первый. Он выглядит крайне наивно и служит хорошим примером того, как делать не надо.

Тем не менее я нашел почтовый адрес Информационного центра (ИЦ) МВД России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, подписал конверт и опустил его в почтовый ящик. Казалось, это шаг в пустоту, в неизвестность. И все же это был мой первый шаг к осмыслению и преодолению семейного страха.

Прадеда арестовали в Ленинграде, здесь семейная легенда была точна и сомнений не оставляла. Но когда я изучал различные открытые базы данных репрессированных, везде говорилось о том, что его арестовали в Саратове в 1931 году и отпустили «за недоказанностью обвинений». Данные не сходились. Точной даты ленинградского ареста я не знал, как не знал и никаких биографических подробностей из жизни Вольдемара. Мне даже в голову не приходило, что арестов могло быть несколько и что не все они могли попасть в Книги Памяти, а оттуда – в базы данных. Но эти несовпадения нужно было проверить – и через несколько дней после питерского запроса я написал еще один: в ИЦ УМВД России по Саратовской области.

Через месяц в моем почтовом ящике лежало письмо. На штампе стоял адрес: Санкт-Петербург, Информационный центр ГУ МВД. Я перечитывал это письмо несколько раз, но никак не мог ухватить суть. Непонятен был даже язык: странные формулировки, очень длинные предложения с большим количеством сложных оборотов, цитат из законов и регламентов. Сейчас я и сам пользуюсь таким языком для написания запросов, но тогда это было в новинку. Ваш запрос, говорилось в письме, «в части, касающейся ознакомления с архивным делом в отношении Вагнера Вольдемара Богдановича» отправлен в УФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области – и оттуда «вам будет дан ответ». Я понятия не имел, почему письмо переслали, мне даже в голову не приходило, что ФСБ и МВД имеют разные архивы и хранят дела по разным категориям репрессий.

Была в письме и вторая часть – о жене Вольдемара Паулине. На основании такого-то регламента, писали сотрудники МВД, для получения интересующей информации надо срочно, в течение тридцати дней, выслать нотариально заверенные документы, которые подтвердят мое родство с Паулиной Вагнер (к первому письму я приложил обычные ксерокопии), а также свидетельство о ее смерти.

Так я впервые столкнулся с абсурдными требованиями работников архивов. По идее, свидетельство о смерти призвано доказать: человек, о котором я хочу узнать, уже умер и не будет против того, что я интересуюсь его судьбой. Абсурд состоял в том, что год рождения Паулины – 1904-й. То есть на момент запроса ей должно было быть ни много ни мало 111 лет. Работники архива прекрасно это понимали, но требовали от меня доказательств ее смерти. Свидетельства у меня не было. Пришлось взять паузу.

В УМВД Саратова информации не оказалось, запрос отправили в УФСБ по Саратовской области «по месту возможного хранения документов». Оставалось только ждать.

А через месяц я получил заказное письмо из УФСБ Санкт-Петербурга. Открыл – и не поверил своим глазам. Помимо официальной справки, где кратко говорилось о сути дела в отношении Вольдемара и о том, что я могу приехать и лично с ним ознакомиться, в конверте лежали копии нескольких листов материалов дела: анкеты и части одного из протоколов допросов. До этого момента я никогда не думал, что эти документы можно получить вот так, по почте. Я сел за стол прямо в почтовом отделении и все прочитал. В горле стоял комок, я вытирал влажные от слез глаза – ничего не мог с собой поделать, настолько сильно на меня подействовал вид настоящих документов того времени. Сейчас, когда с начала моего исследования прошло три года, я уже успел привыкнуть. Но первые ощущения от прикосновения к истории своей семьи помню до сих пор.

И понимаю, как мне тогда повезло: далеко не всегда дела содержат подробную биографическую информацию. А в анкете моего прадеда, помимо сведений о составе его семьи, были данные о других родственниках – сестре и трех братьях. Еще больше об этих людях говорилось в протоколе допроса, который как раз был посвящен биографии Вольдемара. На допросе прадед рассказывал о своих родителях, родителях жены, давал краткие биографические справки о каждом из братьев и сестре. Упоминал даже двоюродного брата Карла, который в начале XX века покинул родину и уехал в США – как сделали десятки тысяч немцев после того, как отношение к ним властей стало неуклонно меняться в худшую сторону.

В моих руках оказался настоящий клад. Никто из нашей семьи ничего не знал об этих людях. Я – первый.

Мне повезло, и не в последний раз. В Москве живет дочь самой младшей из дочерей Вольдемара, Изольды, – Ольга Александровна Аврамова, моя тетя Оля. Она рассказала мне о том, что в последние годы своей жизни Паулина жила у них в городе Гай Оренбургской области. Там же она умерла. И свидетельство о смерти Паулины хранилось у тети Оли. Она сделала для меня нотариальные копии – так появилось основание для ознакомления с делом Паулины в МВД Санкт-Петербурга. Я отправил копию туда и получил положительный ответ.

Вскоре написали и из УФСБ Саратова: действительно, дело Вольдемара от 1931 года на хранении имеется, я могу приехать в Саратов и ознакомиться с ним самостоятельно.

Итого – три приглашения из двух городов. Пришла пора ехать в архивы.

В архивах. Первые открытия

Поездка в Саратов оказалась напрасной. Я совершил наивную ошибку: позвонил в архив УФСБ Саратовской области, спросил, могу ли приехать такого-то числа посмотреть дело Вольдемара Вагнера, – и даже не узнал имени и должности того человека, который ответил «да». Разумеется, дело мне никто не подготовил. Поэтому на месте я смог только показать оригиналы документов, подтверждающих мое родство с Вольдемаром, чтобы в следующих запросах уже ничего не доказывать. Написав в приемной заявление с просьбой о том, чтобы мне изготовили копии дела и выслали их по почте, я немного погулял по городу и уехал в Москву.

К поездке в Петербург я подготовился основательнее. Написал предварительно письма в ИЦ ГУ МВД и УФСБ, указал, какого числа я хотел бы посетить архив. Дождался официальных ответов с подтверждением. Перед поездкой созвонился с архивами и все уточнил еще раз.

В Питере было пасмурно, и накрапывал тот самый питерский мелкий дождь. Осень, раннее серое утро. «Большой дом» на Литейном, 4, – а точнее, целый квартал, занятый силовыми ведомствами, – производит сильное впечатление. Мощная неприступная громадина, молчаливая. Всегда закрытые окна, множество дверей без вывесок – только звонки и глазки. Настоящая крепость. Теперь перед одной из этих закрытых дверей без таблички – со стороны улицы Шпалерной, недалеко от перекрестка с Литейным проспектом, – стоял я и думал о том, что без особой надобности оказываться в этом районе не хочется. Рядом открытия ждали еще несколько посетителей.

Наконец дверь отворилась, все вошли внутрь. Оказалось, что архив следственных дел интересовал только меня, остальные пришли по личным вопросам (получить справки, выправить документы). Меня пригласили. Комната для чтения была небольшая. Два стола напротив друг друга, внутренний телефон. Сотрудница проверила документы, запретила фотографировать и положила передо мной дело. На старой пожелтевшей картонной обложке от руки было написано: Вагнер Вольдемар Богданович. Я держал в руках дело своего прадеда (стр. 42–56).

Сказать, что я волновался, будет неточно. Сложно описать эту смесь чувств: боль минувшей трагедии вместе с радостью открытия. Как будто сейчас приоткроется дверь в прошлое, о котором до тебя никто не знал.

Дело было довольно объемным. Прадед провел под следствием во внутренней тюрьме на Литейном полгода. Его арестовали в марте 1935-го, а осудили в сентябре. Часто вызывали на допросы. Некоторые листы в деле оказались полностью закрыты бумажными конвертами, другие – прикрыты частично. Обычно так скрывают информацию о тех, кто вел следствие или давал показания против подозреваемого. Фамилии были открыты, но фотографировать не разрешалось – только делать пометки от руки.

В первый раз я просто прочитал все дело от начала и до конца. Не торопясь, не пропуская ни строчки, перелистывая старые желтые страницы одну за другой. Потом достал блокнот и стал делать пометки. Взгляд выхватывал упоминавшиеся в деле фамилии сотрудников НКВД и тех, кто проходил по делу. Меня предупредили о том, что при изготовлении копий эти фамилии закроют. Поэтому я тщательно, страницу за страницей, все переписал – и так перечитал все дело еще раз. А на третий раз выписал номера страниц, копии которых хотел бы получить: довольно много, около пятидесяти.

Я читал, и прадед представал передо мной совсем не таким человеком, каким я его себе представлял. Вольдемар был пастором одной из старейших лютеранских общин Ленинграда – общины церкви Св. Екатерины на Васильевском острове. Но я и не подозревал о его «высоком» круге общения. Оказалось, он был близок епископу Артуру Мальмгрену[7], и тот предлагал «если что» увезти его самого и семью в Лейпциг (куда епископ, кстати, потом и смог выехать, избежав репрессий). Как пастор Вольдемар участвовал в мероприятиях, где присутствовал консул Германии и другие известные люди.

Основным мотивом для ареста моего прадеда (конечно, формальным, так как в это время просто шла кампания по уничтожению Лютеранской церкви) стала именно его пасторская работа. Исполняя обязанности пастора и проявляя заботу о членах общины, он составил список из 24 человек, которым, по его мнению, была нужна финансовая помощь.

В список вошли инвалиды и старики, бывшие работники церкви, а также братья Вольдемара – Александр и Иван. Список через немецкого консула отправили организаторам программы помощи «Брудере хильфе» (Bruders Hilfe), созданной в 1920-х годах немцами – выходцами из России, которые при помощи лютеранского союза «Мартин Лютер бунд» (Martin-Luther-Bund) помогали своим собратьям из-за границы. Когда список достиг Германии, перечисленные в нем начали получать небольшую, но регулярную помощь в виде денежных переводов на адрес Торгсина. Но поскольку к власти в Германии пришел Гитлер, советские чекисты сделали вывод: если в стране правят фашисты, то и все организации там тоже фашистские. Это и стало поводом для ареста. Финансовая помощь из Германии явилась также основной причиной ареста Ивана, брата Вольдемара, и упоминается в деле их брата Александра.

Допрошенные следователем свидетели говорили только хорошее о Вольдемаре: все отмечали, что он настоящий пастор. Сам он на вопрос, является ли «истинно-верующим и готов ли пожертвовать собой ради веры», ответил: «Причисляю себя к истинно-верующим с вытекающими отсюда последствиями».

Протоколы допросов на разные темы пестрят красными пометками, следователи подчеркивали «важное» карандашом. Потом из этих цитат собрали обвинительное заключение аж на два листа. В результате 3 сентября 1935 года прадед был осужден Особым совещанием при НКВД СССР[8] за «контрреволюционную провокационную деятельность» и приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Ничего «контрреволюционного» в деле я не нашел. Человек просто делал свою пасторскую работу и общался с такими же, как он сам, немцами-лютеранами. Вот и вся вина.

Закончив знакомиться с делом, я посмотрел на часы и не поверил глазам. Я провел здесь пять часов. Все это время со мной в кабинете находилась сотрудница ФСБ, которая и приняла у меня заявление на изготовление архивных копий. Она пообещала, что их пришлют в московское УФСБ, откуда я смогу их забрать.

Я вышел на улицу, на свежий воздух. Ощущение было такое, что меня чем-то придавило. Прошлое открыло мне простую, но страшную в своей простоте тайну. До меня этого дела не читал никто. Никто не видел этих строк, подписей моего прадеда под протоколами допросов. Никто ничего не знал об этих событиях и людях, о том, что происходило с моим прадедом в эти полгода предварительного заключения.

В этом странном состоянии я шел по Литейному из УФСБ в ГУ МВД – там мне предстояло знакомиться с делом жены Вольдемара, моей прабабушки Паулины Иоганновны Вагнер, в девичестве носившей фамилию Арнст (на русский манер ее звали Полиной Ивановной). В отличие от дела Вольдемара, которое было уголовным, дело Паулины было административным – поэтому хранилось в МВД (стр. 34–41). В региональных архивах управлений Министерства внутренних дел лежат дела тех, кто подвергался административным репрессиям: раскулачиванию, выселению по национальному признаку или по причине неблагонадежности, как это было в случае с Паулиной.

Сотрудница архива провела меня в небольшой кабинет и оставила наедине с документами. На обложке дела стоял штамп «рассекречено». Оно было полностью открытым, никаких конвертов и спрятанных фамилий. НКВД занялся семьей Вольдемара через два с половиной года после его ареста и осуждения – в июле 1937 года. Эти два с половиной года Паулина жила одна с тремя детьми в Павловске и каждый день ездила на Васильевский остров, в зубную клинику, где работала медсестрой. Позже я узнал о том, что она не только в одиночку содержала детей, но и постоянно посылала Вольдемару в лагерь посылки и деньги.

Первые документы в деле – справки. Сначала о Вольдемаре: где, когда и за что осужден, – и о том, что Паулина его жена. Потом о Паулине: где живет, где работает. Опросный лист, анкета Паулины, составленная НКВД. Подписка о невыезде из Слуцка (так в то время назывался Павловск). Приказ, подписанный 22 июля 1937 года заместителем начальника УНКВД по Ленинградской области М.Я. Состе.

Сведения о Мартыне Состе я легко нашел в справочнике «Кадровый состав органов государственной безопасности СССР 1935–1939 гг.», составленном А.Н. Жуковым и выпущенном обществом «Мемориал». Позже я выяснил, что в апреле 1938 года сам Состе был арестован, а через месяц погиб на допросе.

В подписанном им приказе говорилось: «Вагнер Павлина Ивановна проживала совместно с осужденным (имеется в виду Вольдемар. – А. М.) со дня замужества (1922 г.) до дня ареста мужа, была на полном иждивении последнего, после ареста мужа помогает ему материально и поддерживает с ним постоянную переписку, а поэтому ея проживание в окрестностях Ленинграда, в частности в г. Слуцке является социально опасным и невозможным». В графе «выслать» карандашом от руки было вписано место ссылки: «г Актюбинск Актюбинской области Казахской ССР». На сборы семье дали пять дней. Так, без суда и следствия, без приговора по какой-либо статье – только за то, что моя прабабушка жила со своим мужем и поддерживала с ним связь после ареста, она вместе с тремя детьми была лишена всего и выслана в Казахстан.

Из дела, а позднее из бесед с тетей Ниной и тетей Олей я узнал о том, что первым местом высылки семьи стал даже не Актюбинск, а далекий поселок Акраб, находившийся от Актюбинска в 170 километрах. Видимо, Паулина была так «социально опасна», что ближе сослать ее было просто нельзя. Никакой возможности жить и работать в Акрабе не было, и семья все-таки смогла перебраться в Актюбинск. Впоследствии их снова выслали севернее – в поселок Родниковка. Но и оттуда Паулине удалось вернуться в Актюбинск, где она могла работать и кормить детей.

Это продолжалось до тех пор, пока в 1948 году не вышел приказ МГБ СССР от 28.08.1948 № 0015 – сейчас известный, а тогда совершенно секретный – «Об организации работы по ссылке, высылке и ссылке на спецпоселение». В первой же статье приказа говорилось: «Впредь всех осужденных к ссылке, высылке и ссылке на поселение за вражескую деятельность и антисоветские связи направлять только в следующие местности: […] В Казахскую ССР, за исключением Алма-Атинской, Гурьевской, Южноказахстанской, Актюбинской, Восточноказахстанской и Семипалатинской областей». Так моя прабабушка, «враг и антисоветчик», оказалась в поселке Аральск Кызыл-Ординской области, прямо на берегу Аральского моря, а дочери остались в Актюбинске и Оренбурге (там после техникума работала средняя, Тильда). Семью разделили – и у каждого была подписка о невыезде.

Прабабушка прожила в Аральске до 1956 года, до самого своего освобождения. Сначала работала на рыболовецком судне, потом смогла устроиться в больницу водников. Мой папа – ее внук – вспоминал, как маленьким ребенком был в гостях у бабушки Паулины. Вокруг одни солончаки, питьевую воду завозили раз в день, и можно было наполнить только одно ведро. Жившие в Аральске ссыльные чеченцы варили из металла огромные ведра и могли набирать себе больше воды, чем остальные. Соседство было непростым: прабабушка рассказывала, как местный врач не смог спасти кого-то из чеченских детей, тот умер в больнице, и родственники ребенка хотели врача убить. Паулина прятала его у себя.

Я читал дело и видел, как Паулина, а потом и ее повзрослевшие дочери пытались оспорить разделившую их высылку, писали ходатайства. На все письма приходил один ответ: «в ходатайстве отказать», «данных для освобождения от административной высылки не имеется».

Паулина адресовала письма Берии[9], просила выпустить мужа пораньше, чтобы он успел приехать до навигации, так как ей очень тяжело одной растить троих детей (стр. 55). Повзрослевшие дочери тоже писали в НКВД, надеясь вернуть мать из Аральска на их обеспечение. Позже они же просили рассказать о том, в чем состояла вина отца, так как они до сих пор чувствуют на себе печать «дочерей врага народа». Эти письма – простые, искренние и наивные – невозможно читать без слез. Все они были аккуратно подшиты к делу.

Паулина пробыла в ссылке восемнадцать долгих лет. Интересно, что в «Заключении об отмене высылки», подписанном в 1960 году, уже после официального снятия Паулины с учета, есть такой абзац: «Учитывая, что Вагнер В.Б. был осужден за такое преступление, ответственность родственников за которое по закону не предусмотрена […] полагал бы административную высылку, как необоснованно примененную в 1937 году […] отменить». То есть не было никаких законных оснований для высылки Паулины с детьми – но она состоялась, и все ходатайства регулярно отклонялись. Кривая логика социалистической законности.

Несмотря на то, что никакого следствия не было, папка с делом прабабушки была толстая: много внутренней межведомственной переписки. Я читал документы в хронологическом порядке и понимал, как взаимодействовали органы в то время: приказ – отчет, запрос – ответ, запрос – справка. В одном из таких ответов, касавшихся Вольдемара, меня насторожила строчка: «По сообщению Нач. Опер. Чекистского Отдела ОИТЛ ИТК УНКВД по Новосибирской области от 9/IV-40 года за №-55-4460 был осужден Тройкой УНКВД[10] по НСО по I категории». Я еще не был знаком с «профессиональным жаргоном» чекистов, но у меня появилось ощущение, переходящее в уверенность: я понимаю, о чем здесь говорится. Подозрения подтвердились. В одной из справок я встретил те самые страшные буквы «ВМН» – высшая мера наказания. Было ясно: то, что мы знаем о судьбе прадеда, – неправда. У моего исследования появилась цель.

Я пробыл в архиве до самого вечера, а когда закончил, попросил изготовить полную копию дела, исключая буквально несколько страниц. Мне пытались возражать, но это было бесполезно. Я точно знал, что мне нужно. Копию сделали, и я вернулся в Москву.

Через полтора месяца пришли копии дела Вольдемара из Санкт-Петербурга, из Саратова прислали копии его дела 1931 года. Собирался настоящий семейный архив.

Это был уже не случайный интерес – исследование превращалось в настоящий проект. Материалы копились, нужно было отслеживать сделанные запросы и полученные ответы, планировать дальнейшие шаги. Я завел планировщик Trello – и он очень помогает мне до сих пор. Все запросы, ответы и полученные материалы я сканировал и сохранял цифровые копии, используя облачный сервис. Все распределил по папкам. А чуть позже стал не только сканировать материалы, но и расшифровывать, чтобы их можно было использовать в работе. Семейный архив начинал приобретать системный вид.

В качестве интернет-ресурса для своего проекта я выбрал базу данных «Открытый список»[11]. Работающая по принципу «Википедии», она позволяет самостоятельно создавать и редактировать страницы репрессированных родственников, добавлять фотографии, делать перекрестные ссылки, писать подробные биографии. Сейчас эта база насчитывает более трех миллионов биографических справок и является одной из самых крупных баз репрессированных в российском интернете.

Задачи я перед собой поставил такие: выяснить судьбу Вольдемара в лагере и найти информацию о его сестре и трех братьях. План выглядел простым, но оказалось, что каждый из пунктов имеет свои подводные камни. Дальше мне придется отойти от хронологии поиска, чтобы избежать путаницы. Все происходило параллельно по нескольким направлениям, но я решил рассказать о судьбе каждого родственника в отдельной главе.

Сразу вынужден признать: судьбу самого старшего ребенка в семье Готтлиба Вагнера – дочери Елизаветы – мне, к сожалению, так и не удалось отследить. Известно, что она родилась в 1883 году, а в 1920 году вышла замуж за фельдшера Тимофея Федоровича Ермакова, который, как и семья Вагнеров, проживал в селе Рейнгардт (Осиновка) Автономной Республики Немцев Поволжья. Тимофей Федорович отучился в медицинском университете в Саратове, и Ермаковы перебрались в село Красный Яр. Там Тимофей стал работать врачом, а Елизавета – акушеркой. Отыскав наградные документы Тимофея Федоровича, я узнал о том, что во время Великой Отечественной войны он был майором медслужбы и служил начальником терапевтического отделения госпиталя легкораненых № 1597 5-й Гвардейской дивизии. Награжден медалью «За оборону Сталинграда» и орденом Красной Звезды. Но это все, что мне удалось найти о Елизавете и ее муже. На все запросы о возможном применении к ним репрессий я неизменно получал отрицательные ответы. Быть может, им повезло, спасла русская фамилия мужа или случай, и под каток репрессий они не попали. Чего нельзя сказать о младших братьях и их семьях.

1 На снимке в верхнем ряду слева направо: дочь Вольдемара Фрида, сестра Елизавета, жена Паулина.

В нижнем ряду слева направо: муж сестры Елизаветы – Ермаков Тимофей, дочери Вольдемара Изольда и Гильда, Вольдмар Вагнер. Предположительно, Ленинград.

2 Сестра Вольдемара Елизавета с мужем Тимофеем Ермаковым. Предположительно, свадебная фотография. Рейнгардт, 1920 год.

Следственное дело Паулины Вагнер № Р-3983.

Второе дело Вольдемара Вагнера, Ленинград, 1935 год, № П-59825.

Александр. Учитель из Саратова

«Александр Богданович Вагнер, 1887 года рождения, окончил три класса реального училища, по специальности народный учитель, с 1914 по 1918 в царской армии, в Красном селе музыкантом. После революции тоже учитель, живет в Саратове – Белоглинская, 33, при школе. Как мне известно, не арестовывался» – вот что я знал об Александре Богдановиче из протокола допроса его младшего брата Вольдемара от 4 апреля 1935 года.

Все нужные вводные были: полное имя, год рождения, место проживания, профессия – и я без труда нашел его в списках «Мемориала». Репрессий Александр Богданович не избежал: арестован 24 апреля 1938 года, после полугода следствия осужден по статьям 58–10 (антисоветская агитация и пропаганда) и 58–11 (организационная контрреволюционная деятельность) УК РСФСР и приговорен к 10 годам ИТЛ.

Уже понимая, что все дела, связанные с «политическими» арестами, с большой долей вероятности находятся в местных управлениях ФСБ, я написал запрос по месту ареста Александра – в УФСБ России по Саратовской области. К письму приложил копию листа из протокола допроса Вольдемара. Александр упоминался в нем в качестве брата, что доказывало мое родство с этим человеком. Остальные документы я уже предъявлял в саратовском УФСБ, когда побывал там лично.

Прошло чуть больше месяца – и в почтовом ящике лежал конверт: архивная справка и копии материалов дела Александра. Копии основательно «замаранные». Все фамилии, кроме фамилии Вагнер, были закрыты (стр. 70–79).

Логика «вымарывания» фамилий не ясна мне до сих пор. Видимо, степень «секретности» зависит от конкретного управления и сотрудников. Довольно часто я получал материалы с полностью открытыми данными, включая фамилии работников НКВД, – и это абсолютно правильно. Согласно законодательству об архивной работе, есть срок давности защиты персональных данных: любая информация, если ее не засекретили специально (решением комиссии), должна быть открыта по прошествии 75 лет. Но на практике так происходит далеко не всегда.

В деле Александра была закрыта фамилия второго подследственного. Как я понял, они были старыми друзьями, дружили около двадцати лет. Этот неизвестный друг работал врачом-окулистом в саратовской глазной клинике. В итоге его приговорили к высшей мере наказания – расстрелу, а Александр получил десять лет.

С неизвестным «подельником» они подружились еще в селе Красный Яр, где Александр Вагнер с женой жили до переезда в Саратов. В Красном Яре Александр тоже работал учителем. На форуме Wolgadeutsche.net (этот форум – очень полезный источник информации для всех, кто интересуется историей поволжских немцев, и место общения увлеченных и отзывчивых людей)[12] мне удалось найти фотографию учеников сельской школы, сделанную в 1928/29 учебном году. В центре снимка – Александр.

Что я узнал, прочитав дело? К моменту ареста Александр уже десять лет жил в Саратове, работал директором и преподавателем немецкого языка в немецкой школе на Дегтярной площади. Его общий учительский стаж составлял 82 года. Помимо учительства занимался музыкой, был дирижером народного оркестра.

Женат он был на Марии Давыдовне, в девичестве носившей фамилию Эмих. Она была младше его на двенадцать лет и тоже работала учителем в школе. Детей у них не было.

Судя по материалам допросов, дома у Александра и Марии часто собирались друзья и коллеги. Играли в шахматы, слушали радио, говорили на различные темы, обсуждали обстановку в стране. Следователь НКВД, который вел дело, превратил эти посиделки в своих протоколах в «антисоветскую фашистскую повстанческую группу».

Меня поразила «театральность» первого допроса Александра. Будто некий ритуал, от которого нельзя на шаг отойти. Потом – с незначительными вариациями – я встречал такое и в других делах. Единственный вопрос: «Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Признаете вы себя в этом виновным?» Ответ: «Нет, не признаю». Допрос окончен. Позже на лекции сотрудников проекта «Открытый список» я услышал интересный пример. Встретив один из протоколов подобных допросов в Государственном архиве РФ, исследователи обратили внимание на указанное в документе время: допрос начался около полуночи и закончился в районе четырех часов утра. Можно себе представить, что могло скрываться за этой парой коротких строк.

Александр быстро сдался. В деле есть два «чистосердечных признания», в которых он раскаивается в своих антисоветских взглядах и говорит, что «к своему стыду и позору, в последние годы поддался антисоветским настроениям» и теперь ему стало ясно, что он «встал на путь фашистов». Полтора года спустя мне удалось найти и получить в собственность его фотографию периода следствия, сделанную в тюрьме № 2 города Саратова, – и я понял все об этих признаниях. С казенной фотокарточки «анфас-профиль» на меня смотрел старый, осунувшийся и измученный человек. Когда Александра арестовали, ему исполнился уже 51 год. Жена в многочисленных запросах и прошениях писала, что он сильно болен. Неудивительно, что в ужасающих условиях тюрьмы его хватило ненадолго. Он был обычным человеком, который вряд ли мог себе представить, что когда-то окажется в подобной ситуации. Обычный человек не должен быть героем. Не должен быть готов к борьбе за трезвый рассудок в условиях голода, грязи и постоянного унижения человеческого достоинства. Это все – удел людей, сознательно идущих на риск, пестующих в себе эти качества задолго до того, как они могут понадобиться. Престарелый учитель и музыкант Александр таким не был.

Он предстал передо мной пожилым интеллигентом, до смерти напуганным, но сохраняющим надежду на то, что это все ошибка и во всем разберутся, надо только сказать правильные слова. Такие мысли часто встречаются на страницах воспоминаний и мемуаров – распространенное заблуждение «случайных» узников ГУЛАГа.

Почерк следователя был торопливым и неаккуратным, читался непросто. Я в очередной раз просматривал документы, вчитывался в текст – и вдруг взгляд «запнулся» о непонятное слово. Попробовал перечитать еще раз – не получается. Из контекста предложения я понял: архивисты не закрыли одну из фамилий. Причем через строчку она повторялась. Видимо, работники архива, как и я, не смогли разобрать текст и этой фамилии не заметили. Речь в предложениях, где она встречалась, шла об отце неизвестного «подельника» Александра. Говорилось, что он был учителем, жил в селе Красный Яр, был раскулачен и сбежал в город Ворошиловск (нынешний Ставрополь). По мнению следователя, этот человек был одним из главных организаторов антисоветской группы в селе Красный Яр. Кажется, появилась зацепка. Я снова и снова пытался прочитать фамилию, сравнивал и переставлял местами буквы. Наконец получилось. Похоже, фамилия этого человека была Лихтнер.

Помочь мне с поисками я попросил на том же форуме, посвященном немцам Поволжья. Нашел исследователя – Александра Винтера, который занимается историей образования в Поволжской республике, – и рассказал ему, что знал. Очень скоро он прислал краткую справку об учителе из Красного Яра Александре Андреевиче Лихтнере – очень талантливом педагоге и музыканте, чья фамилия встречается в нескольких воспоминаниях. Я моментально обнаружил его в базах репрессированных. Год рождения – 1879-й, уроженец села Красный Яр, учитель, проживал в городе Ворошиловске. 28 февраля 1938 года – уже после официального завершения Большого террора и после ареста и осуждения сына – его арестовали и расстреляли.

В справке была информация о составе семьи учителя Лихтнера. Один из сыновей – Виктор, 1901 года рождения. После «вымаранных» из дела Александра Вагнера фамилий указан именно этот год. Все совпало. Так в базах репрессированных появилось еще одно имя: Лихтнер Виктор Александрович, врач-офтальмолог, 37 лет. Расстрелян 15 октября 1938 года в городе Саратове. Реабилитирован 8 июля 1957 года за недоказанностью обвинений, справка об этом отправлена его брату.

На последней странице следственного дела Александра я нашел копию письма его жены, Марии Давыдовны. Она жила в городе Копейске Челябинской области (попала туда, скорее всего, тоже не по своей воле – поиски в этом направлении я сейчас веду) и писала в НКВД, просила рассказать о судьбе мужа. Последнее письмо от Александра она получила 1 октября 1945 года. Обратный адрес на этом письме был следующий: Соликамск, а/я 244.

Этот адрес – абонентский ящик 244 – я обнаружил в справочнике «Система исправительно-трудовых лагерей НКВД», составленном «Мемориалом»[13]. Усольский исправительно-трудовой лагерь Молотовской области (сейчас – Пермский край), печально известный Усольлаг. Один из страшнейших по условиям жизни и проценту смертности лагерей в системе ГУЛАГа. Я должен был узнать, почему не вернулся Александр и что с ним произошло.

Из Информационного центра МВД по Пермскому краю мой запрос перенаправили по месту хранения информации – в Отдел информационно-архивной работы ФКУ ЦИТОВ ГУФСИН России по Пермскому краю в городе Соликамске. Из этого отдела со сложным и длинным названием мне написали: материалы дела в отношении Александра Богдановича Вагнера на хранении есть, но предоставить их мне не могут. По причине того, что они засекречены.

Тогда я не очень разбирался в законах, но понял, что здесь что-то не так. Человек давно реабилитирован, а дело до сих пор засекречено? Пришлось понемногу знакомиться с законодательством в области архивной работы. Убедившись в том, что никаких оснований для сохранения секретности нет, я начал переписку с Соликамском. Оттуда писали, что у них работает специальная комиссия по рассекречиванию, которая планирует в 2017 году рассмотрение дел только за 1937 год. Мне до сих пор интересно, как давно начала работать и сколько всего успела рассекретить дел эта комиссия, если к 2017 году добралась только до 1937-го? В очередном письме я попросил считать его официальным заявлением на рассекречивание дела Александра Богдановича Вагнера, и получил ответ: заседание комиссии по моему вопросу назначено на IV квартал 2017 года. Учитывая новогодние праздники, я поставил «напоминалку» в планировщике на февраль 2018 года. Это был первый опыт такой долгой переписки с ведомствами. Я начал понимать ритм поисковой работы. Это будет не «спринт», а «марафон», и надо запасаться терпением.

Через полгода «напоминалка» сработала, а письма из Соликамска не было. Напомнив о себе еще раз, в марте 2018 года я обнаружил в почтовом ящике увесистый конверт: семьдесят листов копий личного дела Вагнера Александра Богдановича, заключенного Усольлага (стр. 80–90). Я удивлялся, как почтальон смог пропихнуть эту кипу бумаг в щель почтового ящика, и мысленно подсчитывал: на эту переписку у меня ушел без малого год.

Я не сразу понял, насколько редкий и информативный исторический источник у меня в руках. Личное дело заключенного – это «параллельная» документация. Хранящиеся в архивах ФСБ следственные дела посвящены непосредственно «преступлению», они начинались арестом и заканчивались осуждением; а личные дела заключенных начинались с оформления в тюрьме и «шли» вместе с человеком дальше – по местам заключения. Если в лагере он умирал, личное дело передавалось на бессрочное хранение. Если выходил из лагеря живым – личное дело уничтожалось, и в архиве оставалась учетная карточка, где кратко указывались основные анкетные данные и информация о перемещениях заключенного между лагерями, лаготделениями, лагпунктами и командировками.

Присланные копии – очень бледные, отвратительного качества – содержали богатейший материал. Я сразу разделил информацию на две части. Первая – документы, созданные еще в Саратове, в тюрьме № 2. Медицинские заключения, протоколы обысков, уведомления о том, что от заключенного принято заявление, и тому подобное. И здесь же – копия решения Тройки при Управлении НКВД по Саратовской области. Только, в отличие от следственного дела, без закрытых и «замаранных» фамилий.

Рядом с фамилией Александра Вагнера я прочитал: «Лихтнер В.А.». Сделанные по косвенным данным выводы полностью подтвердились.

Вторая часть документов – с места заключения, из Усольлага. В личном деле хранились письма жены осужденного Вагнера, Марии Давыдовны, на имя начальника лагеря. Она писала о том, что ничего не знает о судьбе мужа, не получает от него писем, что деньги, посланные для него, возвращаются. Рассказывала, как сильно он был болен перед арестом, просила свидания с ним. Ответы приходили стандартные – массово отпечатанные типографским способом маленькие карточки, куда от руки вписывали только имя заключенного: «Ваш муж… находится в Усольском исправительно-трудовом лагере, и в свидании с ним Вам отказано». Особенно меня поразил один ответ, где говорилось о том, что «вопрос о свидании рассматривается только по ходатайству самого заключенного, а не родственников». Интересно, много ли было случаев, когда такие ходатайства заключенных приняли и рассмотрели?

В начале срока, в 1939 году, в деле встречаются такие характеристики, данные Александру: «Находится в Булатовском л/п (лагерном пункте. – А.М.), работает в качестве лесоруба, норму выполняет на 101 %». Со временем ситуация меняется: начинается война, Усольлаг голодает, катастрофически возрастает уровень смертности. В следующих характеристиках Александр Богданович значится «кипятильщиком», потом «дневальным». Заключения медицинских комиссий, по результатам которых его допускают к таким работам, – летопись медленного, но неуклонного пути к смерти от истощения и болезней. После «дневального» он становится «дезинфектором», потом «ассенизатором». Инвалид второй группы, [трудоспособность] 40 %, резкая потеря веса, шум в ушах, экзема, шаркающая походка и еще целый букет диагнозов.

В июне 1944 года Александра выписали из Центральной больницы Усольлага НКВД «с улучшением». Категория труда – «инвалид работающий». Звучит как биологическое описание животного или насекомого. Прилагавшаяся к этому заключению рекомендация комиссии поразила меня своим цинизмом и полным отсутствием человечности: «Использовать в качестве швейцара или в КВЧ как скрипача».

Похоже, последней рекомендации в лагере следовали: Александр получал поощрения и благодарности, выглядящие особенно страшно и нелепо на фоне медицинских диагнозов. В марте 1943 года за участие в постановке «Ой, не ходи, Грицо, май на вечерицы» ему объявили благодарность и премировали «предпосылкой». В мае 1945-го – уже почти живой труп – получил благодарность «за хорошую подготовку программы первомайского концерта».

Дальше выводы медкомиссий становятся все безнадежнее, заключение последней: «больной хроник – неизлечим». 20 октября 1945 года в Усольлаге НКВД, ОЛП № I[14], командировке № I[15] был составлен акт о смерти Александра Богдановича, а позже в тот же день в поселке Нижнее Мошево под Соликамском – акт о его погребении. Александра похоронили на кладбище командировки № 1 в поселке Верхнее Мошево, «в могилу размером глубина 1,5 метра, ширина 0,8 метра, длина 2 метра, с насыпью вверх от уровня земли 0,5 метра». Вот такая точность. Вместо номера могильного столбика в акте стоит многоточие.

Сейчас на месте Центральной больницы Усольлага, где провел последние дни перед смертью Александр и недалеко от которой его похоронили, находится Лечебно-исправительное учреждение УТ 889/I7 УФСИН – тубдиспансер УФСИН по Пермскому краю. То есть больница для заключенных, как и семьдесят лет назад. Мое письмо на имя главврача этой больницы осталось без ответа, зато откликнулась жительница поселка Верхнее Мошево – единственная, которую мне удалось найти в «Одноклассниках». Она написала, что живет в поселке давно и все знает про этот район. Кладбище там одно, оно старое, и на нем до сих пор хоронят заключенных. Так что, скорее всего, я знаю примерное место захоронения Александра Богдановича.

Его вдова Мария Давыдовна в одном из писем в органы безопасности упоминает свидетельство о смерти Александра, выданное Саратовским ЗАГС. Дата смерти ее мужа, согласно этому документу, – 1946 год. Но в лагерном акте о смерти, как мне теперь известно, был указан 1945 год. Так я впервые в своей поисковой работе столкнулся с выдачей родственникам официального документа с фальшивыми данными о смерти. Позже их встретится множество.

Еще одной находкой в личном деле стала следственная фотография Александра. Обнаружив ее бледную ксерокопию, я написал очередной запрос: прошу выслать оригинал. Я уже знал, что как родственник репрессированного имею право на получение сохранившихся в делах фотографий, личной переписки и документов. Через полтора месяца я держал в руках последнее прижизненное фото Александра Богдановича Вагнера – поволжского немца, учителя и музыканта, заключенного Усольлага.

1 Похороны матери Доротеи Вагнер. Слева направо: сестра Елизавета, братья – Александр, Эмануил и Вольдемар. Рейнгардт, 1928 год.

2 В верхнем ряду слева направо: братья – Александр, Вольдемар и муж сестры Тимофей Ермаков.

В нижнем ряду слева направо: брат Эмануил, жена брата Александра – Мария, мать – Доротея, предположительно, ребенок Ермаковых и сестра Елизавета.

3 Жены репрессированных братьев: Паулина – жена Вольдемара, Гермина – жена Эмануила, Мария – жена Александра.

4 Школа в Красном Яру. 1928/1929 год. Фото из архива Анны Беллер (Германия).

5 Александр Вагнер. Фотография из личного дела осужденного. Саратовская тюрьма, 1938 год.

Архивное уголовное дело Александра Вагнера ОФ-12739.

Личное дело осужденного Александра Вагнера № 24889.

Иван. Брат в нужде

Искать информацию об Иване Вагнере я начал в Российском военно-историческом архиве. Из протокола допроса Вольдемара я знал, что он служил в Тифлисе[16] в чине старшего унтер-офицера. Но архивные материалы о Первой мировой войне у нас еще очень плохо переработаны и оцифрованы – найти ничего не удалось. В одной из баз репрессированных я обнаружил информацию об Иване Богдановиче Вагнере 1888 года рождения, но он оказался лишь полным тезкой «моего» Ивана, репрессированным в Казахстане в 1942 году.

«Иван Богданович Вагнер, 1890 года рождения, с низшим образованием, до военной службы рабочий, с 1911-18 год в царской армии в чине старшего унтер-офицера в г. Тифлисе от артиллерии. С 1918-22 год в РККА – рядовым. Два года жил у тестя Шпиндлер Готфрид Карловича в селе Рейнгардт, который во время коллективизации был раскулачен. С 1924 года он живет в г. Баку, где работает проводником на железной дороге». Я смотрел на эту выписку из допроса Вольдемара о членах его семьи и долго «не замечал» упомянутый в ней город Баку. Наконец меня осенило: можно написать запрос в Азербайджан.

Где именно хранятся уголовные дела репрессированных в Азербайджане, я, конечно, не знал и наугад обратился в Главное управление оперативной и статистической информации Министерства внутренних дел Республики Азербайджан. Нотариально заверенные копии документов, заказное письмо за границу – запрос получался недешевый, и я решил для начала послать только одно письмо. Российские архивы иногда самостоятельно пересылают запросы туда, где хранится дело, и я понадеялся, что так произойдет и в Азербайджане. Через два месяца получил ответ: информации нет, но советуем написать в Службу государственной безопасности (СГБ). Пришлось готовить второе письмо.

Два месяца ожидания – и вот я вынимаю из конверта фотографию Ивана. Большой, увеличенный до формата А4 снимок из следственного дела, напечатанный на цветном принтере. С него на меня смотрит один из моих прадедов – уставший человек в протертой до дыр старой одежде. Изрезанное морщинами лицо и взгляд измученного жизнью работяги.

Помимо фотографии в конверте лежала архивная справка и копии нескольких документов: анкеты, решения Особого совещания при НКВД, решения о пересмотре дела Прокуратурой Республики Азербайджан. В архивной справке говорилось, что Иван был арестован в самом конце 1934 года, 21 декабря, а осужден 26 апреля 1935 года. Забегая вперед, скажу, что следствие по его делу завершили меньше чем за две недели. В протоколе допроса Ивана от 2 января 1935 года указано: «2-го января 1935 г. мне объявлено об окончании следствия по моему делу».

Ивана осудили по статьям 66 и 72 Уголовного кодекса Республики Азербайджан (они соответствовали пунктам 4 и 10 статьи 58 УК РСФСР) и вынесли, можно сказать, безобидный по тем временам приговор – три года ИТЛ. Удивительное совпадение: в качестве пункта назначения отправленного по этапу Ивана в деле значился Мариинск – то самое место, где в октябре 1935 года оказался его младший брат Вольдемар.

Многое начинало проясняться, но мне этого было уже мало. Я успел привыкнуть к тому, что с делами можно знакомиться подробнее. Ответом на мой второй запрос был простой и четкий отказ. Из Баку писали, что материалов выслано достаточно, а остальное мне отправить не могут: «В соответствии со ст. ст. 14 от 19.06.1998-го года Закона Азербайджанской республики № 505-IQ “О свободе информации” и 13.5, 21.2 от 29.06.2004-го года Закона Азербайджанской республики № 711-IIQ “О разведывательной и контрразведывательной деятельности” с целью защиты прав лиц, проходивших по делу и дававших свидетельские показания, ознакомление с показаниями свидетелей и протоколами допросов, имеющихся в архивно-уголовном деле не представляется возможным».

Поискав в интернете указанные в письме законы и статьи, я понял: они говорят совсем не о моем случае. Эти запреты применимы к настоящей контрразведке и настоящим преступникам, а мой запрос – о незаконно осужденном человеке, невиновность которого давно признана прокуратурой. Но чтобы грамотно возражать, мне нужен был кто-то, знающий законы и обычаи Азербайджана. Так мы познакомились с Эльдаром Зейналовым.

Эльдар – директор Правозащитного центра Азербайджана. Я написал ему подробное письмо, рассказал о зашедших в тупик переговорах – и очень быстро получил ответ. Эльдар перечислил нужные мне статьи законов, сопроводил их профессиональными комментариями и посоветовал написать два письма. Первое – на имя главы СГБ. Второе – ни много ни мало президенту Азербайджана.

Президента я решил приберечь на самый крайний случай, а обращение к главе СГБ сочинял несколько дней. По совету Эльдара я писал не сухой официальный запрос, а эмоциональное, но обоснованное ссылками на законы письмо. Я писал о важности истории семьи и поиска своих корней, отмечал, как важно внукам знать, где похоронены их предки, – и что меня этой возможности лишают. Эльдар одобрил текст, и я отослал еще одно заказное письмо в Азербайджан. Через три месяца пришло очень короткое официальное письмо: «Высылаем Вам копии материалов дела Вагнер Ивана Богдановича» – и в приложении – копии протоколов обыска, допросов и другие документы. Я победил (стр. 102–110).

Личное дело заключенного Ивана Вагнера я тоже нашел. Начал с управлений ФСИН и МВД Кемеровской области, в состав которой сейчас входит Мариинск. Но оказалось, что искать нужно было в Новосибирске: в конце 1930-х это была территория большого Западно-Сибирского края, и Новосибирск был его столицей. Положительный ответ пришел из УМВД. Сначала мне прислали копии шести листов с официальным письмом о том, что направляют «материалы непроцессуального характера». Пришлось сделать повторный запрос и указать, что в законе ничего не говорится об ограничении доступа к «процессуальным» или «непроцессуальным» документам. Ответом был конверт с двадцатью семью листами – полный текст личного дела заключенного Вагнера (стр. 111–114).

Иван был единственным в семье сельского учителя Богдана Вагнера, кто получил только начальное образование и рабочую профессию – стал молотобойцем в кузнице. В 1912 году его мобилизовали в царскую армию, где он прослужил шесть лет, закончив службу оружейным мастером на артиллерийском складе в Тифлисе. В 1919 году Ивана призвали уже в Красную армию; он служил в Кавказском полку в Новочеркасске оружейным мастером-инструктором. Демобилизовался, вернулся домой, работал слесарем. А в 1924 году уехал в Баку в поисках лучшей жизни. Возможно, покинуть родное Поволжье его заставил голод.

О жизни Ивана Вагнера в Баку на основании полученных мной материалов и собственной информации, накопившейся за годы работы по этой теме, Эльдар Зейналов написал статью «ГУЛАГ: “Кондуктор, нажми на тормоза!”»[17], за которую я ему безмерно благодарен – вряд ли я сам смог бы сделать более подробный анализ этих документов. В статье он рассказывает, что жизнь Ивана на новом месте была непростой и бедной.

Он работал грузчиком, мукомолом, сторожем на авторемонтном заводе, где получал зарплату 78 рублей в месяц.

«Чтобы стало понятней материальное положение Вагнера, отмечу, что в феврале 1933 года в провинциальных городах килограмм говядины стоил примерно 1,80-2 руб. (речь идет о самом дешевом, IV сорте говядины. – А. М.), топленое масло – 60 руб./кг, сливочное масло 60–70 руб./кг, молоко – 5–5,50 руб. за литр, куриные яйца – 2 руб. за десяток, картофель – 5–6 руб./ кг и т. д. То есть зарплаты хватало на килограмм сливочного масла или 15 килограммов картошки.

Жил Вагнер в небольшой хибаре недалеко от железнодорожного вокзала, на 4-й Параллельной улице, 78. Дом этот сохранился и поражает своим бедным видом (но ведь в нем до сих пор живут!)»[18].

Иван жил в Баку не один. У него была жена Софья Генриховна, которая работала уборщицей на мясокомбинате, и шестилетний сын Виктор. За четыре месяца до ареста глава семьи устроился работать кондуктором на Закавказской железной дороге.

Позже на допросах он не отрицал, что ругал советскую власть – в основном в нетрезвом виде, выпивая с приятелями Карлом и Христианом. Нашлись, конечно, и свидетели, которые показали: «Вагнер говорил, что положение в Германии гораздо лучше, чем в СССР, что там население лучше обеспечено, что сообщения советской прессы о положении в Германии – ложны».

«Отдельные моменты, которые я помню, включали ругань по поводу Соввласти и восхваление немцев в Германии» – недовольство собственным материальным положением в следственном деле Ивана превратилось в «укрепление авторитета нынешней Германии» и «фашистскую агитацию».

Подкреплялось это обвинение тем, что Иван Вагнер с 1933 года получал из Германии материальную помощь. Как уже говорилось выше, из всей семьи Иван оказался устроен в жизни хуже всех. И вот в 1933 году младший брат Вольдемар, служивший пастором в Петербурге, написал брату в Баку письмо, в котором расспрашивал, как он живет, как устроился на новом месте. Узнав о том, что брат нуждается, Вольдемар предупредил Ивана: ему скоро придет извещение. И действительно, через три недели Иван Вагнер получил от немецкой фирмы «Фаст и Бриллиант» (Fast & Brilliant) уведомление о том, что в Торгсин для него поступило десять немецких марок.

Эльдар Зейналов в статье об Иване подробно описывает, как работала система денежных переводов через Торгсин: «Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами), созданный в 1931 году, был аналогом более поздних советских валютных магазинов “Березка”. В условиях товарного голода в стране, в магазинах Торгсина “валютные ценности” (золото, серебро, драгоценные камни, предметы старины, валюту) можно было обменять на пищевые продукты или другие потребительские товары. […] Помимо прочего, Торгсин предлагал иностранцам и низкую комиссию за денежные переводы и продуктовые посылки. Этой возможностью и решили воспользоваться зарубежные гуманитарные организации, информированные о бедственном положении советских немцев.

В частности, в Германии, где после Первой мировой войны осело немало немцев из Российской империи, ими в 1922 году было создано общество “Братья в нужде” (Bruder in Not). Его организаторы собирали помощь для немцев еще со времен голода в Поволжье (1921–1922).

Советская власть в тот период усиленно опровергала слухи о голоде и нужде в СССР, которые невыгодно контрастировали с заявлениями о победе социализма. […] В августе 1934 года СССР объявил организацию “Братья в нужде” антисоветской и отказался принимать от нее пожертвования и посылки. На их получателей начали оказывать давление, чтобы они письменно отказывались от “гитлеровской помощи”, а некоторые получатели подверглись репрессиям»[19].

Созданная на одиннадцать лет раньше, чем само Министерство пропаганды Германии, организация «Братья в нужде» была объявлена в СССР ее проектом – а значит, считалась «фашистской». Одним из репрессированных за получение финансовой помощи и стал Иван Вагнер. Ему успело прийти восемь или девять переводов, шесть из них были на десять марок, остальные – по восемь-девять. О получении каждого перевода Иван писал брату и отправил в Берлин несколько открыток с благодарностью.

Кроме того, зная других нуждающихся бакинских немцев, он давал им тот адрес, откуда получал материальную помощь. Деньги начали приходить и им. Так Иван Вагнер превратился в «злостного распространителя адреса этой организации». Согласно материалам дела, он поделился им с 24 знакомыми. Некоторые из них впоследствии дали против Ивана показания, в том числе на очных ставках. Один рассказал, что узнал от Вагнера о том, что организация «Братья в нужде» выявляет в Германии лиц, которые имеют в СССР родственников, собирает среди них пожертвования и отправляет эти деньги в СССР через Торгсин. «Подтверждена осведомленность Вагнера о работе и задачах, стоящих перед этой организацией» – такой вывод сделал следователь из этих показаний.

Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения Ивану Вагнеру от 21 декабря 1934 года подписал оперуполномоченный 1-го отделения Особого отдела (00) УГБ АзУНКВД Роберт Лейхт – этнический немец. Он занимался «разработкой» шпионских связей советских немцев в Азербайджане. «Связавшись с фашистской благотворительной организацией в Германии, осуществлявшей враждебную против Союза ССР деятельность, обращался в эту организацию за помощью, получал эту помощь денежными переводами, распространял среди советских граждан и систематически вел фашистскую агитацию» – так звучало обвинение Ивана Вагнера по статьям 66 и 72 Уголовного кодекса Азербайджанской ССР.

При аресте у Ивана изъяли старый ремень, жестяную коробку, карандаш с металлическим наконечником и профсоюзный билет. Больше взять было нечего: оперуполномоченный Павел Хентов в тот же день провел в доме Вагнера обыск, но ни вещественных доказательств, ни ценностей не нашел. Постановление об аресте согласовал начальник отдела Май, утвердил замначальника АзУНКВД Иван (Янис) Пурнис.

В арестном доме, куда доставили Ивана, сейчас располагается Управление пограничной охраны Азербайджана. Вот что пишет об этом здании Эльдар: «В то время оно имело подвальные камеры для содержания подследственных. При размещении особо отметили, что его (Вагнера. – А. М.) можно разместить в любую камеру, кроме 35-й и 46-й. В результате остановились на камере № 33, а после завершения следствия – № 37.

Надо полагать, что в “запретных” камерах 35 и 46 сидели арестованные по этому или похожим делам. Сейчас уже известно, что в Баку по делу Вагнера проходили 24 получателя помощи, по аналогичному делу Фриц и Куфельд – 12 человек, по делу Беккера – 5 человек. В Еленендорфе (Ханларе) “гитлеровскую помощь” получали 19 человек во главе с Шульдайс, в Гяндже —14 человек во главе с Лер. Кто-то из них проходил как свидетель, но 9 “злостных распространителей адресов” репрессировали.

Из рассказов политзаключенных более раннего времени (1920-х годов) известно, что тяжелые условия в некоторых из камер изолятора НКВД использовались для оказания давления на подследственных, будучи формой пытки. Например, одна камера была без окон и освещения, с полной темнотой, в другую при ветре с моря через пол поступала вода, заливавшая пол. Обычно уже этого, без всяких избиений, было достаточно, чтобы сломить арестованного и заставить дать нужные показания. В более поздние годы, когда НКВД получил разрешение избивать, Особый отдел широко применял избиения и “стойки”, и тот же опер Хентов в 1938 году забил до смерти подследственного»[20].

Следствие по делу Ивана завершили быстро, через тринадцать дней после ареста – 2 января 1935 года. В деле очень много карточек – вызовов на допросы, причем его допрашивали и после завершения следствия, видимо, «выжимали» что могли. Начальник 1-го отделения Вартан Тевосян послал дело в Особое совещание при НКВД СССР. 26 апреля 1935 года ОСО присвоило Ивану литеру КРД («контрреволюционная деятельность») и постановило заключить в исправительно-трудовой лагерь на три года.

Склероз, малокровие и другие расстройства, может быть использован на легком труде, но при этом здоров и пригоден к этапированию. С таким заключением Ивана Вагнера отправили из Баку в Мариинск, в Сиблаг НКВД. Он прибыл туда 13 июля 1935 года. Из ведомости в личном деле заключенного видим, что, несмотря на вторую степень трудоспособности, работы Иван не избегал. Надеялся, что благодаря системе «зачетов»[21], перевыполняя план, сможет выйти досрочно. Но в апреле 1937 года «каэрам» – осужденным за «контрреволюционную деятельность» – отменили «зачеты», оставили сидеть «до звонка». Копия распоряжения об отмене «зачетов» есть и в деле Ивана Вагнера. А сразу за ней – свидетельство о смерти. Похоже, это неслучайное соседство: погибшая надежда на освобождение, сломив дух заключенного, подорвала и его здоровье.

Последним местом заключения Ивана был 9-й Ахпунский ОЛП (сейчас – город Темиртау Кемеровской области). Этот лагерный пункт, организованный для разработки рудника, считался штрафным – туда отправляли осужденных за бандитизм и «каэров». Почитав об этом лагере подробнее и познакомившись с несколькими воспоминаниями об условиях, в которых работали заключенные, я понял, в какой ад попал Иван. Шансы вернуться оттуда живым были минимальными.

Иван Вагнер умер от крупозного воспаления легких в стационаре 9-го Ахпунского ОЛП 7 августа 1937 года. До конца своего срока один из трех братьев моего прадеда не дожил всего несколько месяцев.

Завершить рассказ об Иване мне хотелось бы еще одной цитатой из статьи азербайджанского правозащитника Эльдара Зейналова. Вот что он узнал о судьбе сотрудников НКВД, которые сфабриковали дело Вагнера в Баку: «…Некоторым из них довелось испытать страх перед расплатой во время хрущевской “оттепели”.

Так, Хентов был арестован в ноябре 1938 года и в 1939 году приговорен к 5 годам лагеря за то, что “перестарался” и забил насмерть подследственного.

Освобожден досрочно и отправлен на фронт. Дожил до “оттепели”, допрашивался о пытках и фальсификациях. Умер в 1957 году в 41 год.

Сумбатов в январе 1938-го был уволен с должности наркома внутренних дел Аз. ССР и отозван в Москву, но отделался легким испугом. К моменту смерти Сталина он был зам. председателя Совмина Аз. ССР (по нынешним меркам вице-премьером). Был арестован по делу о репрессиях, сошел с ума и умер в психбольнице в 1960-м.

Пурнис был арестован по политическим мотивам и расстрелян в 1938 году. Лейхт в 1940-м уволен из НКВД, выслан как немец и умер в ссылке. Май был уволен в 1938-м как беспартийный и умер в 1941 году в Москве. Тевосян был уволен 7 марта 1939-го и потом вплоть до смерти тихо проработал в Молдове и Москве по линии Министерства заготовок.

В официальном отчете АзУНКВД Сумбатов сообщает, что усилиями его подчиненных из Особого отдела в 1935 году был репрессирован 381 местный немец. Среди них обнаружили агентуру гестапо, резидентуры и фашистские группы в Казахе и Траубенфельде, фашистский актив в колониях, получателей “гитлеровской помощи”, антисоветских церковников. Не забыли арестовать членов немецкого кооператива “Конкордия”, составлявшего конкуренцию колхозам, и выслать в Карелию немецкое кулачество (с семьями)»[22].

Иван Вагнер. Фотография из следственного дела. Баку, 1935–1936 год.

Архивное уголовное дело Ивана Вагнера.

Личное дело осужденного Ивана Вагнера № 15454.

Эмануил. Трудовая армия для отца и сына

Об Эмануиле, третьем из братьев Вагнеров, мне долго ничего не удавалось узнать. В протоколе допроса Вольдемара говорилось, что Эмануил был учителем и работал в школе в селе Альт-Урбах АССР Немцев Поволжья. Ни на тематических форумах, ни в УФСБ и УМВД Саратовской области не было никакой информации о нем и его семье.

Поиски не двигались, пока моя тетя Нина, младшая сестра отца, не вспомнила о том, что прабабушка Паулина, когда жила в Казахстане, переписывалась с некой Герминой – которая, кажется, была женой Эмануила. У тети Нины даже сохранилась фотография встречи трех жен репрессированных братьев: Паулины, Марии и Термины (стр. 67). Судя по всему, фото было сделано в Казахстане. Я предположил, что Термина попала в Казахстан не случайно.

Решив начать «от большого к малому», я написал запросы о семье Эмануила в центральные архивы: Главный информационно-аналитический центр МВД России и Центральный архив ФСБ России. Из архива ФСБ ответ пришел отрицательный, как я и ожидал. А ГИАЦ МВД ответил очень странно и расплывчато. Архивисты писали: информации о применении репрессий по отношению к Эмануилу и членам его семьи нет, но если я хочу самостоятельно продолжить поиск, мне стоит обратиться с запросами в Информационные центры УМВД Саратовской и Оренбургской областей.

От Саратовского УМВД я уже получал отказ, но откуда взялась Оренбургская область, если нет информации о применении репрессий? К этому моменту я был достаточно хорошо подкован в оформлении запросов и в письме в Оренбург запросил все «по максимуму» (сейчас этот образец запроса я высылаю всем, кто обращается в наш Центр документации; вы можете найти его в разделе «Приложения» этой книги). Полностью изложив законодательную основу моего запроса, я просил выслать, помимо архивной справки и копий дела, сохранившиеся в деле фотографии, личную переписку и документы.

Через полтора месяца мне пришел ответ: в архиве Оренбургского УМВД есть сведения о пребывании на спецпоселении Вагнеров Эмануила, Термины, а также сыновей, Эдмунда и Вальтера. Чтобы получить эти сведения, мне необходимо выслать нотариально заверенные копии документов. Дело в том, что, когда я делаю первый запрос и не уверен в его результатах, я обычно прикладываю простые ксерокопии документов: посылать в каждом письме по несколько нотариальных копий слишком разорительно. Естественно, заверенные копии тут же были отправлены, и скоро я получил ответ: подробную архивную справку, анкеты, четыре фотографии и по две автобиографии каждого из членов семьи. Их Вагнеры писали в 1949 и 1952 годах – видимо, при какой-то перепроверке данных.

Автобиография Эмануила, как недостающий элемент пазла, заполнила те пробелы, которые оставались в биографии моего прадеда Вольдемара. Я никак не мог понять, почему, если вся семья Вагнеров жила в Рейнгардте, старшие братья Александр и Иван родились в соседней колонии Шефер (Липовка), а Вольдемар местом своего рождения и вовсе указывает Владикавказ. Я даже посылал запросы в Осетию, но мне ответили, что метрические книги лютеранских церквей у них не сохранились.

Эмануил писал, что тоже родился во Владикавказе в 1892 году. Объяснялся этот факт работой отца. Готтлиб Вагнер (на русский манер – Богдан) был по профессии земским учителем, но в какой-то момент ему пришлось устроиться на железную дорогу. Работа весовщика на станциях была связана с постоянными переездами, довелось пожить и во Владикавказе. Эмануил писал, что из-за этих переездов не мог начать учиться аж до 13 лет. Но отец-преподаватель занимался с детьми самостоятельно дома, так что отсутствие школы в их жизни не помешало получить хорошее образование.

После Первой русской революции 1905 года и поражения в Русско-японской войне в стране начался кризис. Готтлиб потерял работу на железной дороге, больше никуда устроиться не удавалось, и старшие дети были вынуждены пойти работать на табачную фабрику в Махачкале. Пытаясь выбраться из тяжелой финансовой ситуации, отец принял решение вернуться на родину, в Поволжье. Здесь он вновь смог начать работать по специальности, а детей отправил учиться в Марксштадт.

Окончив марксштадтское училище, Эмануил работал учителем в разных селах Поволжья. В 1925 году он женился на Термине Шпиндлер. Она была из его родного села Рейнгардт. В 1926 году у них родился первенец – сын Вальтер. В 1928 году – второй сын, Эдмунд.

Репрессий конца 1930-х годов семье Эмануила удалось избежать, но они все-таки разделили трагическую участь, попали под печально известное насильственное массовое переселение немцев из Поволжья. После выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья» от 28 августа 1941 года в кратчайшие сроки было выселено все немецкое население республики. Это принудительное переселение стало одним из крупнейших за весь сталинский период советской истории: буквально за месяц руками чекистов уничтожили интереснейшее национальное и культурное образование на территории нашей страны. За первые два месяца, согласно отчетам НКВД, выслали 400 тысяч человек, всего за годы войны – около 950 тысяч (такие данные, в частности, приводит Виктор Земсков в книге «Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960»[23]).

Есть масса воспоминаний об этих событиях. Люди собирались в спешке, срочно. Приходилось бросать все: дома, скот, хозяйство. Плакали дети, лаяли оставшиеся на цепях собаки, на все лады кричал домашний скот. Переселенцев перевозили в товарных вагонах под конвоем, в ужасающих условиях. До места назначения добирались по несколько месяцев. Так как уже началась война, множество составов шло навстречу – и их приходилось пропускать, постоянно останавливаясь на запасных путях и в тупиках. Из-за спешки мало кому удалось взять с собой достаточно еды, никто не рассчитывал, что мучительный переезд затянется так надолго. Многие не доехали до места назначения.

Большинство составов направляли в Сибирь и Казахстан. Эмануил и его семья попали в Красноярский край, Пировский район, село Грязновка. Но не успели Вагнеры прийти в себя, как их ждала новая беда. В самом начале 1942 года Эмануилу пришла повестка в военкомат. Но отправили его не на фронт, а в трудовую армию, как и абсолютное большинство советских немцев.

Руководство страны не доверяло целому народу, который уже двести лет жил на территории России, считал ее своей родиной, воевал за нее в Первой мировой войне. Для «неблагонадежного» народа, советских немцев, была придумана специальная армия – трудовая, уникальное изобретение сталинской эпохи. Представители «виноватых» национальностей через военкоматы попадали фактически в лагеря. Тот же забор, та же «колючка», бараки, конвой, пайка. Они не были осужденными: никаких статей, судов, уголовных дел; они считались мобилизованными, призванными на службу. Но несли эту службу за колючей проволокой и в условиях, как пишут в многочисленных воспоминаниях бывшие трудармейцы, зачастую худших, чем настоящие заключенные по соседству. Потери на этом «фронте» были катастрофическими: трудармейцы строили важнейшие на тот момент заводы и фабрики, стройка шла в форсированном темпе – с потерями не считались.

Термина осталась одна с двумя детьми. Работала прядильщицей в Пировском райпотребсоюзе. А через полгода после мобилизации Эмануила в трудармию призвали их старшего сына Вальтера. Ему было 16 лет. Младший Эдмунд остался с матерью. В автобиографии Эдмунд писал, что в 13 лет из-за тяжелейшего финансового положения был вынужден пойти работать – устроился учеником в сапожную артель, где трудился три года.

Вальтер Вагнер попал в Бугуруслан Оренбургской области, где тогда шло активное освоение местных нефтяных запасов. Он работал в тресте «Бугурусланнефть» до 1 сентября 1948 года. На какой стройке работал Эмануил, я пока не смог выяснить. Известно, что домой Эмануил Вагнер вернулся в 1947 году. Здоровье было подорвано, он тяжело болел туберкулезом. В том же году семья получила приглашение от старшего сына. Вальтер поступил на 1-й курс Бугурусланского нефтепромыслового техникума, видимо, начал обустраивать свою жизнь и звал семью переехать к нему. Так Вагнеры оказались в Оренбургской области.

Здоровье не позволяло Эмануилу работать по специальности. Педагог с многолетним стажем и большим опытом трудился вахтером в поликлинике. Старший сын, окончивший техникум, работал в «Бугурусланнефти», а младший поначалу смог устроиться только грузчиком в пункт приема черного металла. К моменту переселения из Поволжья Эдмунд окончил пять классов школы, а в Красноярском крае было уже не до учебы. Думаю, рабочая специальность сына учителя – вынужденный выбор, который поставила перед ним сама жизнь. В Бугуруслане он окончил курсы и стал экскаваторщиком.

Мне пока не удалось выяснить, что произошло с этой семьей дальше. По непроверенным слухам, сыновья Эмануила с семьями перебрались в Сорочинск той же Оренбургской области, а оттуда в 1990-е годы – на свою историческую родину в Германию, которую их предки так давно покинули в надежде на лучшую жизнь. Но подтвердить эти данные документально я пока не смог.

1 Приглашение на Пасху, отправленное семьей Эмануила Паулине Вагнер. Рейнгардт, 9 апреля 1928 года. Оборот приглашения на Пасху. Отправлено семьей Эмануила Паулине Вагнер. Рейнгардт, 9 апреля 1928 года.

2 Эмануил Вагнер. Фотография из личного дела спецпоселенца.

3 Гермина Вагнер. Фотография из личного дела спецпоселенца.

4 Вальтер Вагнер. Фотография из личного дела спецпоселенца.

5 Эдмунд Вагнер. Фотография из личного дела спецпоселенца.

Личное дело Эмануила Вагнера № 1186.

Вольдемар. Судьба пастора

Вольдемар был младшим ребенком в семье Готтлиба и Доротеи Вагнеров. Он родился в 1898 году во Владикавказе. Когда вся семья вернулась с Кавказа в поволжский Рейнгардт, Вольдемар, как и братья, поступил в марксштадтское центральное училище. Отучился 4 года. В 1914 году умер отец, а Вольдемар в этом же году стал кистером рейнгардтской кирхи. (Кистер – это младший чин служителя в лютеранской церкви, не имеющего сана священнослужителя[24].) Этот выбор стал решающим в жизни Вольдемара Вагнера. С тех пор вся его жизнь была связана с лютеранской церковью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

БАМ (Байкало-Амурская магистраль) – железная дорога в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Основной путь «Тайшет – Советская Гавань» строился с перерывами с 1935 по 1984 год. В 1930-1940-е годы магистраль строили силами заключенных исправительно-трудовых лагерей. Общая протяженность магистрали 4300 км.

Вернуться

2

«Большой дом» – неофициальное название восьмиэтажного здания в Санкт-

Петербурге на Литейном проспекте, в котором находится Управление ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Здание было построено в 1932 году для Управления Полпредства ОГПУ (позднее НКВД) по Ленинграду и Ленинградской области.

Вернуться

3

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лагерей и колоний (1930-

1956). После публикации художественно-исторического произведения А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» эта аббревиатура стала символом беззакония, каторжного труда и человеческого бесправия.

Вернуться

4

Степанова Мария. Памяти памяти. Романс. – М.: Новое издательство, 2017. С. 152.

Вернуться

5

Наряду с написанием Готтлиб в документах встречается Готлиб.

Вернуться

6

Там же.

Вернуться

7

Артур Леопольд Мальмгрен (1860–1947) – доктор теологии, епископ Евангелическо-лютеранской церкви России. В 1891–1930 годах – пастор церкви Св. Анны в Санкт-Петербурге. В 1927 году руководил всей Евангелическо-лютеранской церковью СССР, так как епископ Теофил Мейер (служивший в Москве) перенес инфаркт. В 1932 году был привлечен к уголовному делу, по окончании которого расстреляли 20 человек, но не был осужден благодаря ходатайству немецкого консульства. В 1933 году после смерти епископа Мейера принял руководство обоими церковными округами, но после допроса в ОГПУ в 1936 году выехал из СССР. (Источник: Евангелическо-лютеранская церковь и советское государство (1917–1938) II О. А. Лиценбергер; [Междунар. союз нем. культуры]. 2-е. изд. – М.: Готика, 2000. С. 366.)

Вернуться

8

Особое совещание при наркоме внутренних дел СССР – внесудебный административный орган, действовавший с 1934 по 1953 год. Особое совещание имело право выносить приговоры о заключении в исправительно-трудовые лагеря, ссылке, высылке. В 1941–1945 гг. Особому совещанию было предоставлено право выносить приговоры к высшей мере наказания – расстрелу.

Вернуться

9

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) – с декабря 1938 по декабрь 1945 года нарком внутренних дел СССР, входил в ближайшее окружение Сталина.

Вернуться

10

Тройки НКВД СССР – органы внесудебных репрессий при региональных управлениях НКВД, созданные на основании оперативного приказа наркома внутренних дел СССР № 00447 для проведения операции по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Существовали с августа 1937 г. по ноябрь 1938 г. В состав троек входили руководители местных органов НКВД, первые секретари соответствующих комитетов ВКП(б) и местные прокуроры или руководители местных исполкомов. Тройкам предоставлялось право судить по «первой категории», то есть приговаривать к расстрелу, и по «второй категории» – заключать в исправительно-трудовой лагерь или тюрьму на срок от 8 до 10 лет.

Вернуться

11

Открытый список – https://ru.openlist.wiki/

Вернуться

12

Geschichte derWolgadeutschen – http://wolgadeutsche.net/

Вернуться

13

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960: Справочник / О-во «Мемориал», Гос. архив Рос. Федерации; сост. М. Б. Смирнов. – М.: Звенья, 1998. С. 491.

Вернуться

14

ОЛП (отдельный лагерный пункт) – административная единица в системе исправительно-трудовых лагерей. ОЛП организовывался на отдельных рабочих участках.

Вернуться

15

Командировка – небольшой лагерный пункт, организованный на производственно значимом месте.

Вернуться

16

Тбилиси – столица и крупнейший город Грузии, до 1936 года – Тифлис.

Вернуться

17

Эльдар Зейналов. ГУЛАГ: “Кондуктор, нажми на тормоза!” http://eldarzeynalov.blogspot.com/2018/06/blog-post_9.html

Вернуться

18

Эльдар Зейналов. ГУЛАГ: “Кондуктор, нажми на тормоза!” http://eldarzeynalov.blogspot.com/2018/06/blog-post_9.html

Вернуться

19

Там же.

Вернуться

20

Эльдар Зейналов. ГУЛАГ: “Кондуктор, нажми на тормоза!” http://eldarzeynalov.blogspot.com/2018/06/blog-post_9.html

Вернуться

21

1 августа 1935 года вышел приказ НКВД «О зачете рабочих дней заключенным лагерей и мест заключения НКВД», в котором сообщалось, что «зачет рабочих дней является одной из основных форм досрочного освобождения заключенных из лагерей, тюрем и колоний НКВД и высшей формой поощрения для заключенных». В лагерях за ударную работу и образцовое поведение предусматривался зачет: за 2 дня работы – 3 дня срока. В лагерях, особо отдаленных, ведущих строительство государственного значения (Бамлаг, Севвостлаг, Вайгач, отдельные подразделения Дальлага и Ухты), предусматривался сверхударный зачет: за 1 день работы – 2 дня срока.

Вернуться

22

Эльдар Зейналов. ГУЛАГ: “Кондуктор, нажми на тормоза!” http://eldarzeynalov.blogspot.com/2018/06/blog-post_9.html

Вернуться

23

Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960 / В.Н. Земсков; Ин-т рос. истории. – М.: Наука, 2005. С. 94.

Вернуться

24

Кистер (нем.) – причетник лютеранской церкви. (Источник: Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка / А.Н. Чудинов. СПб.: Издание книгопродавца В.И. Губинского, Типография С.Н. Худекова, 1894. С. 390.)

Причетник (церк.) – младший член церковного причта (псаломщик, дьячок). (Источник: Толковый словарь русского языка: в 4 т. / Сост. В.В. Виноградов, Г.О. Винокур, Б.А. Ларин и др.; под ред. Д.Н. Ушакова. – M.: Русские словари, 1994. Т. 3. С. 879.)

Вернуться