Анатолий Грешневиков
Сто сорок писем Василия Белова

Предисловие

Значение творчества и подвижнической деятельности Василия Ивановича Белова, выдающегося русского писателя и мыслителя, столь велико, что не одно поколение будет стремиться к открытию и постижению его бессмертных трудов. Личная судьба, путь этого исследователя загадок, тайн и глубин русского крестьянского мира, его вклад в защиту чистоты русского народного слова – носят яркий отпечаток его незаурядной самобытной личности, его широкой образованности и дарований, неутомимого труда, мудрости и простодушия.

Для меня Василий Белов был не только адвокатом русского крестьянства, не только классиком современной литературы, где впервые смело и правдиво дана яркая картина разорения русской деревни, раскулачивания хозяина земли, но, главное, – он всегда являлся для меня человеком, которому Бог даровал возможность крестьянского взгляда на мир. Одно дело – взгляд писателя на крестьянский мир и эстетику крестьянского труда и быта, другое дело – взгляд крестьянина на окружающий мир.

В письмах Василия Белова, которыми он одаривал меня долгие годы нашей дружбы и которые удалось сохранить для истории, много личностного, потому они представляют наиболее ценный исторический материал. Эти письма содержат огромное количество сведений о политике, литературе, искусстве, культуре. В них запечатлены взгляды писателя, его мировоззрение, тревоги, раздумья, характеристики, а также портреты известных политиков, писателей, деятелей культуры… Зачастую эти портреты суровы, волнующи, так как Россия жила тогда в такое противоречивое, трагическое время, да и сам автор их – строгий, напористый, категоричный в суждениях и оценках.

Мои комментарии к письмам, порой обширные, служат лишь дополнением и уточнением к тем малоизвестным фактам и событиям, которые волновали писателя.

Впервые публикуемые письма великого писателя, безусловно, являются бесценным источником сведений о повседневной жизни, духовных поисках в последний период его большой жизни. В них отображены и своеобразие характера, и богатство внутреннего мира, и гражданственность в отстаивании своих взглядов, и непримиримость ко всему, что противоречит его высоким идеалам.

Анатолий Грешневиков

Письмо первое

Дорогой Толя!

«Расстрелянный парламент» прочел одним духом, а с «Нашим современником» сам скандалю. (Хотел даже выйти из редколлегии.) И все же ты зря поддержал «Новый мир» своей публицистикой, это насквозь… знаешь какой журнал? Мог бы и поприличней найти. Впрочем, это твое дело.

Привет всем единомышленникам. Нельзя ли обязать газеты публиковать фамилии погибших в Чечне ребят? Позор! Хоронят как скотину. Пока.

Белов.

21 ноября 1995 г.

Письмо написано на открытке с изображением святой Софии. Василий Иванович любил присылать открытки. Делал он это осознанно, преследуя, как правило, две цели. Письмо на открытке экономило время. Белов умел ценить время и крепко переживал, если не успевал сделать намеченную работу, выполнить задуманное. Еще большее раздражение вызывали неотвеченные письма. Он считал себя обязанным – коротко, но отвечать и читателям, и особенно друзьям. Открытка помогала выйти из затруднительного положения. Выполняла она и другую функцию – просветительскую. Белов посредством репродукции пытался донести до собеседника свои глубинные чувства к современным деятелям культуры и искусства, русским подвижникам, историческим памятникам, живописным уголкам России.

Вряд ли это было первое послание ко мне. Помнится письмо с благодарственными словами за спасение от омоновских дубинок на баррикадах у здания Верховного Совета России, помнятся подаренные 1 июля 1994 года две авторские книги – «Внемли себе» с надписью «Анатолию Грешневикову – для служебного чтения» и «Лад» с добрым пожеланием «Анатолию Николаевичу Грешневикову и его семье желаю миру и ладу!». Увы, то письмо затерялось в моих обширных архивах, зато книги стоят на полке, на видном месте.

Никогда не сотрется из памяти тот день, когда Василий Иванович, прочтя рукопись моей будущей книги «Казнь русского леса», звонил главному редактору журнала «Наш современник» Станиславу Куняеву и настойчиво советовал ему опубликовать ее. После нашей беседы Белов написал размашистым почерком на титульном листе рукописи: «Станислав Юрьевич! Очень важно, документ. Посмотрите на предмет публикации. 26 мая 1995 г.».

Предложенные журналу очерки о начавшемся развале лесного хозяйства в России, к сожалению, не были опубликованы в «Нашем современнике». Они появились на страницах другого популярного журнала «Новый мир». Мой земляк, поэт Юрий Кублановский отдал их редактору Сергею Залыгину, тот прочел, пригласил на собеседование. Я с душевным трепетом вошел в кабинет классика современной русской литературы Сергея Павловича Залыгина, книги которого в защиту природы повлияли на мое экологическое мировоззрение. Мы душевно общались более часа. Очерки были опубликованы в 1995 году в октябрьском номере журнала под заголовком «Сводки с лесного фронта». Предисловие к ним написал Юрий Кублановский. И как написал! Ему удалось проникнуть в замысел материала и понять, чем чревата для страны губительная лесная политика. После такого теплого и заинтересованного отношения к автору, а затем и весомой публикации, у меня не было причин для выбора другого, как советовал Белов, «приличного» журнала. К сожалению, патриотический журнал «Наш современник» уклонился от публикации моих очерков. А залыгинский журнал продолжил со мной сотрудничество, напечатал еще несколько экологических очерков, к тому же я стал лауреатом премии «Нового мира».

Прохладное отношение Белова к журналу «Новый мир» вызвано было не тем, что его там почти не печатали. Редактор Твардовский не осмелился опубликовать представленную ему повесть «Привычное дело». Рискнул редактор журнала «Север» Гусаров… Обнародованная там повесть тотчас сделала Белова известным, а такой великий писатель, как Виктор Астафьев, заявил, что журнал «Север» он узнал и стал его читать лишь после того, как там появилась повесть «Привычное дело». По-моему, Белову за все его годы творческого служения литературе лишь три раза удалось опубликоваться у новомировцев. В 1968 году были напечатаны рассказ «Мазурик» (№ 2) и «Плотницкие рассказы» (№ 7), а в 1969 году – «Бухтины вологодские» (№ 8). Белов, как и большинство русских писателей, исповедующих почвенническую идеологию, делил журналы на два лагеря: одни принадлежат славянофилам («Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия»), другие – западникам («Новый мир», «Октябрь», «Знамя»). В губительные времена горбачевско-ельцинского правления гражданское и мировоззренческое противостояние писателей, размежевавшихся всерьез и надолго, привело не только к разделению журналов, но и к развалу единого и созданию двух профессиональных писательских союзов.

Одна из бесед с Беловым помогла мне найти ответ на вопрос, к какому лагерю относится Залыгин, если его издание с прозападным душком. Оказывается, всему виной окружение редактора. К самому писателю у Белова претензий не было. Да и Залыгин с глубоким почтением относился к Василию Ивановичу. Более того, он написал предисловие к книге Белова «Сельские повести», которая вышла в 1971 году в издательстве «Молодая гвардия».

Залыгин, даря мне столичную газету со статьей Белова о состоянии и сбережении русского языка, посоветовал еще прочесть и его книгу «Лад». Когда я сказал, что читал ее, он упрямо заметил, что прочесть один раз маловато, вот он проштудировал ее несколько раз. Тут я припомнил, как в своей книге «Критика. Публицистика» («Современник», 1987 год) Сергей Петрович Залыгин писал об этой книге: «Никогда не думал, что «Лад» Василия Белова так широко читается! Ведь это не роман, не повесть, а всего лишь рассказ о ремеслах и обычаях северной деревни сравнительно недавнего прошлого.

Значит, людям мало знать, какие они сегодня, они хотят знать и помнить, какими они были вчера.

Произведения такого рода не новинки в русской литературе, вспомним, к примеру, сочинения Сергея Васильевича Максимова «Крестьянский быт прежде и теперь», «Край крещеного света», «Год на Севере». Потом, после революции 1917 года, наступил долгий-долгий перерыв, казалось, что традиция исследования русской народности исчезла. Ее возродил Белов, и это – новаторство. Археолог ведь может быть новатором, возрождение исчезнувшей, было, традиции – тоже новаторство.

Русское слово «лад» включает, кажется, и такое понятие, как «гармония», и Белов рисует картину лада людей в общем труде, лада между человеком и природой, душевного лада внутри человека – все это нужно и для нашего современника. А делает он это языком подлинно русским и эмоциональным, значит, и художественным, делает без применения слов новых и модернизированных, но и без архаизмов, языком самым ладным к данному случаю».

После настойчивого залыгинского совета прочитать несколько раз книгу «Лад» я спросил у Белова, а читал ли он книги Сергея Павловича. И услышал в ответ без запинки десяток произведений, которые он не только знал, но и готов был пересказать.

– Помню все его лучшие книги – «Соленую Падь», «Тропами Алтая», «На Иртыше», «Южно-американский вариант», «После бури», «Комиссия».

– Василий Иванович, побойтесь Бога, когда же вы успели прочесть все эти книги?! – искренне высказал я свое недоумение.

– Читать полезные книжки нужно даже тогда, когда нет времени, – сурово заметил Белов. – Залыгина следует всем читать, и читать обязательно.

Потом я передал наш разговор Залыгину. Он добродушно улыбнулся, буркнул себе под нос:

– У меня такое же мнение о его книгах.

– А кого из нынешних писателей, кроме Белова, вы чаще всего рекомендуете читать молодым людям? – задал я провокационный вопрос.

Залыгин без раздумий ответил:

– Шукшина, Распутина и Астафьева.

Через минуту зачем-то добавил:

– Белов и Шукшин, кстати, очень близкие по духу писатели.

Спустя время я нашел в одной из центральных газет отзыв Залыгина о творчестве дорогих ему писателей, где он обосновывал родство Белова и Шукшина. Он писал: «Если спросить: «Кто нынче в русской прозе ближе всего к Шукшину», – я думаю, что не ошибусь, назвав Василия Белова. Есть что-то общее в их интонации, и оба они необычайно внимательны к нынешнему деревенскому жителю. Судя по всему, взгляды их на литературу очень близки, почти совпадают».

Когда я узнал от коллеги-депутата Сергея Бабурина, что Белов разыскивает мою книгу «Расстрелянный парламент», тотчас подарил ее ему. Не прошло и двух недель, как пришел его ответ, шокирующий меня: «Прочел одним духом». Высшей похвалой можно считать слова, что произносятся твоим кумиром, писателем, на чьих книгах ты учился и писать, и любить Родину.

В книге есть глава «Зверье из омона», в ней рассказ о том, как я вместе с Беловым попал возле окруженного колючей проволокой парламента под дубинки омоновцев. Нас перестали бить только после того, как я крикнул рядом стоящему подполковнику: «Здесь русский писатель Белов, наша классика, гордость русской литературы… Что вы делаете? Не трожьте его!». Подполковник узнал Белова и сконфузился.

Предисловие к книге «Расстрелянный парламент написал мой единомышленник, коллега – депутат Государственной Думы, олимпийский чемпион, многократный чемпион мира, писатель Юрий Власов: «Это наиболее полная книга, написанная на фундаментальном, фактологическом материале, вбирающая в себя не только дневниковые и репортажные записи автора, но и множество документов, свидетельств очевидцев и участников защиты Верховного Совета. Я считаю за честь работать в Государственной Думе с Анатолием Грешневиковым».

Вскоре я узнал, что подаренную книгу «Расстрелянный парламент» Белов переподарил-вручил Солженицыну, узнал об этом от самого Александра Солженицына.

Гибель русских солдат-мальчишек в Чечне, где Россия дала бой международному терроризму и сепаратизму, вызывала в душе Белова нескрываемую боль. Я успокаивал его, как мог, пытался отвлечь, давал ему книги и журналы, а он ни на минуту не упускал чеченскую тему из виду, продолжал страдать. Его просьбу публиковать фамилии погибших в Чечне я передал в парламентский комитет по средствам массовой информации. В некоторых газетах стали появляться подобные сведения.

Про конфликт писателя с журналом «Наш современник», где он был членом редколлегии и где публиковался в любое время и в любом объеме, я знал от него самого. По сути, это и не был конфликт. Просто Белов требовал от редактора журнала Станислава Куняева прекратить публиковать ложные данные о самоубийстве Есенина. В отличие от литератора Юрия Прокушева, сделавшего на имени Есенина десяток книг и считающего великого поэта самоубийцей, сам Белов уверен был в том, что Есенина убили.

7 ноября 1995 года Василий Иванович послал Куняеву письмо, в котором и обозначил свой протест, вызванный публикацией журнала (№ 10,1995 г.) статьи Ю. Прокушева «По пути поэта»: «Дорогой Стасик! Скорблю по поводу смерти Александра Викторовича Михайлова (так получилось, что узнал о ней только сейчас). Это был светлый русский ум, а не то, что у Прокушева (которого ты печатаешь без ведома членов редколлегии. Впрочем, не один Прокушев считает Есенина самоубийцей. (Если ты услышишь когда-либо о том, что я покончил с собой, – не верь!) Многие считают.

Вот и вы с сыном Сергеем не сказали прямо о том, что Есенин был убит, хотя только из одного вашего текста вполне ясно, что он был убит… Клевета не развеяна!

Впредь, если будешь публиковать сторонников клеветы (таких, как Прокушев), сними мою фамилию.

Независимо от этого, я хочу выйти из редколлегии. Меня останавливает одно: угроза неверной трактовки этого поступка моими единомышленниками. А так… – что от меня толку? Торчать в каждом номере не очень-то приятно.

Извини, брат. Но я «не могу иначе», как поется в бездарной песенке. Сейчас еду в Минск. В середине ноября зайду. Пока! Белов».

Конечно, из редколлегии Белов не вышел, работал в ней до последнего дня своей жизни. А редактора Станислава Куняева он не просто уважал, а ценил, гордился дружбой с ним.

Письмо второе

Анатолий Николаевич, спасибо, братец, за письмо. У Живка (склоняется) Николича мы были с Хайрюзовым и Распутиным и съели у него целого поросенка, а я даже выпил какого-то вина (глотков 5–6).

Договорились, что полетим в Белград весной. Когда? Это зависит от того, когда будет готов Валя Распутин. Кто купит билет – не знаю, знаю, что самому мне не купить (да и Распутину тоже, насколько знаю).

Фильм о Сербии не видел. Если не трудно – достань для меня копию.

Ты молодец – написал статью о сербах. Я ничего не сделал. Не потому, что лежал в больнице, а потому, что много наобещал и не успеваю. И для «Руси» ничего нет…

Спасибо за то, что распространил статью среди депутатов. Никакой свободы печати нет. (В Вологде не ставят мою пьесу – с одной стороны евреи в театре, с другой – начальство. Читает пьесу сам губернатор.)

А какая обстановка в Волковском?

Посылаю «Север»№ 11 (в обмен на снимок), но я рассчитывал на несколько снимков. Попрошу их у Бабурина.

Будь здоров и энергичен как всегда!

Обнимаю.

Белов.

25 ноября 1995 г.

Да, Сидоров обещает что-то… Так что ты свободен от обещания говорить с ним.

Мало кто из русских писателей отдал столько сил, времени и здоровья в борьбе за восстановление полномасшабного политического, экономического и культурного сотрудничества с Югославией, сколько сделали писатели-патриоты Василий Белов и Валентин Распутин. Их горячие выступления в печати, на митингах, на встречах с народом, а главное, в поездках в полыхающую огнем братскую славянскую страну вызывали у меня и у моих коллег-депутатов искреннее уважение. Они возвышали свое слово как за отмену международных санкций в отношении Югославии, так и против военного вмешательства НАТО в балканский конфликт, целью которого была авантюра США по расчленению страны и отсоединению Косово от Сербии.

Мне довелось бывать в Сербии в составе парламентских делегаций не один раз. Зачастую организатором и вдохновителем данных командировок, особенно во время войны, был депутат Государственной Думы, лидер нашей небольшой депутатской группы «Российский путь» Сергей Бабурин. А сопровождал нас, как всегда, один и тот же сотрудник посольства Сербии Живко Николич. В прошлом он был профессиональным врачом. Благодаря его энциклопедическим познаниям истории Балкан и большой любви к своей многострадальной Родине, мы побывали в самых отдаленных уголках Сербии и тоже искренне ее полюбили. Не зря говорят, что эта любовь прочнее и быстрее всего зарождается через мудрого и образованного гида.

В ту очередную поездку в Сербию, проходившую с 4 по 9 января 1995 года, наша депутатская группа, усиленная двумя депутатами Республики Беларусь, взяла с собой писателя Василия Белова. До этой командировки он успел здесь побывать вместе с писателями-сибиряками Валентином Распутиным и Валерием Хайрюзовым. Руководитель нашей делегации Сергей Бабурин ценил в Белове его бойцовский характер, способность переживать, а также умение донести до российского обывателя правду о трагической судьбе сербов, об их справедливой борьбе за сохранение целостности страны. Несмотря на то, что я раньше Белова опубликовал статью «Над Сербией смилуйся ты, Боже!», в которой вскрыл причины и последствия вооруженного конфликта на Балканах, Василий Иванович с запозданием, но так же смело и аргументированно защитил в своих статьях и интервью конституционное право сербов на защиту своей земли. Я читал его статью «Дорогой наш друг, Радован, держитесь и не сдавайтесь» и душераздирающую поэму «Братья», которую он перевел с сербского языка, и понимал, что общение с сербами превратило его в русского серба, настоящего и мужественного патриота. Потому-то Президент Сербской Краины Караджич выразил благодарность Белову за ту неоценимую моральную поддержку, которую он оказывает сербскому народу в сохранении национальной и культурной самобытности.

Там, на сербской земле, Василий Иванович впервые назвал меня своим другом, единомышленником. Хотя знакомы мы были с 1991 года, с того дня, когда я выступил в Кремлевском дворце с трибуны Съезда народных депутатов РСФСР и предложил отнять у горе-демократов столицу и перенести ее в Ярославль. Белов нашел меня в перерыве и предложил поговорить… Так мы и начали общаться.

Основным результатом той поездки по охваченным войной сербским городам и селам стала подготовка и принятие Государственной Думой России ряда важных документов, за которые агитировала наша депутатская группа во главе с Сергеем Николаевичем Бабуриным. Долгожданные законы были проголосованы не без труда, так как в парламенте были их либеральные противники. Среди этих законов – «О выходе России из режима санкций против Югославии», «О мерах России по предотвращению геноцида сербского народа в Крайне», «Об эскалации вооруженного конфликта на Балканах». Сам Белов считал наиболее необходимым для сербов закон «О декларации Государственной Думы ФС РФ «О позиции России на современном этапе кризиса на Балканах и об инициативах по Боснийскому урегулированию»».

Очерк о пребывании Белова в Сербии, о его общении с великим воином и легендой всех современных славян Караджичем, о встрече с русскими добровольцами вошел в мою книгу «Хранитель русского лада». Она вышла в издательстве «Рыбинское подворье» в 2006 году, а затем была переиздана в 2011 году в Москве в издательстве «Голос-Пресс». Книга посвящена подвижнической и творческой деятельности Василия Белова. В ней размещено достаточно много фотоснимков, касающихся памятных сербских встреч… Один из самых удачных, где Белов запечатлен в Сараево с подполковником Владимиром Чумаковым, замполитом Русского батальона, я подарил писателю. Кроме меня эту фотографию использовал в своей книге «Самородок из Тимонихи» Владимир Корюкаев. Много интересных фотографий в Сербии сделал помощник Бабурина Игорь Барциц.

Копию фильма о Сербии, снятого Борисом Костенко и показанного 6 февраля 1995 года на пятом питерском канале, я не смог выслать Белову. У меня не было возможности достать ее. Однако сюжет фильма я пересказал писателю при встрече. Белова взволновали многие эпизоды, особенно связанные с приездом Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в Сербию и Черногорию. Там, в Черногории, он побывал в монастыре Рицца, где несколько раз прикладывался к мощам Иоанна Предтечи, вернее, к его руке, той, что благословляла Христа, той, что хранилась до революции 1917 года в России и была вывезена оттуда из-за боязни осквернения. В Сербии Алексий II узнал, почему сербы из всех русских офицеров-защитников Сербии почитают генерала Черняева, почему сербы не признали советскую власть 1917 года. Самому Белову понравились заключительные слова святого Саввы, сказанные в конце фильма: «Согласие спасет Сербию». Белов почему-то надеялся, что сербы не растеряют во время войны, объявленной им Америкой, спасительного чувства согласия… Увы, американцы умело разделили сербов и не столько бомбами, сколько информационными технологиями и деньгами рассорили их, и они предали, отдали в руки противника своих национальных героев – генерала Ратко Младича, Президента Родавана Караджича и других. Белов воспринял это предательство, как личную трагедию.

Моя статья о Сербии была опубликована не только в центральных и региональных газетах, но и в ярославском журнале «Русь». Редактором его в начале становления был писатель Валерий Замыслов, а потом стал мой друг, поэт Сергей Хомутов. Я неоднократно предлагал Белову опубликовать свои материалы, в том числе о Сербии, в этом интересном журнале, а он все не находил времени для сотрудничества.

Упомянутые в письме Василием Ивановичем пять-шесть «глотков вина» связаны с тем, что в тот период он не употреблял спиртного. Более того, он был одним из лидеров Союза борьбы за народную трезвость и вел решительную борьбу со спаиванием россиян. В этой борьбе его сподвижником был известный ученый, организатор трезвеннического движения в России Владимир Жданов. Дружил в то время Белов и с другим лидером трезвеннического движения, известным академиком, хирургом Федором Угловым. Мне посчастливилось брать у академика интервью о путях отрезвления России. И Белов, и Углов подолгу рассказывали мне, что регулярное употребление спиртных напитков разрушает вещество головного мозга. После запоев мозг человека сокращается в объеме. При этом мозг женщины в большей степени подвержен пагубному влиянию алкоголя.

Интерес Белова к Волковскому театру связан был с его желанием поставить там пьесу «Князь Александр Невский». Именно о судьбе этой пьесы он хотел переговорить и с министром культуры Е. Сидоровым. В то время мне как раз пришлось устраивать встречу с министром моему другу, замечательному композитору и виртуозу-балалаечнику Юрию Клепалову. Как только Белов узнал о нашей встрече с министром, так решил выйти на него со своей проблемой. Я успел до письма писателя переговорить с Сидоровым о содействии в постановке пьесы «Князь Александр Невский» и тот железно обещал мне обсудить эту тему лично с Беловым. Слово свое министр не сдержал, пообещал, но не помог. А когда его уволили, то Белов сказал: «Давно пора!».

Присланный журнал «Север» я прочел с любопытством и восхищением, ибо в нем был опубликован не рассказ и не стих, а некие «Бухтины вологодские завиральные (перестроечные)». Эти бухтины настолько восхитили меня своей новизной, чистотой языка, живым искрометным юмором и необычной сатирой на действующую разорительную ельцинскую власть, что я взял книгу с аналогичным названием (в ней были собраны все бухтины, напечатанные в разных номерах журнала) в далекое путешествие на Сейшельские острова. Там мы их читали с женой на закате дня вслух, смеясь от души.

Письмо третье

Толя, поздравляю с Новым 1996-м, с Рождеством Христовым и с новой твоей победой на выборах!

Ты молодец, что успеваешь еще и книги выпускать. А я то ли лентяй, толи неудачник (книгу в «Голосе», новую, пока придерживают). Не знаю, соберусь ли сделать статью на твой «Букварь», так как письмо брату и то написать проблема… Бывают времена полного отвращения к листу чистой бумаги.

Слушай, поздравь от меня Глотова! Надеюсь, от сербской темы он не отступит, как и ты, и Бабурин. Как, какими способами лезут в Думу гдляны и старовойтихи? Мне это не ясно абсолютно.

И брось называть меня на «вы», а то поругаемся.

Будь здоров и дорожи вдохновением. Устареешь – оно будет являться реже и реже.

Белов.

31 декабря 1995 г.

В конверт вложено другое письмо. Оно адресовано Белову от С.Н. Тетерина.

На чужом конверте Белов пишет мне:

Толя!

Погляди, пожалуйста, эти бумаги. Может, подсобишь восстановиться на работе Сергею Николаевичу Тетерину (моему земляку)?

Поздравляю с победой на выборах и с началом третьего «тайма»! Белов.

«Новая победа на выборах», как пишет Белов, далась мне слишком тяжело. Против меня конкуренты использовали миллионы рублей, криминал, продажную полицию, административный ресурс, фальсификации. Белов хорошо знал подноготную выборной кампании, подбадривал меня, давал советы, потому не случайно использовал в письме слово «победа».

Безусловно, понимая, как трудно завоевать доверие людей на выборах, ему непонятно было, каким образом в Думу прошли одиозные политики Гдлян и Старовойтова. Дать нелицеприятную, но объективную оценку деятельности того или иного политика может не каждый человек, а лишь тот, кому свойственны прозорливость и житейский опыт. Белов мог в один миг распознать характер человека, ибо нутром чувствовал его сущность. Бывшего следователя Гдляна ругал за карьеризм, Старовойтову – за русофобию. Мне приходилось общаться с этими депутатами. Мои оценки мало чем отличались от беловских. На сессиях парламента я критиковал Старовойтову и ее коллег-демократов за приверженность идеям расчленения России, за брезгливое отношение к русскому крестьянину. А с Гдляном я ездил в Сербию и, послушав его длинные и менторские рассуждения о жизни, понял, что он не только карьерист, но и беспринципный человек.

В 1995 году московское издательство «ЭКОС-информ» выпустило в свет мою новую книгу «Экологический букварь». Она вышла в рамках Федеральной целевой программы книгоиздания и при содействии «Гута-банка». Тираж был большой – 10 тысяч экземпляров. И чтобы это научно-познавательное пособие не затерялось на книжных полках магазинов, а дошло до средних школ, готовых заняться обучением экологической грамоте ребят средних и старших классов, нужна была добрая реклама в виде газетной статьи. Директор издательства Виктор Руденко попросил Белова написать отзыв о «Букваре». К сожалению, несмотря на то, что Белов прочел мою книгу с интересом и назвал ее весьма нужной и полезной, написать рецензию не смог – не нашел времени.

Издательство «Голос» выпустило в 1994 году сразу две книги Белова из его знаменитой трилогии, посвященной трагедии коллективизации, – «Кануны» и «Год великого перелома». С выпуском задерживалась третья книга «Час шестый». Она вышла в 1999 году. Однако если первые две книги изданы общим тиражом 20 тысяч экземпляров, то из-за безденежья третья книга – тиражом всего лишь 3 тысячи экземпляров.

Помочь Сергею Николаевичу Тетерину, чье письмо прислал Белов, мне не удалось. Прокуратура на мой запрос дала ответ, что он был уволен по закону. Данное письмо земляка свидетельствует о том, что обращения к Белову за помощью продолжали идти даже после того, как он перестал быть депутатом. Видимо, в нем, как в большом писателе, видели защитника. По нашей с ним договоренности, часть серьезных писем он передавал мне, и я подключался к решению проблем его земляков.

Разговор о Сергее Глотове, моем коллеге-депутате, не случаен. Именно на его долю ложилась после поездок в Сербию самая тяжелая, нудная, черновая работа – писать отчеты, сочинять проекты постановлений, направлять протесты в министерства и посольства. Выполнял он эту обязанность безропотно и весьма качественно. Белов видел в нем дипломата с профессиональной закваской. Потому часто беспокоился о нем, просил прислать его документы, передавал ему приветы. Когда я посылал запросы Председателю правительства страны и Министру иностранных дел о поставках сербам российского газа в обход санкций, то Глотов аккуратно редактировал текст, вычеркивая из него гневные слова. А я не мог сдержать эмоций, так как в ответах-отписках министров содержались оправдания и запреты, мол, представители зарубежных стран выступают против поставок нашего газа, так как «природный газ может быть использован в промышленных и военных целях». Я давал Белову читать свои запросы и выступления на совещаниях и «круглых столах», он всегда в знак согласия с моей жесткой аргументацией жал крепко руку, скромно похваливал, но Глотов все равно мои тексты правил.

Организация в Государственной Думе межфракционной депутатской группы «АнтиНАТО» на все сто процентов принадлежит Сергею Глотову. Вместе с Бабуриным он предлагал сербским властям вступить в Союз России и Белоруссии. Документооборот на эту тему проходил опять же через канцелярию Глотова. По приезде Белова в Москву я сопровождал его в кабинеты Глотова и Бабурина, так как вологодский трибун и подвижник жаждал быть в курсе всех сербских дел. Письменное пожелание Глотову, Бабурину и мне не отказываться от сербской темы орначало одно: это сам Василий Иванович в первую очередь не хотел оставлять данную тему. Его болезнь бедами и трагедиями сербов была острой и очевидной.

Письмо четвертое

Толя, поклон, брат, тебе из Вологды. (Хотел добавить: и из Сербии, да вовремя одумался.) Бумаги получил, благодарю. В Сербию я больше не ездок (Хайрюзов знает, почему).

Да, не обольщайся и ты.

Например, беседами с бывшими радикалами вроде Солженицына.

А не знаешь ли, кто финансирует газетку, которую выпускает Черных? Как он попал в Ярославль из Иркутска? За что сидел и как столкнулся с А.Н. Яковлевым?

Видишь, как сыплются из меня вопросы…

Для «Руси» и рад бы дать что-то, да нечего. Старею. Силы уходят на повседневную борьбу с нуждой. Рукопись Игоря Саначева (знаком ли ты с этим интересным человеком?) я отвез в «Наш современник», а они куда-то затолкали.

Пиши больше, пока не устал сердцем. Я вот уже устал… Впрочем, погляди мою пьесу во МХАТе.

Будь здоров и удачлив, как всегда. Пока. Белов.

28 мая 1996 г.

Интерес Белова к войне в Сербии не только не угасал, но возрастал с каждым днем и месяцем. Когда он приходит ко мне в кабинет, то подолгу изучал думскую информацию о положении дел на сербской земле. Находясь в Вологде, звонил, писал и требовал свежих документов. Он погружается в них настолько глубоко, что порой ему казалось, будто он находится не в Вологде, а в Сербии. Я отбирал нужную информацию из служебной почты, формирующейся из двух источников – наших и сербских, – и слал ее Белову. Он читал о том, как близ Сараево были арестованы военнослужащими правительственных (мусульманских) войск 6 сербских офицеров, направлявшихся для переговоров по поводу разведения войск противоборствующих сторон. Читал о том, как Милошевич в Дейтоне соглашается с передачей Сараево мусульмано-хорватской федерации и тем самым совершает преступление против сербов. Читал о том, как все двадцать тысяч сербов покинули родное сараевское предместье Илиджу и, выкопав гробы предков, вытащив двери из своих домов, стали искать новое пристанище, а Запад не заметил ни этот, ни другой массовый исход сербов. Читал, как госсекретарь США Уоррен Кристофер требовал от Милошевича восстановить в республике деятельность Фонда Сороса.

И вот Белов срывается и звонит мне по телефону… Его интересует, что предпримем я и Бабурин, чтобы защитить уволенного полковника-миротворца Андрея Демуренко и донести результаты его правдивого расследования до мировой общественности. Та история тогда действительно натворила много шума. Поскольку нашему бывшему начальнику штаба ООН сектора Сараево Демуренко удалось раскрыть провокацию и преступление боснийских мусульман и их покровителей из Америки, его быстро уволили. Суть той провокации проста. Поводом для разжигания войны стал взрыв на сараевском рынке, унесший жизни сорока человек. Но кто его устроил?.. Демуренко доказал, что взрыв произвели не сербы, а боснийские мусульмане. Оказывается, нельзя из одного и того же орудия, одним и тем же снарядом предельно точно попасть в одно и то же место.

Мне удалось добыть материалы расследований Демуренко и выслать их Белову. После этого он написал, что передает мне привет из Сербии. В том, что он жил в те дни и месяцы, а может и больше года, страданиями сербов, конечно, есть и моя вина. Но я не мог отказать ему в запрашиваемых документах.

Секрет моего друга и писателя Валерия Хайрюзова, который знает, почему Белов охладел к поездкам в Сербию, раскрыт и описан мною в книге «Хранитель русского лада». Однажды Василий Иванович, стоя в сербских окопах, не выдержал и дал очередь из пулемета в сторону моджахедов. Хайрюзов тогда спросил Белова, а вдруг он в кого-нибудь попал? И тут раздался виновато-смущенный ответ: «Да ни в кого я не попал. Разве мне попасть куда…». В другой поездке, при встрече в окопах русских добровольцев, Белов сказал уже мне, что в молодости он бы сам поехал воевать за сербскую правду. Видимо, ощущение беспомощности, вернее, ощущение того, что он не может чем-то реально помочь братьям-славянам, и стало сдерживающим фактором.

Совет, высказанный мне Василием Ивановичем в письме, – «не обольщаться беседами с Солженицыным», связан с тем, что я в то время встречался с этим широко известным писателем. Темами нашего продолжительного разговора были не только политика, но и охрана природы. Мне импонировали и вопросы Александра Солженицына, и его умение слушать. Но Белов, видимо, забыл, кто был инициатором нашей встречи. Им был он сам. Однажды Белов в разговоре с Солженицыным укорил его, что тот не знает правды о расстреле российского парламента и для подтверждения своих аргументов подарил ему мою книгу «Расстрелянный парламент». Книга взволновала Солженицына, развеяла те мифы, которые доносились из его окружения, и, чтобы докопаться до истины, он пригласил меня 2 апреля 1996 года к себе в кабинет – поговорить по душам. И разговор получился. Удивительно, но с его стороны не прозвучало ни возражений, ни реплик, ни замечаний. Он согласился с моими аргументами. А когда я рассказал о том, какая жесткая борьба идет в парламенте за сбережение лесных и водных ресурсов, как Ельцин отказался подписывать мой закон об экологическом образовании, Солженицын горячо пожал мне руку и подарил несколько своих пластинок и книг. На одной из них – на книге «По минуте в день» – он написал: «Анатолию Николаевичу Грешневикову с сердечным сочувствием и восхищением его активностью в защите русской природы», на другой – на книге «Бодался теленок с дубом», изданной в Париже, – начертал: «Анатолию Николаевичу Грешневикову с симпатией».

Мне повезло: у меня состоялись еще одна беседа с Солженицыным, правда, короткая, в помещении Государственной Думы России. Другая не состоялась, так как из-за болезни он не пришел на вручение собственной премии поэту-земляку Юрию Кублановскому. После смерти великого писателя-гуманиста его супруга Наталья Дмитриевна пригласила меня с женой Галей на памятный вечер и, встретив в холле, сказала, как высоко ценил ее муж мои творческие труды.

Каким ветром занесло сибирского писателя Бориса Черныха в Ярославль я не знал. По одним разговорам в литературной среде, его пригласили друзья того самого видного политика, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлева, о котором упоминает в письме Белов. По другим – он женился на ярославской женщине. При нашем разговоре Черных всячески открещивался от презираемого в народе предателя-перевертыша Яковлева. Слухи эти связаны были с тем, что бывший матерый идеолог коммунизма был родом из ярославских мест, к тому же умудрился издать в 1994 году в местном Верхне-Волжском издательстве свою книгу «Горькая чаша», в которой он попытался покаяться за служение большевизму.

Пятилетний тюремный срок Борис Черных получил за обсуждение и пропаганду книг, вышедших самиздатом. Обсуждение шло в организованном им книжном Товариществе, названном в честь драматурга Александра Вампилова. До ареста он был исключен из партии за письмо, адресованное XV съезду комсомола, в котором критиковал положение дел в комсомоле и предлагал демократизировать политическое устройство страны. Недремлющее око КГБ, увы, не могло пройти мимо молодого бунтаря. На диссидента Черных не тянул, да и сам он себя не велел называть этим бранным словом, но это клеймо к нему пристало надолго.

Приехав после Пермских лагерей в Ярославль, он, пересмотрев прежние взгляды, активно пропагандировал себя как патриота. Издаваемая им литературная газета русской провинции «Очарованный странник» должна была служить тому подтверждением. И газета его во многом придерживалась патритической тематики. На страницах публиковались материалы в разных жанрах, но в основном о краеведении, экологии, православии. Удачным обретением для газеты было появление в редколлегии двух моих друзей, жителей Борисоглеба – поэта Константина Васильева и московского философа Виктора Тростникова. В газете была опубликована моя повесть «И реки умирают». Константин Васильев сделал со мной интервью… Скандалы вокруг газеты начались с приходом в редколлегию борисоглебского дачника, литератора из Москвы Сергея Щербакова. Его возмущали очерки Тростникова, особенно о творчестве Чехова, в которых он видел то, чего другие не видели и не могли видеть, – антиправославный подтекст. Но газета самоликвидировалась не из-за потери Щербакова, а из-за неожиданного и таинственного убийства спонсора издания предпринимателя Поволяева. После просьбы Бориса Черныха помочь с финансированием, я пошел к губернатору с протянутой рукой, но он не дал ни копейки. Тогда Черных уехал на Дальний Восток и там стал издавать газету «Русский берег». Но и она закрылась из-за нехватки финансов.

О творчестве поэта и публициста Игоря Саначева я узнал от самого Белова. Как только он сообщил мне о нем, я прочел его статьи «Троянский конь», «И не будет ни эллина, ни иудея», сборник стихов «Рожденный в Советском Союзе». Затем нашел и ознакомился с повестью «Великоросска». Мне по душе была его публицистика – острая, содержательная, отвечающая на все социально-политические беды страны. Саначев в то время публиковался в патриотических журналах «Наш современник», «Молодая гвардия» и даже в нашем ярославском журнале «Русь».

Письмо пятое

Толя, извини, пишу на рождественской открытке (кто-то поздравил меня, а я тебя).

Какой разговор, печатай статейку. Можешь присобачить к ней и еще что-нибудь (например, статью «Окопы 3-й Отечественной») из «Советской России». Ты меня шпаришь на «Вы» – посему в Борисоглеб не заеду (шучу). Ехать надо в Тимониху, пока ноги ходят и аденома не доконала… Обнимаю. Белов.

1 июня 1997 г.

Через пятнадцать лет после того, как Верхне-Волжское книжное издательство прекратило выпуск популярнейшего сборника «Любитель природы», я решил его возродить. Издание дорого мне было тем, что в нем поднимались серьезные темы взаимоотношений человека и природы. К тому же на страницах книги публиковались мои единомышленники – Олег Отрошко, Василий Бочарников, Сергей Хомутов, Светлана Мартьянова.

Мою идею искренне поддержала в издательстве редактор Лидия Леонидована Шаматонова, человек с удивительно добрым и отзывчивым характером, тонко чувствующая слово, обладающая энциклопедическими знаниями. Мне посчастливилось издать под ее редакторством одну из первых своих книг «Копье Пересвета», посвященную истории родной Борисоглебской земли, а затем чудесную книгу замечательного художника Вячеслава Стекольщикова «Изумрудные купола», воспевающую красоты все той же Борисоглебской земли.

Первый выпуск экологического сборника «Любитель природы» быстро нашел свою аудиторию и завоевал сердца большой армии защитников природы. Будучи составителем, я решил сделать сборник ежегодным. Основными авторами его стали все те же мои друзья – Олег Отрошко, Сергей Хомутов, Владимир Гречухин, Ирина Ривьер, Наталья Михайлова, Константин Васильев. Однако готовя второй выпуск, я решил расширить круг авторов, то есть печатать рассказы и статьи не только ярославских природолюбов, но и тех, кто живет за пределами региона… Сборник должен был выиграть от того, что на его страницах появятся статьи великих русских писателей и ученых, таких, как Василий Белов, Валентин Распутин, Анатолий Онегов, Вячеслав Стекольщиков.

Во время подготовки выпуска книги ушла из жизни редактор Лидия Шаматонова. Пришлось редактором стать Сергею Хомутову. А так как он был директором издательства «Рыбинское подворье», то издание стало выходить у него.

Первый крупный писатель, который откликнулся на предложение о сотрудничестве с экологическим сборником, был Василий Иванович Белов. Писать специально для него новый очерк он не стал, предложил взять что-нибудь из опубликованного.

Мне понравилась статья «Гримасы двуликого Януса». Я спросил разрешения напечатать именно ее. Белов тотчас отозвался, разрешил и посоветовал вместе с ней разместить еще и статью «Окопы третьей Отечественной», вышедшую в этот же 1997 год 13 февраля в газете «Советская Россия». Наш сборник боролся за чистоту рек, сохранение сосновых боров, вскрывал причины глобального потепления климата. А предлагаемая Беловым статья перечисляла признаки колонизации страны. При этом он делал ссылки на ведущих ученых: «Академик И.Р. Шафаревич называет нынешнее состояние России третьей Отечественной войной. Конечно, демократы, обладающие тотальной властью не только в нашей стране, а чуть ли не во всем мире, сделали все возможное, чтобы слова всемирно известного математика остались никому не известными».

Если бы автор затронул в статье еще и тему экологической безопасности, обострение международных отношений вокруг борьбы за питьевую воду, обладание Арктикой, то я бы согласился ее напечатать. Но в статье про это ни слова, зато подробное расследование механизмов и способов уничтожения России. Белов в своей отважной манере писал: «Банковский капитал ощерил перед Россией острые зубы. И он не брезгует никакими иными средствами. Захватчику все равно, как покорить Россию: экономическим, этническим ли, административным или идеологическим способом. Или просто военным, на который наши враги пока лишь только прилаживаются. Но драконовы зубы русофобии сеют как раз пресловутые СМИ… Всходы после такого посева ужасны».

Пришлось публиковать только одну статью «Гримасы двуликого Януса». В ней Белов тоже демонстрировал мужественный подход к обозначению бед и проблем государства. Кажется, он первым в нашей стране заговорил о том, что научно-технический прогресс истощает не только природные ресурсы, но и души людей. Техника, урбанизация, стремление к комфорту создают общество потребления. Нравственный прогресс в этих условиях отстает. Белов ставит перед обществом вопрос: «Может ли опытная наука, не переступив собственные границы, признать свое бессилие, осознать безнравственность безудержного комфорта и опасность научно-технического прогресса, который так стремительно истощает естественные возможности планеты?».

Планируемый приезд Василия Белова на мою родину в Борисоглеб связан был с тем, что мы хотели провести в местном Доме культуры презентацию экологического сборника «Любитель природы», а заодно устроить творческий вечер известного и всенародно любимого писателя. Увы, Белов так скучал по своей Тимонихе, он так душевно там отдыхал, с удовольствием творил, писал, что отказаться от поездки туда, тем более летом, не мог.

Письмо шестое

Дорогой Толя, привет!

Книгу я получил, а где время читать? Я не успеваю дочь прокормить, не только питаться духовно самому…

Кажется, книга твоя получилась, хоть и пестра по жанру.

Все к месту, когда речь о природе.

Спасибо.

Выпуск № 3 ЛенБм меня потряс… Кто автор? Не ты ли сам? Это срочно буду читать.

Посоветуй что-нибудь, чтобы издаться. У меня поставлен крест на четырех давно готовых книгах. Две отброшены по цензурным соображениям, две – по денежным.

Передай привет единомышленникам. Может быть, зайду в Думу в следующий московский вояж.

До свидания.

Белов. 27 января 1998 г.

К моему юбилею администрация области расщедрилась и выделила деньги на издание сборника моих избранных повестей, очерков, статей под общим названием «Зеленый посох». Вышел он в 1998 году в «Рыбинском подворье» у Сергея Хомутова. На обложке художник по моей просьбе нарисовал любимое животное – рысь, симпатичную кошку с кисточками на ушах. Главной темой книги, конечно же, стала тема охраны природы, взаимоотношения человека с заповедным миром, журавлями, медведями, малыми реками, морями, лесами.

Белову понравилась книга. Но прочел он лишь выборочные очерки и статьи. Мне хотелось, чтобы он ознакомился хотя бы с повестью «Журавли из небытия» (ее переиздали потом на английском языке и презентовали в Министерстве экологии Великобритании). Это документальное повествование о моем друге-орнитологе, директоре Хинганского заповедника Владимире Андронове, открывшем станцию реинтродукции, где он размножал редкие виды журавлей – даурских и японских, спасая их от полного исчезновения. Я позвонил ему днем, прочтя письмо, и попросил пролистать повесть… Вечером он отзвонился и сказал, что прочел ее полностью, никогда бы не подумал, что в наше время разгрома экономики, деревни, миропорядка на планете есть еще люди, посвятившие жизнь спасению каких-то журавлей, пусть и красивых… В дневнике я записал короткий отзыв писателя: «Достоинство твоей книги и твоего героя Андронова в том, что они дают бой равнодушию. Сегодня пассивность и равнодушие стали национальным бедствием, угрозой существования России».

Серьезно царапнула по душе Белова и брошюра ЛенБМ. Кто ее автор я, к сожалению, забыл.

В очередной приезд в Москву мы много говорили о чувстве патриотизма. Белов гневался по поводу того, что в прессе, на телевидении да и с чиновничьих трибун часто слышалась словесная брань в адрес писателей-патриотов, а патриотизм называли не иначе как «прибежищем негодяев». Во время нашей беседы Белов достал из сумки газетную вырезку и дал ее мне. По его просьбе я прочитал вслух подчеркнутые им слова актера, лауреата Государственной премии СССР В. Иванова, сыгравшего роль Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия». Заметка сохранилась у меня по сей день. Актер сказал верные слова о необходимости любить родину: «Самое главное в человеке – чувство патриотизма. Если человек хочет принести пользу своей родине, он не будет замыкаться на мелком, он не будет сердце себе рвать, доказывая, например, что любит вот такую музыку, а не другую. Пожалуйста, люби, это – твое дело, но все-таки, наверное, твое существо достойно более высоких целей, достойных твоего народа. Нужно ставить перед собой принципиальные, гражданские задачи, к решению которых всегда стремились передовые люди нашей страны. И на краснодонцев, как на высокий пример духовности, здесь можно и нужно равняться».

– Василий Иванович, почему при слове «патриотизм» ельцинские демократы Гайдар, Чубайс, Немцов впадают в истерику, злобу, ненависть?

– Все просто: патриотизм – чувство деятельное, созидательное… Демократы Чубайсы и Немцовы разрушают устои страны, культуру ее, традиции, а значит, и само государство. Ну, какое государство выстоит без традиций?.. У патриотов другие задачи: они из любви к стране занимаются строительством, строят экономику, культуру, музыку…

– Но ваш «молодогвардеец» Иванов не против того, чтобы молодежь слушала любую музыку, а нынче это – рок-музыка, та опустошающая душу музыка, о которой вы столько критических статей написали.

– Да, я убежден, что рок-музыка в руках нынешних демократов – это инструмент разрушения той культуры и тех традиций, которые соединяют государство.

Наша беседа о музыке закончилась только после того, как я набрал номер телефона губернатора Пензенской области Бочкарева и переговорил с ним о его обещании издать книгу Белова. Он пообещал оказать содействие, выделить деньги.

Письмо седьмое

Анатолий Николаевич!

Шлю привет. Спасибо за книгу – буду потихоньку читать. Напрасно ты не разделил ее на две части.

(Публицистику: очерки, статьи, снимки лучше бы видеть отдельно). Впрочем, советовать каждый мастак, а как издать? Я страдаю от публицистической собственной деятельности, поэтому и говорю, что надо бы врозь…

Но тут не до жиру. [У меня уже 5-й случай (в Пензе), когда книгу остановили на полдороге]. Так что ищи мне благодетеля, иначе заору «Караул!». Спонсора т. е.

Что с Бабуриным?

Я откололся от думских дел. Совсем устарел.

Полное разочарование в Селезневе, Зюганове, Рыжкове…

Чего вы все боитесь разгона, импичмента и т. д.? Сколько можно терпеть банду?

Ладно. Обнимаю.

Привет соратникам.

Белов. 18 февраля 1998 г.

Макет книги Белова уже был подготовлен в Пензе к печати, текст набран, нужны были лишь деньги для печатания. Губернатор мне железно пообещал помочь. Но дело не двигалось с места. Мы терпеливо ждали.

Нервозность писателя, жаждущего поскорее издать книгу, связана была не столько с желанием увидеть плоды своего труда, сколько с намерением получить гонорар. Писатель живет за счет средств от издания книги. У Белова не было других источников прокормить семью. Переживания по этому поводу были вполне обоснованы. Государство перестало быть благодетелем для писателей. Наоборот, власть ельцинских младореформаторов сделала из писателей нищих. И им ничего не оставалось, как искать благодетелей среди жадных до денег предпринимателей, либо в среде губернаторов, которые еще понимали значение литературы в воспитании подрастающего поколения.

Угасающий интерес к политике как раз был связан с тем, что писатель больше времени тратил на решение вопросов выживания, на поиск финансирования своих книг. Существовали и иные причины, носящие чисто политический характер. Отсутствие у оппозиции в Государственной Думе России стремления к жесткой борьбе, к открытому противостоянию с той олигархической властью в Кремле, что грабит страну и унижает народ, вызывало у Белова вначале протест, негодование, а затем и охлаждение, которое он охарактеризовал четко – «откололся от думских дел».

У самого Белова еще были силы для борьбы как с неугодным правительством, так и с думской оппозицией – конформистской, сговорчивой, ищущей с разрушителем Ельциным компромисса. В центральных патриотических газетах то и дело в то время появлялись его смелые и громкие статьи. Демократические издания обходили его стороной, боялись обличительного слова, старались вообще замолчать его существование. То были трусы, русофобы, понимающие, что если предоставить Белову трибуну, то он их политику разденет догола и выставит на обозрение всему народу, он скажет ту правду, в которую поверят люди.

Я вспоминаю те времена с сожалением и горечью, ибо Белов действительно был прав, оппозиция в Думе бездействовала, а разоблачительные статьи писателя почти никто не читал, потому что тираж патриотических изданий оставался мизерным.

Одна из статей Белова, опубликованная в газете «Завтра», называлась жестко – «Стыдно!». Пойти в атаку на единомышленников, на ту часть народа, которая ненавидела Ельцина, но сидела сложа руки, мог только бескомпромиссный Белов. Он взывал к исторической памяти, взывал к совести… Так высказался однажды великий писатель-подвижник, певец русского Севера Федор Абрамов в своем знаменитом открытом письме к односельчанам «Чем живем-кормимся», опубликовав его в районной пинежской газете и укорив земляков за непаханные земли и отутюженные тракторными гусеницами заливные луга. Абрамов по-дружески учил Белова: никогда не молчи…

И вот он говорит не нужную никому правду, пишет строго и прямолинейно: «Так что же произошло с нами дальше?

Отчего русские не испугались грозных фашистских полчищ, а каким-то жалким банкирам и продажным телевизионщикам отдали себя с головой?

Стыдно…

Стыдно за тронутых чужебесием представителей власти, в одну шеренгу, как новобранцы, стоящих перед Ельциным. Стыдно за самого Ельцина, который в косноязычной своей гордыне показывает, как танцует на кремлевском паркете норвежская королева (Хорошо хоть не стал петь «Калинку» и отплясывать какой-нибудь шейк.)

Стыдно за шахтеров, требующих денег лишь для себя. Как будто дети учителей и врачей не хотят ни есть, ни пить. Но спасибо и на том, что вышли мужики на рельсы, легли на рельсы в прямом смысле, заместо Ельцина. А что в это время делают господа шмаковы, возглавляющие так называемые «независимые профсоюзы»? И как понимать думскую оппозицию трусливых коммунистов, шумных элдэпээровцев, сонных аграрников, блудливых «яблочников»? Ничего себе партии.

Шахтеры все же хоть поднапугали вечных лжецов…».

Статья переполнена болью, состраданием к обворованному народу. Мне не хотелось читать ее одному, и я размножил и раздал ее депутатам. Реакции не последовало никакой. Как только часть думской оппозиции подняла вопрос об отставке правительства и в зале замаячила опасность разгона парламента, так вопрос был снят с повестки.

В депутатском корпусе не все боялись отставки правительства. Некоторые парламентарии во главе с Сергеем Бабуриным, входившие в группу «Народовластие», относились как раз к ним. Но так как группу возглавлял не Бабурин, а Николай Иванович Рыжков, то позиция была общей – не обострять отношения с правительством. Разногласий в группе, в которой работал и я, зарождалось все больше и больше. И тогда мы поставили вопрос на группе о замене ее лидера. Я выдвинул Бабурина… Но тут началась подковерная игра, запугивание моих коллег со стороны части фракции коммунистов. Так как Геннадий Зюганов послал в нашу группу для ее полноты своих однопартийцев, то и дал им команду: оставить Рыжкова, прокатить при голосовании Бабурина. Мы оказались в меньшинстве, потому проиграли. Кажется, интрига была исчерпана. Но на сессии парламента коммунисты-зюгановцы и сам спикер Геннадий Селезнев начали критиковать и обвинять Бабурина в клевете, а подпевать им и ехидничать стал депутат Николай Травкин.

Мне пришлось на сессии 6 февраля выступить с опровержением: «Уважаемый Геннадий Николаевич (Селезнев), смею вас заверить, что от Сергея Николаевича Бабурина в ваш адрес и в адрес наших коллег никакой клеветы не исходило и исходить не может. И Сергей Николаевич, и его коллеги надеются на то же. Что касается заявления Травкина. Я не буду говорить, кто породил Травкина, пусть он сам с этим мучается. Но то, что у Сергея Николаевича другие родители, в этом я вас точно могу заверить».

В своем выступлении я имел в виду, что Травкин прошел в Думу при поддержке команды Ельцина, а Бабурин прошел не от КПРФ, как считал Травкин, а будучи одномандатником. Писатель Белов знал о том, что коммунисты объявили информационную войну Бабурину, потому спросил в письме меня, что с Бабуриным?

А разочарование Белова в коммунистах Селезневе, Зюганове, Рыжкове связано не только с наездом на Бабурина, что не позволило ему стать лидером группы «Народовластие», а с их очевидной беззубой политикой.

Совсем иную работу и борьбу демонстрировала в Думе наша команда во главе с Бабуриным. Белов был в курсе ее. И Бабурин, и я постоянно его информировали. Пять месяцев назад, а точнее 17 октября 1997 года, я выступил на сессии с предложением отправить правительство Ельцина в отставку. Если Белова учил говорить правду и никогда не молчать писатель Федор Абрамов, то меня тому же самому учил Василий Белов. В моем выступлении прозвучало такое предложение: «Президент никогда не выполнял ни одного требования оппозиции, и те 11 требований были полностью проигнорированы. Но сегодня у некоторых депутатов есть надежда на то, что он выполнит очередной пакет наших условий. Чтобы развеять эти иллюзии (я уверен, что ничего он не выполнит), я прошу не по телефону или посредством каких-то бумаг общаться с президентом, а пригласить его на Совет Думы. И пусть лидеры фракций зададут ему вопросы, выставят условия и посмотрим, какие из них президент примет. Пусть вся страна узнает, что ни на какие кадровые изменения президент не идет, никакие условия не принимает. И тогда можно будет со спокойной душой голосовать за отставку правительства».

Особо Белов отметил мое выступление 20 мая 1998 года, в котором шла критика законопроекта «О национальных меньшинствах в Российской Федерации». Продолжая давнюю тему отставки правительства или хотя бы его кадрового изменения, я предложил: «В само название «О национальных меньшинствах в Российской Федерации» следует добавить одно слово: «О национальных меньшинствах в Правительстве Российской Федерации». Но тогда необходимо внести существенные изменения в концепцию, так как самое национальное меньшинство в Правительстве Российской Федерации – это русские».

Мы, как и Белов, не желали терпеть «банду» Ельцина, потому настойчиво, но, к сожалению, безрезультатно, требовали отставки правительства.

Письмо восьмое

Толя!

Не знаю, что тебе посоветовать. Ежели ощущаешь уверенность – действуй! Центр тяжести (политической) смещается теперь в регионы. ЦРУ пытается раздробить Россию с помощью Лебедя и лебедят.

Смотри сам.

Что касается моих изданий, то повлияй, если сможешь, на пензенское начальство. Там два года лежит набранная моя книга (сами выпросили, а после сами и затормозили).

Другие способы (места, банки и т. д.) оставим пока. Я хочу ткнуться в Газпром, не знаю, что выйдет из такой затеи. Обнимаю!

Белов.

28 июля 1998.

Из Москвы.

Победа генерала Александра Лебедя на губернаторских выборах в Красноярском крае побудила меня задуматься, а не пойти ли и мне у себя на Ярославщине по такому пути. Чтобы взвесить все «за» и «против», развеять сомнения, я решил посоветоваться с опытным политиком и единомышленником Василием Ивановичем Беловым. Поняв, зачем мне губернаторский пост, он в своем письме четко обозначил: «центр тяжести (политической) смещается в регионы». Действительно, не в столице, а в регионах решался вопрос выбора экономической модели развития страны, вызревал процесс распада России. Но как только моя позиция по участию в выборах определилась, так на системе губернаторских выборов в стране был поставлен жирный крест.

Сложно сказать, на чем основывалось критическое отношение Белова к генералу Лебедю, то ли на политической и житейской интуиции, то ли на информации из газет и журналов. Одно мне было известно достоверно, что в ходе дискуссии о Лебеде писатель Белов использовал чаще всего сами заявления и высказывания популярного политика в погонах. Ему не по душе были слова Лебедя типа «Я так сказал», «Я настаиваю на том, что мы здесь – самые умные. Что решим, то будет правильно».

– Может, он в регионе порядок навел, экономику оздоровил? – задаю я Белову провокационный вопрос.

– Пока он разбазаривает бюджетные деньги, – хмурит брови Белов. – У бывшего губернатора было девять замов, а у Лебедя их четырнадцать. Берет всех с испытательным сроком. И поясняет почему: «Каждый баран должен носить свои рога». Разве губернатор должен так выражаться?

– Регион тяжелый, Лебедю нужно время…

– Кто тебе, Толя, сказал, что он пришел в край работать?! Да ему там скучно, тесно. Его цель – президентская власть.

– Где Лебедь заявил, что он выдвинется в президенты?

– Телеканалы Березовского уже ведут негласную раскрутку Лебедя. Особенно старается рупор Березовского – крикун Доренко. А его поездки за границу? Недавно выступал в Амстердаме. А его частые интервью зарубежным газетчикам? А его участившиеся встречи с губернаторами?

– Но многие губернаторы к нему настроены враждебно – Россель, Аяцков, Ноздратенко, Титов.

– Правильно. Лебедь это понимает. Понимает и Зюганов. Но партия коммунистов на грани распада, их разъедают внутренние распри. Толя, ты сам присылал мне статью о том, как коммунисты разругались из-за поддержки Кириенко на пост председателя правительства. Там смута не преодолена по сей день, Зюганов не хочет заявлять свою позицию в отношении Кириенко. А у Зюганова есть теневой лидер Купцов, тот как раз понимает опасность прихода к власти Лебедя, потому, как и Лебедь, ищет встречи с губернаторами. Купцов сказал мне, что кое с кем уже говорил.

– Может у Лебедя другие планы?

– Не знаю. Возможно, и другие?

По просьбе Белова я еще раз позвонил губернатору Пензенской области и попросил разобраться в причинах затягивания с изданием обещанной книги.

В конце письма Белов написал: «Из Москвы», обозначив факт написания письма в столице.

Письмо девятое

Толя! Книгу получил. И бумаги, они меня напугали. До чего же мы дожили, бедные!

На днях еду в Москву, там свяжусь либо с Глотовым, либо с Бабуриным. Пока. Белов. 28 июля 1998 г.

Два письма от Белова датированы одним числом – 28 июля. На первом в конце письма стоит приписка «Из Москвы». Значит, оно было написано и отправлено в Москве. На втором послании, на открытке, стоит печать с датой отправки из Вологды. Ее он отправил уже из дома. На открытке изображен интерьер двух комнат музея А.С. Пушкина на Арбате.

Частые поездки Белова в столицу вызваны были в то время двумя причинами. С одной стороны, они были связаны с поиском спонсора. Писатель вел переговоры с представителями «Газпрома» об издании его книги. Затея оказалась проигрышной. Как всегда, богатые, развращенные нечестно заработанными деньгами, жадны в трате средств, а главное, они не осознают того, что их деньги могут принести пользу другим людям. С другой стороны, Белова заинтересовало предложение Сергея Бабурина и Сергея Глотова вновь полететь в Сербию, а вернее, в само Косово. Наша командировка состоялась в декабре, но без писателя, а также без Бабурина. У обоих оказались неотложные деловые и творческие дела. Руководителем делегации был Сергей Глотов. Ему удалось в Косово попасть в логово албанских боевиков и переговорить с их лидерами. Однако договориться о прекращении террористических актов на сербской земле не удалось. Летали мы на самолете нефтяной компании «Лукойл».

В записной книжке у меня помечена реакция Белова на трудные переговоры с «газпромовцами». Предчувствуя получить отказ, он философски сказал: «Писатели являются сегодня свидетелями оскудевшего общественного сознания. Олигархи научились брать любой ценой, а отдавать не умеют… Они заполучили миллиардные состояния, в результате чего в их сознании произошел сдвиг в сторону чистого, неприкрытого, примитивного потребительства. Яхты и самолеты им нужны, а книги нет. К сожалению, я замечаю, что сдвиг общественного сознания в сторону примитивного потребительства происходит и у населения. Все строят общество потребления. И никто не хочет остановиться, разобраться, что это гибельный путь».

Документы, якобы напугавшие писателя, – это стенограмма обсуждения в Государственной Думе законопроекта о государственном регулировании услуг сексуального характера и мое выступление о коррумпированности правительства и депутатского корпуса. Для меня и моих коллег данная инициатива узаконивала порнографию и разврат. Со мной были согласны Белов и Распутин. Они прислали в Думу свой протест. Их заявления я размножил на ксероксе и раздал в зале заседаний.

Больше всего меня поразил тогда известный кинорежиссер, депутат Станислав Говорухин, так как именно он инициировал и докладывал данный законопроект. Я попытался его остановить, задал вопрос: «Из Вашего выступления следует, что нанесение вреда общественной нравственности и здоровью населения должно не пресекаться, а регулироваться. Не кажется ли Вам, что закон должен ограждать, защищать граждан от неправедных поступков, прелюбодеев, воров, убийц, а не регулировать их деятельность?». Говорухин ушел от прямого ответа. Тогда я внес в его законопроект поправки. Однако они были проигнорированы.

И тут мне опять пришлось задавать Говорухину вопрос:

– Станислав Сергеевич, вы сказали, что не понимаете оппонентов. А я, как оппонент, не понимаю вас. Объясните, пожалуйста, неужели вы действительно считаете, что все, кто против этого законопроекта, как вы сказали, юродивые? Неужели вам неизвестно открытое письмо, обращение к депутатам Думы, к Селезневу таких писателей, как Распутин, Белов, Крупин, Власов, академиков, заслуженных артистов России? Это совесть народа, и они обращаются к нам: мы призываем народных избранников вспомнить о долге перед детьми и Отечеством и пресечь наглую попытку порнодельцов узаконить свой грязный бизнес.

– Отвечу, – заявил мне Станислав Говорухин. – После этого письма (я об этом докладывал при рассмотрении проекта закона в первом чтении) я обзвонил многих из подписантов. Выяснилось, что законопроект они не читали. Убежден в этом и сегодня. Ни того проекта закона они не читали, ни этого, который разительным образом отличается от первого варианта.

Перед тем, как приступить к голосованию, я попросил слово для выступления. У меня была полная уверенность, что Белов и Распутин не поменяли свою позицию, не отказались от прежнего протестного заявления. Председательствующий на сессии Геннадий Селезнев включил мне микрофон. Я экспромтом выступил, призвал депутатов не поддерживать законопроект:

– Уважаемые коллеги, во имя спасения духовного, нравственного здоровья нации прошу вас прислушаться все-таки к таким русским классикам литературы, классикам современности, как Белов, Распутин, Крупин, к нашим академикам во главе с Шафаревичем, к нашим деятелям культуры, к народному волеизъявлению, которое выражено сегодня возле Государственной Думы, и не принимать этот аморальный закон. Нельзя узаконивать безнравственность, нельзя противостоять устоям, тем государственным и духовным традициям, которые испокон веков существуют в стране. Я вас прошу от имени Союза писателей России, от себя лично, от нашей депутатской группы… Общество больно. Давайте не будем ему предлагать то, что предлагает этот закон. Прошу вас: не голосуйте за этот закон.

Закон, к сожалению, был принят. За него проголосовало 226 депутатов «за» и 104 депутата – «против». После сессии, вечером, я позвонил Василию Белову и Валентину Распутину, а потом нашел и Юрия Власова. Их ответ меня обескуражил: никому из них Говорухин не звонил. Видимо, он спрашивал мнение о законопроекте лишь у хорошо ему знакомых деятелей кино.

– Давай я напишу Говорухину письмо, что мне он не звонил, – предложил возмущенный Белов.

– Не надо никому писать, без толку, закон-то принят, – возразил я. – Будем надеяться, что вреда от закона будет мало.

Другой документ, полученный Беловым от меня и якобы его «напугавший», касался моего выступления на сессии парламента о коррумпированности власти. В стенограмме зафиксирована была и эта моя речь. Приведу ее в сокращении: «Уважаемый Геннадий Николаевич (Селезнев), уважаемые коллеги! В последнее время часто звучат заявления, в которых Государственную Думу обвиняют в причастности к коррупции. Вчера по телевидению передали информацию о причастности брата Шохина и самого Шохина к коррупции. Я прошу раздать газету «Совершенно секретно» с этой статьей, изучить и тоже ответить, как будет Дума реагировать на такие заявления, соответствует это действительности или нет. Бывшие члены КПРФ тоже очень часто обвиняют депутатский корпус в причастности к коррупции. Это депутат Семаго и особенно депутат Кобылкин, который сказал, что депутаты здесь, в Госдуме, получали по 10 тысяч долларов при голосовании за Черномырдина, по 5 тысяч долларов за голосование и по 5 тысяч долларов после голосования за Кириенко. Это было очень неприятно читать в «Комсомольской правде» Я тоже просил бы сообщить, как Государственная Дума будет реагировать на такие заявления».

На документы о коррупции и покупке голосов в парламенте Белов не откликнулся. Зато его задело мое выступление против немцовской затеи лишить финансирования военные санатории и госпитали.

Голос Белова хрипел в трубке от злости:

– Молодец ты, что даешь отпор Немцову… У таких, как он, ни чести, ни совести. Я, помнится, кричал во весь голос, да и тебе писал, что мальчишек в Чечне калечат, похоронить не могут по-человечески, а эти сволочи закрывают санатории…

Белов затронул третий документ, который я ему послал.

В стенограмме от 15 мая 1998 года обозначена была тема защиты военных санаториев, где лечились наши военнослужащие, в том числе, в период военных событий в Чечне. Данные лечебницы закрывались по указанию Немцова. Так как генералы из Министерства обороны России боялись открыто возражать против данного решения, то закулисно просили нас, депутатов, дать по рукам Немцову. Конечно, я выступил на сессии: «Мы здесь недавно обсуждали проект постановления с целью помочь Министерству обороны защитить санатории. То есть, Министерство обороны, генералы наши не могут защитить от Немцова санатории и прячутся за спины депутатов».

В конце нашего телефонного разговора я спросил Белова, читает ли мою книгу «Зеленый посох», он ответил: «Отрывками». Я не обижался, слишком много в то время Белов читал, и слишком большая у него была почта.

Письмо десятое

Толя, по-моему, можно лучше общаться с грибами, чем с Черномырдиным.

Что касается моей книги, то она готовилась и уже была набрана. Не знаю где… Но издавать предложила сама администрация в лице предыдущего пензенского губернатора и зав. департамента культуры Евгения Семеновича Попова. Адрес департамента: 440026, Пенза, ул. Красная, 71 (т. 292-43-37). Евгений Семенович молчит многозначительно, до этого жаловался на безденежье…

Так что, не знаю, что и как.

Что ты решил с выборами?

Белов.

Я в Москве тоже буду не скоро.

Белов. 26 августа 1998 г.

Белов пишет на открытке с изображением на обратной стороне портрета Лермонтова. Это прекрасная картина К.А. Горбунова, написанная акварелью в 1841 году.

Разговор о Викторе Черномырдине, бывшем председателе правительства, зашел у нас с Беловым накануне утверждения в Государственной Думе России нового премьер-министра. Тогда в центре внимания депутатов был скандал, порожденный Ельциным, и касающийся судьбы Черномырдина. Причиной его стала «двойная рокировка» на посту главы правительства (Черномырдин-Кириенко-Черномырдин). Вначале мы понимали комбинацию Ельцина: он назначает Кириенко председателем, чтобы развязать руки Черномырдину и снять с него груз грядущих непопулярных решений. И как только Кириенко устроил дефолт, он вылетел из премьерского кресла. В Думе начались дискуссии о возможном возвращении в Кремль Виктора Черномырдина.

В думских фракциях шли тяжелые консультации… Сам Черномырдин нигде не светился. Вместо него переговоры с депутатами вел лидер фракции «Наш дом Россия» Владимир Рыжков.

Ему я и предложил передать Черномырдину наше пожелание прийти в парламент. У меня к нему была масса вопросов, но хотелось спросить о главном – рвется Виктор Степанович в президенты или нет?! Еще во времена первого утверждения в Государственной Думе России я предложил Черномырдину уйти в отставку.

В стенограмме зафиксировано мое выступление: «Уважаемый Виктор Степанович! Мне привычно слышать от Вас многообещающие заявления о борьбе с преступностью, о консолидированном законодательстве по налогам, о социальной политике, региональной политике. Привычно, потому что мне, как и другим недавним членам Верховного Совета, пришлось голосовать за Вас, за то, чтобы Вы были премьер-министром. Вы нам обещали вместо бардака и базара наладить рыночные отношения. Вместо выполнения этих обещаний Вы расстреляли наш парламент. Я не знаю, что Вам по ночам снится, но расстреляли-то на глазах детей, избирателей. И вместо того, чтобы действительно выполнить обещания, много пустых слов.

Не кажется ли Вам, что реальное Правительство – это не Вы, а президентская команда? У меня не поднимается рука голосовать за Вашу отставку. Потому что я прекрасно понимаю: уйдет Черномырдин-1, придет Черномырдин-2, а Президент останется. Не легче и не лучше ли было бы Вам набраться смелости, облегчить нашу судьбу, Вашу судьбу, судьбу страны, и самому уйти в отставку? Это первый вопрос. Второй вопрос более короткий: сколько у Вас акций в «Газпроме»?».

Белов читал то мое выступление, наделавшее много шума в парламенте. Поведал я ему и о сути теперешнего вопроса. Но он лишь повторил мои прежние слова: мол, от Черномырдина мало что зависит, решает все в политике сам Ельцин. Василий Иванович в письме продублировал свою позицию, только в иной форме: «Лучше общаться с грибами, чем с Черномырдиным».

Мучать в этот раз своими вопросами Черномырдина мне не довелось, так как Ельцин внес в Думу кандидатуру Примакова, а не Черномырдина, и пост председателя правительства при поддержке нас, депутатов, занял Евгений Примаков.

– Почему Ельцин во второй раз сдал Черномырдина? – спросил меня Белов по телефону.

– И он, и особо его окружение были напуганы нагнетанием напряженности в стране.

Так как по настоянию Василия Ивановича мы перешли в общении на «ты», то я в свою очередь задал ему другой вопрос:

– А почему ты советовал мне: вместо общения с Черномырдиным «лучше общаться с грибами»?

– Ты забыл… Я ведь тебе говорил, что я люблю собирать грибы, люблю думать в лесу. Но дело не в процессе собирания… Среди деревьев и грибов думается совсем по-другому…

Мне в грибном лесу тоже думалось иначе. Тут единомышленникам и говорить больше не о чем.

Письмо одиннадцатое

Дорогой Толя!

Послать в твой сборник нового – шаром покати! Можешь перепечатать любое что-то из книг и периодики… И еще – отступись от Бочкарева, береги государственные дни и часы, а то бесы наглеют. Меня обещает поддержать «Газпром». Если не обманут, то я выплыву. Пенсия (480 р.) – все же стабильный доход.

Сделал операцию, потому и в Думе не показываюсь. На съезд патриотов меня не позвали. Боятся что ли? Обнимаю, друзьям кланяюсь.

Поздравляю с предстоящим Рождеством и Новым годом. Белов. 20 ноября 1998 г. Вологда.

За месяц до наступления новогодних праздников Белов присылает открытку с Дедом Морозом, мчащимся на оленьей упряжке по лесу. Наверняка под рукой не было чистого листа бумаги, а открытки были только что куплены для поздравления друзей и родственников.

Областной экологический сборник «Любитель природы» он опять проигнорировал. Вместо того чтобы прислать любую свою статью, близкую к теме экологии души, он посоветовал мне перепечатать что-нибудь из книг. Я уволил себя от этого занятия – хотелось получить материал из рук писателя. И когда Белов через год вновь не представил свою статью в сборник, пришлось проявить настырность и нахальство – выпросить у него материал. Таким образом в сборнике «Любитель природы» за 2002 год появился очерк «Душа бессмертна». Он короткий, привлекает точной образностью и неожиданностью поэтического взгляда. Я по сей день перечитываю его и ловлю себя на мысли, что в нашем обществе утрачивается бескорыстие и величие души, мы перестаем, как Белов, замечать, что «счастье сквозит в лесной осенней свежести или исчезает его янтарь болотной морошки». Современный человек не чувствует свою духовную ущербность, мимо него пролетает музыка Чайковского… А ведь он должен уметь жадно воспринимать природу.

В жизни ничего не бывает случайного… Когда Белов приболел, лег на операцию, я читал его очерк «Душа бессмертна». Не знаю, почему. Но ведь читал. И думал: вот идет несправедливая война в Сербии и мало кто переживает за братьев-славян, как Белов, еще меньше тех, кто стремится на поле боя… Белов даже стреляет из пулемета. То ли Толстой не дает покоя, то ли Верещагин, то ли Хемингуэй. Вот идет несправедливая война в Приднестровье и опять мало кто едет в огненное пекло защищать братьев-славян, конечно же, словом… Белов едет. Шквал брани и ненависти обрушивается на него со стороны либеральной интеллигенции и скрытых русофобов-смердяковых. Он знает цену их словам, словам Смердякова, потому не останавливается, да еще и пишет.

Я читаю начало очерка «Душа бессмертна», понимаю его правду: «Разбирая дневные события, он (Смердяков) успевает несколько раз плюнуть в мое лицо. Откуда он знает, что я не сдерну ружье со стены и не побегу на вокзал, чтобы истратить последние деньги на билет в Приднестровье? Он уверен, что я никогда этого не сделаю. Вот свинья… Бес, предсказывающий мои поступки, исходит из собственного электронно-лучевого устройства. Ему и в голову не приходит, что он ошибается, что терпенья мне остается всего на донышке. Да я и впрямь пока не хватаю его за шиворот. Опять откладываю свою поездку в Тирасполь. Опять смываю смердящие плевки грибными дождями своей вологодской родины».

Но основная правда звучит в конце очерка. Человеку нужна не война, не противостояние экономик, культур, религий, а способность любить, дорожить общением с природой. Белов идет к речке с ведром, чтобы выпустить пойманные днем раньше ракушки и увидеть в речке знакомого щуренка. Концовка рассказа писателя гуманистична: «Станица перелетных гусей стремится на юг. Давно исчезла в лесу золотая морошка. Курлыкают журавли, ночующие в холодном поле, а в моем доме звучит бессмертная «Осенняя песня». И был бы тот день долгим, счастливым и долгим, если б не клубился дым Приднестровья…».

Белов – писатель открытых эмоций. Патриотические мотивы развиваются им в очерке, потому что он уверен – они тесно связаны с национальными особенностями характера русского человека. Еще Пришвин писал, что человек, защищающий природу, защищает родину.

Книга в Пензе так и не вышла. Разочарование Белова в местном губернаторе вылилось в его просьбу ко мне: «отступись от Бочкарева». Пензенским чиновникам надоели мои звонки-прошения, и они пожаловались Василию Ивановичу: мол, денег у нас нет, а ваш друг-депутат наседает, ему мы не можем отказать, но вам говорим… Он понял, откуда дует ветер. К бюрократам и чиновникам, умеющим красиво обещать и обманывать, он относился с презрением, потому написал: «бесы наглеют».

11 ноября 1998 года в «Парламентской газете» вышла объемная статья Василия Белова «Душа болит». В ней камня на камне не остается от Думы. Критические стрелы летят и в коммунистов, и в демократов. Суть претензий одна: «Кому нужны слова? Требуются дела». Дабы не обидеть слуг народа и усыпить бдительность, вернее, размягчить редакцию газеты (она ведь парламентская), Белов ставит хитрый подзаголовок «Похвала современному депутату». Трудно назвать похвалой критику депутата Станислава Говорухина, недавно представлявшего в Думе законопроект о регулировании сексуальных услуг. Белов, прочитав предоставленную ему стенограмму, пишет в статье: «Это сексуальные опусы в удручающем изобилии лежат на каждом углу. Глава комитета Говорухин ни в какое «отхожее» место эти шедевры реформированной нравственности не загнал и, судя по всему, не загонит, хоть и посулил». Припомнил писатель режиссеру скандал в Думе и мои претензии к закону.

А можно ли назвать похвалой слова Белова в адрес депутата-коммуниста Анатолия Лукьянова? Несмотря на товарищеские отношения, писатель поёрничал над ним публично: «Вон Анатолия Ивановича Лукьянова объявили натовцы лучшим европейским спикером (не будем спрашивать, за что). Но когда пришло время, они же его и упрятали в «Матросскую тишину». Досталось на орехи и депутату Брынцалову, и депутату Жириновскому, и генералу Лебедю. Наизнанку вывернул Белов тайны парламента, разгадал, как и из кого формируется его состав. Привел не только отрицательный, но и положительный пример с генералом Николаевым: «Весь мир везет на Русь-матушку ядовитую жидкость (алкоголь), а президент преследует генерала Николаева, пытавшегося останавливать и возвращать восвояси цистерны с ядом. Генералу пришлось снять погоны и спрятаться в Думе».

Не обошел вниманием Белов и фарс с выборами Черномырдина, о котором я с писателем долго говорил. Он написал: «Думает Дума, думает, хотя Черномырдин, не умея связать и двух слов, все еще метит на самую высшую должность».

Кроме этой статьи, отхлеставшей депутатов, у Белова опубликованы и другие. Коммунисты, некогда считавшие его своим, вдруг устроили вокруг него заговор молчания. Ему вменяли в вину необъективность, напраслину, горячность, а он говорил и писал лишь правду. Когда решался вопрос, приглашать или не приглашать Белова на объединенный съезд Народно-патриотических сил России, главным организатором которого были лидеры КПРФ, то его фамилия в этот список не попала. Прав Белов, сказав, что они боятся. Но бояться честного писателя Белова – значит, бояться себя.

Письмо двенадцатое

Дорогой Толя, выполни мою просьбу, отдай эти книжонки по принадлежности (см. подписи). Мне надо убираться в Вологду. Не успеваю.

Обнимаю.

Белов. 16 мая 1999 г.

Письмо написано на фотографии, сделанной в Башкирии на вручении Василию Белову литературной премии имени С. Аксакова.

В 1999 году в столичном издательстве «Палея» вышла публицистическая книга Белова «Записки на ходу». Небольшая по объему, состоящая из одиннадцати статей, ранее опубликованных в периодике. Но каких статей! Каждая из них вскрывала язвы демократической власти страны. В стане писателей много патриотов, глашатаев и смельчаков, говорящих на кухне о губительном кризисе в экономике, поставившем Россию на грань краха, но в публичном пространстве, в печати, слышны голоса лишь Белова да Распутина.

Белов подписал мне книгу: «Будущему губернатору (который в молодости мечтал украсть Москву у евреев и диссидентов) Толе Грешневикову на память». Обозначена дата – 16 мая 1999 г.

Надпись напоминала о моем выступлении в Кремле на съезде народных депутатов РСФСР, где я действительно выступил с предложением перенести столицу нашей Родины на мою родину в Ярославль. Не знаю, почему именно эта моя речь задела писателя, но он подошел ко мне, и мы начали тесное общение, переросшее позднее в дружбу.

Открываю первый попавшийся на глаза очерк «Бесовская хитрость», знакомый по газетной публикации, и читаю заново. Нахожу созвучную мне мысль Белова: «На мой взгляд, нет в политике ни правых, ни левых. Есть циники и симплициусы. Есть государственники и антигосударственники. Есть патриоты, борющиеся за выживание России, и космополиты, желающие окончательной гибели русского государства. Все довольно просто…». В статье приводится ряд фамилий, живущих по лжи, фальши… Белов называл их, да и в других статьях они обозначены, те, кого он считал антигосударственниками и космополитами, – это Гайдар, Чубайс, Немцов. С патриотами-политиками он дружил, поддерживал теплые отношения с Бабуриным, Глотовым, Хайрюзовым.

В начале очерка Белов признается, что начал активно читать «Экономическую газету». Это издание распространялось среди депутатов. Наиболее интересные выпуски я посылал Белову. Тот их читал, хвалил, а после ознакомления со статьей Бреславцева о «западных инвесторах» даже выписал эту газету. Из простого читателя вышел активный автор. В одной из газет я прочел статью Белова в защиту русского языка «Каюсь – не знаю по-птичьи». По этой больной теме у него было много публикаций.

Открываю следующий очерк… Надо же, я его вижу впервые, кажется, все читано-перечитано, а тут неизвестная свежая статья. Бегу цепким взглядом по каждой строке. Интригует и захватывает уже первый абзац. Белов пишет о том, о чем я пишу часто, долблю, как дятел, в одну точку, чтобы избиратель поумнел, перестал выбирать жуликов во власть. Подчеркиваю мысль писателя жирным карандашом: «Давно занимает меня одна странная особенность общественного сознания: простые люди, американцы и русские, почему-то больше верят лжецам, чем говорящим правду. Проходит время, ложь, наконец, обнажается, и тогда мы разводим руками: мол, кто знал, что так получится? У них, у обманщиков-то, на лбу не написано. Осмелюсь возразить: написано! И на лбу и еще кое-где. Можно было вполне и отличить и обличить, ежели поднапрячься. Иное дело, что мне самому, втайне от себя, хотелось быть обманутым. Я был благосклонен к обманщикам и правдивых речей не слушал. И вот, когда все проясняется, раздраженный обманом, я в сердцах заявляю: «Кругом врут. Все общественные просветители испокон веку обманщики!» И опять можно ответить на это: «Не все, сударь, не все…».

Нахожу в книге наконец-то и ту статью, которая написана не без моей подсказки. Дело в том, что многие власть предержащие в столице и чиновники в регионе часто менторски, а порой и гневно рекомендовали Белову отказаться от публицистики, то есть писать не статьи, а художественные рассказы. Все эти трусливые и дурно пахнущие советы попадали почему-то на страницы желтой прессы, и слишком умные писатели-русофобы тотчас начинали чирикать вслух, что Белов исписался, его талант сгубила публицистика.

Мне подобные провокации русофобов не нравились. Зная, что к Белову приходят письма, поддерживающие его гражданскую позицию, я сказал ему, что настало время объясниться с читателями, почему для него сегодня важна публицистика.

Очерк «Слово к Москве» как раз на эту тему – отклик на письма читателей и на мою просьбу.

Белов начинает разговор с читательского послания: «Уважаемый Василий Иванович, почему не слышно Вас и не видно? И В.Г. Распутина нигде не слышно и не видно! Что же, Вы думаете, что ваши слова нам не нужны? Нужны, даже очень! Особенно в это смутное время».

Далее писатель переходит к разговору о том, как так получилось, что Москва стала государством в государстве, стала мачехой для русских регионов, а мэр Лужков платит дополнительные пенсии москвичам. Ругает и председателя Правительства Черномырдина, «имеющего акции Газпрома», об этих злополучных акциях я говорил на сессии Госдумы. Белов вопрошает о справедливости: «Боже милостивый, почему Москва так безжалостна, так жестока к тем людям, которые кормят ее и поят, одевают и обувают, защищают от врагов и захватчиков? Почему, дорогие москвичи, в конце XX века вы поставили на грань вымирания русское крестьянство, унизили и оскорбили армию? Вы скажете: это не мы. Это сделали президент и правительство. Тогда я спрошу, почему же вы терпите такое правительство?».

На какую бы тему Белов ни писал статьи, обязательно вставлял слово в защиту обездоленного, обманутого русского крестьянина. Упоминал часто и беды оскорбленной армии, понимая, что на ней держится государство.

Уход Белова в публицистику был вынужденным шагом. Он стал рупором времени, путеводной звездой и наконец – обличителем коррумпированной, олигархической власти. А народ нуждался в его справедливом и крепком слове как в лекарстве. Кто-то должен был в тяжелое время делить все тяготы и беды вместе с народом. Для писателя Белова другого выбора не существовало, он имел крестьянскую душу, чистую, светлую, он знал истинную цену и слову, и труду. Мало кому известно сегодня, сколько человеческих душ спасено было тогда благодаря его твердой и честной позиции, заявленной и в печати, и на встречах с людьми.

В тот приезд в Москву Белов не успел подарить новую книгу знакомым депутатам. Спешил в Вологду. Передал мне десяток экземпляров, и я по составленному им списку прошел по кабинетам и вручил подарки со словами: «Белов просил лично передать». Книжки получили Бабурин, Глотов, Лукьянов, Илюхин, Хайрюзов и другие.

Письмо тринадцатое

Дорогой Толя, спасибо за письмо и за книгу, и за журнал!

Недавно я болтался у 10 подъезда в Думе, когда приезжал. Хотел увидеть Хайрюзова и тебя, но не обнаружил ни того, ни другого.

Книжку твою еще не щупал, так как сейчас лежу в клинике, начал частенько прихварывать: задача дожить до 70 (сейчас 68). Не знаю, смогу ли побывать у тебя под Ростовом, куда ты затянул Валерия Николаевича. Газету, редактируемую Дорошенко, прочитал от начала до конца – молодец, редактор! (Только надо бы ему вспомнить и еще кое-что… Например, аз грешный, дал ему как-то опусы о путешествиях, на конкурс, но все глухо…)

А как Сергей Николаевич? Чем кормит своих богатырей? Надеюсь, не комбикормом. А то могу ему подкинуть от своей губернаторской «стипензии».

Чем занимается Валера Хайрюзов? И что с твоим губернаторством? И как ведет себя Глотов там, за бугром? Кажется, в Страсбурге?

Журнал, с которым ты связан, наполовину бесовский. В. Распутин вышел из редколлегии. Но это не значит, что ты не должен там печататься. Надо отвоевать окоп у бесов (они, по-моему, внутри журнала). Один заведется и то уже беда.

В начале ноября приеду в столицу всего «прогрессивного демократического», приду обедать в Думу и разыщу как-нибудь вас с Валерием Николаевичем (Хайрюзовым). Потом еще кой-кого.

Пока. Будь здоров и как прежде кусачим (т. е. писучим).

Белов.

17 октября 2000 г.

Пропускной режим в Государственную Думу строгий, жесткий, вынуждающий кучу времени потерять в очереди за пропуском. Мой помощник Сергей Горохов всегда заказывал этот проходной билет для писателя. Он приходил в мой кабинет, раздевался, сидел часами у монитора и следил за ходом обсуждения того или иного законопроекта. Ему нравилось общаться с моими посетителями, расспрашивать их о жизни, работе, политике. Кое с кем завязались и дружеские связи, например, с Владимиром Ждановым, руководителем трезвеннического движения в стране, с Владимиром Кошелевым, начальником полярной станции. По просьбе писателя я сопровождал его для бесед в кабинеты к депутатам Виктору Илюхину, Александру Крутову, Анатолию Лукьянову, Геннадию Селезневу. Сводить Василия Ивановича в думскую столовую и покормить я считал своим долгом, ибо в столице в ресторанах и кафе кормежка была дорогой и не по карману ему. Жил в те годы великий наш писатель весьма и весьма бедно.

Излишняя нервотрепка в стоянии Белова в очередях в приемной Думы вскоре стала переживательной для меня, и я оформил его своим помощником на общественных началах.

У меня сохранилось то давнее заявление Василия Ивановича на мое имя: «Депутату Государственной Думы А.Н. Грешневикову от Белова В.И. Прошу оформить меня Вашим помощником по работе в Государственной Думе на общественных началах, на срок Ваших депутатских полномочий. 22 декабря 2000 г. Белов».

Помню, как он обрадовался официальным корочкам, дающим право не только беспрепятственно входить в Думу и в любое министерство, но и ездить бесплатно на общественном транспорте. Удостоверение за № 16859 было выдано ему руководителем Аппарата Государственной Думы Н.Н. Трошиным 25 декабря 2000 года. Пользуясь тем, что Трошин читал в юности книги Белова и относился к нему с высочайшим почтением, я иногда обращался к нему с просьбой выделить писателю, который засиживался у меня в кабинете до полуночи, машину, чтобы довезти его до дома. Тот охотно шел навстречу.

Подаренная мною книга Василию Белову называлась «Информационная война». Посвящена она Сергею Бабурину и Николаю Павлову, русским патриотам, героям народного сопротивления, вышедшим последними из горящего расстрелянного парламента. В то время никто не писал о неизвестном и секретном информационном оружии и технологиях захвата власти. Будучи выпускником военной кафедры Ленинградского госуниверситета и зная о многих средствах информационного воздействия на человека, я рассказал в этой книге о крупномасштабной войне против великой русской православной цивилизации, вскрыл методы и способы ее ведения. Данную книгу в Генштабе и Министерстве обороны генералы и офицеры использовали при сдаче зачетов. Я был награжден министром обороны именными часами.

В бандероли для Белова, кроме книги и газет, лежали еще несколько журналов «Природа и человек». У меня с этим экологическим журналом было давнее сотрудничество. Редактировал его мой друг Владимир Захаренков. Там опубликованы десятки и десятки моих очерков и статей.

Сотрудничали с журналом «Природа и человек» и Белов, и Распутин. Почти все публикации Белова я сохранил. Какие темы он поднимал? Самые разные. Писал о запустении в деревне, о необходимости беречь леса и реки. Здесь в 1998 году был напечатан его содержательный очерк «Еще один дефицит» о поездке в Японию. В статье «Догорающий Феникс» вновь прозвучала его давняя тревога по проблеме алкоголизации населения.

Критика писателя в адрес журнала правильная. В ельцинские бандитские времена чиновники лишили все журналы финансовой поддержки. Мне приходилось помогать выживать своим любимым журналам «Юный натуралист», «Свирель», «Природа и человек». Но деньги безжалостно тратились на бумагу, на типографские расходы. И тут редактор Захаренков, дабы удержать подписку, решил публиковать на потребу читателям статьи об экстрасенсах, знахарях, инопланетянах и прочей чертовщине. Тираж подрос. Но из редколлегии тотчас вышел писатель Валентин Распутин. Собрался разорвать сотрудничество с журналом и Белов. Для меня это означало одно: журнал перестанет быть своим, то есть патриотическим, нравственным, духовным, созидательным. Отдавать его на откуп всяким бесам и шарлатанам не хотелось. Редактор в то время хоть и попивал изрядно, придавленный безысходностью, но все же прислушивался ко мне, опасался потерять другую часть подписчиков, тех, кто являлся поклонником творчества писателей-почвенников. Мы договорились о частичном изменении содержания журнала, о прекращении публикаций таких горе-экстрасенсов, как Лонго, и главное – о примирительной встрече с Беловым.

Белов приехал в редакцию журнала «Человек и природа» и дал там добротное интервью. Материал вышел под заголовком «Пока есть Тимониха». Его автор – сотрудник журнала, поэт и публицист Александр Анисенков. Он рассказал читателям о поездке в Тимониху, где затворнически жил одно время Белов, напомнил, как тот боролся против поворота рек и за возрождение православных святынь. Сотрудничество возобновилось. Критика смягчилась. Хотя Белов нет-нет, да и понуждал меня держать ухо востро, о чем намекнул в этом письме. Наблюдая за моими публикациями в журнале, он понимал, что это важная трибуна для донесения своей позиции до читателей.

Думская политика оставалась по-прежнему в поле зрения Белова. Ему не терпелось знать, о чем говорит в Страсбурге на сессии Европарламента Глотов, а он доказывал чужестранцам неправедность их позиции по Сербии и Косово. Бабурин бился за союзное государство Россия-Белоруссия, за выработку Конституции, проведение совместных выборов.

Приезд Валерия Хайрюзова ко мне на родину в поселок Борисоглебский также не прошел мимо внимания писателя. Мы с Хайрюзовым посетили малые города Ярославщины – Ростов-Великий, Углич, Мышкин. С Валерой я подружился еще в расстрелянном парламенте. Он был депутатом от Иркутска. Смелый. Честный. Трудолюбивый. До политики работал летчиком в гражданской авиации. Пробовал свои силы в литературе. И успешно. Еще до развала Советского Союза он стал лауреатом премии Ленинского комсомола. Его талант высоко ценил Валентин Распутин. А за его замечательные книги о летчиках я назвал его русским Экзюпери. Нас, кстати, сблизила не столько политика, сколько общая боль за Сербию и общие друзья-писатели. Частые визиты в гости к Валентину Распутину на чаепитие почти всегда обеспечивал именно он.

Результатом поездки Хайрюзова на мою малую родину стал его очерк о моей депутатской деятельности «Депутат от земли Сергия Радонежского». В нем шел подробный рассказ о строительстве за счет федеральных денег местных школ, дорог, лесничеств, о возрождении в селе Варницы, на родине преподобного Сергия Радонежского, мужского монастыря. Очерк был опубликован не только в газете «Время», но и в правительственном журнале «Россия сегодня», а затем в литературном журнале «Москва». Мне также пришлось по-доброму отомстить Хайрюзову. Во время его частых поездок ко мне, выступлений в библиотеках и краеведческих центрах, вставал вопрос: а где можно почитать книги русского Экзюпери? Нам с Сережей Хомутовым пришлось издать его книгу «Добролет». Она быстро разошлась среди ярославцев. На титульном листе книги Валера написал: «Анатолию Грешневикову – другу и соратнику, человеку слова и дела, с огромным волнением и благодарностью». По одному экземпляру, конечно же, я подарил и Белову, и Распутину.

Прочтя очерк, Василий Иванович тоже собрался посетить Ростов Великий, где вблизи него находился знаменитый Троице-Варницкий монастырь, помнящий молодого Сергия Радонежского. В нем только-только начались реставрационновосстановительные работы. Осуществить мечту получилось через несколько лет.

Письмо четырнадцатое

Христос Воскресе, дорогой Толя!

Поздравляю с великим праздником тебя и твою родню и всех твоих друзей (простим в этот день и недругов).

Ждал тебя в Малом зале, но ты где-то застрял. Все ли благополучно? Дело было двенадцатого.

В продолжение беседы со спикером (о хлопотах приватизационных) предлагаю вместе с Распутиным, мною и Хайрюзовым такие фамилии: Энгвер Н.Н., Шашвиашвили И. – больше никого не оказалось. Я предлагал Голику, но он говорит, не надо (сам, говорит, все сделаю, то есть другими силами). Меня тоже можешь не включать, так как дочь хлопочет сама и не безуспешно.

Далее. Ты помнишь, что просил Селезнев? О Петровской академии и спонсоре моей книги? Сделай, что по силам, ну хотя бы поговори с Валентином Сергеевичем Павловым. Да и на книгу рассказов моих ты сулил найти доброхота…

Обнимаю. Теперь я приду уже в мае.

Белов.

13-го страстная пятница.

Поклон и поздравления Сергею Владимировичу (Горохову). Жалко портить карточку со старой Вологдой.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 17 апреля 2001 года.

До написания письма мы встретились в Москве. Белов попросил меня организовать встречу с председателем Государственной Думы Геннадием Селезневым. Вопрос касался личных дел, потому он боялся, что самостоятельно, без депутатской поддержки, ему не попасть на прием. Для пущей важности Белов написал записку Селезневу: «Дорогой Геннадий Николаевич! Убедительно прошу пятиминутную встречу по поводу Петровской академии (может, и менее пяти минут), в удобное для Вас время. Белов. 22 марта 2001 г.».

Я передал записку Селезневу. Тот безоговорочно принял нас в своем большом рабочем кабинете. Раньше мы здесь уже бывали, горячо обсуждали процедуру возможного импичмента Ельцину. Оппозиционные фракции, запустившие процесс отставки президента, подбирали грамотных экспертов, широко известных обществу, тех, кто не побоялся бы аргументировано доказать вину Ельцина за расстрел парламента, за развязанную войну в Чечне, за реформы, обворовавшие народ. Кандидатуру Василия Белова внесли Бабурин и Рыжков. Я поддержал и доложил о такой инициативе Селезневу. Тот попросил меня прийти с Беловым к нему на консультацию. В тот день мы долго обсуждали положение дел в стране, забастовки, задержки с зарплатой, коррупцию чиновников. Озвучили и тезисы предстоящего выступления писателя-эксперта. Но, к сожалению, Белов перед походом в Думу попал в больницу и зашел на трибуну парламента недолечившимся, плохо себя чувствующим. Хотя попытка Жириновского сорвать его доклад обернулась провалом. Председателю ЛДПР, видите ли, не понравился писательский призыв к смене Конституции. Однако Белов не стушевался, высказал весомые аргументы за отставку Ельцина. После окончания заседания Думы Геннадий Селезнев отозвал меня в сторону и сделал выговор: «Зачем вы привели больного Василия Ивановича?». Правды ради надо сказать, что вначале я, а затем коллега Николай Харитонов звонили Белову и просили его отменить выступление, но тот наотрез отказался нас слушать.

И вот мы снова в знакомом помпезном кабинете спикера парламента. Селезнев улыбчив, говорлив, то и дело подливает писателю чай.

Василий Иванович засыпает спикера вопросами. Порой, не дождавшись ответа, продолжает пытать. В зоне его интересов в начале – беды общероссийские, правительственные, а затем – сугубо личные. Селезнев подолгу молчал, все время внимательно слушал писателя, а когда ему нравились мысли собеседника, то он слегка обнимал его за плечи.

Мне удалось некоторые детали разговора запомнить.

– Боязливый пошел у вас депутат, – наседал писатель. – Перестал уважать свое предназначение. Чтобы уважать себя, мало презирать других. Надо сражаться за свои убеждения и отстаивать их. Не позволять правительству унижать себя и не поступаться чувством собственного достоинства ради мелких выгод. Каждый депутат должен прийти к мысли: уж если он избрался, значит, включен в борьбу. Нужно сделать выбор. Либо ты с теми, кто являет собой патриотический, созидательный потенциал общества, либо ты в лагере русофобов и представляешь собой разрушительную силу. Третьего не дано. Сегодня России объявлена, как пишет Грешневиков в своей книге, информационная война. А войну выигрывают, как мне представляется, люди с истинно цельным внутренним миром. Если все их силы и свойства личности востребованы до конца, то они побеждают.

Второй диалог коснулся писательского труда.

– Долг писателя, – Белов говорил уже тихим, спокойным голосом, – заботиться об охране нравственной среды. Нынче многие писатели строчат свои романы не оттого, что хотят выразить свое сокровенное, а потому, что им кажется, будто они умеют писать и сей легкий труд дает большие деньги. Но это не так. Меня сегодня не печатают и не дают гонораров. Вот пообещала Петровская академия наук издать книгу, да что-то молчит. Может, вы, Геннадий Николаевич, узнаете там, в Питере, в чем дело?! Окажите содействие. Заодно помогите с приватизацией квартир, мы с Валей Распутиным давно сдали все полагающиеся документы, но чиновники затягивают дело, грозят выкинуть на улицу. У меня дочь там живет, работает в Кремле в музее, да и я сам часто приезжаю с женой в Москву, то по работе, то за лечением.

Селезнев записал все просьбы Белова на календарный лист, лежащий на письменном столе. Посоветовал представить ему общее письмо от всех бывших депутатов СССР и РСФСР, которые остались жить в столице, и тогда он переговорит с президентом… При этом спикер подчеркнул, что письмо должны подписать в первую очередь экс-депутаты с нерусскими фамилиями. Белов удивился, почему недостаточно их фамилий. Пояснение Селезнева повергло и меня, и Белова в замешательство. Оказывается, в администрации Президента к русским писателям относятся, мягко говоря, плохо. Фамилии Белов и Распутин лишь отпугнут чиновников. Лучше сделать так, чтобы письмо подписали такие депутаты, как Шашвиашвили, Голик, Энгвер. С таким пожеланием мы и вышли из кабинета Селезнева.

Через месяц мне пришлось самому звонить в Петровскую академию. Селезнев хоть и обещал Белову походатайствовать об издании его книги, но не сделал этого. С бывшим министром финансов СССР, премьер-министром СССР Валентином Павловым я не связывался, у меня не было ни телефона, ни желания его разыскивать. Надежда была на питерских ученых. Но «академики» отказались печать очерки и статьи Белова, сославшись на отсутствие денег. И тогда я принял решение: издать эту публицистику самостоятельно, за собственный счет.

Письмо пятнадцатое

Дорогой господин Грешневиков, опять я по тебе тужу и скучаю и терпеливо жду твоего спонсора (какое мерзкое словечко!).

Если зайдет Жданов, уговоритесь распространить мою статью (прилагаю) всему депутатскому корпусу. Если потребуется визит к Селезневу – сходим и к нему. Бог даст… Дело архиважное, как говаривал Ильич.

Еще прошу тебя хотя бы узнать, когда будете обсуждать права Человека (писателя), я вот инвалид II группы, а все еще ломлю, вкалываю, ишачу (подбери сам еще с десяток синонимов). Словом, никто нам, грешным, не хочет оплачивать даже больничные листы, потому я их и не беру, когда лежу в больнице.

Все, пока. Привет Сергею Владимировичу (Горохову).

Белов.

Апрель 2001 г.

Вместе с письмом в конверте лежала вологодская газета «Красный Север» с большой статьей Белова «Древо зла». Вышла она 25 апреля 2001 года.

Совместный визит к председателю Государственной Думы Геннадию Селезневу за разрешением распространить статью писателя среди депутатов не потребовался. Он и так дал добро… Пробежал глазами по тексту, выхватил взволновавший его кусок, прочел мне вслух:

«Но вот появились у народа подвижники, как академик Федор Углов, новосибирские профессора, такие совестливые борцы против змия, как Владимир Жданов. Деятели православной культуры, науки и экономики, искусства сомкнули ряды на основе православного христианства. Наши враги, конечно, сразу почувствовали опасность… Всколыхнулись все сатанинские силы, завопили все бесы, вплоть до Евтушенко: «Как? Новый год – и без шампанского? Долой их всех, красно-коричневых заступников нравственности!». Все газетчики, все телевизионные оракулы просто взвились, завопили и завизжали. Дивно ли то, что о «сухом законе» 16-го года, во время войны, до сих пор мало кто знает? А если и знает, то не верит, что народ вводил этот закон повсеместно…

Уже при Горбачеве либеральная шпана превосходно знала, что Россия, обольщенная и покоренная бесами, нехотя прослужившая им лет сорок, может в любую минуту очнуться. Дьявольская задача была в том, чтобы не дать ей отрезветь. Ведь, очнувшись, народ снова будет служить Богу. Скрытые троцкисты и их новые последователи потому и подсунули народу горбачевский указ 1985 года. Народ уже открывал глаза на троцкистскую революцию, на масонов и мировой заговор против России. Не дать отрезветь до конца! Не позволить самим русским распоряжаться своей судьбой! Своей верой! Своими идеалами! И явилась тут так называемая перестройка. В этом был смысл и самого Горбачева, и его указа по борьбе с пьянством…».

Читал Селезнев неторопливо, делая короткие паузы… Закончив цитату, задал мне вопрос:

– Неужели Василий Иванович не пьет?

– Давно не выпивает, – ответил твердо я, зная, что, сидя в компаниях, он не притрагивался к бокалу с вином.

– Ну, а вы-то выпиваете?

– Сейчас немного выпиваю. Но еще недавно пять лет держал «сухой закон», даже возглавлял в районе трезвенническое движение. Ничего, живой, как видите. Кстати, развязать и выпить пришлось тогда, когда стал депутатом, принимал полномочия члена Верховного Совета от коллеги-земляка, архиепископа Платона.

– Народ в массе своей против «сухого закона».

– Может, и против. Только статья-то не об этом, не про «сухой закон», а о том, что пьяным народом легче управлять.

– Ладно, распространяй статью…

Вскоре я передал наш разговор Белову. Тот не стал сердиться, по привычке гневаться, лишь рассмеялся. Меня это порадовало, и я не преминул спросить его о поэте Евтушенко. В тексте статьи он назван бесом.

– Какой же он бес? – недоуменно вопрошал я. – Талантливый поэт. Одна песня «Хотят ли русские войны» чего стоит! Яркая личность.

– Недолюбливаю таких, – отозвался горячо Белов. – Стукач он… А личность, безусловно, яркая. Характер сильный, волевой. Но его сила направлена мимо людей. Однако любая сила, лишенная человечности, рано или поздно выливается в бессилие. Ранняя поэзия у него заслуживает внимания. А как только он сбежал в Америку, так перестал что-либо серьезное писать. У него потеряна связь с народом… А если у поэта нет связи с народом, нищенские знания людей, ограниченность собственного опыта, то что значимого он может написать?

Спорить я не стал. Тем более, никогда не считал себя поклонником творчества Евтушенко. Мне всегда ближе по духу были стихи Рубцова. Задела меня лишь фраза писателя, что Евтушенко в литературной среде называли стукачом и провокатором. Через год в столичном издательстве «Молодая гвардия» вышла изумительная книга мемуаров великого русского композитора Георгия Свиридова «Музыка как судьба», и в ней я нашел не только добрые отзывы о творческом и гражданском пути Василия Белова, но и колкие реплики в адрес Евтушенко. Свиридов пригвоздил известного поэта одной фразой, сказав о том, о чем год назад поведал мне Белов. Высказанная характеристика оказалась весьма нелестной: «Роман Евтушенко – «Зубатовщина». Литературный сексот, провокатор, которому, в силу особенностей его службы, разрешено говорить иногда некоторые «вольности»». Под «Зубатовщиной» композитор имел в виду роман «Ягодные места».

Российская патриотическая пресса в 2001 году опубликовала несколько острых и злободневных статей Василия Белова. Неизменными темами стали защита русского языка, традиций, крестьянского образа жизни. Безусловно, все эти материалы непригодны были для либеральной прессы. Невозможно представить, что газеты «Известия» или «Московский комсомолец», разрушающие своей политикой русскую деревню, вдруг подадут голос в ее защиту и предадут огласке протест Белова.

После раздачи депутатам статьи писателя в защиту трезвого образа жизни я еще одну его статью предложил их вниманию. Размножил на ксероксе и раздал материал, опубликованный в газете «Русский Вестник» под названием «Предложение Минфину и современным думцам». В нем Белов рассуждал о том, какие портреты знаменитых людей необходимо печатать на деньгах. Тему подсказал знакомый художник из Екатеринбурга. Белову она показалась важной, и он изложил ее в газетных заметках.

Осудив в статье опасные сепаратистские намерения губернатора Росселя издать на Урале собственные деньги, Белов предложил Минфину:

«Добавил бы я к этим фамилиям еще и знаменитых защитников Отечества – Суворова, Ушакова, Скобелева, Нахимова. Вспомнил бы общеизвестных общественно-политических деятелей. Вспомнил и запечатлел бы на всех гривенниках, на всех рублях, червонцах, сотенных и полусотенных, и тысячных. Авось после этого и экономика сдвинется с мертвой точки! Авось бы после этого не понадобилось нырять в реформаторскую зловонную жижу. А его величество рубль утер бы нос любой золотой валюте и валютишке, коль нельзя обойтись без денег совсем. И тогда не понадобится топить свои космические станции, поднимать из морских пучин подводные лодки, собирать по крупицам черные ящики рухнувших самолетов…».

Эти философские мысли и рассуждения еще раз служат подтверждением тому, что для писателя-патриота нет важных и неважных тем. Из статьи следует, что писатель был в курсе всего происходящего в стране.

Белов в письме поинтересовался судьбой законопроекта «О творческих союзах», в котором должны были быть прописаны права и обязанности членов творческих союзов, в том числе и писателей. Я показывал Белову сырой вариант документа. В нем остро нуждались и писатели, и художники, безжалостно брошенные ельцинскими чиновниками в стихию дикого бандитского рынка. Выжить там было трудно. Но правительство всячески тормозило принятие данного законопроекта. Странная атмосфера возникала вокруг документа… Чем чаще и громче мы, депутаты, в том числе и я, выступали за продвижение и принятие закона, тем туманнее становилась его судьба.

Письмо шестнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Поздравляю с 9 Мая – Днем Победы и сообщаю, что связаться с В.С. Павловым я хотел как раз с твоей помощью, впрочем, вот его телефоны:

– домашний.

– рабочий.

И тот, и другой на автоответчике, поэтому лучше послать факс. (Как всегда бастует ручка на самом важном). Сделай милость, пошли, сославшись на спикера, а я по приезде найду адрес и схожу к В. С. Павлову.

Что касается Петровской академии, то я и сам не знаю, как с ней связываться, знаю лишь, что ее возглавляет Майборода, но я потерял его карточку. Знаю лишь телефон автора предисловия – Нелепина Рональда Аполлоновича – 465-22-92 (его адрес: Санкт-Петербург, г. Пушкин, у л. Конюшенная, д. 13, кв. 15. П. индекс 196600).

Что касается предложения Волкова, то я пока воздержусь, так как не хочу путаницы в жанрах. Одно дело – рассказы, другое дело – воспоминания. Давай пока тормознем, сделать бы дело с Павловым и Петровской академией!

Что касается твоей книги, то, грешен, руки еще не дошли. Прилагаю письмо Алексея Рыжова о тебе.

Обнимаю. Пока!

Приеду дней через десяток.

Белов. 5 мая 2001 г.

Моя попытка уклониться от разговора с бывшим министром финансов СССР, премьер-министром СССР Валентином Павловым натолкнулась на протест Белова. Ему не удалось «пробить» автоответчик этого сановного чиновника, проведшего несправедливую денежную реформу, и писатель решил связаться с ним через меня. Но автоответчик одинаково отталкивал и тех, кто звонил из Вологды, и тех, кто звонил из Москвы. Дважды я попытался связаться с Павловым, но, потерпев неудачу, звонить перестал. Вскоре стало известно от Белова, что ему через пару недель удалось отыскать экс-министра, но помощи от него он не получил.

Бесполезным оказался и выход на сотрудников Петровской академии… Там тоже пожалели денег на книгу Белова. Зато неожиданной новостью прозвучало признание профессора Санкт-Петербургского государственного университета Рональда Нелепина. Однажды, будучи в гостях в деревне у кинооператора Анатолия Заболоцкого, я узнал от него, как главный чиновник в Союзе писателей России Валерий Ганичев дал указание рассыпать в типографии набор трилогии Белова. Набрано было уже 90 страниц. Вместо Белова в питерской типографии отпечатали самого Ганичева. Заболоцкий, узнав о такой провокации, поехал в Санкт-Петербург, встретился с Нелепиным и попытался поднять тревогу… Однако Белов запретил ему хлопотать за его книгу, и тем более ругаться с Ганичевым. И вот сам Нелепин подтвердил мне в разговоре по телефону, что сказанное Заболоцким соответствует действительности. Тогда я спросил Белова: «Неужели вы простили Ганичева?». Он ответил: «Достаточно того, что он знает про то, что мне известна эта история. Живу без особого уважения к нему, и про это ему тоже известно».

До того, как решиться на издание публицистической книги Белова у себя на родине, в издательстве Сергея Хомутова «Рыбинское подворье», я переговорил в Москве с редактором и директором издательства «Русский мир» Вячеславом Волковым. Будучи искренним поклонником творчества Василия Ивановича, он предложил свой проект издания, но тот отказался от него. Не понравилось размещение под одной обложкой и художественных рассказов, и публицистических статей. Белов видел в этом некую путаницу жанров. Наверное, он был прав. Это была не просто прихоть большого писателя, а его профессиональный подход как к оформлению книги, так и к содержанию. На подобную путаницу жанров он указывал и мне, когда знакомился с той или иной моей книгой.

К предложению редактора Вячеслава Волкова я относился иначе, чем Белов. Все-таки издательство Волкова выпустило в свет не одну книгу классиков современности – Владимира Солоухина, Валентина Распутина, Юрия Казакова, Анатолия Онегова. Писатель Александр Солженицын доверил ему право издавать книги лауреатов Солженицынской премии. Какие законы существуют в искусстве книгоиздания он знал блестяще. Потому даже публицистика философа Панарина или поэзия Евтушенко вышли в строгом соответствии с этими законами.

Когда ожидания Белова, что в издании книги ему помогут Павлов или Петровская академия, пропали окончательно, он остановился на моем предложении напечататься в «Рыбинском подворье».

Пересланное письмо писателя из Кировской области Алексея Михайловича Рыжова порадовало меня теплым отзывом о моей новой книге «И свяжет зодчий нить времен». Она вышла в этом же 2001 году в «Рыбинском подворье». Первым ее прочитал не Белов, а Рыжов. Василию Ивановичу пришлось тоже находить время для чтения. Книга документальная, состоит из очерков про то, как стараниями и подвижническим трудом ярославского реставратора Александра Рыбникова спасены уникальные памятники древнерусского зодчества.

С Алексеем Рыжовым я был знаком заочно. Дружеские отношения с ним помог наладить другой писатель, замечательный натуралист, ведущий на всесоюзном радио знаменитую передачу «Школа юннатов», Анатолий Онегов. Именно от него я узнал, что Рыжов работает директором лесхоза, а в свободное время пишет книги, которые посвящены, конечно же, матушке-природе. Названия их говорят сами за себя: «Просека», «Исповедь», «Сохатый». Благодаря Белову, наши отношения лишь окрепли.

Рыжов жаждал вытащить и меня, и Белова к себе в гости. Чтобы как-то отреагировать на предложение кировского подвижника, Василий Иванович и переадресовал его письмо мне.

Рыжов писал:

«Дорогой Василий Иванович и дражайшая супруга Ваша Ольга Сергеевна!

Искренне и сердечно поздравляем мы вас с великим праздником россиян – Днем победы!

Конечно, не след бы так жить победителям, быть всюду униженными и оскорбленными, но, видимо, Крест Господень возложен на нас неимоверной тяжести за грехи наши…

Однако не будем гневить Бога разными сетованиями на судьбу свою. Ведь есть же кто живет и сложнее, и хуже нас. Надо научиться благодарить Бога за любую маленькую светлинку, маленькую благодать его, ибо истинно счастлив лишь тот человек, который умеет обходиться самым малым в жизни.

С А.Н. Грешневиковым переписка продолжается. Какой он умница, какой молодец, что делает великое дело возрождения духовности на Руси! Прислал он мне книгу «И свяжет зодчий нить времен». Я залпом прочитал ее. Книга и написана ярко, со знанием предмета, и оформлена отлично, но, главное, она возрождает Русский Дух, что для меня превыше всего!

Вторично Вам пишу обеспокоенный Вашим молчанием – здоровы ли Вы, не проявилась ли в Вашем здоровье какая-то новая болячка (тьфу-тьфу!). Вы России еще долго (лет 20–35!) нужны крепким, здоровым, энергичным, работоспособным, веселым!

Меня не покидает (может быть, иллюзорная мысль), что Вы с Грешневиковым А.Н. или с В.Г. Распутиным побываете в моей деревенской глуши, где нет ни заводов, ни химии, не было и Чернобыля, даже английский ящур к нам не доходил.

Может, сделать так: Крупин, Костров, Шуртаков и Вы, Распутин и Грешневиков – сможете вместе – вот было бы здорово! А езда по железке до ст. Шахунья Горьковской ж/д от Москвы все по прямой – 10 часов. А тут я встречу на авто.

Интересного в мире все Вы видели много, но ведь были у меня в гостях Крупин, Шуртаков, Костров, Старшинов – и ничего. Им понравились наши, еще не испорченные люди. Давайте подумаем! Ведь дней наших не так уж и много осталось. Напишите мне: как Вы там?

Еще раз с великим праздником Победы! Ваш Алексей Рыжов и Любаша».

Сколько бы я ни планировал и ни готовил поездку в кировскую лесную глушь, Белов всякий раз откладывал путешествие на потом. Это «потом» так и не позволило нам увидеться с Рыжовым.

Письмо семнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

(Хотел назвать по старой памяти Толей, да вовремя спохватился). Благодарю тебя за письмо от 18 мая и спешу сделать рукопись из статей – практически из новых, а ты продолжи хлопоты (с кем?). Воспоминания о Шукшине уже идут у Ларионова, мы опоздали уже…

Я поздравляю тебя с книгой о реставраторе! Молодец, много грехов с тебя снимут за эту книгу после второго пришествия… Слава Богу, что есть такая книга. Ура!

Еще сообщаю, что хлопотать об Академии Петровской – не следует вообще. (Объясню при встрече). Не надо ни искать спонсора, ни связываться с Питером. Скажи Селезневу, что эту обузу мы снимаем с него, пусть все идет без спонсоров, не потому, что я терпеть не могу этого слова, а потому что… из любопытства.

Хочу знать, чем они (академия) завершат свою же затею. Отложи ходатайство, либо отступись… Ничего не надо делать и Селезневу, но ты молчи…

С Павловым дело разрешилось, я узнал, наконец, его домашний адрес и мобильный телефон, в следующий приезд встречусь с ним. Он, оказывается, не имеет своего офиса – вот и экс-премьер!

Продолжи, пожалуйста, хлопотать с поиском зала для выставки А. Заболоцкого. Я присоединяюсь к просьбе В.Г. Распутина.

По поводу приватизации жилья (Селезнев просил подобрать одну-две нерусских фамилии, помнишь?). Я нашел пока одного Н.Н. Энгвера. Вот его телефон: 415-54-90. Адрес: Рублевское шоссе, 31, корпус 2, кв. 446. Меня надо исключить, так как я уже не москвич, а о дочери позаботятся ребята из ведомства, так как Бородин уже оправдан. Она уже ждет окончательного решения и все бумаги у ней сданы. Все!

Главное: можно ли посылать тебе рукопись моих статей? Сергею Владимировичу кланяюсь. Белов. 31 мая 2001 г.

В конверте лежит дополнительная короткая записка. Белов написал: «В Кириллове позвони – 32-32-7, экскурсовод». В моих планах на июнь значилась поездка в два вологодских монастыря – Кирилло-Белозерский и Ферапонтов. Уговорить Белова поехать за компанию я не смог. Он дал координаты знакомого экскурсовода. Воспользоваться ими не довелось. Я ехал с друзьями-реставраторами, а им требовалось уединение, чтобы измерить крепостные стены, сделать нужные замеры, провести фотосъемку.

Мягкая красота фресок Дионисия в Ферапонтовом монастыре меня так поразила, что на обратном пути я заехал попить чаю к Василию Ивановичу. Перед встречей закупил на рынке пару сеток продовольственных товаров, для Ольги Сергеевны букет ярких и солнечных роз. Беседа в тот день крутилась в основном вокруг имени основателя уединенного и живописного монастыря монаха-чудотворца Ферапонта. Откуда у писателя были такие энциклопедические познания той эпохи, истории Белозерской земли, биографии самого Ферапонта, можно было только догадываться. Белов то и дело цитировал строки малоизвестных летописей, и даже страницы из жития самого Ферапонта. С каждой картинкой, нарисованной яркими деталями, передо мной вставал удивительный рассказчик. Я ходил по заросшим травой монастырским тропинкам, а рядом мелькали черные рясы молчаливой братии. Обитель хранила умиротворяющий дух красоты. Трудолюбивый Ферапонт неустанно махал топором, возводя очередную келью.

– Ферапонт происходил из богатой и благородной семьи бояр Поскочиных, – громко чеканил длинные предложения Белов. – Жили они в Волоколамске. Мирская суета мальчику не нравилась. Именем Ферапонт нарекли его, предварительно совершив постриг, в Симоновом монастыре, куда тот пришел тайно от родителей. Однажды, выполняя поручения архимандрита за пределами монастыря, делая потребные покупки, он побывал на Белоозере. Его непорочная душа была покорена множеством озер, лесов, непроходимых болот. Он обошел вокруг ту землю несколько раз и так ее полюбил, что упросил архимандрита отпустить его туда для уединения от мира и служения Богу.

Тут Белов достал тетрадный лист и прочел мне цитату из жития Ферапонта: «Ибо желала эта святая душа и некоторые новые добродетели стяжать, – верх же всех добродетелей есть безмолвие».

– Знаешь, Анатолий, что такое безмолвие? – звучит затем хитроватый вопрос для меня.

– Тишина, – отвечаю я. – Покой. Молчание.

– Почти угадал. Это полное игнорирование всяких голосов и звуков.

– В первую очередь, человеческих.

– Ты опять не точен. Скорее всего, безмолвие следует относить к себе, то есть накладывать на себя обет молчания. Мы вот с тобой не годны быть безмолвниками.

Рассказ о монашествующей жизни Ферапонта продолжался. Оказывается, он вместе с другим монахом Кириллом, обитающим в монастыре Рождества Пречистой и жадущим пожить в безмолвии, уходят в поисках новой обители. И такое более уединенное место они сыскали, осмотрели его внимательно, выкопали в земле келью. Но недолго Ферапонт пожил здесь… Душа позвала пожить отдельно, безмолвствовать в одиночестве. Расстались они без обид. Ферапонт нашел другое место, поблизости от кельи Кирилла, вблизи Паского и другого озер. Расчистил место, огородил его, построил келью. Кормился с огорода овощами, удил рыбу. Требования разбойников с угрозами покинуть обитель, он игнорировал. Жил в радость. К нему потянулись другие люди. Образовалась монастырская братия, которая строила трехэтажные кельи, а рядом церкви. И все было бы хорошо, да увез князь Андрей блаженного Ферапонта в город Можайск, и сколько ни умолял монах отпустить его в родную обитель, просьбы его остались не услышанными. Так и пришлось строить вблизи города иной монастырь.

Книгу о реставраторе Александре Рыбникове Белов искренне поддержал, хвалил ее писателям Распутину, Крупину, редактору газеты «Русский вестник» Сенину. От них я узнал, почему она так зацепила его. Герой книги был деятельным человеком, подвижником, и Белов сам был таким. Окружение его тоже состояло из созидателей. Среди них был кинооператор Анатолий Заболоцкий. Он нуждался в помощи по организации фотовыставки в Государственной Думе. Заступниками, ходатаями тогда выступили Распутин и Крупин. Вначале они написали мне письмо, затем Распутин пришел вместе с Заболоцким ко мне в кабинет. Наше обсуждение порядка проведения фотовыставки оказалось напрасным. Селезнев холодно отнесся к моему предложению предоставить холл второго этажа для творческого мероприятия; то ли испугался возгласов со стороны депутатов-либералов, то ли равнодушно относился к затее известных русских писателей. Фотовыставку пришлось провести в Совете Федерации.

С того дня Белов охладел к Селезневу окончательно. Перестал надеяться на тех, кого считал единомышленниками.

Если встречались пустословы и бездельники, то их он на дух не переносил. Отсюда и его категорический запрет, чтобы я больше не ходатайствовал, не просил ни Селезнева, ни сотрудников Петровской академии, которые забыли про свои обещания помочь с книгоизданием. Белов устал от излишних хлопот, его коробил обман, в который не хотелось верить, но приходилось. Пустив все на самотек, он решил понаблюдать, в какую сторону и в какой песок утекут словесные обещания былых поклонников его таланта. Чтобы не пришло разочарование со стороны экс-премьера Павлова, я убеждал забыть его. Необходимо было сосредоточиться на издании книги в «Рыбинском подворье».

К Белову вскоре вернулось вдохновение, уверенность в собственных силах, желание работать, и он активно начал готовить сборник статей к печати. Я просил прислать его черновой вариант статей, желательно с частью новых.

Письмо восемнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Кто такой твой издатель? Когда можно ждать денег? (Я сильно задолжал…) – Скажи ему, чтобы подобрал для меня добросовестного редактора (перепечатал, не растерял, вернул), с ним я рассчитаюсь с гонорара. Состав… Не обязательно в этой очередности должны быть мои опусы, но приблизительно в этой…

Звонить боюсь, ты в бегах все, да и Сергей Владимирович тоже. Привет ему.

До свидания.

Белов. 13 июня 2001 г.

Каковы дела? Ты знаешь, что члены СП сейчас самые бесправные граждане? Ни отпусков, ни больничных у них!

Долгожданная, вымученная рукопись наконец-то пришла ко мне. Правда, в сыром, черновом варианте, и, что плохо, в нее включена малая толика публицистики автора, этих материалов хватило бы не на полноценный сборник, а лишь на брошюру. Я же настаивал на объемном труде, где были бы собраны все последние статьи автора под твердой обложкой. Тем более, Белов отказался от варианта редактора Вячеслава Волкова, предложившего разместить в сборнике еще и художественные рассказы.

Пришлось сразу позвонить Белову и настоять на подготовке еще нескольких его статей. Издателя я специально долго не называл. Узнай, что им пришлось стать мне, он тотчас отказался бы от выпуска сборника. Тогда русская патриотическая читательская аудитория к ожидаемому 70-летнему юбилею писателя не получила бы ни одной книги. Гонорар автору не планировался. Но при упоминании о нем я решил отдать Василию Ивановичу часть своей зарплаты. На меня горькое, весьма удручающее впечатление произвел разговор с тогдашним губернатором Вологодской области Позгалевым, который посетовал о том, что великий писатель пришел к нему в кабинет в старом потертом костюме, разбитых ботинках и с сумкой через плечо, похожей на противогазную. Губернатор знал, что бедность настигла известного во всем мире земляка после обесцененных правительством сбережений граждан, но не помог ему ни копейкой. Книг не издают, гонораров не выплачивают… А на какие средства жить писателю?

Неслучайным оказался в письме и вопрос Белова ко мне, знаю ли я о бесправном существовании членов Союза писателей. Пришедшие к власти после расстрела парламента либеральные правители сознательно не включили в реестр такую профессию, как писатель, потому эти творческие люди не имели ни зарплат, ни больничных. Либеральные правители и их эксперты (в основном одной национальности – евреи) категорически выступали против принятия закона «О творческих работниках и творческих союзах», который позволил бы получить государственную поддержку не только писателям, но и художникам, архитекторам, скульпторам. Пережив не одну губительную реформу в сфере отечественной культуры, писатель-классик Валентин Распутин охарактеризовал деятельность либеральных правителей, как оккупационную.

Судьбой закона о творческих союзах интересовался у меня в то время не только Белов, но и другой замечательный писатель Борис Екимов. Они то и дело теребили меня, просили ускорить процесс узаконивания творческой деятельности. Для меня значимость закона была очевидна, и потому в Думе приходилось не раз выступать в его поддержку. На одно мое критическое выступление обиделся даже председатель Комитета по культуре Государственной Думы Иосиф Кобзон. У меня с ним сложились теплые отношения, он даже приглашал меня с супругой на свой юбилей, дарил книги. А тут воспринял критику по поводу волокиты с принятием закона на свой счет и написал на меня крутую жалобу в комиссию по этике. Я ощущал себя правым, потому все заседания комиссии проигнорировал, но послал туда в свое оправдание объяснение на нескольких листах, в котором содержались подробные аргументы в защиту пропавшего в недрах правительства закона о творческих союзах.

Только коллега Кобзон и комиссия по этике успокоились, как меня раскритиковал боевой писатель-подвижник и журналист Александр Бобров в газете «Советская Россия». Мол, закон о творческих союзах в Думе пропал, не принимается, а депутат-писатель Грешневиков помалкивает. Терпеть неправду я не захотел, послал ему стенограммы, где обозначены мои выступления о важности принятия этого закона, а заодно приложил жалобу Кобзона, и, следует отдать должное, честный журналист Бобров разобрался в проблеме и вскоре опубликовал опровержение.

Шли годы, а закон, принятый в первом чтении, так и лежал мертвым грузом. На смену либеральному, активно-шумному министру культуры Швыдкому пришел министр-патриот, русский по духу, способный защитить интересы национальной культуры Александр Сергеевич Соколов. Пришел с поста руководителя консерватории. Добрая расположенность к нему у меня и у многих коллег по парламенту зиждилась не только из-за его приверженности к классической музыке, но и потому, что он был внуком блестящего писателя-натуралиста Ивана Соколова-Микитова. И когда он пришел в Думу обсудить с депутатами программу развития культуры в стране, я, естественно, не удержался от того, чтобы не подтолкнуть его заняться продвижением, а на языке либералов – лоббированием, многострадального закона о творческих союзах.

В думской стенограмме зафиксирован наш публичный диалог. Подбодренный некогда Беловым, я без лишних раздумий поставил перед Соколовым проблему творческих работников:

«Уважаемый Александр Сергеевич, с тоской я прослушал оба доклада, еще с большей тоской воспринимаю отсутствие здесь председателя комитета по культуре Кобзона.

Русская национальная культура сегодня под давлением и прессингом инородной масскультуры. Когда Валентин Григорьевич Распутин, великий наш русский писатель, сказал, что мы живем в оккупированной стране, он назвал признаки: чужие песни, чужая культура, чужая архитектура.

Но вопрос не о том, почему наша культура сегодня на телевидении служит золотому тельцу, а не Отечеству, вопрос о другом – о судьбе законопроекта «О творческих работниках и творческих союзах». Александр Сергеевич, сделайте, вернее, совершите моральный и нравственный подвиг, будут оправданы ваши четыре года служения культуре, если такой закон через правительство, через администрацию президента вы проведете. Потому что архитекторы, художники, писатели и все, кто служит не мамоне, не золотому тельцу, а Отечеству, сегодня в нищете, не имеют возможности выступать и воспитывать патриотизм через передачи по телевидению…».

Микрофон отключили. Время на вопрос по регламенту – одна минута.

Министр Соколов ответил коротко, но с каким глубоким подтекстом:

«Это не вопрос, это пожелание, которое я с благодарностью принимаю. История этого вопроса тоже вам известна, проект закона «О творческих работниках и творческих союзах» рассматривается уже долгое время, и где он застревал вы тоже знаете».

Соколов не раз предпринимал попытки продавить закон через правительство, но всякий раз получал по рукам. Из беседы с ним я знал, как команда швыдких-чубайсов-немцовых мешала ему работать. В парламенте негласную борьбу с ним начал председатель комитета по культуре Иосиф Кобзон, кстати, специально проигнорировавший отчет министра культуры Александра Соколова. Дабы не прослыть антисемитом, я эту команду «чубайсиадов» назвал в своем выступлении не как Распутин «оккупантами», а всего лишь «инородной масскультурой», ну а самому министру пришлось тоже перейти на эзопов язык и намекнуть, что я знаю, «где застрял закон».

Закон либеральное правительство не пропустило. Русского министра культуры взяли в блокаду, лишили права распоряжаться финансами… На все программы по культуре и искусству деньги выделял руководитель соответствующего агентства Швыдкой.

Похороны судьбоносного закона, влияющего на развитие культуры и искусства в России, состоялись после того, как депутат от КПРФ, известная артистка кино Елена Драпеко по настоянию либеральных правителей уговорила большинство Думы снять закон с рассмотрения. Моя попытка остановить это безумие, мое выступление против, не было поддержано.

Лишь в федеральной газете «Время», вышедшей 16 сентября 2006 года, в статье Ирины Репьевой «Культура больна нерусскостью!» я увидел слова понимания и сочувствия. Журналист написала честно и смело, с осознанием предательской политики в области культуры агентства Швыдкого: «И такова странная подоплека практически всех проектов энергичного агентства. А среди них, можно сказать, главный и направляющий – русская литература без русских, без русского духа, русских характеров и, разумеется, без православия. Поэтому бесполезно спрашивать о том, почему до сих пор не принят закон «О творческих союзах», который бы придал статус юридического лица русскому по своей совести Союзу писателей России и, следовательно, дал ему поддержку из государственного бюджета. Бесполезно вопрошать, почему в обновленной России до сих пор не появился и новый Достоевский. Ну, в самом деле, какой православный философ, страждущий о судьбе русского народа, например, из раскормленного Дмитрия Быкова? И не удивительно, что, когда вопрос о судьбе законопроекта «О творческих союзах», во время «правительственного часа», поднял депутат фракции «Родина» («Народная воля-СЕПР») Анатолий Грешневиков, который сам принимал участие в разработке зарубленного законопроекта, министр не воодушевился. На предложение депутата – «совершить высокий морально-нравственный подвиг», то есть, провести закон через правительство и администрацию президента, потому что «художники, архитекторы, писатели, те, кто служит не золотому тельцу, а Отечеству, сегодня пребывают в нищете», – Александр Сергеевич устало констатировал, что он с благодарностью принимает это пожелание, но «где законопроект застревает, вы сами знаете». В общем, министр тему не подхватил и не развил».

Справедливости и правды ради, следует повторно уточнить и сказать, что министру продвинуть важный закон просто-напросто не дали. Можно было, конечно, в знак протеста подать в отставку, но то другая тема…

Письмо девятнадцатое

Анатолий Николаевич!

Какой разговор! Разницы для меня нет – что Москва, что Ярославль… Действуй, как лучше.

Приеду в Москву в декабре. Белов. 8 ноября 2001 г.

Решение собрать под одной книжной обложкой все газетные и журнальные статьи Белова пришло ко мне давно. Подталкивало желание насолить как врагам, так и друзьям писателя. Обещаний издать ту или иную книгу Белова было много, у губернатора Пензенской области дело дошло даже до набора текста, но когда нужно было принять окончательное решение, то оно почему-то не принималось. Белов ждал, надеялся на поддержку, переживал, а его обманывали. Он чувствовал, что вокруг него складывается какой-то «заговор» не врагов и мстителей. А заговор молчания. Его болезненное восприятие ненужности, невостребованности, а также постоянные переживания из-за очередного обмана, безусловно, передались мне.

В такие минуты печали и тоски нельзя было не подставить плечо. Я предложил Василию Ивановичу доверить мне право издать ему книгу статей и очерков, и тем самым уничтожить заговор молчания, утереть нос всяким могущественным «губернаторам» и «академикам». Почему выбор пал на публицистику? Так именно ее и побаивались сильные мира сего читать, а крепкие благодетели издавать.

Белов возражал лишь против публикации очерка о Шукшине «Тяжесть креста». Он уже публиковался в журнале «Слово» и должен был вот-вот выйти в издательстве «Советский писатель» отдельной книгой под таким же названием. И эта книга выйдет в соавторстве с известным кинооператором Анатолием Заболоцким, ближайшим другом и соратником как Шукшина, так и Белова.

Мне не без труда удалось убедить Василия Ивановича включить в книгу и путевые заметки «Дорога на Валаам», и очерк о Шукшине. Аргументы звучали простые: издание должно быть разнообразным по жанру и полным по объему, так как выходит к 70-летнему юбилею писателя.

Много времени ушло на поиск газетных публикаций и их перепечатывание, согласование с автором. Во избежание злой и поверхностной критики, скоропалительных обвинений, что книга представлена однобоко, как памфлет и вызов власти, мне пришлось наряду с колючими и наступательными статьями разместить еще и душевные этюды в адрес русских подвижников, честно и смело защищающих и оберегающих традиции и устои государства, таких, как писатель Валентин Распутин и художник Владимир Игошев. Они украшали сборник, привлекали внимание разнообразной читательской аудитории.

Когда процесс собирания статей и очерков подошел к концу, пришла мысль разместить в книге и серию знаковых фотоснимков, обозначающих громадный круг друзей писателя. Начался поиск фотографий. Тут подключился к работе сам Василий Иванович.

Встал еще один сложный вопрос: где лучше издать книгу – в столичном издательстве или у себя на Ярославщине? Для Белова в тот момент это предложение не имело значения. Выбор пал на издательство Сергея Хомутова «Рыбинское подворье».

Письмо двадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Делайте что хотите, лишь бы вышла книжечка. И так она запоздала…

Неважно, какое будет название. А предисловие придумай коротенькое, какое хочешь. Можешь сказать, что публицистика в годы безвременья спасала меня от безденежья – и СПАСЛА! Но неужели я не стал бы писать эти статьи, если б Гайдар меня не ограбил? Нет, стал бы все равно…

Так что, решите все без меня. И насчет названия, и насчет, заголовков-подзаголовков. Например, «Догорающий Феникс» мне дорог… Все!

Белов. 27 ноября 2001 г. Вологда.

Книгу твою пока не прочитал, как только руки дойдут, прочту сразу… Обнимаю. Приеду на Собор 10 декабря.

В столичном издательстве «Русский мир» вышла моя книга «Дом под кронами дубов». То была, как сказано в аннотации, яркая публицистическая проза, откровенный разговор с соотечественниками о проблемах русской «глубинки», о ладе и нестроении современной крестьянской жизни, об удивительных людях деревни, о природе и культуре России.

Многие очерки из подаренного сборника были написаны мной под впечатлением широкоизвестной книги Белова «Лад», потому не случайно понятие и слово «лад» присутствует в аннотации к моей книге. К примеру, очерк о крестьянине Алексее Гонобоблеве, умеющем покрыть крышу соломой четырьмя разными способами. Редактировал книгу Вячеслав Волков. Он же нашел добротного художника Н.Н. Орехова, оформившего очерки блестящими рисунками, раскрывающими как задумку автора, так и нравственную суть крестьянской жизни. В то время я жалел, что Белов отказался от издательских услуг Волкова.

В письме Василий Иванович посетовал на запоздалый выход книги. Но задержка произошла не по моей вине, а по его – уж слишком подолгу он частями высылал свои статьи. А суровая команда – «делайте, что хотите, лишь бы книжечка вышла» – прозвучала после моего письма ему. В нем изложен был проект предлагаемой к изданию книги Белова «Раздумья о дне сегодняшнем», от которого я впоследствии сам отказался.

21 ноября 2001 года я писал Белову в Вологду:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

После нашего с Вами разговора об издании книги я переговорил с главным редактором журнала «Русь» и директором издательства «Рыбинское подворье» Сергеем Хомутовым, и он с удовольствием согласился взяться за работу. В выходные дни я еще раз внимательно ознакомился с Вашей рукописью и решил, несмотря на разрешение и доверие с Вашей стороны на полное редактирование, посоветоваться с Вами.

Так как все статьи и заметки – это отклик писателя на острую злобу дня, это раздумья писателя о многочисленных проблемах сегодняшней жизни, то книгу можно так и назвать – «Раздумья о дне сегодняшнем» При этом заголовки статей и заметок можно заменить на уточняющие название книги и ее содержание соответствующие новые заголовки, чтобы нейтрализовать некоторую часть политически устаревших событий, описанных в материале, и чтобы придать им еще большую актуальность, злободневность и искренность. Например, вместо заголовка «Спасем язык!» озаглавить материал – «Размышления о русском языке». Вместо заголовка «Догорающий Феникс» – «Раздумья о судьбе русского крестьянства». Вместо заголовка «Акциз» – «Раздумья об алкогольной политике и пьянстве». И так далее.

Если Вас такой вариант устраивает, то сообщите мне, чтобы я так и ориентировал издателя. Если есть свои замечания и предложения по этому варианту, то внесите уточнения. Если необходимо все оставить, как есть, то рукопись с теми же заголовками и пойдет в типографию. Только тогда сообщите свое название к книге. Ибо книга пока без названия.

И еще бы мне хотелось сопроводить книгу небольшим своим предисловием – представить Вас ярославскому читателю и пояснить, зачем и почему Вы, известный писатель, взялись за написание и издание политической публицистики, и какую цель Вы преследуете, адресуя свою книгу российскому читателю. На мой взгляд, такая аннотация не помешает сегодня.

Кажется, по книге пока все вопросы заданы. Жду скорого ответа.

В газете «Советская Россия» от 17 ноября сего года прочел любопытный очерк Юрия Белова «Русская тетрадь» – о Валерии Гаврилине. В последнюю встречу мы с Вами как раз о нем говорили, о Ваших добрых планах… Не Вы ли автор? Или это однофамилец? Если это не так, то Вам этот материал обязательно следует прочесть. Фактура замечательная!

Сумели ли Вы, Василий Иванович, хоть один очерк из моей новой книги «Дом под кронами дубов» прочесть в поезде, как намеревались?! Конечно, не скрою, мне интересно узнать Ваше слово мастера о моем скромном труде. В книге – вся моя любовь к русской деревне, к русскому крестьянину. Иначе и нельзя, я ведь родом из деревни. И очень переживаю за все в ней, происходящее сегодня. Впрочем, об этом мы с Вами говорили и в Вологде».

Книгу Белов обещал начать читать в поезде, курсирующем между Вологдой и Москвой, но, видимо, этого не произошло.

Разговор о том, почему писатель с мировым именем начал писать вместо художественных повестей и рассказов никому якобы не нужные публицистические материалы, Белов заводил часто, так как литературные критики упрекали его в том, что он будто бы исписался. Чиновники в административных зданиях, читающие критические статьи писателя, ворчали и продолжали советовать ему отказаться от публицистики и вернуться к художественному творчеству. Были и те недоброжелатели, которые распространяли слухи о том, что побудительным мотивом для занятия публицистикой стало гайдаровское ограбление писательских сбережений. В своем письме Белов уточняет в который раз, что публицистика – это его отклик на продажную политику либералов-демократов, а также спасение от безвременья. А мне он говорил еще, что публицистика дает ему возможность поразмышлять над извечными вопросами бытия. Как вернуть уважение власти? Как быть, если тебя не понимают? Как отличить принципиальность от обычного упрямства и продажности? Можно ли прощать подлость? А русофобов – можно?

Разные писатели по-разному обозначали значение публицистики. Но все они понимали, что она помогает бороться со злом, она помогает спасти страну. Расхождение было в другом, в смыслах… Для писателя Солженицына, например, смыслом спасения страны являлась правда, то есть жизнь без лжи. Значит, главный наш враг – это ложь! А для Белова спасение Родины заключалось в патриотизме, в гражданских поступках, в созидании. Потому основным врагом он считал – трусость. Из общения с Беловым, из многочисленных его статей, затрагивающих тему политического противостояния общества и власти, я сделал вывод, что именно трусость он больше всего клеймил в публицистике. И, что важно, трусость он вытравливал даже из себя, презирая ее, он осознавал, что порой она мешает ему в честном служении Родине. Но он перебарывал себя, поднимался первым в информационную атаку, получал вместо вознаграждения привычные окрики и угрозы, и снова безбоязненно писал, восставал за правду.

Да, мало среди наших могучих писателей в те трагические для России времена возвышали свой голос в ее защиту. Побаивались. Не высовывались. Выжидали. Порой в патриотической прессе был заметен лишь бесстрашный Белов.

Почему писатель-публицист Белов считал, что трусость губит нашу страну, и потому выжигал ее, будто каленым железом, из нашего гражданского общества, в своих злободневных и смелых статьях? Спустя десяток лет я могу ответить однозначно – он был провидцем. Кто еще, кроме Белова, мог за десять лет до гражданской войны на Украине, в Храме Христа Спасителя на своем юбилейном торжестве сурово и прилюдно спросить председателя Совета Федерации Сергея Миронова: «Когда вы вернете Крым России?». А кто за двадцать лет до кровавых событий в Украине, до прихода там к рулю управления страной руховцев-бандеровцев мог написать смело, предвидя, что эта трагедия случится? Конечно, писал он – трибун и правдоруб.

Сегодня, в 2017 году, читаю в газете «Русский вестник» статью Белова «Мы знаем, что делать», читаю и восторгаюсь провидением писателя:

«Люди, которые мечтают о мировом правительстве, только и думают, как бы поссорить, например, русских с украинцами. Они поссорили хорватов с сербами, теперь они ссорят русских с украинцами. С помощью этих самых суверенитетов. И все получается у них, вот в чем беда. Наивные деятели Руха ослеплены и отравлены антирусской пропагандой. Им невдомек даже, что все это уже было. Им кажется, что они первыми объявили Москву врагом номер 1. На самом же деле все это было уже до них. И чем все кончилось – известно. Но почему-то и они, и мы это забываем.

Я выскажу, может быть, крамольную мысль. По поводу трусости интеллигенции. Нашей современной интеллигенции, в том числе и нас с вами. Я причисляю себя тоже к трусам, потому что сделал слишком мало для того, чтобы не было таких вещей, какие происходят в Приднестровье и Югославии, на Северном Кавказе. Примеры нашей трусости можно приводить бесконечно».

И приводит Белов, выступая, например, в институте мировой литературы, ряд таких примеров. Ему не нравится лживая версия о самоубийстве поэта Есенина. Он разоблачает ее публично и требует подобной смелости от других.

Но меня поражает то, как Белов предчувствовал гражданскую войну в Украине, которая идет сейчас там.

Министерству иностранных дел России, да и в целом всему правительству, не хватило политической грамотности, чтобы увидеть в перспективе, что орудием разрушения стран и единства братских народов станут идеи суверенитета и антирусская пропаганда, то есть русофобия. А писатель Белов, побывав во время войны в Сербии и Приднестровье и пообщавшись с местным народом, без политики разобрался, к какой гражданской войне готовит нас мировое правительство во главе с США. Уроки истории Белов хорошо выучил по правдивым книжкам и летописям.

Я соглашаюсь с писателем, что трусость политиков и нашей интеллигенции послужила хорошим горючим сплавом для будущих войн, конфликтов и грабительских реформ, превративших великую страну в колонию, а народ – в нищих. Единственное, что стоило бы добавить к такому опасному для общества явлению как трусость, еще и беспамятство. Именно память, национальное самосознание вытравливают с большим усердием и талантом наши либеральные правители под неустанным присмотром и влиянием США. Потому в статье Белов напоминает, что «и они, и мы забываем», чем закончилась война для тех, кто объявил Москву врагом номер один.

Кроме напоминания про опасность беспамятства, Белов продолжает в статье повторно клеймить трусость. Он пишет: «Можно говорить много на другие темы, подтверждающие нашу общую трусость. И благодаря этой нашей трусости нас и уничтожают. По частям. Республику за республикой. Государство за государством. Чем мы помогли сербам? Мы не только не помогли, а даже навредили, признав Хорватию. А ведь все знают, что такое Хорватия – это католики, которые воюют против православных. Не словом воюют, а ятаганами. У нас об этом молчок… Можно еще лет десять-двадцать кричать, что мы, русские, сами в оккупации. От этого крика оккупация не исчезнет. Надо просто набраться мужества и выгнать оккупантов. Сначала обличить, а потом выгнать. Хотя бы из правительства. Война-то ведь все равно идет. Это война комбинированная. Кровь льется и в прямом смысле, но самое страшное поражение мы терпим в информационной войне. Славяне особенно. Все отдано на откуп силам, враждебным славянским народам. И эта информационная война самая страшная. Здесь тоже нужна смелость, и действовать надо более решительно. Прежде всего, разоблачая предателей, обличая наших тайных врагов. Кстати, что делать и как быть, давно известно. И не надо делать вид, что мы не знаем, как тут быть. Знаем. Трусость мешает. Отсутствие мужества».

Про опасность информационных войн внутри страны и ее недооценку гражданским обществом я написал в книге «Информационная война», которую подарил Белову сразу после ее выхода. Он ее не только высоко оценил, но и стал использовать в своих статьях. Конечно, я был рад, что мой труд востребован.

Тему массовой трусости и предательства Белов затронул в беседе с журналистом-патриотом Ниной Авдюшкиной, опубликовавшей ее 30 мая 2001 года в газете «Наш регион» под заголовком «Жить надо по-человечески, вернее, по-божески». В ней журналист приводит слова писателя о том, в чем кроются причины сегодняшнего кризиса страны. Откровенность и смелость Белова опять поражают. Он отвечает: «В предательстве. В коллективном предательстве! Увы, не заметила православная Русь гнусного предательства Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе. О, как ловко облапошила нас дьявольская эта троица, как хитроумно использовала она народное недовольство безбожной коммунистической властью! Как незаметно подсунула нам новую денежную власть, ввергнувшую Россию под банкирское иго!.. Как так получилось, что наш народ стал торгашом? Допустим, правительство у нас такое, торгашеское. Конечно, многое просто нам навязано. Но почему так легко поддались? Некоторые уже разучились пуговицы пришивать, башмаки чинить, снег разгребать. Зато торгуют… Россия стала почти колонией, правда, с ракетами. Об этом я говорил постоянно. Впрочем, говорил не я один, многие предостерегали… Осознать, что мир движется к пропасти, для этого не так уж много надо ума и сердца. Но люди делают вид, что ничего страшного не происходит. Человечество, мол, движется путем технического прогресса, а не духовного. А что будем делать, когда кончится нефть? Она ведь уже кончается. Что будем делать, когда повысится температура земли и начнут таять ледники?».

Любопытной стала для меня газетная статья Белова «Так хочется быть обманутым», которую я включил в готовящуюся к изданию книгу «Раздумья о дне сегодняшнем». Здесь автор удачно соединил два человеческих порока – ложь и трусость, которые ведут и человека, и страну к саморазрушению. Прочти эту статью Солженицын, наверняка бы пожелал побеседовать с Беловым и найти общее понимание, как обустроить обманутую и ограбленную Россию.

Привожу короткую цитату из этой увлекательной философской статьи:

«Существуют, вероятно, два вида лжи: когда ты обманут другим и когда обманываешь себя сам. Если ты обманут другими, совесть твоя не страдает… Она точит твое сердце тогда лишь, когда ты допускаешь самообман. Опасность и состоит как раз в том, что, заглушая свою совесть, ты незаметно для себя впадаешь вначале в самообман (как та самая кошка, которая, воруя лакомство, жмурит глаза), а затем легко позволяешь уже и обмануть себя, и даже втайне от себя тебе хочется быть обманутым.

Тогда мы не внемлем себе… Совесть наша молчит, мы закрываем глаза на правду, нам кажется, что так легче жить, что все другие живут не иначе… И уже не хочется верить в то, что человек, живущий по совести, счастливей тебя!».

Только гениальный писатель мог так написать, задать себе простой вопрос и найти на него ответ.

Письмо двадцать первое

Дорогой Анатолий Николаевич, шлю Вам «Горсть света», может быть, Вы ее посмотрите на каникулах, а «Наследника», если захотите, возьмете потом здесь.

Очень хотелось бы получить какой-то оклик на «Горсть» – Белла не рассылает даже в книжную палату, и в «Обозрении» о ней ничего нету.

Поклон Вашему семейству! С 2002 годом!

Ваш В. Белов.

28 декабря 2001 г.

Письмо написано на открытке, на которой изображена картина прекрасного, но, к сожалению, малоизвестного в России художника П.И. Петровичева «Ростов Великий осенью». Мои земляки любят творчество этого живописца. В своих полотнах он воспел красоту и историческую значимость Ростова Великого, одного из древнейших русских городов.

Рассказ «Горсть света» я прочел на одном дыхании, и на следующий же день выслал его в журнал «Обозрение» с просьбой дать ему хорошую рекламу.

Письмо двадцать второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

Всю книгу еще не прочитал, но уже вижу, что книга у тебя получилась хорошая. (То, что она хорошая, можно судить даже по оглавлению.)

Вот и ты вплотную подошел к той грани, которая меня мучает всю жизнь. Да-с! Что это за рубеж? А вот что. Теперь тебе неминуемо придется выбирать (или хотя бы разделять), где у тебя полное художество, а где документ. Разделить эти явления полностью, конечно, невозможно, но стремиться к этому все равно настоящий писатель обязан. А ты уже настоящий писатель… А как ты сможешь выпутаться из политики, я не знаю. А может и выпутываться из нее тебе не следует? Я вот как ни освобождался, ничего не вышло… Все дело в натуре, в менталитете, как теперь говорят.

Так что не жди ни от кого ни помощи, ни добрых советов, ни пощады, так как и битым будешь, и обиженным и, пардон, старым, и, может, даже бедным. Так или иначе, от литературной стези тебе не отвертеться уже, придется тянуть литературную лямку, как тому бурлаку… Но ведь ты волжанин! Так что изволь тянуть. Бурлаки были, кстати, не такие как у Репина. Они и лямки тянули, и пели – дай Боже! – и дрались, и плясали…

И тематику подразделять тебе придется: где экология, где животные, где архитектура, где рыбаки и охотники. А где и министры с губернаторами…

Вот что, кратко, хотелось мне тебе сказать. Поговорим, может быть, и еще, коли живы будем.

Обнимаю. Белов. 3 декабря 2001 года. Вологда.

Да, у тебя под боком объявилась икона Богоматерь Подкубенская (умиление) – шедевр живописи, которую (цветное фото) я хочу вставить в свою новую книгу и уже написал в Ростов, чтобы организовали мне хорошую съемку на слайд и прислали в Вологду. И тебя упомянул в письме к работникам Ростовского музея…

Посодействуй, сколько можешь!

До свидания еще раз.

Белов.

Хорошо помню, я не спал всю ночь, осмысливал ту высокую оценку, которую дал Белов, прочитав мою книгу «Дом под кронами дубов» – «А ты настоящий писатель!». Я настоящий писатель… Это внушил не я себе сам, это написал черным по белому великий наш писатель, на чьих книгах я учился в студенческие годы.

Эта похвала побуждала меня потом писать и писать, не оглядываясь на замечания критиков, порой и справедливые.

О книге мы говорили и спустя месяц, и спустя год. Белов хорошо помнил многих ее героев. То просил рассказать о леснике и самодеятельном художнике Михаиле Семидушине, то о несмолкающей гармони Павла Марзаева.

Иногда, перечитывая письма Белова, в том числе и это – о выборе заниматься или не заниматься документальной публицистикой, идти в политику или остановиться на писательском труде, я задаю себе вопрос: а Белов когда-нибудь сомневался в таком выборе? Известно, что он сознательно встал на путь политического обличения власти, противостояния, публичного высказывания той правды, о которой не писала либеральная пресса и которой боялась либеральная власть. Выходит, сомнений и переживаний на сей счет не должно быть. Тогда как быть с тем признанием, которое он сделал известному литературному критику и публицисту Владимиру Бондаренко, опубликовавшему в газете «Завтра» беседу с писателем под заголовком «Молюсь за Россию». Писатель размышляет: «Вот я до сих пор публицистикой занимаюсь. А надо ли это писателю, так и не знаю… Конечно, писатель должен заниматься политикой своего народа. Но место писателя все-таки определяется его художественной мощью, величиной и сложностью художественного замысла. Тут многое зависит от цельности писателя. От того, какую непосильную задачу он на себя взвалил. Какой Храм хочет построить».

И вновь ловлю себя на мысли: только гениальному писателю свойственно сомневаться и при этом выбирать и идти верной дорогой – дорогой служения Отечеству. Белов, безусловно, гениальный писатель, подвижник, публицист, философ.

Трудновыполнимой оказалась просьба писателя достать копию, вернее, фотоснимок с иконы Богоматерь Подкубенская (умиление), что хранилась в музее Ростова Великого. Сотрудники искали ее по моей просьбе в запасниках, но не нашли. Тогда я послал им телеграмму, как напоминание о том, что от своего предложения мне трудно отказаться, ибо фотоснимок нужен писателю Белову.

Декабрь 2001 года заканчивался этим письмом.

Переписка с Беловым началась в новом 2002 году с моего письма. 16 января я проинформировал писателя о сданной в типографию его книге «Раздумья о дне сегодняшнем», а также напомнил о причинах затянувшегося поиска нужной иконы.

К счастью, письмо сохранилось в моем архиве:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

Рукопись Ваших статей и очерков подготовлена и сдана в печать.

Судя по всему, выйдет очень боевая и содержательная книга. Раз Вы мне доверили ее подготовку и издание, то я скомпоновал и выстроил ее на свой лад, сделал две главы – о дне сегодняшнем и воспоминания о прошлом – под заголовком, как Вам уже и писал, «Раздумья о дне сегодняшнем». Менять теперь что-либо в содержании и оглавлении поздно, материал в типографии. Правку в текст Вы сможете внести по получении корректуры.

Предисловие я сделал небольшое. Сожалею. Следовало бы написать покрепче и подетальнее. Но вот кое-каких автобиографических и литературных деятелей мне как раз и не хватает. Из-за них я и хотел подъехать к Вам домой и поговорить-побеседовать. В январе не получается. Может, в феврале-марте соберемся и встретимся?! Я готов подъехать на машине. Мне это сделать проще, чем Вам. А пару страниц следовало бы сделать поживее, так как Ваша биография нигде не опубликована, за семью печатями информация о Вашей родословной, о Вашем творческом пути. Тем более, впереди у Вас значительное событие – юбилей – 70-летие. И книгу надо бы сделать построже, но и поживее.

Кстати, в связи с юбилейным подходом к изданию книги было бы замечательно напечатать в ней не две фотографии, которые Вы мне дали (с Шолоховым и Гагариным), а поболее. Десяток, например. Мне помнится по газетным и журнальным публикациям, есть снимки, где Вы сфотографированы с Шукшиным, Распутиным, Астафьевым и т. д. Посмотрите и срочно мне их вышлите. Сохранность, возвращение снимков – обеспечим. Но то, что они нужны, то, что они сделают книгу побогаче и поярче – это точно. Так что жду фотографии, разные и обязательно с официальным уклоном, так как книга публицистическая, а не автобиографическая. Есть ли у Вас, например, снимки с Верховного Совета СССР?!

И последнее. На той неделе А.С. Рыбников был в музее Ростова Великого. (Кстати, Рыбникову на днях присвоено Указом Президента РФ звание «Заслуженный работник культуры РФ». До этого Патриарх наградил его святым орденом. Так что зря ваши Лыкошин и Ганичев верят ярославским религиозным фанатикам, распускающим о нас дурные вести.) Фотографию с иконы пока там – в Ростовском музее – не сделали Вам, причина одна – не могут найти эту икону. То ли она в запаснике, то ли Вы ошиблись в чем-то… Но пока музейные работники преисполнены желания найти эту икону и сделать для Вас фотоснимок. Моя правительственная телеграмма о поиске иконы лежит у них на столе. Подождем еще.

Пожалуй, все. Как у Вас идет работа над книгой о Гаврилине? Когда лучше нам повидаться в Вологде, чтобы никого не обременить и не побеспокоить особо?!

Еще раз примите вместе с добрейшей Ольгой Сергеевной мои искренние пожелания Вам и Вашим близким удачи и здоровья в наступившем новом году!».

Так как в это время мы общались часто по телефону, то в письме есть фамилии и разные факты, которые нуждаются в пояснении. Предисловие я расширил за счет тех биографических и литературных деталей, с которыми Белов поделился по телефону. Фотографии я разместил специально в начале книги. Читатель, прежде чем вникнуть в правдивую и заряжающую энергией боевую публицистику писателя, должен зарядиться иной энергией, исходящей от фотодокумента, который подтверждает масштабность личности и огромный круг общения. В книгу вошли снимки, часть из которых Белов привез мне в Москву, а часть прислал отдельной почтой. На них были изображены встречи Белова с Шукшиным, Шолоховым, Гагариным, Симоновым, Абрамовым, Астафьевым, Распутиным, Залыгиным, Шафаревичем. То был цвет и совесть нации. Потому книга с первых страниц внушала уважение к тексту. А мне так хотелось, чтобы читатель на одном дыхании одолел суровую публицистику!

Телефонная связь помогла мне рассказать Василию Ивановичу про конфликт в Борисоглебском монастыре, который раздули литераторы Лыкошин и Ганичев после того, как я воспрепятствовал скорому выселению реставрационной мастерской Рыбникова и выкидыванию в снег его станков. По моей договоренности с ярославским архиепископом Иосифом, а затем с Патриархом Московским и всея Руси Алексием II, переселение реставраторов в строящуюся не без моей помощи новую мастерскую состоялось не зимой, а весной. Таким образом, мы сохранили мастерскую реставраторов от уничтожения и дали им возможность дальше восстанавливать православные храмы и монастыри. Лыкошин, Володин и Ганичев попытались убедить Белова, что я не прав. Однако после того, как он попросил меня разъяснить суть конфликта, его позиция стала схожей с моей. Белов занял в конфликте мою сторону.

Спустя время сотрудники Ростовского музея нашли икону Богоматерь Подкубенская, сделали с нее фотокопию и выслали мне два экземпляра. Один снимок я отослал Белову, другой оставил себе. Икона действительно являла собой шедевр живописи.

Письмо двадцать третье

Дорогой Анатолий Николаевич!

Вез фотографии тебе да не довез, уехал аж в Питер. Жди теперь следующего моего приезда, либо попроси снимки с Шолоховым и Гагариным у А.Д. Заболоцкого (299-78-28).

Обнимаю! Ко мне в Вологду не езди, так как могу уехать… Белов. 13 ноября 2002 г.

Зря говорят, что хороший фотоснимок раскрывает характер человека больше, чем плохой рассказ. Проверено временем – это не так.

Белов на обратном пути из Санкт-Петербурга завез мне для книги «Раздумья о дне сегодняшнем» недостающий иллюстративный материал. Знакомлюсь с фотографией запечатлевшей встречу Белова с Шолоховым в Вешенской. Стоят друг перед другом два замечательных писателя: один – молодой, снискавший широкую известность сразу после публикации повести «Привычное дело», другой – старый, признанный всей мировой образованной общественностью и получивший Нобелевскую премию за роман «Тихий Дон». Их лица сияют улыбками. Неожиданное знакомство, кажется, привело двух писателей к единомыслию, к пониманию друг друга.

Снимок обманывает. Говорит правду, но не всю. Да, гениальный писатель Михаил Шолохов высоко оценил деревенскую прозу Белова. В доброжелательной атмосфере обсудили не одну важную государственную новость. И вдруг речь зашла о бедах русской деревни… Белов напрягся. На его рабочем столе уже закипала работа над трилогией о трагедии раскулачивания русского крестьянства. В тот момент, когда делегация писателей и партийных работников наперебой стала расхваливать роман Шолохова «Поднятая целина», Василий Белов подал реплику и отважно вступил в спор… Никто не мог доказать Белову необходимость раскулачивания трудолюбивых крестьян, даже сам Шолохов. По разные стороны баррикад стояли и герои книг «Поднятая целина» и трилогии «Час шестый», куда входили и романы «Кануны», «Год великого перелома».

Спустя годы я узнал от православного писателя, крупного ученого Валентина Осипова, присутствовавшего при том политическом споре, что Шолохов и Белов расстались каждый при своем мнении. Вологодский писатель, не принявший правды Макара Нагульного, героя «Поднятой целины», уехал с мыслью развенчать миф об успешной коллективизации сельского хозяйства. А вешенский классик, как сказал ученый Осипов, посчитал Белова недостаточно информированным.

Вряд ли Белов мог признать себя несведущим в политике крестьянского сопротивления военно-коммунистической и космополитической власти после революции 1917 года. Для него не существовало закрытых тем. Он сидел в архивах, собирая отдельные факты, которые не просто будоражат сознание, а дают полное и объективное восприятие истории крестьянского отчуждения от земли.

Получив на руки фотоснимок беседы Шолохова с Беловым, я не мог не спросить у последнего, о чем шел разговор. «Больше всего говорили о литературе и, конечно, о деревне», – скупо ответил Василий Иванович. Про разные мнения писателей о том, как коммунистическая власть относилась к зажиточным крестьянам, он умолчал. Однако в подготовленной к изданию книге «Год великого перелома. Хроника начала 30-х годов» он высказал свою позицию по коллективизации сельского хозяйства и начале сталинских репрессий с предельной правдивостью. В ней писатель продемонстрировал публично свою информированность… И эта информированность чуть ли не поставила крест на его романе.

Издательство потребовало убрать с первых страниц цитату из трудов Энгельса. Белов наотрез отказался. Разгорелся скандал. Уступать никто не желал. Время играло против писателя. Он держал долгую паузу, боролся, доказывал… И победа все же пришла к нему. Книга увидела свет.

На первом листе романа черным по-белому зловеще были начертаны слова Ф. Энгельса: «Всеобщая война, которая разразится, раздробит славянский союз и уничтожит эти мелкие тупоголовые национальности вплоть до их имени включительно.

Да, ближайшая всемирная война сотрет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы, и это также будет прогрессом».

«…Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в славянских землях Австрии… Мы знаем, что нам делать: истребительная война и безудержный террор».

Разрушение крестьянского мира и лада Белов считал как раз террором. Мы много говорили с ним на эту тему. Тут ни спорить, ни соглашаться не приходилось. Он был прав.

Когда Василий Иванович дарил мне этот судьбоносный роман, то под цитатой Ф. Энгельса он написал твердым и четким почерком: «Вот какие традиции у безбожников…».

На титульном листе сделал другую надпись:

«Славной чете Грешневиковых от автора, который тоже не равнодушен к Отечеству. Дорогие Галя и Толя, если будет некогда читать, то передайте книгу Рыбниковым (у меня больше нет экземпляра именно этой). Спасибо за посещение! И счастливой дороги… Белов. 29 июля 2001 год. Вологда».

Помнится, в тот приезд к Белову он подарил мне и жене Гале еще одну книгу – «Лад», с надписью «Анатолию Николаевичу Грешневикову и его семье желаю миру и ладу! Белов. 1 июля 1994 г. в Вологде». Причем слово «ладу» было не написано полностью, а лишь к заглавию книги «Лад» приставлена рукой писателя буква «У». Вышло красиво – «Ладу». Точно такая же книга была подарена и семье Рыбниковых.

По возвращении домой мы с Сашей Рыбниковым говорили почему-то не о понравившихся нам очерках о народной эстетике «Лад», а о крестьянской трагедии в России и о том, как удачно автор использовал для раскрытия темы человеконенавистнические слова основоположника марксизма Ф. Энгельса.

Иная история у фотографии, на которой Василий Белов беседует с первым космонавтом Юрием Гагариным. В ходе той беседы не родилось ни одного спора. Наоборот было обоюдное понимание друг друга. Белов тогда узнал и подоплеку сноса Храма Христа Спасителя в Москве, и то, как Юрий Гагарин на одном из съездов комсомола внес предложение восстановить эту православную святыню. Я в свою очередь услышал о смелом гражданском поступке космонавта от Белова при подготовке книги публицистики «Размышления о дне сегодняшнем», куда вошел фотоснимок встречи писателя с космонавтом.

Частые поездки Белова в Санкт-Петербург были вызваны тем, что он усердно, но тяжело работал над повестью о композиторе Валерии Гаврилине, который жил там.

Письмо двадцать четвертое

Дорогой Анатолий Николаевич! (забыл, старый дурак, имя твоей супруги).

Вот несколько подвернувшихся снимков. Я с удовольствием бы избавился от всех своих архивов… В том числе и фотографий.

Поздравляю с Крещенским сочельником. Завтра Богоявление. Берегите детей и воспитывайте их в христианстве, чтобы потом не страдать, как я.

До свидания, жду в Вологде. Белов. 18 января 2002 года.

Моя жена Галина приехала в Москву проведать, как идет учеба у младшего сына. Зашла ко мне на работу, а там, в кабинете сидят Белов и Заболоцкий. Разговоры вначале шли о том, о сём, о районной газете, где жена работала главным редактором, о деревне, из которой бежит молодежь. Про детей беседа вышла более горячей.

– Сыновья с неохотой едут копать грядки, – сетует Галя. – Приедут на дачу помочь нам, а я вижу, им не особо нравится с землей возиться.

– У вас хоть едут в деревню, а у меня дочь никакими коврижками в родную Тимониху не заманишь. Никакой речи быть не может о том, чтобы помочь по хозяйству.

– Нет, у нас отца и старший, и младший слушаются. Побаиваются. Скажет, что надо помочь, – они помогают. Сами порой и не догадаются. Но, как я, на грядках работать не хотят.

– Я бы рад был, если бы меня дочь слушалась…

Мне этот разговор, похожий на ворчание стариков, не нравился, и я попытался перевести его на другую тему.

– Сами виноваты, – заявил я. – Надо воспитанием заниматься, воспитывать по принципу «Делай, как я», у нас все времени нет, всё работа, работа, работа.

– Всё так, – кивнул головой Белов. – Мы вечно заняты…

– При чем тут «вечно заняты», – неожиданно наш разговор прервал Заболоцкий. – Они сами должны понимать, почему отец занят, какая на нем ответственность… Сидим вот мы у тебя, Вася, в комнате, пьем чай, смотрим телевизор, а Аня приходит с улицы, заходит к нам и сразу переключает «ящик». Даже не спросит разрешения, ничего не скажет, просто берет и врубает свою телепрограмму. Ей так нужно.

Извечная спорная тема «Отцы и дети» вылилась в более серьезную дискуссию. Примеры следовали один за другим.

Потому письмо Белова с советом заниматься христианским воспитанием детей было к месту, как продолжение прошлого горячего разговора. Правда, из всего сказанного Беловым следовал один лишь серьезный укор дочке – та медлила с замужеством, жила одна, а ему хотелось, чтобы она обзавелась семьей и нарожала внуков. Наверное, это простительная критика в адрес любимых детей, заставляющих страдать родителей.

Последние «подвернувшиеся снимки», которые Белов прислал мне, успели войти в новую книгу. То были фотографии семейного характера: отец на заготовке леса, портрет с женой и дочкой, автор во время службы на флоте.

С большой обеспокоенностью я отнесся к желанию Василия Ивановича избавиться от личного архива. Одно дело – освободиться от фотографий, передать их в музей или в библиотеку. Впоследствии их легко восстановить, заново отпечатать. Хотя старые семейные снимки труднее всего найти. Их вредно считать лишними. Они должны передаваться из поколения в поколение. Да и снимки с известными людьми в семейном архиве не могут не пригодиться.

Освобождать письменный стол и домашнюю библиотеку от писем друзей и читателей вообще опасно. Эпистолярное наследие не подлежит восстановлению. Разорвешь письмо Шукшина или Рубцова, и потомки никогда не узнают, о чем беседовали и переживали их кумиры. Даже если отдашь архив на хранение в случайный музей, и то спокойным можешь быть, если в этом учреждении работают подвижники, совестливые сотрудники, для которых письма великих творцов не являются товаром.

Мне довелось видеть, как Белов избавлялся от писем читателей, которые приходили к нему массово, заваливая рабочий стол. Он их то сжигал, то рвал. Пришлось предложить ему отдавать их либо в музей, либо мне для составления соответствующей книги. Василий Иванович иногда перенаправлял мне читательскую почту. А письма его друзей-писателей стал частями передавать в Ленинскую библиотеку в Москве.

Письмо двадцать пятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Не знаю, читал ли ты эту мою статью, потому и посылаю… Жду верстку и прошу тебя – купи две моих книги «Избранного», если привезут. Для Лукьянова одну и себе, а я рассчитаюсь с тобой, когда приеду.

Обнимаю.

Белов. 8 июня 2002 г. Вологда.

2002 год, в отличие от предыдущих, стал для Белова самым удачным. В столичном издательстве «ИТРК» вышел его большой однотомник «Избранное». Редактор Виктор Калугин не поскромничал, честно назвал включенные в сборник повести и рассказы писателя «классикой русской литературы второй половины XX века». Едва книга поступила к читателю, как 22 апреля на сцене Центрального Дома работников искусств (ЦДРИ) артисты московских театров устроили ей шикарную презентацию.

Я сходил в магазин «Библио-глобус» и купил, как просил Василий Иванович», правда, не две, а три книги. Один экземпляр для себя, два других – для коллег-депутатов Сергея Бабурина и Анатолия Лукьянова. Не дожидаясь приезда писателя в столицу, я выслал их сразу ему домой. Но не успела почта уйти, как мне из Вологды пришла бандероль с книгой Белова «Избранное». Видимо, у него уже была заначка. Открываю первые страницы, а там аж два автографа. На титульном листе надпись: «Грешневикову – автор. Кланяюсь твоим родным людям. Надеюсь на изменения в государстве и тэдэ, как говорят, и тэпэ. Белов. 7 июня 2002 г.». Под фотографией автора другая надпись: «Дорогой Толя! (Извини за фамильярность). Будем еще жить и верить в Создателя, а еще в русский народ и Россию».

Выход литературного «кирпича» под названием «Избранное», конечно, подбодрил Белова, придал сил, энергии, здоровья. Следом в «Рыбинском подворье» вышла и вторая книга, подготовленная мною. Для Василия Ивановича это был окончательный выход из безвременья. Еще он избавился от безденежья. Я ему перечислил часть гонорара, дополнительный остаток пообещал привезти лично. Тут Василий Иванович так расчувствовался, что выслал мне из присланных ему трех книг еще один экземпляр. И опять надписал: «Анатолий Николаевич, спасибо за помощь…». Далее приводить текст не буду, так как в нем он выразил недовольство женой, не верящей, что ему заплатят за книгу. Белов вгорячах написал, а потом позвонил и попросил уничтожить страницу с этой надписью. Я вырвал ее из книги и послал ему – пусть сам разрывает.

При встрече с Лукьяновым я узнал, что бандероль им получена. Удивительно, но ему удалось найти время и прочесть не только «Плотницкие рассказы», но и роман «Все впереди».

– Пожалуй, Белов прав, как никто, – сказал Лукьянов. – Чтобы развивать современное сельское хозяйство, сберегать деревню, нельзя плохо относиться к собственной истории, ведь в ней скрываются корни нынешних проблем. Без знания прошлого трудно разобраться в настоящем, невозможно представить, какой будет деревня в будущем.

– А как Вы расцениваете критику романа «Все впереди», будто он слаб в художественном смысле, и проблемы в нем не актуальные? – спросил я.

– Роман посвящен, на мой взгляд, главной теме нынешнего времени – сохранению института семьи, разоблачению общества потребления, поиску человеком своего места в жизни. Писатель идет к читателю с открытым забралом, избрав публицистическую обнаженность основным изобразительным средством, но острота дискуссий настолько подлинна, что мы не замечаем авторских средств, а определяем в человеческих отношениях поступки, какие из них подлинные, а какие лживые. Ругать роман может только прогнившая насквозь интеллигенция. Так ее автор и сам не любит.

Разделяя мнение бывшего председателя Верховного Совета СССР, а ныне рядового депутата Госдумы Анатолия Лукьянова, я зашел к нему повторно через месяц в кабинет с подарком. Вручил свою книгу «Президент не слышит экологов». А он подарил мне коллекцию стихотворений 100 известных поэтов XX века, записанных на диски в авторском исполнении, чему я был несказанно рад. Записи оказались уникальными, ведь на них звучали голоса любимых поэтов Николая Рубцова, Василия Федорова, Алексея Фатьянова, Владимира Соколова, Станислава Куняева и других.

Еще я передал Лукьянову копию статьи Белова «Забвение слова», которую он мне прислал. Раз ему близка проза писателя, то поймет и публицистику. Тем более в статье речь вновь идет о ненужной и опасной реформе русской орфографии. Белов не раз выступал на страницах газет с призывом беречь народный язык, придавая этой теме государственную значимость. Сейчас он говорил читателю о том, кто в правительстве болеет реформаторством, и какой трагедией может обернуться эксперимент с языком. Гневная реплика звучала уже в начале статьи: «Премьер Касьянов, к примеру, не склоняет существительные, оканчивающиеся на «мя». Да и сами «доктора-филологи» боятся просклонять хотя бы для опыта какое-нибудь трехзначное числительное».

Далее писатель предупреждает: «Пока разговоры только об орфографии, но и с ее помощью можно сокрушить язык… Имеются в виду скрытый цинизм, тайная похабщина, внедряемые в головы и сердца журнальной и газетной публикой. Не только порядочные газетчики, но и приличные писатели уже не стыдятся пользоваться проституцкой лексикой».

Статья «Забвение слова» вышла 29 мая 2002 года в вологодской газете «Красный север». Еще раньше я читал ее под тем же названием в центральной газете «Завтра». Была и третья статья: зачем чиновники жаждут приспособить русский язык для ленивых иностранцев и доморощенных лентяев. Называлась она «Реформаторский зуд». Опубликовал ее Белов 6 февраля в полуправительственной газете «Россия», где призвал чиновников следовать нормам литературного языка и дал разъяснение, почему язык является не только средством общения людей, но и средством их воспитания.

Вместе с Лукьяновым и Бабуриным мы направили статьи Белова в министерство образования. Полезные мысли и чиновников побуждают думать.

Верстку книги «Раздумья о дне сегодняшнем» я выслал сразу, как только ее сделала типография. У Белова после ее прочтения не появилось ни одного замечания.

Письмо двадцать шестое

Толя!

Передай мои поздравления Рыбникову к 50-летию – и книгу с брошюрой.

29 июня 2002 г.

Две бандероли от Белова пришли в самый нужный момент: одна с книгой и открыткой, другая – с брошюрой. Затравленный околоцерковными литераторами реставратор Александр Рыбников с осторожным оптимизмом готовился встретить юбилей. Ждал подвоха, оскорблений… Причин для переживаний – предостаточно. В центральных газетах и журналах то и дело выходили пасквили, будто Рыбников бракодел, разрушающий древний монастырь. Армия таких кусачих обличителей не так уж и мала – Щербаков, Котькало, Володин, Ганичев. Вина их не в том, что зло писали, а в том, что неправду распространяли. А еще вина их в абсолютном бессердечии, в откровенном фарисействе. На словах ратуют за любовь к ближнему, а на деле травят мастера, денно и нощно восстанавливающего из руин поверженные коммунистами памятники монастыря.

Рыбников оставил комфортную городскую квартиру в Ярославле, переселился задолго до прихода к власти горе-демократа Ельцина в поселок, в музейную комнату, расположенную в монастыре, без воды, санузла и связи, да еще и с печным отоплением. Десять лет профессионального труда посвящено возрождению православных святынь. Патриарх Московский и всея Руси Алексий награждает его орденом Преподобного Сергия Радонежского, министр культуры России присваивает звание «Заслуженный работник культуры РФ». Я пишу книгу о его бескорыстном подвижничестве. Но у околоцерковных литераторов, живущих далеко в Москве, на все эти имена – аллергия, им хочется верить лишь одному молодому игумену, а тот упрямо называет реставратора бракоделом.

В разгар такого конфликта из Вологды в Борисоглеб приходят две бандероли. Раздается голос великого русского писателя, также всю жизнь заступающегося за разоренные православные памятники. И московские литераторы на время стихают.

На юбилейном вечере реставратора я, представляя перед собой стоящих именитых фарисеев, громко-громко зачитываю поздравительную открытку Василия Ивановича Белова в адрес Рыбникова:

«Дорогой юбиляр!

Поздравляю, желаю здоровья и многих лет, и многих добрых дел во имя Родины! Белов. 20 июня 2002 г.».

С таким же энтузиазмом дарю от имени писателя его книгу «Избранное» и брошюру «Троицкое чудо». На брошюре начертаны такие высокие и пронзительные слова, что не зачитать их вслух было невозможно. И я их торжественно зачитал юбиляру:

«Дорогой Александр Станиславович!

Вашу работу я сравниваю с Троицким чудом, описанным в этой брошюре. Реставратор – это свидетель Бога! Белов. Вологда. 25 июня 2002 г. Духов день».

Мы поднимаем тост за Василия Белова, за его своевременную, а также неустанную поддержку русских подвижников. И, конечно, за смелость писателя, ведь противостоять натиску маститых чиновников в Союзе писателей, где начальником был сам Ганичев, а оруженосец Котькало являлся его зятем, мог только Белов и никто другой.

В юбилейном зале зазвучали тягучие, как мед, ярославские напевы.

Рыбников тотчас увлекся брошюрой. Нам известно было, что в круг чтения Белова все чаще попадают религиозные книги. И потому подарок не случаен. За трагедией Троицкой чудотворной иконы святителя Николая Чудотворца чувствуется трагедия всей России. До революции икона находилась в Никольском монастыре в окрестностях г. Троицка Челябинской области. Коммунисты разгромили монастырь, икона бесследно исчезла. Обнаружили ее на чердаке другого храма, который тогда переоборудовался под музей, такие же подвижники, как Рыбников. То был храм святого благоверного князя Александра Невского. В нем в 1940-е годы молилась блаженная Евдокия Чудиновская, которая провидчески говорила: «Чудиново будет как Меркушино, а Троицк будет как Бари». Найденная икона хранилась вначале в семье художников Крыловых, а затем была передана восстановленному из руин древнему Свято-Троицкому собору. Реставрация и спасение иконы от следов разрушения осуществлены другим художником – Геннадием Иванчиным.

После юбилейных торжеств, расчувствованные историей возвращения потерянной иконы, мы с Рыбниковым пошли звонить Белову в Вологду. Для меня этот гражданский поступок писателя – один из многих, совершенных им, но именно в них явственно проступают истинные ценности человеческой души.

Письмо двадцать седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Жду тебя в д. Тимонихе, которая почти погибла, зимой уже никто не живет… Я буду там до твоего приезда, а в сентябре надо в Москву. В Харовске глава Мазуев даст тебе мотор.

Кланяюсь жене и друзьям твоим. До свидания. Белов. 10 августа 2002 г.

Тимониху можно назвать деревней, и то правда, но для любого образованного человека – это сакральное место. Ясная Поляна ассоциируется у нас с могучим талантом Льва Толстого, Щелыково – с незабываемыми пьесами Александра Островского, Овстуг – с лирической поэзией Федора Тютчева, Куоккала – с дивными картинами Ильи Репина.

Талант неминуемо рождается на почве, как писал в своем известном дневнике Достоевский, а проживать может и на асфальте. Читаешь биографические книги русских творцов-гениев и четко осознаешь: Пушкин немыслим без Михайловского, Блок – без Шахматова, Есенин – без Константинова, Аксаков – без Абрамцева, Пластов – без Прислонихи, Абрамов – без Верколы.

Тимониха напитала Василия Белова вековыми крестьянскими традициями и ремеслами, вложила в него столько энергии и таланта, что он навечно вошел в мировую литературу как великий писатель-самородок и печальник Земли русской.

Я ехал в Тимониху, как едут православные в Иерусалим, а мусульмане – в Мекку, – с благоговением… Про лесную деревушку Белова я читал восторженные отзывы самых разных знаменитых соотечественников – от Шукшина до Солоухина, от Свиридова до Куняева. Однако главный трепетный праздник в душе рождался от мысли, что я вскоре встречусь с Тимонихой и пройдусь по той земле, где вырос Белов, чьи книги в студенческие годы воспитывали во мне патриота и писателя.

Мы приехали в Тимониху 18 августа 2002 года семьями, с женами – я и Саша Рыбников. Транспортом главы Харовского района Александра Николаевича Мазуева не воспользовались, хотя Белов дал его домашний и рабочий телефоны. Жили в гостях два дня. Хозяин умело расхваливал дом, баньку, сад, показывал и второй дом, где стул сделал отец, а на потолке торчал крюк, на котором качалась люлька с будущим писателем. В беседах так много всплывало интересных историй с именитыми гостями, что я едва успевал заносить их в дневник. Бурные чаепития заканчивались походами по окрестностям, за деревней Белов водил нас то к реке, то к восстановленной им церкви, то по дальним деревням. Забрели мы, конечно, по ранней договоренности с хозяевами, в гости к художнику Валерию Страхову, к кинооператору Анатолию Заболоцкому. У последнего довелось попариться в его жаркой баньке, пахнущей ромашковым настоем и стоящей по пояс в траве у маленькой речки с огромными, обласканными солнцем и ветром камнями.

На всю жизнь запомнилась мне и баня самого Белова. Хозяин справедливо гордился и тем, что она долго жаром пышет, и тем, что построена по его замыслу, а главное, она угодила множеству гостей с разными вкусами и характерами. В ней с удовольствием парились Шукшин, Яшин, Кожинов, Абрамов, Рубцов, Носов, Распутин, Куняев, Крупин. Список можно продолжить.

О бане Белов говорил много и красочно. Отсюда следовало: она для него была не обычным атрибутом деревенской жизни, а заманчивым приглашением к душевному, откровенному разговору и очередному приезду в гости.

Чем можно удивить человека в городе? Небоскребами? Музеем? Рестораном? А что цепляет за душу человека в деревне? Чистая природа да жаркая баня! Вот Василий Иванович всех и покорял «чистилищем души и тела».

Каким помощником в творчестве явилась баня, однажды Белов признался писателю Федору Абрамову: «Я каждое время года баней меряю. То есть все через баню: и осень, и зиму, и весну, и лето. Стоит мне только представить, как я выхожу из бани, и я с особенной силой, прямо-таки физически начинаю чувствовать и запах травы, и запах земли, и запах дождя и воды. И небо, и снег вижу иначе… Я, между прочим, так всегда и делаю, когда пишу пейзаж или человека: воображаю себя вышедшим из бани, и тогда сразу спадает с вещей вся пыль и короста повседневности».

Поэт Анатолий Передреев, гостивший, как и мы, в Тимонихе, отметил главную достопримечательность писательской усадьбы отдельным весомым стихотворением «Баня Белова». Его стоит привести полностью, хотя оно объемно, но полно раскрывает как думы и помыслы гостей, так и атмосферу, царившую в деревне.

1

В нелучшем совсем состоянье своем
Я ехал к Белову в родительский дом.

Он сам торопился, Василий Белов,
Под свой деревенский, единственный кров.

И гнал свой «уазик» с ухваткой крестьянской
Сначала – по гладкой, а дальше – по тряской.

Везли мы с собой не гостинцы, а хлеб…
И ехали с нами Володя и Глеб.

Володя, в свой край нараспашку влюбленный,
И Глеб присмиревший, с душой затаенной…

В начале пути им попалась столовка,
Где жалко себя и за друга неловко.

Каких-то печальных откушали щей
И двинулись дальше дорогой своей…

И вот предо мною зеленый простор
Величье свое бесконечно простер.

Стояли леса, как недвижные рати,
В закатном застывшие северном злате.

Сияли поля далеко и прозрачно…
Но было душе неуютно и мрачно.

Бескрайние эти, великие дали
Мне душу безмолвьем своим угнетали.

Я видел, как дол расстилался за долом,
Какой-то сплошной тишиной заколдован.

И реки пустынные – Кубена… Сить…
Здесь некому вроде и рыбу ловить.

Среди их привольно катящихся волн
Хоть чья бы лодчонка, хоть чей-нибудь челн!..

Густела в полях вечереющих мгла.
И странные нам попадались дома.

Они величаво из мглы возникали,
Как будто их ставили здесь великаны.

Наверное, ставили их на века —
Такая во всем ощущалась рука.

Такое надежное крепище бревен…
Но облик их был и печален, и темен.

Ни света из окон, ни дыма из труб,
Безмолвен был каждый покинутый сруб.

И мрачно они средь полей возвышались.
Куда же хозяева их подевались?!

Но каждый об этом угрюмо молчит.
И молча мы едем в глубокой ночи…

Но вот наконец нас хозяин привез
В деревню свою под сиянием звезд.

2

По-черному топится баня Белова,
Но пахнет березово, дышит сосново.

На вид она, может быть, и неказиста,
Зато в ней светло, и уютно, и чисто.

Когда в ее недрах всколышется жар,
Она обретает целительный дар.

Она забирает и тело, и душу,
Все недуги их извлекает наружу.

Любую усталость, любой твой кошмар
Вбирает в себя обжигающий пар.

И, весь разомлев, ты паришь невесомо,
Забыв, что творится и в мире, и дома…

И с пышущей полки встаешь, обнажен,
Как будто бы заново в мире рожден.

Как будто бы весь начинаешься снова…
По-черному топится баня Белова.

3

И светлая взору предстала деревня,
Живая деревня в краю этом древнем.

Из сказки забытой, казалось, возник
Ее отуманенный временем лик.

Темнели на избах высоких узоры,
И окна синели, как жителей взоры.

Распахнутый миру – входи на порог! —
Под небом пустынным жилой островок.

Казалось, один он остался на свете
Затем лишь, чтоб путника в мире приветить.

Хоть много чего сохранить не смогла,
Но душу деревня еще сберегла.

Наверно, вовеки она не иссякнет,
Раз вынесла столько погибели всякой.

Наверно, вовеки она не исчезнет,
Раз столько еще и добра в ней, и чести.

Раз детская чья-то головка одна
С таким любопытством глядит из окна.

И сразу просторы исполнились смысла,
И небо иначе над ними нависло.

И дали, что с новой встречаются далью,
Уже не дышали такою печалью.

Все сделалось радостней, стало прочней —
Земля при деревне и небо при ней!

И мир не казался уже сиротою
Со всей необъятной своей широтою.

К деревне ведет и тропа, и дорога.
Еще так богата земля, и так много

И сил, и красы у земли этой древней…
Доколе лежать ей, как спящей царевне,

Доколе копить ей в полях свою грусть,
Пора собирать деревенскую Русь!

Пора возродить ее силу на свете —
Так пели и травы, и листья, и ветер.

Так думали поле, и речка, и лес,
И даль, что смыкается с далью небес.

Так думал, наверно, Василий Белов,
Что вел нас по отчему краю без слов.

Пора! – это Времени слышно веленье —
Увидеть деревне свое возрожденье.

А все, что в душе и в судьбе наболело, —
Привычное дело, привычное дело…

Стихотворение Анатолий Передреев написал в 1985 году. Оно включено в замечательный сборник стихов этого поистине народного поэта с русской отзывчивой душой, который вышел в 1992 году в московском издательстве «ЕВРОРОСС». Подарив книгу мне, Белов посоветовал никому ее не давать, иначе умыкнут, зачитают. Стихотворение о бане было отмечено им закладкой и искрометным напутствием. Я не послушал писателя, прочитав в компании друзей знаковые и душераздирающие стихи об исчезающей Тимонихе на безмолвных просторах, кто-то попросил их переписать… Увы, обратно книгу мне не вернули. Выручил Анатолий Заболоцкий, он отксерокопировал стихотворение «Баня Белова» и подарил его мне.

Передреев видел запустение Тимонихи в середине 80-х годов еще задолго до Горбачева и Ельцина, ввергнувших страну в пучину разрушительных реформ. Поэт жалел ее, называл то сиротой, то «спящей царевной». В сияющих полях, в бескрайних далях, в заколдованной тишине, и, конечно же, в согревающей душу бане по-черному его посещала надежда на возрождение, ему о том «так пели и травы, и листья, и ветер». Однако к власти в России пришли не богатыри – будить «спящую красавицу» и собирать деревенскую Русь, в Кремль пробрались западники и либералы, и Русская деревня окончательно была приговорена… И мне в Тимонихе в 2002 году было уже яснее ясного: весь традиционный русский крестьянский мир уходит, будто Атлантида, в бесконечность, в бездну.

Русофобская команда Ельцина с особым рвением и безмозглостью внедряла в жизнь программу обезлюдивания деревни, раскрестьянивания сельской местности. И эта жизнь уходила в города и там грубела, серела, мельчала, спивалась, тосковала.

Мне интересно было знать мнение самого Белова, а возродится ли когда русская деревня? Он без раздумий отвечал: «Деревни больше нет». Я поругивал его за пессимизм, пытался выжать хоть одно малюсенькое слово надежды, а он оставался категоричен: «Деревня загублена». По инерции мы посылали с ним депутатские запросы, дабы сохранить островки сосновых лесов, подсыпать разбитую дорогу, но уже сама власть давала пустые ответы, расписываясь в своей беспомощности.

И все-таки я уезжал из Тимонихи со светлыми чувствами. Целых два дня мы говорили с Василием Ивановичем о чем хотели, о чем просила душа, ели речную рыбу со сковородки и пили чай из родительского пузатого самовара. Я исписал там несколько блокнотов.

О том богатом общении с щедрым и мудрым старожилом деревни Василием Беловым я написал очерк «Корни», который вошел в книгу «Хранитель русского лада». Иногда я его перечитываю, как стихотворение Передреева, и ко мне почему-то приходит уверенность: наступит время и деревня возродится, прорастет корнями… Ну как может быть Россия великой без деревни-матушки?!

Письмо двадцать восьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Всему твоему семейству желаю здравствовать!

Все письма и все фотографии мной получены. Ради Бога, ты не тревожься. Выбирай время и приезжай хотя бы на час-два и можешь сразу уехать. Посмотришь, что есть у Страхова, и шпарь далее. А официальный мой вечер будет 23 октября у нас в Драмтеатре, если будет у тебя время – милости прошу! Не будет время – уезжай! Яне обижусь, тем более, мне все это жутко надоело.

Никаких выпивок и банкетов я для себя не планирую, алкоголь исключаю на этом самом «ужине», но исключаю для себя, а не для гостей… Они-то пускай и пьют, и едят, что Бог пошлет. И пляшут пусть.

Если приедешь, подари мне две пачки книги моей публицистики и более ничего не надо. (Можно и почтой, но почтой сколько ты сможешь выслать?)

Хотел я еще повлиять с твоей и лукьяновской помощью на наше начальство городское и областное. По финансам – на областное. По архитектуре и экологии – на городское. Но бумагу на все это сделаем при встрече в Москве, и я соберу подписи: Шафаревича, Распутина и, может, еще кого.

А ты разгребай свои проблемы, разгребай по одной, глядишь, и клубок распутаешь. Поверь моему опыту – по одной! И береги здоровье – это самое главное. Здоровье! От здоровья и «клубки» распутываются..

Господь с тобой, Толя. Обнимаю. Белов. 5 октября 2002 г. из Вологды.

В 2002 году Белова настигла внушительная дата – 70 лет со дня рождения! Юбилей. Круглый. Государственно важный. К нему готовился не только именинник, но и его многочисленные друзья. Мне Василий Иванович прислал приглашение с поручением найти и подарить иголки к его патефону. Письмо то оказалось утерянным… Да и поиск иголок тоже увенчался полным провалом. На все мои звонки и запросы звучал один и тот же ответ: «Ни патефоны, ни иголки не производим!».

Так как времени до юбилейного торжества было достаточно много, то я продолжал отчаянно искать на рынках и в антикварных магазинах нужные иголки.

Еще ко мне пришла мысль побеспокоить-расшевелить правительственных чиновников, чтобы они к юбилею знаменитого писателя издали пару его книг. Одно дело, я выпустил публицистику Белова за собственные средства, другое дело, государство участвует в торжествах.

Направлять депутатские запросы в правительство и встречаться с министрами я начал с начала года. 15 февраля 2002 года, например, за моей подписью ушло письмо министру по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций М.Ю. Лесину:

«Уважаемый Михаил Юрьевич!

Нынешний год отмечен знаменательным событием в культурной жизни России – 70-летним юбилеем великого русского писателя Василия Ивановича Белова.

Согласно договоренности, достигнутой во время нашей с Вами встречи в Государственной Думе, Минпечати готово принять участие в подготовке мероприятий, приуроченных к данному юбилею, в частности, снять документальный фильм о творческом пути В.И. Белова и профинансировать переиздание книги писателя: либо одного из сборников рассказов, либо книги очерков «Лад». Переиздание книги готово осуществить московское издательство «Русский мир». Если Минпечати предложит иное издательство, готовое быстро и качественно подготовить книгу писателя к изданию, то В.И. Белов будет рад и этой возможности.

В связи с этим прошу Вас дать поручение о проработке и реализации вышеуказанных мероприятий.

О Вашем решении прошу меня проинформировать».

Личная встреча с министром по делам печати Михаилом Лесиным не прошла даром. Хоть он и воспринимал мою настойчивость с пониманием, однако, оставался холодным, равнодушным. Но данное слово сработало… Деньги были выделены и на книги, и на фильм.

Первым отозвался на депутатский запрос и поручение министра его первый заместитель Михаил Сеславинский. 21 марта он сообщил мне:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Министерство Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций рассмотрело Ваше обращение в связи с юбилеем В.И. Белова и информирует о следующем.

МПТР России может оказать финансовую поддержку для издания произведений писателя исключительно в рамках подпрограммы «Поддержка полиграфии и книгоиздания России» Федеральной целевой программы «Культура России», которая формируется на конкурсной основе по заявкам издающих организаций. Конкурсный отбор осуществляется независимой Экспертной комиссией, первое заседание которой ориентировочно намечено на конец марта текущего года.

В подпрограмму на 2002 год заявки на выпуск книг В. Белова подали издательства «Дружба народов» (Белов В.И. «Медный месяц», сборник новых повестей и рассказов) и «Современник» (Белов В.И. «Кануны. Год великого перелома. Час шестый: Трилогия»). Издательство «Русский мир» в установленные сроки заявку на издание произведений В.И. Белова не представило.

После заседания Экспертной комиссии, которая, мы надеемся, с пониманием и поддержкой отнесется к предложениям издателей, тем более с учетом предстоящего юбилея писателя В.И. Белова, станет очевидно, какая именно из заявленных книг войдет в Федеральную программу.

Что касается создания документального фильма о творческом пути В.И. Белова, то МПТР России готово рассмотреть заявку на производство телевизионного фильма в рамках государственной поддержки социально значимых программ. С условиями оказания финансовой поддержки на производство фильма можно ознакомиться на сайте МПТР России либо по контактному телефону 229-31-40.

С уважением, М.В. Сеславинский».

Какими «доброжелателями» и ценителями творчества русских писателей-патриотов являлись правительственные чиновники, можно догадаться хотя бы по одной ошибке в письме Сеславинского. Он назвал книгу Белова «Медный месяц», а следовало «Медовый месяц» – так называется одна из любимых повестей самого писателя. Именно под таким названием и вышла книга Белова в юбилейный год. Подобное издание выпустила и Вологодская писательская организация.

Редактор Вячеслав Волков не смог сдать в положенный срок необходимую заявку. Планируемая книга с чудесными фотографиями Анатолия Заболоцкого не вышла в свет. Спустя некоторое время Заболоцкий издаст ее за собственные средства.

Документальный фильм о творчестве Белова согласился снять режиссер Антон Васильев. Он, кстати, писал стихи. Лиричную книгу ему издал все тот же Вячеслав Волков. А вывел нас на Антона Васильева известный киноактер Николай Бурляев. У меня с ним выстроились дружеские отношения после того, как я привез его в свой Борисоглебский район и помог приобрести ему дачный дом в селе Веска, а затем включил его кинофестиваль «Золотой витязь» отдельной строкой в бюджет страны. При принятии парламентом бюджета против моей поправки, касающейся выделения финансов на бурляевский кинофестиваль, выступил почему-то его коллега, депутат Станислав Говорухин. Но депутаты поддержали не его, а меня. И когда подошло время снимать фильм о творческом пути Белова, я рассчитывал, конечно же, на помощь Бурляева. Но он уезжал в Сербию, потому передал право на съемки своему единомышленнику Антону Васильеву.

Зная, что Белов не в восторге от готовящихся юбилейных мероприятий, я направил ему свое повторное письмо, раскрыв планы во избежание протестов. К тому же на первое послание ответа не было.

Письмо ушло 3 апреля:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

Дошло ли до Вас мое письмо, в котором я сообщал о беседе с министром печати г. Лесиным по поводу должного и достойного проведения Вашего юбилея?! Кажется, в этом письме либо чуть позже я высылал Вам и фотокопию иконы из музея г. Ростова Великого. После разговора и официального обращения пришел от министра хороший ответ. Две книги в этом году уже заявлены и есть надежда, что они придут к читателю в этом году. Жаль, не попала заявка на издание Вашей книги (это уже была бы третья заявка) издательства «Русский мир». Не попала по вине издательства, которое не успело сдать документы в положенный срок. Какая книга для Вас более дорога и за какую похлопотать перед экспертами особо – Вы уж, не стесняясь, сообщите мне сразу письмом. Постараюсь уговорить министерских чиновников на обе книги, но, может так случиться, что выделят средства на одну. Так для Вас какую книгу лучше переиздать – «Медовый месяц» либо «Кануны»?! Узнать ли о предполагаемом гонораре либо Вы сами с издательствами обо всем договоритесь?!

Что касается издания Вашей книги публицистики у нас в Ярославле, то она в наборе и вот-вот выйдет. Гранки на вычитку я Вам либо пришлю, либо завезу. На днях был проездом в Вологодских краях, но к Вам так и не смог заглянуть, извините, уж слишком мало времени было, и суета, и всякие дела. Фотографии в книгу почти все пошли. Уверен, книга выйдет достойная и нужная людям. Готовьтесь к летней презентации, о чем мы с Вами говорили у меня в кабинете в Думе.

Теперь о второй части ответа из министерства – о фильме к юбилею. Мы поговорили с кинорежиссером Н. Бурляевым, и он порекомендовал интересную команду… Сам Н. Бурляев сейчас в Сербии. Если все получится, то документальный фильм станет реальностью. И в этом случае от Вас потребуется только одно: найти время и поделиться своими думами о наболевшем. Может, это будет просто Ваша беседа о творческом пути, такая же, как была показана недавно по телевидению с писателем М. Алексеевым. До этого – с писателем Ю. Бондаревым. Обе передачи мне понравились. Видели ли Вы их?! А может, телевизионщики свое что-то предложат. Главное, чтобы Вы не махнули на них рукой. Русские телезрители должны все-таки на телевидении видеть своих русских писателей и подвижников.

В день рождения писателя В.Г. Распутина (65-летие) я выступил в Думе с предложением поздравить великого нашего писателя и наградить его Почетной грамотой Государственной Думы России. Коллеги меня поддержали. Но вручить грамоту не удалось, В.Г. Распутин уехал в Сибирь. Приглашал, кстати, меня летом-осенью посетить Иркутск и его, так что, может, слетаю туда вместе с В. Хайрюзовым.

Прочитал в газетах, что в Кирилло-Белозерском монастыре разводят почтовых голубей. Это правда или газетная «утка»? У Вас там есть знакомая сотрудница, нельзя ли узнать об этой информации что-либо. Меня, как эколога, это интересует.

Эти две недели буду в Москве и в Борисоглебе, так что жду письма – лучше на домашний адрес – на Борисоглеб. Потом улечу на недельку в Швецию на экологическую конференцию, а затем слетаю еще на недельку на Северный полюс.

Всего Вам доброго и, главное, – здоровья и еще раз здоровья. Поклон Ольге Сергеевне».

Фильм вышел на экраны центрального телевидения. Белов отозвался о нем осторожно, вернее, прохладно. Грустный отпечаток оставило у него вальяжное поведение режиссера в Тимонихе. Белов, к примеру, затапливает баню лишь для гостей, чье общение ему дорого, а тут москвич проявлял настойчивость… Режиссер, видимо, желал того, чего не желал хозяин.

Мне фильм показался поверхностным, недоговаривающим о тяжелых переживаниях писателя о судьбе русской деревни, не отвечающим на вопрос, как Белов, выросший в голодное военное время в далекой лесной глуши, вдруг стал всемирно известным.

В Вологду на юбилей Белова я приехал рано утром. Прежде чем погулять по городу, устроился в гостинице на седьмом этаже. Затем зашел в юношескую библиотеку, подарил свои книги. В магазине купил музыкальный центр, который должен был заменить подарок, именуемый «иголками».

Белов, узнав, что я поселился в гостинице, обиделся, тотчас примчался ко мне… Мы пообедали в ресторане. В зале громыхала тяжелая музыка. Помнится, я поругал молодежь, которая в основном и увлекается ею.

– Музыка для молодежи давно стала не средством познания жизни, а развлекаловкой, – заметил с ноткой грусти Белов. – Мы говорим молодежи: то слушайте, это слушайте. А нужен диалог…

До начала торжественного вечера Василий Иванович заставил меня прогуляться с ним по городским тихим улочкам. Мне нужно было забрать в областном департаменте культуры заказанные заранее букеты цветов для именинника и его супруги. Незаметно сделать это я не мог. Пришлось ехать вместе в департамент, а оттуда домой к Белову.

В тот час, к удивлению, квартира хозяина была без гостей. Они приходили и уходили. Мне посчастливилось вручить подарок, именуемый «иголками», в присутствии Ольги Сергеевны и дочки Ани. То был современный музыкальный центр с грозными колонками. Вместо запрашиваемых автором двух пачек книг я затащил с водителем аж пять… К писателю приходит много гостей, а дарить нечего. Про то поведала мне Ольга Сергеевна по телефону. Книги тут же были вытащены на свет… К моей радости, рыбинское издание вызвало у всех восторг. Значит, мы не зря с Хомутовым столь долго колдовали над ним. Впоследствии о книге «Раздумья о дне сегодняшнем» я получил сотни благодарственных и восхищенных отзывов.

До ухода в драмтеатр я слушал патефон… Василий Иванович то и дело крутил его ручку да ставил новые пластинки.

На юбилейном вечере Белов усадил меня в президиум за стол вместе с его единомышленниками – редактором журнала «Наш современник», поэтом Станиславом Куняевым, депутатами Госдумы Анатолием Лукьяновым и Валентином Купцовым, профессором из Японии Рехей Ясуи.

Описывать в красках и деталях тот день сложно. Время прошло значительное. Однако он подробно изложен мною в очерке «Мелодии старого патефона», вошедшем в книгу «Хранитель русского лада». Сожалеть приходилось тогда об одном: я не успел побывать в мастерской народного художника России Валерия Страхова и полюбоваться его живописными картинами, в том числе отражающими творческий мир Василия Белова.

Письмо в защиту деревянного зодчества мы написали вместе с Беловым. Его подписали и Валентин Распутин, и Игорь Шафаревич. Ответ из администрации области обнадеживал, но старые дома продолжали исчезать.

Письмо двадцать девятое

Дорогой Толя!

Крепись и занимай новый «окоп», а тебя я всегда поддержу (сколько могу). Белов. 2002 г.

То была первая серьезная попытка председателя Союза писателей России Валерия Ганичева уговорить Василия Белова, чтобы он надавил на меня и я не вмешивался у себя на малой родине в конфликт между реставраторами и настоятелем Борисоглебского монастыря. Белов знал подоплеку конфликта, знал, кто давал неверную информацию Ганичеву, знал, что мне удалось заручиться поддержкой Патриарха Московского и всея Руси Алексия II о переносе сроков выселения реставрационной мастерской из монастыря, потому не только отказал Ганичеву в его просьбе, но и поддержал мою позицию.

Беседа, видимо, была настолько горячей и неприятной, что Василий Иванович сначала позвонил мне, а затем и написал, подбадривая меня в борьбе с несправедливостью и обещая всяческую поддержку. И слово он сдержал. Его поддержку я ощущал не раз.

Письмо тридцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо за информацию о фильме. Японца зовут Ясы-сан, его жену Минако-сан. Он профессор Токийского университета. Фамилия его Рехе. Уже шесть раз приезжали в Тимониху.

Это их почтовый адрес: Рехэй Ясуи. Схио 1-45-29. Сауата. Яапан, 550-1508.

Можешь связаться, он хорошо говорит по-русски. Да, я готов 16–17 ехать, если увезешь, в Борисоглеб. Еле брожу с костылем. (25–24 ноября мне надо быть в Москве.) Обнимаю.

Белов. 1 ноября 2002 г.

Профессор Рехэй Ясуи из Японии, узнав от Белова, что я эколог, выведывал у меня сведения о том, как собирается Россия беречь климат. Наблюдая за иностранцем со стороны, можно было заподозрить его в шпионаже. Приходилось коротко рассказывать о сбережении лесов, имеющих климатообразующее значение, о защите морей и океанов, поставщиков кислорода, от нефтяного загрязнения. Времени для плодотворной беседы не было.

Переключиться с официального разговора о политике и экологии помог юбиляр Белов. Пора было садиться за стол президиума, стоящий на сцене вологодского драмтеатра, и писатель заявил нам: «Приезжайте оба на следующее лето в Тимониху, там и наговоритесь… Место там как раз для бесед об экологии».

Я знал, что Рехэй Ясуи неоднократно гостил у Белова в Тимонихе. Известны и его слова о литературной мекке писателя: «Деревня со смешным бабьим названием – это Россия в миниатюре, тщательно выписанная кистью Василия Белова».

– Чем так притягивает Вас Тимониха? – задал я вопрос, подводя черту под нашим спонтанным разговором.

– Там много и свободно дышится! – радостно ответил японский ученый, – больше ценишь свежий воздух, лес, воду, чистые мысли и презираешь богатство, комфорт и суету бренного мира.

– В Японии разве нет таких деревень, как Тимониха?

– Откуда?! У нас земли мало.

– А Вы бы хотели жить в Тимонихе?

– Для того, чтобы там жить, нужно быть Беловым, – прищурив глаза, мудро ответил Рехэй Ясуи.

Я подарил профессору свою книгу на английском языке «Журавли из небытия», а также партийную газету «Время», в которой председатель нашей партии «Народная воля», профессор Сергей Бабурин поздравлял своего соратника Василия Белова с 70-летием. В то время писатель входил в наш Центральный политический Совет. Искренние слова Бабурина тронули профессора. Он его видел утром. Известный политик приехал на машине из столицы, подарил Белову икону, произнес здравицу и покинул Вологду.

А в газете он писал Белову: «Поколения наших граждан воспитываются на Ваших произведениях, и мне вдвойне приятно отметить, что давно знаю Вас не только как самобытного писателя, лидера подлинного русского консерватизма, но являюсь Вашим соратником и единомышленником. Наблюдая Вашу энергичную, плодотворную деятельность в литературе и общественной работе, убеждаюсь, что «есть еще порох в пороховницах» и Вы не раз порадуете в будущем читателей своими замечательными произведениями».

Бабурин в то время преподавал в крупном торгово-экономическом университете в Москве. Я пригласил японского ученого выступить перед российскими студентами в этом университете, а заодно провести вместе со мной симпозиум о причинах глобального потепления климата, о сохранении редких видов журавлей – даурского и японского, о которых рассказывается в моей подаренной книге.

Профессор обещал обдумать мое предложение. К сожалению, мы не обменялись адресами, потому я попросил Белова сообщить его мне.

Документальный фильм, снятый Антоном Васильевым, после просмотра по телевидению вызвал у меня некоторые вопросы, и я написал о них писателю-юбиляру.

О приезде Василия Белова в Борисоглеб мы договаривались по ходу работы над его книгой публицистики, издаваемой в Рыбинске. Мне хотелось, как говорится, сразу «убить двух зайцев». Во-первых, провести презентацию книги на моей родине, познакомить писателя со своими земляками. Во-вторых, свозить Белова в город краеведов Мышкин, о многочисленных музеях которого мы достаточно много говорили. Я рад был, что Василий Иванович помнил про обещание, и без колебаний собрался в гости ко мне.

Письмо тридцать первое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Разумеется, я прохвастал, ехать пока никуда нельзя. Лицо опухло, на руках волдыри. Отложим все планы. Даже писать не могу… Будь здоров и удачлив. Жене кланяюсь. Белов.

Суббота. 9 ноября 2002 г.

Беда пришла с неожиданной стороны. Сгорела баня, та самая, что смывала старые беды и переживания, а затем давала импульс для новых открытий и свершений. Та самая, что с неимоверной силой, будто магнит, вытягивала Белова из городской квартиры и тянула в деревню. Так и в этот раз было. Устав от юбилейных панегириков и городской суматохи, он перед ноябрьским революционным праздником направился в Тимониху – поправить здоровье и нервы на жаркой банной полке. А чудо-баня возьми и подведи…

Белов долго не выдавал причину пожара. Из письма вообще было не понятно, какое несчастье на него обрушилось, почему отложена поездка в Борисоглеб. Лишь из телефонного разговора узнал, что у него сгорела баня. Из старой печи с трещинами жар достал и накалил бревна и те вспыхнули разом. Белов кинулся заливать огонь водой, припасенной для помывки, но ее оказалось мало. Вблизи воды не было. Ее он носил в ведрах из речки Сохты почти за полкилометра. Колодец еще дальше находился. Под рукой оказался лишь снег… Он сгребал его горстями и бросал на бушующие языки пламени.

Отвага и отчаянное поведение не помогли. Огонь съел высохшие за долгие годы бревна молниеносно. Баня исчезла прямо на глазах Василия Ивановича. Получив ожоги лица и рук, он попал в больницу. Но быстро сбежал оттуда. Сообщил мне письмом, что намеченная поездка откладывается.

Журналисты одолевали писателя своими звонками и просьбами рассказать о пожаре. Их не интересовали вышедшие в юбилейный год его новые книги. Нужда заставляла подкормить читателя жареными фактами и сенсациями.

На страницах газет то и дело мелькали статейки с передернутыми фактами и полные ерничества. Они раздражали писателя, и я просил Ольгу Сергеевну не показывать ему «желтую» прессу.

Повежливее и поскромнее отозвалась о горе писателя лишь «Комсомольская правда». Ее корреспондент Елена Кондратьева напечатала заметку «Писатель Василий Белов чуть не сгорел в своей бане». Конечно, заголовок напичкан излишней и неправдоподобной интригой. Но в тексте хоть отсутствовало откровенное вранье.

Журналистка писала:

«Перед ноябрьскими праздниками Василий Иванович решил попариться. Но печь перегрелась, и от нее загорелась задняя стена баньки. Писатель пытался сам погасить пламя, но ближайший колодец с водой оказался почему-то закрытым, и огонь пришлось забрасывать снегом.

Несмотря на все старания классика, бревенчатая баня сгорела дотла.

Сам Белов получил сильные ожоги лица и рук и был срочно доставлен в районную больницу. Сейчас писатель долечивается дома и отказывается рассказать что-либо журналистам».

Ни один столичный корреспондент не в состоянии понять глубину трагедии Белова. Прочувствовать ее нутром, душой. Как я уже сказал, баня для Василия Ивановича была своеобразным мостком между городом и деревней. Жить, а тем более творить, в каменной квартире он умел плохо, гораздо легче и интереснее писалось в тишине, настоянной на травах и лесных ягодах.

Писучая братия из столицы мало читала и изучала книги Белова, ей неведома его тяга к затворничеству, к самостоятельному осмыслению жизни. Им не понять, зачем так много времени он проводит в деревне. А ведь он в разных беседах не раз выдавал свою тайну, почему не может жить без деревни. В послепожарное время я как раз наткнулся на одно из его откровений: «Физически жить в городе невозможно. Вернее, плохо. Воздух не тот. Вода не та. Я вологодскую воду совсем не могу пить. Она хлорированная. Зубы разрушаются. Стоит мне неделю прожить в деревне, сразу укрепляются десны. Я прихожу в нормальное состояние, начинаю думать, появляются позывы к работе. Вот! Нужна привычная, нормальная – для каждого своя – среда обитания. Тишина нужна. Воздух! И нормальная человеческая атмосфера».

Или еще одно откровенное высказывание: «Душа у меня в деревне, жена, книги и рукописи – в Вологде. Живу и там, и там. А Москва меня кормит пока очень скудно, если иметь в виду литературные труды».

Сомневаюсь, что кто-то из журналистов упрется глазами в строчки Белова и тотчас согласится с ним, разделит его правду о духовной и творческой связи с деревней. У них, скорее всего, высокомерный взгляд на почвеннические идеи. Жизнь в деревне они не понимают, а то и презирают. Если бы было иначе, если бы они осмысленно отнеслись к признательной правде Белова, то не приставали бы с вопросами о том, как он чуть ли не сгорел в бане. Из-под их пера вышла бы заметка с единственным призывом: восстановим всем миром баню нашему классику.

Ко мне такая мысль пришла в первые же минуты после получения информации о сгоревшей бане. Но спустя неделю Белов позвонил и дал отбой, оказывается, губернатор сам пообещал ему помочь восстановить баню.

Письмо тридцать второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

По почерку ты можешь судить, что рука у меня уже твердая, но не очень. И приехать в Борисоглеб я еще не готов. Сможем ли подождать до тепла? Тогда бы можно и сделать серьезный вояж, с заездами в Ярославль и прочие места.

Сообщаю тебе, что ожоги на моей физиономии вылечены (остались лишь следы на ушах), а вот руки еще надо лечить.

Тем не менее я готов сражаться с г-ном Лужковым (читай не господином, а говном), который решил (вот прохвост!) реабилитировать гнусный, давно похереный проект по повороту рек.

Надо подать в суд на мерзавца! Или как? Я уже обратился к Алексею Архиповичу Леонову – космонавту. Подсобит ли? Не знаю.

…Кланяюсь жене твоей и всем друзьям. (Да, мой бумажник со всеми пропусками подбросили. Деньги взяли, а кошелек бросили). Слава Богу! Спала гора с плеч, можно будет и в Москву ездить («с плеч» с мягким знаком или нет?).

Будь здоров и как прежде упрям и мужественен!

Белов. 7 декабря 2002 г.

Белов не мог не разразиться критикой в адрес мэра Москвы Юрия Лужкова.

Именно столичный градоначальник направил Президенту России Владимиру Путину письмо с предложением осуществить давний грандиозный проект поворота сибирских рек в Среднюю Азию. В декабре как раз исполнилось 30 лет этому преступному плану министерских чиновников. Тогда лозунгом «переворотчиков» было: «Дадим хорошую чистую воду братским народам Средней Азии!». Сегодня Лужков заговорил иначе: «Проект принесет стране огромные деньги за воду».

Я хорошо помню, как в 80-е годы Василий Белов одним из первых выступил против проекта Минводхоза, назвав его губительным для природы и экономики страны. Ему жалко было Волгу, Иртыш, Обь, Каспийское море, жалко миллиарды государственных средств, которые были бы бессмысленно затрачены. Остановить варваров могла лишь огромная волна народного возмущения и негодования. И Белов вместе с писателями-патриотами Распутиным, Астафьевым, Залыгиным, Балашовым, Солоухиным, Онеговым, Бондаревым разбудили страну. Народ стал давить на правительство.

Надежным источником получения научных данных о вреде проекта переброски рек стал для Белова академик Евгений Меркурьевич Пашкин. Он снабжал писателя скрытой информацией о том, почему водность реки Волги стала возрастать, за счет чего начался подъем уровня Каспийского моря, зачем Минводхоз форсирует подготовительные строительные работы в Архангельской и Вологодской областях. Подобную информацию предоставляли и многие другие ученые, среди которых особенно старался академик РАЕН Михаил Лемешев. Белов ее обрабатывал и, пользуясь своим статусом, нес ее в Политбюро ЦК КПСС для Соломенцева и Рыжкова. Затем делился ею с журналистами, писателями, киноактерами, художниками.

Пока шла борьба, Белов уже сам в деталях разбирался, чем опасна переброска рек. Он умел докапываться до самой сути. Одним писателям было тогда не до борьбы, кто-то боялся идти против течения, кому-то не хотелось тратить впустую драгоценное время. Белов собирал огромные аудитории и говорил народу правду: первый этап переброски части стока северных рек в реку Волгу в объеме 20 куб. км воды совершенно не проработан, перекрытие глухой дамбой залива Кара-Богаз приведет к безвозвратным потерям миллионов гектаров плодороднейших земель.

В июне 1986 года на заседании Президиума Правительства СССР с докладами о переброске стока северных и сибирских рек выступили министр Н. Васильев и академик А. Яншин. Дискуссия шла горячо, остро… И когда Николаю Рыжкову, главе российского правительства, стало ясно, что для реализации проекта нет научных обоснований, он направил в ЦК КПСС документ с предложением остановить его. 14 августа 1986 года Политбюро ЦК КПСС принимает решение о прекращении работ по переброске рек.

Белов успокоился только после того, как получил на руки газету с опубликованным решением.

И теперь, спустя двадцать лет, Лужков вознамерился реанимировать остановленный народом проект. Причину остановки он указал весьма неправдоподобную: «Слабость и нерешительность власти, которой противостояла сила недобросовестно сформированного псевдопатриотами и псевдоэкологами общественного мнения».

Все обвинения столичного градоначальника в псевдопатриотизме Василий Белов принял в свой адрес. Да, он формировал общественное мнение. Но лишь потому, что был и остается патриотом своего Отечества. И если он для Лужкова – псевдопатриот, то Лужков для него – прохвост!

Новый проект заставил его собраться с силами и, как прежде, выступить с научным обоснованием его пагубности. Он приготовился писать разгромную статью, чтобы вновь поднять народ на защиту природы. Для сбора информации решил отмобилизовать меня, как эколога. Нужные данные я ему предоставил. Предложение Лужкова предполагало сооружение канала, по которому вода реки Обь должна транспортироваться от города Ханты-Мансийска в Центральную Азию. Протяженность канала по проекту составляла 2550 км, ширина – 200 метров, глубина – 126 метров.

Белов начал писать статью о недопустимости продажи пресной воды наших рек… Но вдруг остановился. Позвонил мне, сердитый на себя, у него не получалось обосновать, в какие средства обойдется бюджету страны дорогостоящий канал. Он предложил написать мне небольшую статью, которую потом он подпишет. Раз мне выпала такая честь – подготовить за Белова черновой вариант статьи, то я это сделал. Василий Иванович внес правку, и мы разместили его материал в партийной газете и еще послали в «Зеленый мир».

Предложение Белова отложить его приезд ко мне в Борисоглеб я не поддержал. Как только он выздоровел, так и приехал 21 декабря ко мне на пару дней. Мы провели в кинотеатре «Спутник» презентацию книги «Размышления о дне сегодняшнем», на которую со всей области приехали поклонники творчества писателя. Поэты читали ему стихи, художники дарили картины. В ответ получали его новую книгу. Много времени было потрачено на знакомство Василия Ивановича с памятниками Борисоглебского монастыря, с древней стеной, выправленной профессиональным трудом реставратора Александра Рыбникова. Вечером у меня в доме собрались друзья, и мы угощали гостя душистым чаем. Беседа шла без оглядки на время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.