Бернар Миньер
Круг

Цивилизованные личности, те, что прячутся за культурой, искусством, политикой… и даже правосудием, – именно таких и стоит опасаться. Они идеально маскируются, но нет никого более жестокого. Эти люди – самые опасные существа на Земле.

Майкл Коннелли, Последний койот

Пролог
В могиле

Ее сознание обратилось в крик.

В стон.

Мысленно она кричала от отчаяния, выплескивая свою ярость, муку, одиночество… – все то, что месяц за месяцем отнимало у нее человеческую сущность.

А еще она умоляла.

«Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите… выпустите меня отсюда, умоляю вас…»

Мысленно она кричала, молила и рыдала. Но только мысленно, не издавая ни единого звука. Однажды утром она проснулась и поняла, что не может издать ни звука. Онемела… Она, всегда так высоко ценившая способность самовыражения, легко находившая слова, она, обожавшая говорить и смеяться…

Лежа в темноте, она сменила позу, чтобы снять мышечное напряжение. Она сидела на земляном полу, спиной к каменной стене, иногда ложилась навзничь или растягивалась на валявшемся в углу грязном матрасе. Большую часть дня она спала, свернувшись калачиком, а когда вставала – потягивалась или «гуляла» по своему застенку: четыре шага туда, четыре – обратно. В камере было темно: по непрестанному гулу, шипению и дребезжанию она давно поняла, что за дверью находится котельная. Одежды на ней не было. Давно. Месяцы, а может, годы. Она стала похожа на голую зверушку. Нужду она справляла в ведро, еду получала дважды. Если же он отлучался, она много дней проводила в одиночестве, без еды и питья, страдая от жажды и терзаясь страхом смерти. В двери было два окошка: одно – внизу, через него он передавал пленнице тарелки с едой, другое, для слежки за ней, – в центре. Свет, проникавший сквозь щели, рассеивал темноту камеры. Ее глаза успели привыкнуть к полумраку и различали мельчайшие детали на полу и стенах, которые обычный человек ни за что бы не заметил.

В самом начале заточения она тщательно обследовала свою клетку, прислушиваясь к малейшему шуму, пыталась найти способ бегства, слабое место или упущение в его системе, а потом отступилась. Слабых мест попросту не существовало, и надежда умерла. Она не помнила, сколько недель, месяцев прошло с момента ее похищения. Со времен прежней жизни. Примерно раз или два в неделю он приказывал пленнице высунуть руку в окошко и делал ей укол в вену. Она всегда испытывала боль: препарат в шприце был вязким, а медицинских навыков мучитель явно не имел. Она почти сразу теряла сознание, а в себя приходила уже наверху, в столовой, в тяжелом кресле с высокой спинкой. Онкупал ее, одевал, обрызгивал духами и крепко привязывал к сиденью. Ее волосы благоухали дорогим шампунем, изо рта не воняло, а пахло зубной пастой и ментоловым освежителем дыхания. В камине потрескивали дрова, на столе темного лакированного дерева горели свечи, восхитительно пахла еда на тарелках. Из стереосистемы доносилась классическая музыка. Стоило пленнице услышать первые такты симфонии, увидеть мерцание свечей, ощутить прикосновение чистой одежды к коже, и у нее начиналось слюноотделение – как у собаки Павлова. Перед каждым таким «свиданием» он сутки не кормил и не поил ее.

По болям внизу живота она всегда узнавала, что он воспользовался ее беспомощным состоянием. На первых порах она ужасалась совершённому насилию, и ее долго и мучительно рвало, когда она приходила в себя в погребе после «званого ужина». Теперь это перестало иметь значение. Иногда встреча с извергом проходила в полной тишине, в другие разы он говорил не закрывая рта, но она редко слушала: ее мозг утратил способность следить за чужой мыслью и поддерживать беседу. Слова «музыка», «симфония», «оркестр» главенствовали в разговоре, как и имя Малера.

Как давно она находится в заточении? В ее могиле не существовало ни дня, ни ночи. Да, именно в могиле – в глубине души она точно знала, что живой отсюда не выйдет.

Она вспоминала то восхитительное, простое – лучшее – время своей жизни, когда была свободна. Когда в последний раз смеялась, звала на ужин друзей, навещала родителей, обоняла запах летнего барбекю, любовалась вечерним светом в саду и смотрела на закате в глаза сыну. Лица, смех, игры… Она не могла забыть, как занималась любовью с мужчинами, в особенности с одним… То банальное существование, которое на самом деле было чудом. Как же она теперь сожалела, что так мало им наслаждалась! Теперь она ясно осознавала, что даже пережитые тогда печаль и боль – ничто в сравнении с нынешним адом. С небытием в этом забытом богом и людьми месте. За пределами нормального мира. Она догадывалась, что от реальности ее отделяют всего несколько метров камня, бетона и земли, но даже сотни дверей, километры коридоров и решеток не смогли бы надежнее отгородить ее от людей.

Однажды жизнь и мир оказались на расстоянии вытянутой руки от нее. По какой-то неизвестной причине ему пришлось срочно перевезти ее в другое место. Он спешно одел пленницу, сковал заведенные за спину руки пластиковыми наручниками и нахлобучил на голову полотняный мешок, после чего потащил за собой вверх по лестнице, и она оказалась на свежем воздухе.На свежем воздухе… Потрясение было таким сильным, что она едва не лишилась рассудка.

Она ощутила на обнаженных руках и плечах ласку солнца, угадала свет через плотную ткань мешка. Вдохнула запах земли и влажных полей, аромат цветущих кустов, услышала птичий гвалт на рассвете и с трудом удержалась на ногах, а мешок промок от слез и соплей.

Потом он уложил ее на дно багажника, и в нос ударил запах выхлопных газов и дизельного топлива. Кричать она не могла – он предусмотрительно заткнул ей рот кляпом и заклеил пластырем, а запястья привязал к лодыжкам, чтобы она не била ногами в перегородку. Заурчал мотор, машина тронулась, покатилась по неровной дороге, а потом выехала на шоссе – она поняла это, когда он неожиданно прибавил скорость и их стали обгонять другие машины.

Но худшей мукой оказался проезд через пункт уплаты дорожной пошлины. Вокруг звучали голоса, музыка, шум двигателей –совсем близко… там, за перегородкой. Десятки человеческих особей. Женщины, мужчины, дети… Всего в нескольких сантиметрах от нее! Она их слышала!.. На нее обрушился вихрь эмоций. Они смеялись, разговаривали между собой, ходили туда-сюда – живые и свободные. И ничего не знали о том, что она так близко и погибает медленной смертью, ведь ее рабское существование могло продлиться сколь угодно долго… Она так сильно билась головой о металлические стенки, что у нее из носа пошла кровь.

А потом она услышала, как ее палач произнес «спасибо» и грузовичок продолжил свой путь в неизвестность. Ей хотелось кричать.

В день «переезда» стояла хорошая погода. Она почти не сомневалась, что все вокруг цветет.Весна… Сколько еще смен времен года ей осталось пережить? В какой момент она лишится рассудка, надоест ему и он ее убьет? Внезапно она ясно поняла, что друзья, близкие и полиция считают ее мертвой: только одно существо на земле знает, что она все еще жива, – демон, змей, инкуб. Она никогда больше не увидит света дня.

Пятница

1. Куклы

То было там, в тенистом саду,

Тень расчетливо притаившегося убийцы,

Тень на тени на траве, бледно-зеленой

На фоне кроваво-красного вечера.

В деревьях заливался соловей,

Бросая вызов Марсию и Аполлону.

В глубине сельский декор

Дополняла беседка, сплетенная

Из ветвей омелы…

Оливер Уиншоу перестал писать. Моргнул. Что-то привлекло – вернее, отвлекло – его внимание, мелькнув в поле зрения. Через окно. Вспышка молнии, похожая на блик фотоаппарата.

Вокруг Марсака бушевала гроза.

Этим вечером, как и во все остальные вечера, он сидел за рабочим столом и писал. Сочинял стихотворение. Его кабинет находился на втором этаже дома, который они с женой купили на юго-западе Франции тридцать лет назад. Обшитая дубовыми панелями комната, практически целиком заполненная книгами, в основном томами британской и американской поэзии XIX и XX веков: Кольридж, Теннисон, Роберт Бёрнс, Суинберн, Дилан Томас, Ларкин, Каммингс, Паунд…

Он знал, что ни за что не приблизится к высотам, которых достигли его «боги домашнего очага», но это не имело значения.

Оливер никогда никому не давал читать свои стихи. Он вступил в зимнюю пору жизни – даже осень осталась позади. Скоро он разведет в саду большой костер и бросит в огонь сто пятьдесят тетрадей в черной обложке. Больше двадцати тысяч стихотворений. Одно в день в течение пятидесяти семи лет. Наверное, ни один секрет в жизни он не хранил так тщательно. Даже вторая жена не удостоилась права прочесть стихи Оливера.

Он даже теперь не понимал, в чем черпал вдохновение. Вся его жизнь была долгой чередой дней, каждый из которых заканчивался стихотворением, написанным в вечерней тишине кабинета. Все они были пронумерованы. Он мог в любой момент найти то, которое написал, когда родился его сын, то, что сочинил в день смерти первой жены, и то, что сочинил в день отъезда из Англии во Францию… Он часто ложился спать в час или два ночи – даже в те времена, когда еще работал, потому что вообще спал мало, а преподавание английского языка в университете Марсака не слишком его утомляло.

Оливер Уиншоу готовился отпраздновать девяностолетие.

Этого спокойного элегантного старика знали все в округе. Как только он поселился в этом маленьком живописном городке, ему сразу дали прозвище Англичанин. Это было задолго до того, как его соотечественники саранчой налетели на старинные камни Марсака и окрестностей и прозвище утратило актуальность. Но теперь, с началом экономического кризиса, англичане стали уезжать из Франции туда, где лучше платили, – например, в Хорватию или Андалузию, и Оливер задавался вопросом, проживет ли он достаточно долго, чтобы снова стать единственным Англичанином из Марсака.

По пруду с кувшинками
Скользит тень без лица,
Угрюмый тонкий профиль,
Подобный тонко заточенному лезвию…

Оливер снова прервался.

Музыка… Ему почудились звуки музыки, перебивающие шум дождя и сотрясающие небосвод раскаты грома. Играла не Кристина – она давно спала и видела сны. Да, классическая мелодия доносилась с улицы…

Старик досадливо поморщился. Гроза не стихала, окно кабинета было плотно закрыто, значит, звук включен на полную мощность. Он попытался сосредоточиться на работе, но проклятая музыка сбивала с мысли!

Уиншоу снова перевел взгляд на окно, пытаясь унять раздражение. Отблески молний сверкали сквозь шторы, струи дождя веревками хлестали по стеклу. Гроза как будто вознамерилась заключить городок в жидкий кокон и отрезать его от остального мира.

Оливер оттолкнул стул, встал, подошел к окну и раздвинул жалюзи: вода из центрального желоба извергалась на мостовую. Покрывало ночи над крышами то и дело подсвечивалось тонкими штрихами молний, похожими на фосфоресцирующую кривую сейсмографа.

В окнах дома напротив горел свет – во всех без исключения. Может, там вечеринка? Этот дом с садом, защищенный от любопытных взглядов высокой оградой, принадлежал одинокой женщине, она преподавала в Марсакском лицее – вела крайне популярный факультатив в подготовительном классе. Красивая женщина. Стройная элегантная брюнетка в расцвете тридцати лет. Сорок лет назад Оливер мог бы за ней поухаживать. Ее сад находился прямо под окном его кабинета, и он иногда подглядывал, как она загорает в шезлонге. Нет, здесь определенно что-то не так. Свет зажжен во всех комнатах, а входная дверь распахнута, так что виден залитый дождем порог.

А за стеклами – никого.

Балконные двери, ведущие из гостиной в сад, хлопали на ветру, как дверцы салуна, так что косой дождь заливал пол. Оливер мог видеть, как тяжелые капли бьют по плитам террасы, пригибают к земле травинки на лужайке.

Музыка совершенно определенно звучала из дома напротив… У Оливера участился пульс. Он медленно перевел взгляд на бассейн.

Одиннадцать метров в длину, семь в ширину, выложен плиткой песочного цвета. Вышка для прыжков.

Старик ощутил смутное возбуждение: так бывает, когда нечто непривычное нарушает рутинный уклад жизни, а он был глубокий старик и все его существование превратилось в рутину. Оливер окинул взглядом сад вокруг бассейна, переходивший в дальней своей части в Марсакский лес – 2700 гектаров деревьев и тропинок. Между садом и лесом не было ни каменного забора, ни решетки – только живая изгородь. На другом конце бассейна, справа, стоял невысокий пул-хаус[1].

Оливер прищурился и взглянул на бассейн, на поверхность воды, колыхавшуюся под струями ливня, и внезапно понял, что видит… кукол. Он не ошибался, и, хотя это были всего лишь куклы, ему стало не по себе. Они раскачивались на воде, их светлые платьица промокли от дождя. Однажды соседка пригласила чету Уиншоу на кофе. Французская жена Оливера была по профессии психологом, и у нее имелась теория насчет огромной коллекции кукол в доме тридцатилетней холостячки. Она сказала мужу, что их соседка – «женщина-ребенок». Оливер попросил объяснить поподробней и услышал в ответ слова «незрелая», «избегающая ответственности», «беспокоящаяся только о собственных удовольствиях», «пережившая эмоциональную травму». Оливер сдался: он всегда предпочитал поэтов психологам. Но что, черт побери, делают в бассейне эти куклы? И где хозяйка дома?

Оливер Уиншоу отодвинул задвижку, открыл окно, и воздух в комнате сразу пропитался влагой. Косой дождь хлестал в лицо, и он моргал, вглядываясь в пластмассовые личики с застывшим взглядом.

Теперь старик ясно различал мелодию. Он слышал ее раньше, но не мог узнать, хотя точно знал, что это не его любимый Моцарт.

Боже… Что означает весь этот бред?

Вспышка молнии прорезала ночь, глухо пророкотал гром, вздрогнули стекла в оконных переплетах. Молния, уподобившись лучу мощного прожектора, позволила Оливеру разглядеть, что кто-то сидит на краю бассейна, ногами в воде. Тень от росшего в центре сада огромного старого дерева скрывала его от глаз окружающих.Молодой человек… Чуть подавшись вперед, он созерцал нелепый кукольный парад на воде. Оливер находился на расстоянии метров пятнадцати, не меньше, но угадал потерянный, блуждающий взгляд незнакомца, его безвольно приоткрытый рот.

Сердце Оливера Уиншоу билось о стенки грудной клетки, как неистовый ударник-джазист.Что там происходит? Он подбежал к телефону и сорвал трубку с рычага.

2. Раймон

– Анелька́ – ничтожество, – вынес «приговор» Пюжоль.

Венсан Эсперандье посмотрел на коллегу: он бы не взялся утверждать, чем вызвано столь жестокое суждение – тусклой игрой форварда, цветом его кожи или тем фактом, что тот был уроженцем маленького городка неподалеку от Парижа. Пюжоль терпеть не мог такие поселения и их обитателей.

Впрочем, Эсперандье не мог не признать, что на сей раз Пюжоль попал в точку: Анелька́ – полное барахло. Ноль. Тупица. Как, впрочем, и вся остальная команда. Ее первая игра на чемпионате – сущее несчастье и полное безобразие, но Мартену на это, судя по всему, плевать с высокой колокольни. Эсперандье улыбнулся: он был уверен, что его патрон даже не знает фамилии главного тренера сборной, которого уже много месяцев осмеивает и проклинает вся Франция.

– Доменек[2] – чертова никчемная бездарь, – произнес Пюжоль, как будто прочитав мысли Венсана. – В две тысячи шестом мы вышли в финал только потому, что Зидан с ребятами взяли на себя руководство командой.

Никто не возразил, и сыщик начал пробираться через толпу, чтобы взять еще пива. Бар трещал по швам от посетителей. 11 июня 2010-го. Открытие и первые встречи Чемпионата мира по футболу в ЮАР. Счет после первого тайма в матче Уругвай – Франция – 0:0. Венсан снова посмотрел на патрона – тот не отводил взгляд от экрана. Пустой взгляд. Майор Мартен Сервас лишь делал вид, что смотрит игру, и его заместителю это было отлично известно.

Сервас не только не смотрел игру, но и терзался вопросом, зачем вообще пришел сюда.

Он хотел потрафить своей группе. Уже много недель все разговоры в Отделе уголовных расследований велись исключительно о футболе. Форма игроков, скучные товарищеские встречи, унизительное поражение от китайцев, состав сборной, слишком дорогой отель. Сервас не был уверен, что Третья мировая война взволновала бы коллег сильнее. Он надеялся, что уголовный мир тоже озабочен футбольными проблемами и кривая преступности снизится без постороннего вмешательства.

Он отхлебнул пива из принесенного Пюжолем стакана. Начался второй тайм. Маленькие фигурки игроков в синей форме продолжали бессмысленные и непродуктивные перемещения по полю. Сервас не был тонким знатоком футбола, но действия нападающих казались ему до крайности неумелыми. Он где-то читал, что расходы на транспорт и расселение команды обойдутся Федерации футбола Франции в миллион евро, и задавался вопросом, обойдется ли она собственными средствами или «залезет в государственный карман» налогоплательщиков. Впрочем, всю остальную компанию добросовестных налогоплательщиков эта проблема волновала явно меньше, чем хроническое отсутствие результативности. Сервас сделал попытку вернуться к происходящему на экране. Из телевизора доносился на редкость противный неумолкающий гул, похожий на жужжание огромного пчелиного роя. Ему объяснили, что этот шум производят тысячи южноафриканских болельщиков, отчаянно дудя в дудки. Сервас не понимал, как люди на трибунах не сходят с ума от подобного бедлама: даже приглушенный микрофонами и смягченный техническими ухищрениями звук мог кого угодно довести до исступления.

Внезапно свет в баре замигал, по экрану пошли помехи, и картинка исчезла. Зрители возмущенно загудели, но изображение тут же восстановилось. Гроза… Она кружила над Тулузой, как стая ворон. Сервас ухмыльнулся, представив себе погрузившийся в темноту бар и лишившихся футбольного наслаждения зрителей.

Он и сам не заметил, как вернулся мыслями к привычной, но оттого не менее опасной теме. Юлиан Гиртман не подавал признаков жизни уже восемнадцать месяцев…[3] Ровно восемнадцать – но не было дня, чтобы сыщик о нем не думал. Швейцарец сбежал из Института Варнье[4] зимой 2008—2009-го, через несколько дней после визита Серваса. Во время этой встречи в камере майор сделал изумившее его открытие: у них с бывшим прокурором Женевы была общая страсть – музыка Малера. А потом один из них совершил побег, а другого завалило лавиной.

«Восемнадцать месяцев», – подумал он. Пятьсот сорок дней и столько же ночей, когда ему несчетное число раз снился один и тот же кошмар. Лавина… Он погребен в саркофаге из снега и льда, воздух заканчивается, руки и ноги онемели от холода, и тут его тела касается щуп: кто-то в бешеном темпе машет лопатой, отбрасывая снег. Его ослепляет свет, он жадно, раззявив рот, глотает морозный воздух. В проеме возникает чье-то лицо. Это Гиртман. Швейцарец хохочет, бросает: «Прощай, Мартен!» – и снова закапывает его…

Мелкие детали жуткого сна менялись, но заканчивался он всегда примерно одинаково.

Серваса спасли, он выжил, но продолжал умирать в своих кошмарах. Часть его существа действительно умерла той страшной ночью в горах.

Чем занят Гиртман в данный конкретный момент? Где он обретается? Мартен внутренне содрогнулся, вспомнив величественный заснеженный пейзаж… горы головокружительной высоты, хранящие покой затерянной долины… здание с толстыми стенами… засовы, щелкающие в глубине пустынных коридоров… И дверь, за которой звучала знакомая музыка: Густав Малер, любимый композитор Серваса – и Юлиана Гиртмана.

– Лучше поздно, чем никогда, – буркнул Пюжоль, и Сервас рассеянно взглянул на экран. Один игрок покидал поле, другой выходил на замену. Очевидно, это и был тот самый Анелька́. В левом верхнем углу экрана было обозначено время – 71-я минута матча – и счет – 0:0, что, по всей видимости, и повысило градус напряжения в баре. Сосед Серваса, толстяк весом килограммов сто тридцать, обильно потевший в рыжую бороду, фамильярно похлопал его по плечу и произнес, дыша в лицо алкогольными парами:

– Будь я главным тренером, дал бы всем этим бездельникам хорошего пинка по заднице! Жалкие неудачники, даже на чемпионате мира еле ноги по полю таскают.

«Интересно, много ли двигается сам жирдяй, – подумал Мартен. – Наверняка ходит не дальше этого бара, да еще в магазинчик на углу, за пивом!»

Он спросил себя, почему не любит смотреть спорт по телевизору. Неужели из-за того, что его бывшая жена Александра не пропускала ни одной игры любимой команды? Они прожили вместе семь лет, хотя Сервас всегда, с самого первого дня, был уверен, что долго их брак не продлится. Они все-таки поженились – и продержались целых семь лет. Сервас и сегодня не понимал, почему они так долго не желали смириться с тем очевидным фактом, что подходят друг другу не больше, чем фанатик-талиб и шлюха. Что осталось от их союза? Восемнадцатилетняя дочь. Но Сервас гордился своей дочерью. Да, именно так – гордился. Ему не всегда нравилось, как она одевается и красится, он терпеть не мог ее пирсинг и дикие прически, но похожа Марго была именно нанего, а не на мать. Как и он, она любила читать, как и он, поступила на самое престижное подготовительное отделение по литературе в Марсаке. Лучшие студенты приезжали сюда учиться даже из Монпелье и Бордо.

По трезвом размышлении он не мог не признать, что его в сорок один год волновали только две вещи: работа и дочь. А еще книги… Но книги – другое дело, книги – не центр существования, новся его жизнь.

Может ли человек довольствоваться любимым делом и ребенком? Из чего складывается жизнь других людей? Сервас заглянул в опустевший, с остатками пены на стенках, стакан и решил, что пора остановиться. Нужно было немедленно облегчиться, и он направился в сортир. Дверь была грязной до омерзения. У писсуара спиной к нему стоял лысый мужик и шумно мочился.

– Не сборная, а инвалидная команда, – произнес он, когда сыщик начал расстегивать ширинку. – Без стыда не взглянешь.

Он закончил и вышел, не утрудив себя мытьем рук, а Мартен долго и тщательно намыливал ладони, полоскал под краном, потом подставил их под сушку; выходя же, нажал на ручку локтем – из брезгливости.

Когда Сервас вернулся на свое место, матч близился к концу, но счет остался прежним, а зрители достигли точки кипения: они были оскорблены в лучших чувствах. Сервас решил, что если все пойдет так и дальше, произойдут народные волнения.

Его соседи изрыгали проклятия и взывали к игрокам, не сводя глаз с экрана:

– Ну давай же, давай!

– Отдай мяч, кретин, да отдай же мяч!

– На правый фланг, на пра-авый!

Это означало, что игра наконец оживилась. И тут в кармане Серваса завибрировал мобильник. Он достал телефон – не навороченный смартфон, а старую добрую модель фирмы «Nokia». Сообщение было переадресовано на голосовую почту.

Сервас набрал номер.

И застыл.

Голос в телефоне… Он узнал его через полсекунды. Полсекунды вечности. Пространство-время сжимается – так, словно двадцать лет, прошедшие с их последнего разговора, пролетели за два такта биения сердца. От звука этого голоса у Серваса скрутило желудок; ему на мгновение показалось, что комната начинает кружиться. Крики одобрения и гул вувузел[5] стихли, потерялись в тумане. Настоящее съежилось до размеров атома.

«Мартен? Это я, Марианна… Пожалуйста, позвони мне. Это очень важно. Умоляю, позвони, как только получишь это сообщение…»

Голос возник из прошлого – и в нем был страх.

Самира Чэн бросила кожаную куртку на кровать и взглянула на толстяка, который курил, лежа в подушках.

– Мне пора на работу, так что давай одевайся и отваливай.

Мужчина был лет на тридцать старше Самиры, но ее не смущали ни его возраст, ни жирный живот, ни седые волосы на груди.Они отлично порезвились, остальное значения не имело. Она и сама не была записной красавицей и уже в лицее поняла, что большинство мужчин считают ее уродиной. Нет, не так: уродливым они находили только ее лицо, зато тело – невероятно сексуально-притягательным. Это двойственное чувство заставляло чаши весов склоняться то в одну, то в другую сторону. Любовников у Самиры Чэн было великое множество: она давно усвоила, что красавчики – вовсе не обязательно лучшие любовники; ей нужен был крутой секс, а не Прекрасный Принц.

Широкая кровать угрожающе заскрипела, когда пузатый любовник Самиры выпростал ноги из-под простыни и потянулся за своей одеждой, брошенной на стуле рядом с высоким зеркалом. Паутина, пыль, барочная люстра, подвешенная к балке (лампочки горели через одну), тростниковые циновки, комод и шкаф в испанском стиле, найденные у торговцев подержанными вещами, занимали остальное пространство. Самира надела трусы, натянула футболку и исчезла в устроенном в полу люке.

– Водка или кофе? – крикнула она снизу.

Самира проскользнула на маленькую, тесную, как камбуз, кухоньку, выкрашенную в красный цвет, и включила кофеварку. Дом был погружен в темноту – горела только лампочка над головой Самиры. Она купила этот старый дом в двадцати километрах от Тулузы всего год назад, не торопясь его реставрировала (выбирая случайных любовников по «профессиональному» принципу: электрик, сантехник, каменщик, маляр, кровельщик…), а пока занимала не больше пятой части обитаемого пространства. В комнатах на первом этаже не было никакой мебели – только стремянки у стен и козлы с банками краски и инструментами. Временную спальню Самира оборудовала на чердаке. Она сделала по трафарету надпись серебряными буквами на красной стене: «Посторонним вход на стройку запрещен», а на футболке, обтягивавшей ее маленькую грудь, красовался девиз «I LOVE ME».

Грузный мужчина с трудом спустился по ступенькам лестницы-трапа. Самира протянула ему чашку обжигающе горячего эспрессо, откусила большой кусок от яблока, увядавшего на кухонном столике, скрылась в ванной и пять минут спустя появилась в полной «экипировке». За отсутствием гардероба, все ее тряпки висели на металлических плечиках, под пленкой, белье и футболки лежали в пластиковых ящиках, а десятки пар сапог выстроились в ряд у стены.

Самира надела джинсы с прорехами на коленях, ботинки на плоском каблуке, новую футболку и ремень с заклепками, потом нацепила кобуру с табельным оружием. И камуфляжную парку – на случай дождя.

– Ты еще здесь? – удивилась она, вернувшись в кухню.

Пятидесятилетний толстяк вытер остатки джема с губ и притянул Самиру к себе, положив пухлые ладони на ее обтянутую джинсами попку. Она высвободилась и спросила:

– Когда ты займешься душем?

– Не в этот уик-энд. Жена возвращается от сестры.

– Постарайся выбрать время на неделе.

– Это вряд ли.

– Не отремонтируешь – забудь о любовных играх, – пригрозила девушка.

Мужчина нахмурился.

– Ну, может, в среду, после обеда, попробую выкроить часок.

– Ключи будут в обычном месте.

Самира собиралась что-то добавить, но в этот момент раздались звуки электрогитары и жуткие вопли из фильма ужасов. Первые такты композиции «Agoraphobic Nosebleed», одноименной американской грайндкор-группы. Пока она искала сотовый, какофония смолкла, но на экране высветился номер Венсана, потом пришло сообщение: «Перезвони мне».

– Что случилось?

– Ты где? – вопросом на вопрос ответил Венсан.

– Дома, собиралась уходить: я сегодня дежурю. – Весь мужской состав бригады приложил максимум усилий, чтобы в этот вечер сказаться больным. – Ты разве не смотришь матч?

– Нас вызвали…

Срочный вызов. Наверняка дежурный следователь из Дворца правосудия. Невезуха для болельщиков. Впрочем, в суде тоже есть телевизоры. Самира с трудом нашла любовника на этот вечер: футбол возобладал над жаждой утех в койке.

– Вызов из суда? – спросила она. – Что случилось?

– Нет, не из суда.

– А откуда?

Голос Эсперандье прозвучал непривычно напряженно.

– Я все тебе расскажу. Прыгай в машину и присоединяйся к нам. Есть на чем записать адрес?

Нимало не заботясь о терявшем терпение госте, Самира достала из ящика буфета ручку и листок бумаги.

– Секунду… Давай.

– Диктую адрес, приезжай прямо туда.

– Слушаю.

Собеседник не мог видеть ее лица, но она многозначительно вздернула бровь.

– Марсак? Это же в деревне…Кто вас вызвал, Венсан?

– Мы уже выехали, объясним все потом. Поторопись.

За окном сверкнула молния.

– Мы? Кто это –мы?

– Мартен и я.

– Ладно. Уже еду.

Она повесила трубку. Что-то было не так.

3. Марсак

Дождь яростно барабанил по крыше машины, танцевал в свете фар, заливал лобовое стекло и дорогу. Он загнал зверушек в их норы, а тех немногих неудачников, которым пришлось ехать по делам в непогоду, заставил держаться на безопасном расстоянии друг от друга. Дождь пришел с запада и обрушился на землю, как армия захватчиков. Авангард варваров объявил о своем появлении свирепыми порывами ветра и блеском молний, после чего леса и дороги затопили потоки воды. Это был не дождь – поток. Они едва различали лесную дорогу и купы деревьев. Молнии то и дело разрывали завесу тьмы, все остальное время единственным источником света оставались фары их собственной машины. Было ощущение, что природный катаклизм затопил обитаемые земли и они движутся по океанскому дну. Сервас смотрел на дорогу. Дворники на ветровом стекле двигались в такт биению его сердца, которое сокращалось в слишком быстром ритме. Они съехали с шоссе на дорогу между холмами, погруженными в черную ночь. Такой непроглядный мрак бывает только на природе, и тридцатилетнему горожанину Эсперандье казалось, будто он заперт в подводной лодке, погружающейся на дно глубокой впадины. Благодарение богу, что патрон не стал выбирать музыку. Венсан вставил в плеер диск «Queens of the Stone Age», и Мартен – в кои-то веки! – не возразил.

Он был слишком занят собственными мыслями.

Эсперандье на мгновение оторвал взгляд от дороги и заметил, что свет фар и движение дворников отражаются в черных зрачках его патрона. Сервас смотрел на асфальт дороги –и не видел ее, совсем как экран телевизора в баре. Венсан вспомнил, как изменился Мартен сразу после телефонного звонка. Лейтенант понял, что звонила женщина, давняя подруга Серваса, и сообщила о каком-то происшествии в Марсаке. Больше майор ничего не говорил. Велев Пюжолю оставаться у телевизора, кивком попросил Эсперандье следовать за ним.

Сев в машину, он сказал, что нужно позвонить Самире. Эсперандье не понимал, что происходит. Когда они оказались на платановой аллее у въезда в город и покатили по улочкам старого центра, дождь начал стихать.

– Налево, – скомандовал Сервас, когда они выехали на соборную площадь.

Эсперандье машинально считал пивные, кафе и рестораны. Марсак был университетским городом с населением восемнадцать тысяч пятьсот три жителя и почти таким же числом студентов. Филологический факультет, факультет точных наук, права, экономики и управления, а еще – знаменитое подготовительное отделение. Газетчики, обожающие броские звания, окрестили Марсак «Юго-западным Кембриджем». Для полиции такое нашествие студентов оборачивалось проблемами с вождением в нетрезвом или обкуренном виде, торговлей травкой и амфетаминами, а также общением с отдельными смутьянами. Все это выпадало из круга ответственности уголовного розыска.

– Судя по всему, электричество отключилось из-за грозы.

Улицы были объяты темнотой, погасли даже окна пивных и баров. За стеклами угадывался свет фонариков. «Гроза», – подумал Венсан.

– После сквера второй поворот направо.

Они обогнули маленький круглый сквер, забранный чугунными решетками, и выехали с площади по узкой, мощенной булыжником улице, петлявшей между фасадами высоких домов. Метрах в двадцати различили синий свет мигалок на крышах машин. Жандармерия…Кто-то их вызвал.

– Это что еще за цирк? – удивился Эсперандье. – Ты знал, что жандармерия в деле?

Они припарковались за «Рено Трафик» и «Ситроеном С4» полицейской «масти». Струи дождя расстреливали крыши автомобилей. Сервас молчал. Венсан посмотрел на шефа и удивился, заметив, как тот напряжен. Мартен поднял голову, бросил на помощника непроницаемый взгляд и вылез из машины.

Несколько жандармов в плотных брезентовых куртках стоически мокли под дождем. Один из них направился к прибывшим, и Сервас достал свой значок. Жандарм удивленно вздернул брови: бригада уголовного розыска явилась на место преступления, не дожидаясь вызова.

– Кто руководит осмотром? – спросил Сервас.

– Капитан Бекер.

– Он в доме?

– Да, но я не знаю, можно ли…

Сервас, не дослушав, пошел к двери.

– МАРТЕН!

Он повернул голову и увидел припаркованную чуть дальше по улице, у левого бордюра, машину – «Пежо 307». Передняя дверца со стороны водителя была открыта, а за рулем сидела женщина, с которой Сервас расстался навсегда – во всяком случае, так он думал до сегодняшней ночи.

Дождь, свет фар и синих мигалок слепили глаза, все вокруг казалось зыбким и каким-то нереальным, но Мартен все-таки узнал ее силуэт – он узнал бы его среди тысячи других. Плащ с поднятым воротником. Разделенные пробором вьющиеся белокурые волосы и непослушная прядь, падающая на левый глаз, мгновенно промокли. Она стояла очень прямо, держась рукой за дверцу и выставив подбородок вперед – в точности как в его воспоминании. Страх и страдание ясно читались на ее лице, но гордости она не утратила.

Именно это он в ней и любил – когда-то, очень давно. Пока это свойство ее натуры не воздвигло между ними непробиваемую стену.

– Здравствуй, Марианна, – сказал Мартен.

Она наконец оторвалась от дверцы, кинулась к Сервасу и мгновение спустя оказалась в его объятиях. Он ощутил внутри себя толчок, как при землетрясении, и осторожно обнял всхлипывающую женщину. Жест был скорее протокольно-вежливым, чем интимным.Сколько прошло лет? Девятнадцать? Двадцать? Она выдворила Серваса из своей жизни, предпочла другого и сумела свалить вину на него. Он любил ее, о да… еще как любил… Возможно, он ни одну женщину не любил сильнее – ни до, ни после… Но это было в другом столетии, очень давно…

Марианна отстранилась и взглянула на Серваса; ее длинные, насквозь промокшие волосы коснулись его щеки. Он снова ощутил мини-толчок – 4 балла по шкале Серваса. Ее глаза – два зеленых сверкающих озерца – оказались совсем близко, и он разглядел в них миллион противоречивых эмоций. Боль. Печаль. Страх. Но и благодарность и надежду. Малюсенькую, робкую надежду… Она надеялась на него. Мартен отвел взгляд, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце. Прошло девятнадцать лет, а она почти не изменилась. Разве что появились тонкие морщинки в уголках глаз и рта.

Он вспомнил сказанную ею по телефону фразу: «Случилось нечто ужасное…» Сначала Сервас решил, что Марианна говорит о себе, что это она что-то натворила, и только потом понял – речь о ее сыне: «Юго… Он нашел мертвую женщину, у нее дома… Все против него, Мартен… Его обвинят…» Марианна так плакала, что едва могла говорить, он не понимал и половины слов.

«Что случилось?»

«Он позвонил мне… Его накачали наркотиками… Он проснулся в доме этой женщины и… она была мертва…»

Ее рассказ звучал нелепо, бессмысленно. Сервас подумал, что она могла выпить или что-то принять.

«Марианна, я ничего не понимаю. О ком ты говоришь? Кто такая эта женщина?»

«Она преподаватель. В Марсаке. Юго у нее занимался».

Марсак… Там учится Марго. Сервас растерялся, но тут же подумал, что в университете, лицее и коллеже работает не меньше сотни преподавателей, так что Марго может и не знать именно эту женщину.

«Они наверняка обвинят его. Мартен… Он не виноват. Юго на такое не способен… Умоляю, ты должен нам помочь…»

– Спасибо, что приехал, – сказала она. – Я…

Он жестом не дал ей продолжать:

– Не сейчас… Возвращайся домой. Я с тобой свяжусь.

Она бросила на него затравленный взгляд, а он, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел к дому.

– Капитан Бекер?

– Да.

Сервас снова показал удостоверение, что было довольно бессмысленно из-за отсутствия света.

– Майор Сервас. Региональное отделение уголовной полиции Тулузы. А это лейтенант Эсперандье.

– Кто вам сообщил? – с ходу спросил Бекер.

Около пятидесяти, коренастый, судя по мешкам под глазами, страдает бессонницей. Сильно потрясен увиденным. И очень зол.Еще один футбольный болельщик, которого оторвали от телевизора.

– Свидетель, – уклончиво ответил Сервас. – А вас кто предупредил?

Бекер фыркнул так недовольно, как будто не желал делиться информацией с чужими.

– Сосед. Оливер Уиншоу. Англичанин… Он живет в доме на другой стороне улицы. – Капитан сопроводил объяснение указующим жестом.

– Что именно он видел?

– Окно его кабинета выходит в сад. Он увидел молодого человека, сидящего на бортике бассейна, и множество покачивающихся на воде кукол. Зрелище показалось ему странным, и он вызвал нас.

– Куклы?

– Да. Сами увидите.

Они находились в гостиной, погруженной в темноту, как и большинство домов в Марсаке. Входная дверь в дом оставалась открытой, и фары припаркованных во дворе машин, отбрасывающих длинные тени на стены, освещали помещение. Сервас сумел различить обставленную на американский манер кухню: стол со стеклянной столешницей, четыре кованых стула, буфет, а за стойкой – лестница на верхние этажи. Влажный воздух проникал внутрь через распахнутые настежь балконные двери, и Сервас понял, что их специально заблокировали, чтобы не хлопали. Он слышал шум дождя и шелест листвы на ветру.

Фонарь прошедшего мимо жандарма на мгновение выхватил из полумрака их силуэты.

– Они устанавливают электрогенератор, – пояснил Бекер.

– Где парень? – поинтересовался майор.

– В фургоне. Под надежной охраной. Его отвезут в жандармерию.

– А жертва?

Жандарм указал пальцем на потолок:

– Наверху. Под крышей. В ванной.

По голосу Сервас понял, что тот еще не пришел в себя от потрясения.

– Она жила одна?

– Да.

Даже на взгляд с улицы дом был большой – четыре уровня, считая первый этаж и мансарду, хотя площадь каждого составляла не больше пятидесяти квадратных метров.

– Я правильно понял – она преподаватель?

– Клер Дьемар. Тридцать два года. Преподавала что-то там такое – не знаю что – в Марсаке.

Мартен встретился взглядом с капитаном.

– Мальчишка был одним из ее учеников.

– Что вы сказали?

Раскат грома заглушил ответ жандарма, и он повторил:

– Я сказал, что он учился в одном из классов, где жертва вела занятия.

– Это мне известно.

Сервас и Бекер молча смотрели друг на друга в полумраке комнаты, занятые каждый своими мыслями.

– Рискну предположить, что вы – человек куда более привычный, чем я, – прервал молчание жандарм, – и тем не менее считаю своим долгом предупредить: зрелище не для слабонервных. Я никогда не видел ничего столь… омерзительного.

– Прошу простить, что прерываю ваш разговор… – произнес чей-то голос.

Они повернули головы к лестнице.

– Могу я узнать, кто вы такие?

Высокий силуэт медленно выплывал из темноты: человек спустился по ступенькам и подошел к ним.

– Майор Сервас, уголовный розыск Тулузы.

Незнакомец протянул Сервасу руку в перчатке. Роста в нем было метра два, не меньше, длинную шею венчала квадратная голова с оттопыренными ушами и по-армейски коротким ежиком волос. Великан крепко пожал руку Сервасу и представился:

– Ролан Кастен, прокурор Оша. Я только что говорил по телефону с Катрин. Она предупредила, что вы появитесь. Могу я узнать, кто вам сообщил?

Кастен имел в виду Кати д’Юмьер, главного прокурора Тулузы, с которой Сервас не раз сотрудничал, в том числе занимаясь самым крупным своим делом – тем самым, что полтора года назад привело его в Институт Варнье. Сервас колебался.

– Марианна Бохановски, мать молодого человека, – наконец сказал он.

– Вы с ней знакомы? – выдержав паузу, спросил прокурор тоном, в котором смешались удивление и настороженность. У него был глубокий рокочущий бас, согласные грохотали, как колеса тележки на гравии.

– Да. Не слишком близко. Мы не виделись много лет.

– Тогда почему она обратилась именно к вам? – упорствовал великан.

Сервас снова ответил не сразу.

– Полагаю, все дело в том, что мое имя было на первых полосах всех газет.

Прокурор ничего не сказал. Сервас понял, что он его изучает, и внутренне поежился: этот человек напомнил ему гигантскую статую с острова Пасхи.

– Ну да, конечно… Бойня в Сен-Мартен-де-Комменж. Конечно… Следствие вели вы… Невероятная была история… такое не забывается, да, майор?

Что-то в тоне судейского чиновника до крайности раздражало Серваса.

– Я все еще не понимаю, что вы здесь делаете…

– Повторяю: мать Юго попросила меня принять участие в его судьбе.

– Насколько мне известно, никто пока не поручал вам ведение этого дела, – резко бросил Кастен.

– Вы правы.

– Расследование находится в юрисдикции суда Оша, а не Тулузы.

Сервас хотел было возразить, что следственная бригада Оша не провела за последние годы ни одного серьезного расследования, что им не хватает людей, но воздержался.

– Вы проделали долгий путь, майор, – сказал Кастен. – Очевидно, вы, как и все мы, вынуждены были оторваться от увлекательного телевизионного шоу. Можете пройти наверх и осмотреть там все, но предупреждаю: зрелище то еще… Хотя вы, в отличие от нас, много чего повидали.

Сервас кивнул. Нужно любой ценой добиться, чтобы расследование поручили ему.

Куклы смотрели в ночное небо. Сервас подумал, что у плавающего в бассейне трупа наверняка был бы точно такой же взгляд. Куклы в светлых платьицах покачивались на воде, то и дело соприкасаясь боками. Они с Эсперандье стояли на бортике. Помощник Серваса раскрыл огромный зонт, прикрывая их от дождя, барабанившего по плитам и заливавшего носки ботинок. Ветер дул в лицо, то и дело опрокидывая зонт на обвитую диким виноградом стену у них за спиной.

– Вот дерьмо… – кратко прокомментировал Эсперандье.

«Дерьмо» было любимым словечком помощника майора, он всегда использовал его, когда чего-то не понимал.

– Она коллекционировала кукол, – сообщил он. – Вряд ли убийца принес их с собой – скорее всего, нашел в доме.

Сервас кивнул и пересчитал кукол.Девятнадцать… Сверкнувшая молния осветила залитые водой личики. Самое неприятное впечатление производили глаза с неподвижным взглядом. Сервас знал, что подобный взгляд ждет его наверху, и мысленно готовил себя к этому.

– Пошли.

Переступив порог, Сервас и Эсперандье надели перчатки, шапочки, бахилы и окунулись в темноту – генератор так и не заработал. Они экипировались молча, разговаривать ни тому ни другому не хотелось. Мартен включил фонарь, Венсан последовал его примеру, и они начали подниматься по лестнице.

4. Место преступления

Отблески молний освещали скрипевшие под ногами ступени. Фонари подсвечивали лица снизу, так что Эсперандье видел сверкающие, как угольки, черные глаза своего начальника, выискивавшего следы на лестнице. Сервас взбирался наверх, стараясь ставить ноги как можно ближе к плинтусам, и напоминал регбиста «Олл Блэкс» во время исполнения хаки[6].

– Будем надеяться, что господин прокурор поступил так же, – сказал он.

Кто-то поставил штормовую лампу на лестничной площадке последнего этажа. Она распространяла вокруг зыбкий свет. И освещала единственную дверь.

Дом стонал под натисками грозы. Сервас задержался у порога. Сверился с часами. 11.10. Немыслимо яркая молния осветила окно ванной комнаты и на мгновение ослепила их, когда они вошли. Следом прогремел раскат грома. Они сделали еще один шаг и обшарили лучами фонариков каморку под лестницей. Им следует поторопиться, пока не появились эксперты. Комната была погружена в темноту. За окном разыгрывалось пиротехническое действо, но ванну – светло-голубой прямоугольник на черном фоне – освещал находившийся на дне источник.

На манер бассейна…освещенного изнутри…

Сервас ощутил биение сердца в глотке и направил свет фонаря на пол, после чего подошел к ванне, пробираясь вдоль стены. Сделать это оказалось непросто – мешали расставленные повсюду флаконы и свечи, низкие пуфики, широкие чаши. Вешалка для полотенец и зеркало. Двойная занавеска закрывала ванну по периметру. Ее уже отодвинули, так что Сервас мог различить мерцание воды. И тень.

На дне что-то лежало… Что-то или, вернее, кто-то.

Ванна была старой модели – чугунная, с белой эмалировкой, на четырех ножках, двух метров в длину и очень глубокая, так что Сервасу пришлось подойти вплотную, чтобы разглядеть дно.

Он сделал еще один шаг – и едва удержался, чтобы не отпрянуть.

Она лежала там – и смотрела широко раскрытыми глазами, словно ждала его. Ее рот тоже был открыт, как будто она пыталась что-то сказать. Пыталась, но – увы – не могла, ведь взгляд ее был мертвым. В ней совсем не осталось жизни.

Бекер и Кастен оказались правы: зрелище и впрямь невыносимое. Хуже была разве что та обезглавленная лошадь в горах… Впрочем, Сервас, в отличие от судейских, умел справляться с эмоциями. Клер Дьемар связали веревкой немыслимой длины, обмотав ее бессчетное число раз вокруг туловища, шеи и рук, пропустив под мышками и между ног, расплющив грудь. Грубые узлы бугорчатой веревки глубоко впивались в кожу. Эсперандье подошел ближе и взглянул через плечо майора. На ум ему немедленно пришло слово «рабство». Путы и узлы были такими тесными и многочисленными, что Сервас невольно пожалел судмедэксперта: тому понадобится не один час, чтобы все разрезать и изучить в лаборатории. Он никогда прежде не видел такого… мотка. А вот убийца наверняка потратил не так много времени на «упаковку» жертвы, он действовал грубо и стремительно, а потом положил ее в ванну и открыл кран.

Кран был закрыт плохо, вода до сих пор капала.

Назойливый звук шлепка по воде в зловещей тишине комнаты.

Возможно, сначала он нанес ей удар. Сервасу хотелось опустить руку в ванну, вытащить голову жертвы из воды и ощупать затылочную и теменную кости – две из восьми плоских костей, образующих черепную коробку, – под длинными темными волосами. Ничего подобного он, конечно, не сделал, чтобы не отнимать хлеб у судебного медика.

Свет фонаря отражался в воде. Мартен погасил его, так что остался единственный источник света, от которого вода казалась испещренной блестками…

Сервас закрыл глаза, досчитал до трех и поднял веки: свет исходил не из ванны, а изо рта жертвы. Источником был фонарик цилиндрической формы не больше двух сантиметров в диаметре. Его затолкали Клер в горло, так что только конец торчал между ротоглоткой и язычком, освещая нёбо, язык, десны и зубы покойницы и преломляясь в воде.

Лампочка в абажуре из человеческой плоти…

Сервас задумался о значении «завершающего штриха» убийцы. Что это, подпись? Если судить по его бессмысленности – с точки зрения практической – и неоспоримому символическому значению, так оно и есть. Остается найти символ. Майор напряженно думал, пытаясь определить значение каждого элемента.

Вода…

Вода была ключевым элементом. Сервас разглядел на дне ванны какую-то «органику», ощутил легкий запах мочи и сделал вывод, что она умерла именно здесь, в этой холодной воде.

Вода здесь и вода снаружи… Шел дождь… Неужели убийца специально дожидался именно такой вот грозовой ночи?

Сервас не заметил никаких особых следов, когда поднимался по лестнице. Если тело обмотали веревками где-то в другом месте, а потом втащили сюда, на плинтусах неизбежно остались бы царапины, а на ковре – следы волочения. Он попросил экспертов внимательно осмотреть лестничную клетку и собрать возможные улики, хотя заранее знал, каким будет результат.

Сервас снова посмотрел на мертвое тело, и у него вдруг закружилась голова. У этой женщины было будущее. Никто не заслуживает участи умереть молодым. Судя по направлению взгляда – она смотрела на воду, – перед смертью ей было очень страшно. Клер поняла, что все кончено и состариться ей не доведется. О чем она думала? О прошлом или о будущем? Об упущенных возможностях, о «вторых шансах», которых не будет, о планах, которые никогда не осуществятся, о любовниках, об одной – большой – любви? Или просто о том, как выжить? Она боролась, как дикое животное, попавшее в капкан, но уже находилась в веревочном коконе и чувствовала, как вода поднимается – медленно и неумолимо. Касаясь ее кожи. Паника овладела рассудком Клер, ей хотелось кричать от ужаса, но она не могла – мешал маленький фонарик-карандаш, куда более эффективный, чем кляп. Клер могла дышать только носом, горло у нее болело и распухло, мозгу не хватало кислорода. Она наверняка начала икать, как только вода залилась ей в рот, а когда дошла до ноздрей, поднялась выше, до широко раскрытых глаз, на смену панике пришел чистый, первородный ужас…

Когда зажегся свет, все вздрогнули от неожиданности.

– Вот черт! – выругался Эсперандье.

– ОБЪЯСНИТЕ МНЕ, ПОЧЕМУ я должен доверить это расследование вам, майор.

Сервас поднял голову и взглянул на Кастена. Следователь достал сигарету и закурил, прикрывая огонек зажигалки ладонью. Стоя под дождем в свете фар, он напоминал фигуру языческого идола, равнодушно взирающего с высоты своего роста на жалкого смертного.

– Почему? Да потому, что все ждут от вас именно этого. И потому, что это самый разумный выбор. А еще потому, что, если вы этого не сделаете и расследование бесславно провалится, ВАС СПРОСЯТ, ПОЧЕМУ ВЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛИ.

Маленькие, глубоко посаженные глазки следователя сверкнули, но Сервас не смог угадать, разозлил он собеседника, позабавил – или и то и другое, вместе взятое. Великан был на редкость невозмутим и скуп во внешних проявлениях эмоций.

– Кати д’Юмьер вами не нахвалится. – В голосе Кастена прозвучал неприкрытый скепсис. – Она утверждает, что ваша группа – лучшая из всех, с которыми ей довелось работать. Весомый комплимент, не так ли?

Майор счел за лучшее промолчать.

– Я хочу быть в курсе всех ваших действий и любого – малейшего – продвижения в расследовании. Я ясно выразился?

Сервас согласно кивнул.

– Я свяжусь с Региональным отделением криминальной полиции и позвоню вашему директору. Правило номер один: никаких умолчаний и никаких, даже малейших, нарушений процедуры. Говоря иными словами: любое проявление инициативы – только с моего предварительного согласия.

Ролан Кастен вопросительно взглянул на Серваса, и тот снова кивнул.

– Правило номер два: с прессой общаюсь только я, вы разговоров с журналистами не ведете.

Ага, он тоже жаждет получить свои «пятнадцать минут славы». Провокационная фразочка Энди Уорхола[7] сделала свое дело – все и каждый теперь желают хоть раз погреться в лучах рампы, прежде чем исчезнуть со сцены: спортивные арбитры, усердствующие на стадионах, профсоюзные вожаки, берущие в заложники руководителей предприятий, чтобы защитить рабочие места и покрасоваться на телеэкране, и провинциальные прокуроры, делающие стойку на телекамеру.

– Вы бы, конечно, предпочли работать с Кати д’Юмьер, но вам придется смириться с моим присутствием. Если ваша работа покажется мне неубедительной, если расследование будет продвигаться недостаточно быстро, я попрошу судью передать дело в жандармерию. Но до тех пор у вас полная свобода рук.

Он повернулся и пошел к припаркованной неподалеку «Шкоде».

– Класс! – прокомментировал Венсан. – Какая, однако, приятная у нас работенка.

– Во всяком случае, мы точно знаем, чего от него ждать, – отреагировала Самира. – Какой там суд, в Оше?

Она подъехала в тот момент, когда ее коллеги спускались после осмотра, и немедленно привлекла внимание жандармов курткой в стиле «милитари» с надписью на спине «Зомби против вампиров».

– Суд Большой Инстанции…

– Все ясно.

Сервас понимал ход ее мыслей: можно было не сомневаться, что господин прокурор впервые получил в разработку столь сложное дело и решил «пометить территорию», дабы компенсировать недостаток опыта. Правосудие и полиция нередко действовали слаженно, но бывали случаи, когда каждый тянул одеяло на себя.

Они вернулись в дом, оккупированный экспертами: повсюду были натянуты ленты ограждения, горели прожекторы, пластиковые пирамидки отмечали местоположение вещественных доказательств. Специалисты растянули по всем комнатам электрические провода и светили на стены особыми лампами, ища следы крови, спермы и бог знает чего еще. Одетые в белые комбинезоны люди молча и деловито сновали между первым этажом, лестницей и улицей.

Сервас вышел из гостиной в сад. Ливень стих, превратившись в банальный дождик. Тяжелые капли били Мартена по макушке. Он стоял и вспоминал, как звучал голос Марианны по телефону. По ее словам, Юго позвонил и сказал, что очнулся в доме своей преподавательницы. Мальчик был в такой панике, что мать едва узнавала его голос. Юго не помнил ни как попал в дом, ни что он там делал. Задыхаясь от рыданий, он рассказал, что балконные двери были открыты, он обошел весь сад и с изумлением обнаружил плавающих в бассейне кукол. Потом он решил обыскать дом – комнату за комнатой, этаж за этажом – и едва не лишился чувств, обнаружив тело Клер Дьемар на самом верху, в ванне. Марианна объяснила Сервасу, что целых пять минут сын только плакал и что-то невнятно бормотал, но потом взял себя в руки и продолжил объяснять, что с ним случилось. Он попытался привести Клер в чувство, распутать веревки, но узлы были слишком туго затянуты. Он осознавал, что она мертва, и потому вышел из дома под дождь, дотащился до бассейна, сел на бортик и оставался там неизвестно сколько времени, а потом позвонил матери. Юго признался, что странно себя чувствует. «У меня в голове туман» – так он сказал. Видимо, его накачали наркотиками… Он ничего не видел и не понимал, когда появились жандармы и надели на него наручники.

Майор подошел к бассейну. Куклы. Один из экспертов вылавливал их сачком – цеплял, вытаскивал и опускал по одной в большие прозрачные целлофановые мешки. В этой сцене было нечто потустороннее: повсюду горели прожектора, освещая ярким светом белые призрачные лица кукол и их неподвижные голубые глаза. Сервасу стало не по себе: эти глаза казались удивительно живыми по сравнению с мертвыми – мертвее не бывает! – глазами Клер Дьемар. Нет, не так. Куклы взирали на окружающих с враждебностью живых существ… «Ну что за вздор лезет в голову», – обругал себя Сервас.

Он медленно обошел вокруг бассейна. Шагал осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых плитах. У него возникло необъяснимое чувство: что-то в поведении или внешнем виде жертвы приманило к ней хищника. Так происходит в дикой природе – животные никогда не охотятся наобум.

То, как было обставлено место преступления, подтверждало неслучайность выбора жертвы.

Мартен остановился напротив стены, отделявшей сад от улицы. Поднял глаза – так он мог видеть верхний этаж дома на другой стороне. Одно из окон выходило прямо на бассейн. Именно оттуда старик-англичанин и заметил Юго и кукол. Если бы юноша сидел на противоположном бортике, никто бы его не увидел, но он сел там, где теперь стоял Сервас. Возможно, эта мысль просто не пришла ему в голову или он был одурманен наркотиками, потрясен случившимся, вот и не догадался. Сервас нахмурился и вжал голову в плечи. Холодные струйки воды стекали по лицу и затылку за воротник. В этой истории и впрямь есть нечто странное.

5. Охота на снарка

Взгляд у старого профессора Оливера Уиншоу был живой, как у только что выловленной из воды рыбы. Несмотря на поздний час, он не выглядел усталым. От внимания Серваса не ускользнул тот факт, что госпожа Уиншоу в разговор не вмешивается, но слушает очень внимательно, не упуская ни одной детали. Она была очень немолода, но, как и муж, не казалась уставшей. Два ясно мыслящих, бодрых старика, которые прожили интересную жизнь и, без сомнения, собираются эксплуатировать свои нейроны максимально долгий срок.

– Спрошу еще раз, чтобы все было предельно ясно: вы не замечали ничего необычного в последнее время?

– Нет. Ничего. Сожалею, что ничем не могу быть вам полезен.

– Может, незнакомый человек бродил вокруг дома, звонил в дверь вашей соседки, была какая-нибудь мелкая деталь, на которую вы тогда не обратили внимания, а теперь, в свете случившегося, она кажется вам подозрительной? Прошу вас, соберитесь, это крайне важно.

– Думаю, мы вполне осознаем значение этого прискорбного происшествия. – Голос вступившей в разговор женщины прозвучал очень твердо. – Мой муж действительно старается вам помочь, комиссар.

Мартен бросил взгляд на Оливера. Левое веко профессора едва заметно дернулось при слове «комиссар», но он не стал поправлять жену.

– Не могли бы вы оставить нас вдвоем на несколько минут, госпожа Уиншоу?

Взгляд женщины стал жестким, губы приоткрылись.

– Послушайте, комиссар, я…

– Прошу тебя, Кристина, – произнес Уиншоу.

Сервас отметил, что профессоршу изумила проявленная мужем инициатива. В голосе Оливера Уиншоу прозвучала озорная нотка: он получил очевидное удовольствие от того, что «окоротил» жену, и ему было приятно оказаться в мужском обществе. Сервас зна́ком отослал помощников.

– Вы при исполнении, майор, и, очевидно, не можете составить мне компанию, но я все равно выпью виски, – весело сообщил старик, когда они с Сервасом остались вдвоем.

– А вы меня не выдадите? – улыбнулся в ответ Мартен. – Безо льда, пожалуйста.

Уиншоу улыбнулся, показав пожелтевшие зубы. Сервас поднялся и подошел к стеллажам. «Потерянный рай», «Баллада о старом моряке», «Гиперион», «Охота на снарка», «Бесплодная земля»… Метры и метры английской поэзии…

– Любите литературу, майор?

Сервас взял протянутый стариком стакан. Виски был отличный, с выраженной нотой дымка. Первый глоток обжег горло и желудок.

– Романскую.

– Учились?

– Очень давно, на филологическом.

Уиншоу энергично покивал в знак одобрения.

– Только поэзия может выразить неспособность человека постичь смысл нашей мимолетной жизни на земле, – сказал он. – Впрочем, если предоставить человечеству выбор, оно предпочтет Виктору Гюго футбол.

– Не любите смотреть матчи по телевизору? – поддел старика Сервас.

– Хлеба и зрелищ. Ничего нового. Гладиаторы, во всяком случае, ставили на кон собственную жизнь, у них был «стиль» – не то что у юнцов в трусах, гоняющих мяч по полю. Стадион – не более чем увеличенная в размерах версия школьного двора.

– «Не стоит, однако, пренебрегать и физическими упражнениями»… Это слова Плутарха, – заметил Сервас.

– Вот за Плутарха мы и выпьем.

– Клер Дьемар была красивой женщиной, согласны?

Оливер Уиншоу замер, не донеся стакан до рта, устремив взгляд выцветших глаз в пустоту.

– Очень.

– Даже так?

– Вы сами имели возможность убедиться. Разве что… только не говорите, что она… что ее…

– Скажем так: сегодня был не лучший день в ее жизни.

Глаза старика затуманились.

– Господь милосердный… Мы упражняемся в остроумии, пьем виски… А рядом творится нечто ужасное…

– Вы за ней наблюдали?

– В каком смысле?

– Поверх стены, когда она выходила в сад, вы следили за вашей соседкой?

– На что это вы намекаете, черт бы вас побрал?

– Женщина загорала: на теле остался след от купальника. Она наверняка прогуливалась по саду. Лежала в шезлонге и, полагаю, плавала в бассейне. Красивая женщина… Время от времени вы наверняка замечали ее, проходя мимо окна.

– Глупости! Не ходите вокруг да около, майор. Хотите знать, подглядывал ли я за ней?

Оливер Уиншоу явно не любил недомолвки.

– Что вам сказать… – Он пожал плечами. – Да. Такое случалось. Иногда я пялился на нее… И что с того? У нее была фантастическая задница, и она это знала.

– Как так?

– А вот так. Эта дамочка не вчера родилась, уж вы мне поверьте, майор.

– Она принимала гостей?

– Не слишком часто.

– Вам знакомы те, кто приходил к Клер?

– Нет.

– Никто из них?

– Ни один человек. Она не общалась с местными. А вот мальчика я уже видел.

Старик пристально посмотрел на Серваса, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Хотите сказать, он уже бывал у Клер?

– Именно так.

– Когда?

– Неделю назад… Я видел, как они разговаривали в саду.

– Вы уверены?

– Я не страдаю старческим слабоумием, майор.

– А раньше вы его видели?

– Да.

– Сколько раз?

– Раз десять, не меньше… Но, думаю, свиданий было много больше. Я отнюдь не всегда «караулю» у окна.

Сервас был убежден в обратном.

– Они всегда встречались в саду?

– Не знаю… Не думаю, нет… Один или два раза он, очевидно, звонил в дверь, она его впускала, и они оставались в доме. Только не подумайте, что я строю предположения или делаю намеки.

– Как они держались? Вам не показалось, что между ними существует особая… близость?

– Напоминали ли эти двое любовников? Нет… Хотя… Честно говоря, я ни в чем не уверен. Если вам нужна «пикантная» информация, вы обратились не по адресу.

– Как давно начались встречи?

Профессор пожал плечами.

– Вы знали, что он ее ученик?

Во взгляде Оливера промелькнуло неодобрение.

– Нет, не знал. – Он сделал глоток виски.

– Вы не усматриваете никакой двусмысленности в том, что ученик встречается с преподавательницей у нее дома? С такой красивой преподавательницей?

– Не мне об этом судить.

– Вы общаетесь с соседями, господин Уиншоу? До вас доходили какие-нибудь слухи, сплетни?

– Слухи? В Марсаке? Вы, должно быть, шутите… Я не общаюсь с соседями – этот труд взяла на себя Кристина. Она гораздо… как бы это сказать… общительней меня, так что поговорите с ней.

– Вы с женой бывали в доме вашей соседки?

– Когда Клер переехала, мы пригласили ее на кофе. Потом она позвала нас к себе, но это был «визит вежливости», продолжения не последовало.

– Вы случайно не обратили внимания на коллекцию кукол?

– Еще как обратил. Видите ли, моя жена – психолог. Вернувшись домой, она выдвинула любопытную гипотезу о куклах в доме одинокой женщины.

– Можете поделиться?

Старик коротко изложил теорию Кристины, и Сервас прояснил для себя происхождение кукол. Больше вопросов к профессору у него не было, и майор перевел взгляд на раскрытые на маленьком бюро тома Торы, Корана и Библии.

– Вы занимаетесь мировыми религиями? – спросил он.

Уиншоу улыбнулся и сделал еще один глоток виски, лукаво поглядывая на сыщика поверх стакана.

– Они завораживают, не так ли? Я говорю о религиях… Как подобные выдумки могли ослепить стольких людей? Знаете, как я называю это бюро?

Сервас вопросительно поднял бровь.

– «Уголок глупцов».

6. Amicus Plato sed majoramicus veritas

Сервас опустил монету в автомат и нажал на кнопку «Двойной кофе с сахаром». Он где-то читал, что вопреки устоявшемуся мнению в двойном кофе больше кофеина, чем в эспрессо. Стаканчик упал набок, половина напитка пролилась, сахара и ложечки Сервас так и не дождался. Но он все-таки выпил оставшийся кофе до капли. Потом смял стаканчик и бросил его в урну.

В жандармерии Марсака не было специального помещения для допросов, и они заняли небольшой зал на втором этаже. Майор нахмурился, увидев окно. Главную опасность в подобных ситуациях представляла не попытка побега, а покушение на самоубийство загнанного в угол арестанта. Падение из окна второго этажа было маловероятным, но рисковать он не хотел.

– Захлопни створку, – приказал он Венсану.

Самира открыла ноутбук, зафиксировала время и, готовясь снимать допрос, развернула веб-камеру, направив ее на стул, приготовленный для задержанного.

Мартен в очередной раз почувствовал себя вышедшим в тираж. Молодые помощники изо дня в день заставляли его ощущать, как быстро меняется мир и как плохо он к нему адаптируется. Сервас сказал себе, что однажды корейцы или китайцы изобретут роботов-сыщиков и тогда его выбросят на свалку. Роботов оснастят детекторами лжи, голосовыми анализаторами и лазерами, способными улавливать любую модуляцию голоса и любое, даже самое слабое, подрагивание век. Они будут эффективны, непогрешимы и бесстрастны. Остается надеяться, что адвокаты найдут способ запретить их участие в предварительном расследовании.

– Какого черта они тянут? – раздраженно спросил он.

В этот самый момент дверь открылась, и Бекер ввел Юго. Без наручников. Очко в его пользу. Юго выглядел усталым, вид у него был отсутствующий. Сервасу пришло в голову, что жандармы могли устроить парню допрос.

– Садись, – сказал капитан.

– Он встречался с адвокатом?

Бекер покачал головой:

– Не произнес ни слова с момента задержания.

– Но вы, конечно, сообщили ему, что он имеет право на адвоката?

Капитан испепелил майора взглядом и, не удостоив ответом, протянул протокол допроса. Сервас прочел: «Не потребовал адвоката». Он сел за стул напротив юноши. Бекер отошел к двери. Поскольку мать Юго уже все знала, Сервас мог никого не оповещать: эти правила касались как подростков, так и совершеннолетних.

– Вас зовут Юго Бохановски, – начал он, – вы родились двадцатого июля тысяча девятьсот девяносто второго года в Марсаке.

Никакой реакции. Мартен прочел следующую строчку и едва не подскочил от неожиданности.

– Вы учитесь на втором курсе подготовительного литературного класса Марсакского лицея…

Через месяц ему исполнится восемнадцать. А он уже посещает факультативный курс… Очень умный мальчик… Марго на первом курсе и в другом классе, но лицей-то один! Весьма вероятно, что Клер Дьемар преподавала и у нее. Сервас решил, что обязательно задаст вопрос дочери.

– Хотите кофе?

Ноль эмоций. Сервас повернулся к Венсану.

– Принеси ему кофе и стакан воды.

Эсперандье вышел, а Сервас внимательно взглянул на юношу. Тот сидел, опустив глаза, зажав ладони между коленями. Обороняющийся жест. Через дыру в джинсах виднелась загорелая нога.

Он смертельно напуган.

Стройный, смазливый – такие нравятся девушкам. Волосы подстрижены очень коротко, светлый шелковистый пушок на круглой голове блестит в свете неоновых ламп. Трехдневная щетина. Одет в футболку с надписью на английском языке и эмблемой какого-то американского университета.

– Ты осознаешь, что все свидетельствует против тебя? Тебя нашли в доме Клер Дьемар, варварски убитой этим вечером. Судя по отчету, в момент задержания ты находился под действием алкоголя и наркотиков.

Майор поднял глаза на Юго, но тот даже не шелохнулся. Возможно, он еще не до конца обрел ясность сознания.

– Твои отпечатки в этом доме повсюду…

– …

– А также грязь и трава с ботинок – они появились после того, как ты бродил по саду.

– …

Сервас вопросительно посмотрел на Бекера. Тот в ответ пожал плечами.

– Идентичные следы есть на лестнице и в ванной, где нашли тело Клер Дьемар…

– …

– Мы проверили твой сотовый: за последние две недели ты звонил жертве восемнадцать раз.

– …

– О чем вы говорили? Мы знаем, что она была твоей преподавательницей… Хорошей?

Нет ответа.

Черт, мы ничего из него не вытянем.

У Серваса мелькнула мысль о Марианне: судя по всему, ее сын виновен. Во всяком случае, ведет он себя как виновный. Может, стоит позвонить ей, чтобы повлияла на Юго, уговорила сотрудничать?

– Что ты делал у Клер Дьемар?

– …

– Прекрати притворяться глухим! Ты что, не видишь, в какое дерьмо вляпался?

Голос Самиры – резкий и скрипучий, как пила. Юго вздрогнул. Он соблаговолил поднять глаза и на мгновение растерялся, увидев толстогубый рот, глаза навыкате и маленький носик франко-китайской марокканки. В довершение всего она злоупотребляла тушью и тенями для век. Впрочем, оторопь быстро прошла, и Юго снова уставился на свои колени.

Гроза снаружи, тишина внутри. Тишина и молчание, которое никто не хотел нарушать.

Сервас обменялся взглядом с Самирой.

– Я здесь не для того, чтобы тебя обвинять, – почти нехотя произнес полицейский. – Мы всего лишь пытаемся установить истину. Amicus Plato sed major amicus veritas.

«Платон мне друг, но истина дороже». Кажется, латинский афоризм.

На сей раз он добился ответной реакции. Юго смотрел на него…

Ярко-голубыми глазами. «Взгляд как у матери, – подумал Сервас, – хотя у Марианны глаза зеленые». Сходство с Марианной было заметно и в очертаниях губ и лица. Мартен почувствовал смятение.

– Я говорил с твоей матерью, – неожиданно для себя самого сказал он. – Мы когда-то были друзьями. Очень близкими друзьями.

– …

– До того, как она познакомилась с твоим отцом…

– Она никогда мне о вас не рассказывала.

Первая произнесенная Юго Бохановски фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Сервас задохнулся, как от удара кулаком в живот.

Юго не врет.

Сервас откашлялся.

– Я тоже учился в Марсаке, – сказал он. – Как и ты. Теперь туда поступила моя дочь. Марго Сервас. Она на первом курсе.

На сей раз он сумел привлечь внимание молодого человека.

– Марго – ваша дочь?

– Ты ее знаешь?

Юноша пожал плечами:

– Кто же не знает Марго? В Марсаке все ее знают… Марго хорошая… Она нам не сказала, что ее отец – сыщик.

Голубые глаза Юго пристально смотрели на Серваса. Полицейский понял, что ошибся: парень не боится, просто решил молчать. Ему семнадцать, но он выглядит куда более зрелым.

– Почему ты отказываешься говорить? Ты понимаешь, что тем самым усугубляешь свое положение? Вызвать к тебе адвоката? Пообщаетесь, мы вернемся к разговору.

– Зачем мне адвокат? Я был там, когда она умерла, или появился чуть позже… У меня нет алиби… Все против меня… Выходит, я виновен?

– А ты виновен?

По глазам Юго майор ничего не сумел определить, если в них что и было, то только ожидание.

– Вы ведь для себя все уже решили… Так какая разница, правду я говорю или вру?

– Разница очень большая, – ответил Сервас.

Сказанное не соответствовало действительности, он и сам это знал.

Во французских тюрьмах сидит множество невиновных, а по улицам расхаживают преступники – и немало. Судьи и адвокаты рядятся в мантии, кичатся принципами, произносят речи о морали и праве – и мирятся с системой, прекрасно зная, что она плодит море юридических ошибок.

– Ты позвонил матери и сказал, что проснулся в доме и нашел мертвую женщину, так?

– Да.

– Где именно ты проснулся?

– В гостиной, внизу.

– В каком месте гостиной?

– На диванчике. Я сидел. – Бохановски взглянул на Бекера. – Я им уже говорил.

– Что ты сделал потом?

– Позвал мадемуазель Дьемар.

– Ты остался сидеть?

– Нет. Двери в сад были открыты, шел дождь, вода заливалась внутрь. Через одну из них я и вышел.

– Ты не спросил себя, где находишься?

– Я узнал дом.

– Ты там уже бывал?

– Да.

– Итак, ты узнал место: ты часто там бывал?

– Достаточно часто.

– Что значит «достаточно»? Сколько раз?

– Не помню…

– Попробуй вспомнить.

– Не знаю… может, десять… или двадцать раз…

– Почему ты так часто приходил к ней? Зачем все время звонил? Мадемуазель Дьемар принимала у себя всех учеников?

– Это вряд ли.

– То есть для тебя она делала исключение? О чем вы разговаривали?

– О том, что́ я пишу.

– Что, прости?

– Я пишу роман… Я рассказывал об этом Клер… мадемуазель Дьемар… Ей было интересно – действительно интересно, она попросила дать ей почитать… И мы все время это обсуждали. И по телефону тоже…

Сервас посмотрел на Юго. Ему стало не по себе. Учась в Марсаке, он тоже начал писать роман. Современную эпопею… Честолюбивая мечта любого начинающего литератора… Произведение, о котором издатели и читатели скажут: «Браво, Мастер!» История больного тетраплегией[8] человека, в котором живым остается только мозг, но его напряженная, пламенная духовная жизнь богаче жизни большинства людей. Сервас бросил сочинительство на следующий после самоубийства отца день.

– Ты называл ее Клер? – задал он следующий вопрос.

– Да… – с секундной задержкой ответил Юго.

– Какой характер носили ваши отношения?

– Я же объяснил – ее интересовал мой роман.

– Она давала тебе советы?

– Да.

– И ей нравилось написанное?

Еще один взгляд исподлобья. Гордость в глазах.

– Она говорила… говорила, что давно не читала ничего подобного.

– Могу я узнать название?

Юго колебался. Мартен мысленно поставил себя на его место. Начинающий автор явно не хотел делиться сокровенным с незнакомым человеком.

– «Круг»…

Сервасу хотелось задать вопрос о сюжете сочинения, но он промолчал. Сыщик был в замешательстве, он чувствовал, что начинает сочувствовать юноше. Возможно, он не совсем объективен: Юго – сын Марианны и очень похож на него самого, такого, каким он был двадцать три года назад. Зачем парню убивать единственного человека, который мог понять и оценить его работу? Ответа на этот вопрос у Серваса не было.

– Поговорим о том, что ты делал после сада.

– Вернулся в дом. Звал ее. Искал повсюду.

– А позвонить в полицию тебе в тот момент в голову не пришло?

– Нет.

– Что было дальше?

– Я поднялся, обыскал комнаты – одну за другой. Дошел до ванной… И… увидел ее. – У него судорожно дернулся кадык. – Я запаниковал… Не знал, что делать. Попытался вытащить ее голову из воды, бил по щекам, чтобы привести в чувство, кричал, пытался развязать узлы. Но их было слишком много, и такие тугие… Я ничего не мог сделать, веревка разбухла от воды. Я почти сразу понял, что уже слишком поздно…

– Говоришь, пробовал привести ее в чувство?

– Пробовал.

– А фонарик? – Сервас заметил, как дрогнули веки Юго. – Ты видел зажженный фонарик у нее во рту?

– Конечно, видел…

– Так почему не попробовал… вытащить?

– Не знаю… скорей всего, потому, что… – Юго запнулся. – … мне было противно лезть пальцами ей в горло…

– Ты хотел сказать: в горло покойнице?

Майор заметил, как бессильно опустились плечи Юго.

– Да. Нет. Не только. В горло Клер…

– А что происходило до того? Ты сказал, что очнулся у Клер Дьемар, я правильно понял?

– Да. Я пришел в себя в гостиной.

– Хочешь сказать, что терял сознание?

– Д-да… Кажется… Я уже объяснил все это вашим коллегам.

– А теперь объясни мне: ты помнишь, что делал перед тем, как вырубился?

– Нет… Не совсем… Я не уверен… Какой-то провал образовался…

– Провал в распорядке дня?

Сервас почувствовал, что Бекер смотрит не на Бохановски, а на него. Взгляд жандарма был весьма выразителен. Заметил он и то, что парень с трудом сохраняет видимость спокойствия. Он достаточно умен, чтобы понимать: провал работает против него.

– Да, – нехотя признался он.

– Последнее по времени из того, что ты помнишь…

– Помню, как сидел с друзьями в «Дублинцах», вечером – до того…

Сервас стенографировал ответы. Он не доверял веб-камере – как, впрочем, и всем прочим гаджетам.

Он знал это место. Во времена его учебы паб уже существовал. Сервас и его друзья устроили там свой генеральный штаб.

– Да.

– Что вы там делали? Который был час?

– Смотрели Чемпионат мира по футболу, матч открытия, ждали, когда будут играть наши.

– «Ждали»? Значит, ты не помнишь, видел матч Франция – Уругвай или нет?

– Нет… возможно… не могу сказать, что делал в течение вечера. Это прозвучит странно, но я не знаю, сколько это продолжалось… и не помню, в какой именно момент потерял сознание.

– Считаешь, тебя оглушили? Кто-то тебя ударил?

– Да нет, я проверял… шишки нет, голова не болит… Но я был как в тумане, когда очнулся, ничего не соображал…

Юго «сдувался» прямо на глазах: он осознавал, что все указывает на него как на виновного.

– Думаешь, тебя накачали наркотой?

– Очень может быть.

– Мы проверим. И где это случилось, в пабе?

– Да не знаю я ничего!

Сервас переглянулся с Бекером и прочел в его глазах приговор: виновен.

– Так, понятно. Память может вернуться в любой момент, и тогда ты немедленно все мне расскажешь, это важно.

Юго обреченно кивнул.

– Ясно, я не идиот.

– У меня к тебе последний вопрос: ты любишь футбол?

В голубых глазах юноши промелькнуло удивление.

– Люблю, а что?

– Твой кофе остынет, – бросил Сервас. – Пей, ночь может оказаться очень долгой.

– Женщина, одна, в незапертом доме, – сказала Самира.

– И никаких следов взлома, – добавил Эсперандье.

– Очевидно, она сама его впустила. В конце концов, он – ее ученик, у нее не было причин опасаться. Он сам признался, что бывал в доме. И звонил – восемнадцать раз! – за две последние недели… Хотел «поболтать о книгах»? Не смешите меня!

– Это он, – подвел итог Венсан.

Мартен взглянул на Самиру, и она кивнула в знак согласия.

– Допустим. Его задержали в доме жертвы. Нет ни малейшего следа присутствия кого бы то ни было еще. Ничего. Нигде. Зато его следы повсюду. Тест на содержание алкоголя в крови дал результат ноль целых восемьдесят пять сотых промилле. Анализ покажет, принимал ли он наркотики – что вполне вероятно, учитывая состояние, в котором его нашли, – и какую именно дозу. Жандармы заявляют, что в момент обнаружения он находился в полной прострации и зрачки у него были расширены.

– Он сам сказал нам, что его накачали, – напомнил Сервас.

– И кто же это сделал? Его машина была припаркована недалеко от дома жертвы. Получается, за рулем был не он? Допустим, это так, но парень признался, что очнулся внутри, то есть настоящий убийца рискнул тащить его от машины к дому Клер? И его никто не видел? Чушь собачья! На улицу выходит много домов, три стоят прямо напротив жилища жертвы…

– Все смотрели футбол, – заметил Сервас. – Даже мы.

– Не все: старик из дома напротив видел Юго.

– Но он не заметил, как парень пришел. Никто не заметил. Если он – убийца, зачем остался в доме?

– Ты не хуже нас знаешь статистику, – ответила Самира. – В пятнадцати процентах случаев преступник сам сдается представителям закона, пять процентов предупреждают третье лицо, которое оповещает полицию, а тридцать восемь – благоразумно ждут на месте преступления приезда служителей правопорядка, осознавая, что их вызвал свидетель. Именно так поступил и этот парень. На деле около двух третей всех преступлений раскрываются в первые часы после совершения – благодаря самим преступникам.

Да, цифры Сервас знал.

– Все так, но они потом не заявляют, что не виновны.

– Он был под наркотой, а когда начал отходить, осознал,что натворил и что ему грозит, – сказал Эсперандье. – Теперь он просто пытается спасти свою шкуру.

– Единственное, что остается выяснить, – продолжила Самира, – было ли убийство преднамеренным.

Они смотрели на Мартена, ожидая его реакции.

– Признайте, что преступление выглядит как инсценировка – из ряда вон выходящая инсценировка, – ответил он. – Веревки, лампа, куклы… Не рядовое преступление… Не стоит торопиться с выводами.

– У мальчишки был «приход», – высказалась Чэн, пожимая плечами, – приступ безумия. Не в первый раз наркоман выкидывает дикие штуки… Я его не чувствую… Но все факты против него, так? Черт, патрон, при любых других обстоятельствах вы бы пришли к таким же выводам, что и мы.

– На что это ты намекаешь? – возмутился Сервас.

– Вы сами сказали, что знали его мать. Если не ошибаюсь, именно она позвала вас на помощь.

Сервас внутренне ощетинился. Многие детали настораживали. «Инсценировка, лампа, куклы… И время…» Ему не давал покоя выбранный для преступления момент. Почему мальчик слетел с катушек именно сегодня вечером, когда все смотрели телевизор?

Случайность? Совпадение? После шестнадцати лет в полиции Сервас выбросил это слово из употребления. Юго любил футбол. Мог ли телеболельщик выбрать этот вечер для совершения убийства? Только если хотел избежать всеобщего внимания… А Юго не сбежал и дал себя арестовать.

– Расследование закончилось, не успев начаться, – заключила Самира, хрустнув пальцами.

Майор жестом остановил ее.

– Не совсем так. Вернитесь туда и убедитесь, что эксперты тщательно осмотрели машину Юго, и пусть пройдутся по ней цианоакрилатом.

Он подумал, что было бы хорошо использовать специальную камеру и «прочесать» машину вдоль и поперек: кабину вроде той, что используют кузовщики, приспособленную для испарения цианоакрилата – своего рода суперклея – путем его подогрева. При соприкосновении с жиро- и потовыделениями пары цианоакрилата проявляют окрашенные в белый цвет отпечатки. Увы, в радиусе пяти километров в округе такой камеры не было, а о том, чтобы загрязнять рабочее место честного ремесленника полицейскими экспериментами, не могло быть и речи. Экспертам пришлось довольствоваться портативными распылителями. В любом случае ливень наверняка смыл следы.

– Опросите всех, кто живет около дороги, обойдите все дома на улице, один за другим.

– Беседовать с соседями в два часа ночи?!

– Так вытащите их из постелей. Я хочу получить ответ прежде, чем мы вернемся в Тулузу. Возможно, кто-то что-то видел, слышал, заметил этой ночью или в предыдущие дни, что-то подозрительное, необычное… неважно что, пусть даже не имеющее никакого отношения к случившемуся.

Он перехватил недоуменные взгляды помощников и прикрикнул:

– За работу!

7. Марго

Они ехали среди холмов. Стоял сентябрь, погода была теплая, почти летняя. Кондиционер в машине не работал, и Сервас опустил стекла. Он вставил диск Малера в плеер и почувствовал себя совершенно счастливым. Дело было не только в погоде – рядом сидела его дочь, и он вез ее в то место, которое очень хорошо знал, хоть и не был там много лет.

Мартен вел машину и вспоминал, какой посредственной ученицей была Марго в начальной школе, как она переживала кризис подросткового возраста. Сегодня его дочь увлекалась пирсингом, красила волосы в дикие цвета, обожала кожаные куртки-косухи и уж точно не была похожа на первую ученицу. Но сыщик знал, что выглядящая как «панкушка» Марго учится очень хорошо. Марсак был лучшим подготовительным заведением провинции. С самыми высокими требованиями. Чтобы туда поступить, необходимо было доказать, что ты этого достоин. Двадцать три года назад – в те времена он хотел стать писателем – Сервас был блестящим студентом. Но стал полицейским. Этим летним утром, везя дочь в Марсак, он чувствовал, что гордость переполняет его душу, как воздух надувает радужный мыльный пузырь.

– Здесь красиво, – сказала Марго, сняв наушники.

Мартен обвел взглядом окрестности. Дорога змеилась между зелеными холмами, тянулась через залитые солнцем леса и сияющие золотистым шелком поля пшеницы. Когда машина притормаживала на повороте, они слышали пение птиц и стрекот насекомых.

– Скучновато, разве нет?

– Ну-у-у, не знаю… А какой он, Марсак?

– Маленький город. Спокойный. Полагаю, студенческие пабы работают, как прежде. Почему ты выбрала Марсак, а не Тулузу?

– Из-за ван Акера. Он преподает литературу.

Даже теперь это имя действовало на Серваса, как электрический импульс, стимулирующий мертвую зону сердца. Сыщик постарался взять себя в руки.

– Этот ван Акер настолько хорош?

– Лучший на пятьсот километров вокруг.

Марго знала, чего хочет. Вне всяких сомнений. Сервас вспомнил слова женатого любовника своей дочери, которые тот сказал в их единственную встречу на площади Капитолия за несколько дней до Рождества: «Марго выглядит как бунтарка и ведет себя так же, но она потрясающая девушка – блестящая и независимая. И куда более зрелая, чем вы думаете». Тот разговор вышел трудным, резким, полным упреков и взаимных обвинений, но позволил сыщику понять, как плохо он знает свою дочь.

– Ты могла бы – на время – изменить манеру одеваться.

– А зачем? Их интересуют мои мозги, а не шмотки, которые я ношу.

Знакомьтесь – Марго… Сервас не был уверен, что ее аргумент убедит преподавателей. Они пересекли раскинувшийся на много километров Марсакский лес с дорожками для верховой езды, тропинками и автостоянками и въехали в город по длинной прямой платановой аллее – в молодости Сервас ездил по ней сотни раз.

– Тебя не напрягает пансионный режим с понедельника по субботу? – спросил он, осторожно ведя машину по булыжным мостовым мимо кафе и магазинчиков.

– Не знаю. – Марго смотрела в окно. – Я этим не заморачивалась. Надеюсь, здесь будут люди поинтересней лицейских кретинов. А в твои времена как все было?

Вопрос застал Серваса врасплох, отвечать ему не хотелось.

– Было здорово.

Много велосипедов на улицах – в Марсаке на них ездили не только студенты, но и профессора, приторочив кожаные рюкзаки и портфели с книгами к седлу или рулю. Здесь много факультетов – права, точных и гуманитарных наук… А еще город словно бы поражен вирусом молодости. Большую часть года, за исключением летних месяцев, половина его обитателей – моложе двадцати пяти.

Они покинули город через северные ворота и увидели перед собой зеленую долину с линией густого леса в самой ее глубине.

– Там, – сказал Сервас.

Чуть впереди, справа, за широким лугом, стояло высокое длинное здание – старинный дом с печными трубами на крышах, окнами со средниками и затейливой архитектурой. Вокруг достопочтенного здания располагались современные малоэтажные постройки из бетона, разбросанные по лужайкам, как костяшки домино. Статуи с задумчивыми лицами, водоемы с зеленой водой, купы деревьев с захватчицей-омелой, теннисные корты, засыпанные в ноябре опавшей листвой, беговая дорожка, роща, где он любил гулять: она вела к высокому пологому холму, откуда открывался вид на белоснежные и осенью, и весной вершины Пиренеев.

Ледяная рука ностальгии стиснула сердце сыщика, и он, сам того не замечая, еще крепче сжал руль. Мартен долго мечтал о втором шансе, пока не понял, что его не будет. Свой второй шанс он упустил и закончит жизнь как начал – легавым. В конечном итоге мечты Серваса оказались переменчивыми, словно облака.

К счастью для майора, меланхолическое настроение ушло так же быстро, как нахлынуло.

Теперь они ехали по заасфальтированной аллее, проложенной между белой оградой, отделявшей их от луга и главного здания слева, и старых дубов, растущих вдоль правой обочины. На лугу резвились лошади. Сервас невольно вспомнил расследование, которое вел зимой 2008—2009-го.

– Следуй за своими мечтами, – внезапно произнес он.

И его голос прозвучал сдавленно…

Марго повернула голову и бросила на отца удивленный взгляд.

– Учеба в этом подготовительном классе потребует от вас мобилизации усилий и всех ваших способностей. Он создан для молодых людей с четко выраженной мотивацией и высокой работоспособностью. Два года, которые вы проведете у нас, будут способствовать творческому развитию ваших способностей, дадут возможность плодотворно трудиться, встречаться с интереснейшими людьми, вы накопите беспрецедентный опыт. Знания, которые мы даем, не игнорируют и бытовую, обыденную сторону жизни. В противоположность другим учебным заведениям, мы не одержимы статистикой, – ласково улыбаясь, объяснял директор лицея.

Сервас был уверен в обратном. Окно за спиной директора лицея было открыто, и Мартен мог видеть обвивающий стены плющ, слышать урчание машины для стрижки газона и стук молотка. Он знал, что кабинет находится на самом верху круглой угловой башни и что окно выходит на тыльную сторону зданий. Он знал это место, как собственное жилище.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Пул-хаус (pool-house –англ.) – дом, построенный специально для отдыха у воды, рядом с бассейном.

Вернуться

2

Раймон Доменек – французский футболист и тренер. Обладатель рекорда по количеству матчей, проведенных сборной Франции под его руководством. Доменек был уволен с этого поста по окончании Чемпионата мира 2010 года в ЮАР.

Вернуться

3

Здесь и далее: в романе часто упоминаются события, описанные автором в романе «Лед» (М.: Эксмо, 2012).

Вернуться

4

Психиатрическая клиника.

Вернуться

5

Вувузела – рожок длиной до метра, ставший широко известным во время Чемпионата мира по футболу – 2010. Вувузела издает монотонный, мерзкий, «грязный» шум, напоминающий гудение мух над кучей объедков. Одна дудка способна сделать человека глухим. В результате футболисты чувствуют себя как на космодроме, а комментаторы не могут перекричать этот ад. Даже у телезрителей потом целый день гудит в голове.

Вернуться

6

«Олл Блэкс» (англ. All Blacks) – самоназвание сборной Новой Зеландии по регби. Хака – традиционный танец новозеландских маори. Исполняется группой и сопровождается ритмичным выкрикиванием слов аккомпанемента. Самой известной за пределами Новой Зеландии является хака, традиционно исполняемая национальной сборной этой страны по регби перед матчами.

Вернуться

7

Энди Уорхол (1928–1987) – известный американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, коллекционер, издатель журналов и кинорежиссер; культовая персона в истории поп-арт-движения; особую известность приобрела его фраза: «В будущем каждый получит свои пятнадцать минут славы».

Вернуться

8

Тетраплегия – паралич четырех конечностей, обычно при повреждении шейного отдела спинного мозга.

Вернуться