Александр Владимирович Гапоненко
Битва при Молодях
Неизвестные страницы русской истории

© А.В. Гапоненко, 2019

© Книжный мир, 2019

Предисловие

В начале XXI века русский этнос оказался в ситуации во многом схожей с той, в которой он уже находился в начале XVI века. Тогда, пятьсот лет тому назад, усилиями Великих князей Ивана III и Василия III в Московском государстве была объединена бóльшая часть русского народа, жившего до этого в самостоятельных удельных княжествах. А затем внук и сын этих правителей царь Иван Васильевич, известный как Иван IV Грозный, стал формировать из этих обособленных народностей единый русский народ.

Консолидация русского этноса и вывод его на новый уровень социального развития требовали перераспределения власти и собственности от бывших удельных князей и связанных с ними бояр к царским дворянам, верхушке посадского, казацкого и даже черносошного крестьянского населения.

Для осуществления такого рода социальной реконструкции Иван IV ввел практику созыва Земских соборов и принятия на них законов, выгодных «новым» элитам, стал ограничивать действие местнической системы распределения властных постов, провел военную и судебную реформы, оказал поддержку православной церкви, духовно консолидирующей народ.

Одним из элементов социальной реконструкции стало формирование из представителей «новой» элиты особого кадрового корпуса управленцев – опричников.

Опричники известны нам по рассказам многих, весьма небеспристрастных, историков расправами над удельными князьями, светскими и духовными элитами, оказывавшими сопротивление реформам самодержца. Однако опричники выполняли также крайне важные административные, дипломатические, военные, хозяйственные функции и сыграли ключевую роль в формировании единого русского народа. Эта их роль до сих пор тщательно замалчивается, как в научной, так и в художественной литературе. А о самой опричнине мы знаем, в основном, из трудов западных путешественников-русофобов, поскольку большинство документов по этому периоду российской истории было уничтожено еще во время Смуты – попытки бояр совершить контрреконструкцию.

Особенно наглядно роль «новых» русских элит в обществе проявилась летом 1572 года, когда на ослабленное долголетней Ливонской войной Московское царство напал хан Девлет-Гирей во главе 120-тысячного войска, включавшего в себя крымских татар, ногайцев и турок. В результате стечения совершенно необъяснимых с точки зрения распространенного ныне исторического подхода обстоятельств, эта неимоверная орда захватчиков и грабителей была разбита всего 20-тысячной русской ратью.

Ключевую роль в битве при Молодях сыграл молодой опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин, опиравшийся на поддержку людей из состава «новых» русских элит. Он действовал рука об руку с известным земским воеводой Михаилом Ивановичем Воротынским, поддержавшим предложенные молодым опричником новые решения военно-технического и военно-тактического характера.

В ходе анализа фактического материала рассматриваемого периода автор выяснил, что важнейшим фактором победы было также возросшее духовное единство русского народа, которое обеспечивалось неустанными заботами православного священства и монахов.

История, к сожалению, оставила нам чрезвычайно мало сведений о том, какие глубинные сдвиги происходили внутри русского этноса в тот судьбоносный период его становления и совсем ничего не говорит о том, какими мотивами руководствовались люди, участвовавшие в битве при Молодях.

Автор взял на себя смелость реконструировать утраченные элементы истории русского этноса почти пятисотлетней давности и представить ее в мыслях, эмоциях, столкновениях характеров, как известных исторических личностей, так и вымышленных персонажей, введенных в повествование для создания более полной картины прошлого.

Может быть эта историческая реконструкция, хоть в малой степени, поможет становлению сознания новой элиты, перед которой в настоящее время стоит задача консолидировать русский народ и вывести его на новый уровень социального развития, теперь уже национальный. Ведь семидесятилетняя по длительности попытка сформировать на безэтнической основе советскую нацию в СССР, трагически провалилась. Равно как не дают результатов и уже почти тридцатилетние усилия построить внеэтническую российскую нацию в нынешней России.

Книга написана в авантюрно-приключенческом жанре, наиболее подходящем для целей создания галереи героев, которые могли бы служить образцом для подражания современной молодежи. Ведь без исторической мифологии формирование развитой русской нации невозможно.

Игумен земли русской Иоанн

Царь Иоанн Васильевич. Парсуна, XVI в.

Было Богоявление 7080 года от Сотворения мира, а по-нынешнему, Григорианскому летоисчислению, 1572 года от Рождества Христова.

Самодержец всея Руси Иван Васильевич, названный при крещении Иоанном в честь Иоанна Предтечи, называвший себя также Смарагдом и Титом, поздно вечером работал в служившей ему кабинетом безымянной палате Золотого дворца в Кремле.

Палата была просторная, с высоким сводчатым потолком, выкрашенным, как и стены, мелом в белый цвет. Два окна южной стены палаты-кабинета выходили на стоящую во дворе дворца домашнюю церковь Рождества Богородицы; два окна восточной стены – смотрели на Постельные хоромы, в которых жила семья самодержца; в обращенной на запад стене была дверь в Проходную палату, где сидел личный секретарь – дьяк Савва Фролов; в стене, обращенной на юг – дверь в спальные покои самого царя.

Вдоль стен палаты-кабинета плотно стояли шкафы, в которых хранились бесчисленные печатные и рукописные книги в кожаных переплетах, пергаментные и папирусные свитки – знаменитая царская Либерия.

Здесь были папирусы – копии с глиняных таблиц вавилонского царства, еврейские папирусы, арабский манускрипт Аджибу-аль-Махлукат, что в переводе значило «Всего мира мудрость», «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря, кодексы императоров Феодосия и Юстиниана, «Итхифалеика» и «Энеида» Вергилия, написанные на пергаменте.

Собирать эту библиотеку начали еще константинопольские императоры, в Москву ее привезла бабушка царя – Софья Палеолог, пополняли собрание книг дед и отец Иоанна. Сам он не только покупал предлагаемые ему другими ценные творения человеческого духа, но и рассылал специальных людей для приобретения редких книг по всей Европе. Так в царском собрании появились Евангелие рукописное, Космография, «Лествица» Иоанна Синайского, Летописец, Хроника немчина Мартына, Летописец свейский, Летописец литовский, Летописец польский.

Царь прочитал большую часть книг своей библиотеки, поскольку хорошо владел древнегреческим, латынью, немецким и польским языками. Он сам вел обширную переписку с многочисленными корреспондентами на русском языке, сочинял стихиры и каноны, любил и умел полемизировать с собеседниками на любые религиозные и философские темы.

В простенках между окнами к стенам кабинета были прилажены широкие деревянные лавки; глухой угол палаты занимал окованный железом сундук, а напротив него, в красном углу висела икона Спас Ярое Око, символизирующая своим видом грядущее второе пришествие Христа, пришествие, во время которого состоится суд над грешным человечеством.

Поскольку на дворе стояла зимняя темень, и свет через цветные стекла оконных витражей в палату почти не проникал, были зажжены три толстые восковые свечи, вставленные в массивный серебряный подсвечник. Подсвечник располагался на резном дубовом бюро, за которым, на толстом войлочном ковре, лежавшем поверх холодного каменного пола, и стоял Иван Васильевич.

Самодержцу шел сорок второй год, он был высок ростом, хорошо сложен; на красивом лице выделялись узкие глаза серого цвета, длинный тонкий нос, чувственные губы; обрамляло лицо редкая, побитая сединой рыжая борода и такие же усы; волосы на голове плохо росли из-за нервных переживаний после смерти первой жены Анастасии и начавшихся вскоре в государстве внутренних смут, и царь их сбривал.

На Иоанне был надет плотно обтягивающий тело шелковый подрясник, а поверх него – широкая шерстяная монашеская ряса греческого покроя, на голове – круглая шерстяная шапочка-скуфья – все черного цвета; на шее, на цепи висел серебряный наперсный крест.

К письменному бюро был прислонен подаренный настоятелем Ростовского Богоявленского монастыря посох преподобного Авраамия, переданный последнему, по преданию, самим Иоанном Богословом.

Иван Васильевич не случайно был в облачении монаха и имел при себе важнейшие атрибуты скромной монашеской жизни. Они показывали самому царю и всем окружающим, что он – игумен, пастырь и защитник всех жителей земли Русской.

Игумен Иоанн искренне считал, что за свою паству он отвечает только перед Господом Богом и ради облегчения общения с ним принял на себя монашеские обеты: ходил на все службы в храм, досконально соблюдал молитвенные правила, регулярно совершал поездки по монастырям для поклонения мощам святых, защищал православие от иноверцев и содействовал его распространению среди язычников, постился, истязал себя работой, в том числе и по ночам.

Ради успешного выполнения своей пастырской миссии Иван Васильевич основал шесть лет тому назад военно-монашеский орден опричников. В этот орден он набрал незнатных людей, готовых помогать ему в деле борьбы с удельными князьями и боярами, которые противились формированию единого русского народа из собранных в Московском царстве народностей – москвичей, новгородцев, псковичей, суздальцев, владимирцев, вятичей, рязанцев, смолян.

Опричники, как и любые другие монахи, должны были принять на себя обеты послушания, безбрачия и нестяжания. Добиться послушания и даже безбрачия от новой элиты удавалось, а вот с нестяжанием дело обстояло совсем неважно. Большинство членов его ордена непрерывно выпрашивали себе за службу чины, поместья, деньги, некоторые, пользуясь своим привилегированным положением в обществе, силой и обманом, присваивали себе чужие материальные блага. Царь жестоко наказывал коррупционеров и насильников, однако на их месте появлялись новые и новые.

Проблема была в том, как воспитать в опричниках внутреннее убеждение в необходимости жить по законам Божьим. Православные иерархи, владевшие эффективными технологиями трансформации целевых установок поведения людей в монастырях, помогать царю в этом деле не хотели. Причиной этого были требования царя поделится накопленными богатствами с несшими тяжелую военную службу дворянами. Посему Иван Васильевич и взвалил на себя, помимо забот самодержца, еще и функцию главы опричного ордена – игумена, лично воспитывал своих монахов-воинов.

Бывшие удельные князья и их бояре противились реформам царя, плели против него заговоры. Борьба с ними отнимала у Иоанна много сил и времени. Поэтому, для решения назревших в обществе проблем, самодержец разделил царство на опричную часть, которой сам управлял с помощью опричников и земскую часть, оставшуюся под управлением земской Думы, то есть земских князей и бояр. В опричнине были учреждены своя собственная Дума, свои приказы, собиралась и тратилась своя казна.

Несмотря на произведенное разделение царства, Иоанн продолжал контролировать действия земских властей. Вот и сейчас он разбирал лежащие на бюро бумаги, принесенные ему как из опричных, так и из земских органов центрального государственного управления – приказов.

Слева от царя на бюро лежала пачка неразобранных бумаг, которые он тщательным образом изучал. Потом брал остро оточенное гусиное перо, макал его в чернильницу, наполненную отваром ольховой коры, в который подмешали ржавчину, соскобленную со старых мечей, и делал пометки на обороте деловых бумаг. Бумаги с резолюциями «железными чернилами» он перекладывал в правую пачку, предназначенную к исполнению боярами.

Тело игумена во время этой ответственной работы было напряжено, выражение лица – мрачным. Выполняемая царем работа была крайне тяжела в духовном и эмоциональном плане и непосильна для простого человека.

Первой среди рассматриваемых бумаг была обширная поминальная записка об итогах работы земского Казенного приказа за прошлый год. В ней говорилось, что доходы поступают в казну из рук вон как плохо, поскольку тягловые люди вконец обнищали из-за идущей уже четырнадцатый год Ливонской войны, постигшей страну моровой язвы и разорительного прошлогоднего татарского набега.

«Ливонская война, – размышлял царь. – Не очень-то она была нужна». После захвата Казанского и Астраханского царств, порождавших наиболее серьезные угрозы для русских на протяжении столетий, он намеревался продолжить политику деда и отца – воевать Русскую Литву. Это были бывшие русские удельные княжества, вынужденные после нашествия татаро-монгольских орд вступить в оборонительный союз с воинственной литвой, а потом и войти вместе с этой народностью в состав одного государства.

Из-за большой численности русского населения вновь созданное государство получило название Великое княжество Литовское, Русское и Жемайтийское. Жемайты были близкой к литовцам, но самостоятельной народностью.

Длительное время русские чувствовали себя в многонациональном государстве совсем неплохо: русский был государственным языком, на нем велась вся официальная документация, поскольку литовцы не имели своей собственной письменности; в качестве законодательного кодекса использовалась составленная еще при Ярославе Мудром «Русская правда»; православие пришло на смену древнему литовскому язычеству; русские князья и бояре пользовались теми же правами на государственной службе, что и литовцы.

Однако постепенно в Великом княжестве Литовском, под влиянием соседней Польши, начал распространяться католицизм, от русских князей и бояр стали требовать перехода в эту веру, использования в официальном общении польского языка, усилилось польское культурное давление как на высшие слои общества, так и на простой люд.

Русские, да и православные литовцы, противились навязыванию католицизма и полонизации. Сто лет тому назад дело дошло до войны, в которой интересы православных представлял князь Лев Свидригайло. После этой, гражданской по своей природе войны в стране на долгие десятилетия установилось зыбкое равновесие между католиками и православными, про-польскими и прорусскими политическими силами.

Поэтому, когда московские войска входили в русские воеводства Литвы, их население, практически без сопротивления, переходило на сторону своих единоверцев и соплеменников.

Так, полсотни лет тому назад, к Москве было присоединено Смоленское воеводство, а несколько лет тому назад – Полоцкое воеводство. На очереди были земли бывших русских юго-западных удельных княжеств: Киевского, Волынского, Галицкого.

Однако наступать на литовцев было нельзя до тех пор, пока в тылу оставался воинственный Ливонский орден. Немцы, еще во время татаро-монгольского нашествия, захватили принадлежавшие русским города Юрьев и Колывань с окрестностями, разорили русскую слободу в Риге. Немцы подчинили себе платившие раньше русским дань княжества Кукейнос и Герсике, располагавшиеся по течению Западной Двины, Талава и Атзеле, расположенные по течению Койвы, по-нынешнему Гауи. Обе эти реки были составной частью торгового пути «из варяг в греки».

Немцы сами норовили прибрать к рукам псковские и новгородские земли. Они стали утеснять русских купцов, вернувшихся было в Ригу, Колывань и Юрьев. У русского торгового люда отбирали дома, лавки, склады с товарами, разоряли православные церкви.

Поскольку Ливонский орден к этому времени сильно ослаб в военном отношении, то расчёт Ивана Васильевича, начавшего войну против него, строился на том, что немцев удастся быстро разбить, забрать у них захваченные когда-то земли, а потом двинуться на литовцев и освободить подвергавшихся там притеснению русских людей.

Разбить гордых немецких рыцарей, действительно, удалось достаточно быстро, но в войну вмешались те самые литовцы. Их тоже удалось одолеть, но они заключили союз с поляками и образовали единое государство – Речь Посполитую. Это объединенное государство было ослаблено внутренними противоречиями и его ратям Иоанна тоже удалось одолеть.

Однако в Ливонскую войну ввязались шведы и датчане, стремившиеся расширить свои владения за счет заморских территорий на восточном берегу Свейского моря, ныне известного как Балтийское. А тут усилились набеги крымских татар на южные рубежи страны. Война сразу на несколько фронтов оказалась для Московского царства крайне тяжелой и привела к большим человеческим и материальным потерям.

Иван Васильевич вспомнил, как шесть лет тому назад, после вступления в Ливонскую войну литовцев и поляков, он собрал на Земский собор представители всей Русской земли. После долгих обсуждений выборные постановили, что войну следует продолжать, что надо освободить живущих за рубежом русских от религиозного гнета и утеснений в вопросах языка и культуры, согласились выделить на ведение войны необходимые людские и материальные ресурсы. Выходило, что это было решение всего русского народа.

Писать какую-либо резолюцию на докладной из земского Казенного приказа царь не стал, подписал в знак того, что просчитал, положил справа от себя и взял из стопки слева новую бумагу.

Это была коллективная жалоба от рязанских бояр в Челобитный приказ. Бояре просили временно, на период ведения Ливонской войны, запретить на Юрьев день переход крестьян из одних вотчин в другие. При этом они ссылались на то, что из-за этих переходов не могут содержать военных слуг по нормам, установленным Разрядным приказом – со ста четвертей «добрых угожих земель» выставлять одного человека на коне и в полном доспехе, а в дальний поход – с двумя конями. Это при том, что за службу вотчинникам – боярам и помещикам – дворянам полагалось от царя постоянное денежное жалование. Жалованье давалось и на людей, которых приводили с собой вотчинники и помещики.

На этой жалобе самодержец сразу начертал сзади листа своим мелким каллиграфическим почерком: «Отказать. Крестьяне люди вольные, могут переходить от одних землевладельцев к другим, если тягло свое несут исправно. Мы черносошным крестьянам уже как два десятка лет право создания земств предоставили, а бояре их в своих холопов норовят превратить».

Потом, подумав немного, царь дописал: «Измен боярам поменьше творить надо, вот крестьяне и не будут уходить от них».

Эта фраза относилась уже не столько к приславшим жалобу рязанским боярам, сколько к тем, что заседали в земской Думе и должны были исполнять его резолюцию.

В последнее время опять начались измены – бегство бояр во вражеские государства. Царь тяжело вздохнул, отложил отработанную бумагу в правую и взял из левой стопки новую.

Перед глазами игумена оказалось письмо от купцов братьев Строгановых, владения которых находились в опричнине.

Яков и Григорий сообщали, что на их городки и остроги в Великой Перми весь прошлый год нападали князьки остяков, которые сейчас подчиняются хану Сибирского царства Кучуму. Строгановские люди те отряды князьков побили, погнали за Каменный пояс, как тогда именовался Уральский хребет, прямо до реки Тобол и там рассеяли по лесам. Потом собрали с местных племен ясак в пользу царя. Этот ясак, в размере двадцати сороков отборных, «седых» соболей, они отправили в царскую казну.

На письме была пометка Саввы Фролова, что соболиные шкурки лежат в земском Казенном приказе, до особого распоряжения царя.

Далее в письме Яков и Григорий просили разрешения повоевать Сибирь, подвести ее под высокую царскую руку и обещали все это сделать своими собственными силами и за свой счет.

Лицо Ивана Васильевича просветлело, и он радостно подумал про себя: «Усилиями таких людей и прирастает земля Русская. Конечно, братья Строгановы себя в накладе не оставили, когда собирали ясак, и землю Сибирскую будут потом просить себе в собственность, но, главное, они не забыли, что нужно делиться доходами с государством».

Продолжая улыбаться доброй вести, царь начертал на письме резолюцию: «Не время еще Сибирское царство воевать. Надобно Ливонскую войну прежде закончить, да от крымских татар отбиться.

Строгановых поблагодарить за присланную мягкую рухлядь, просить проведать, сколько вооруженных всадников у хана Кучума сейчас есть и сколько ясака по Сибири собрать можно».

Следующей в левой, еще непрочитанной пачке бумаг была ябеда на смоленского наместника боярина Ивана Андреевича Шуйского. Служивший под началом князя стрелецкий сотник Роман Игнатьевич Огнев писал, что тот поддерживает через своего слугу тайные сношения с поляками, а также не разрешил побить татарские отряды, которые наехали наметом в воеводство в прошлом году. Кроме того, по слухам, наместник получил денежный посул от крымских татар, чтобы сдать Смоленск во время их следующего похода на Московское царство.

Это было серьезное обвинение Шуйского в государственной измене от человека, которого царь хорошо помнил по его отчаянной смелости во время относительно недавней осады Полоцка и которому имел все основания доверять.

Лицо Ивана Васильевича вновь потемнело. Он вытер скуфьей внезапно покрывшуюся испариной бритую голову, положил ябеду на поверхность бюро и принялся энергично расхаживать из угла в угол палаты.

От его хождения воздух в помещении пришел в движение, пламя свечей начало колебаться, по потолку и стенам палаты побежали рваные черные тени.

В голове самодержца после прочтения ябеды Огнева начали роиться черные мысли: «В прошлом году в Бахчисарай сбежал уличенный в воровстве дворянин Кудеяр Тишенков. Он показал хану Девлет-Гирею проходы в засечной полосе и броды через Оку, вывел его орды западнее стоявшей в обороне русской рати. Это позволило кочевникам выйти к Москве обходным маневром, пожечь Китай-город, погубить множество людей и увести в Крым огромный полон.

До сих пор в центре столицы полно незастроенных пепелищ. Теперь татары, видимо, нашли нового изменника и смогут пройти с ним еще западнее, через территорию дружественной им Речи Посполитой. Остановить их движение на Москву от Смоленска будет практически невозможно из-за растянутости войск на южной границе».

Иван Васильевич вспомнил содержание последнего послания русских купцов из Стамбула. Те доносили, что султан Селим II собирает большую пешую армию и хочет перевезти ее весной на кораблях в крымскую Кафу. Вместе с пехотой будет отправлено большое число тяжелых осадных орудий. В столичных банях, – писали купцы, – турецкие чиновники спорили о том, кто будет назначен управляющим в какой русский город.

«Значит, планируется не просто набег, а завоевание Московского царства и превращение его в провинцию Османской империи, – размышлял самодержец. – Грядет большая война и к ней надо серьезно готовиться. Но прежде всего надо извести измену в Смоленске, который, возможно, станет тем слабым звеном, по которому враг нанесет первый удар».

Усталости на лице самодержца как ни бывало. Он продолжал интенсивно ходить по палате туда-сюда. При ходьбе Иван Васильевич инстинктивно сгибал и растопыривал худые длинные пальцы своих больших и сильных рук так, что казалось, будто рысь выпускает и втягивает острые когти на своих мощных лапах перед тем, как нанести своей жертве смертельный удар.

– Савва! – негромко позвал царь дьяка Фролова.

Тяжелая дверь в Проходную палату, практически сразу же бесшумно отворилась, в проеме стены показался плотный, невысокого роста бородатый человек с умными черными глазами и вопросительно посмотрел на зовущего.

– Вызови князя Дмитрия Ивановича Хворостинина, – стал волевым голосом распоряжаться уже не игумен, а самодержец. – Он живет у купца Полесского на Ильинке, в каменном тереме. В том, что сохранился после пожара. Это прямо возле Ильинских ворот.

Как пошлешь гонца, пиши указ, чтобы Хворостинина наместником в Смоленск назначить, а нынешнего наместника – Шуйского отозвать в Москву на следствие по делу о государственной измене. Еще записку напиши в земский Казенный приказ, чтобы Хворостинину выдали ту мягкую рухлядь, что Строгановы намедни прислали из Сибири. Она по опричному Казенному приказу числится и, как ты отметил на письме, здесь только хранится.

Дьяк Фролов поклонился и вышел из палаты так же безмолвно, как вошел.

В это время на колокольне Ивана Великого зазвонили к полунощнице. Иван Васильевич не стал возвращаться к бюро для дальнейшего разбора деловых бумаг, а засобирался на службу в церковь Рождества Богородицы.

Опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин

Русский воевода на фоне осаждаемого ливонского замка. Рисунок XIX в.

Дмитрий Иванович Хворостинин происходил из старого, но захудалого рода ярославских князей. За сто лет до описываемых событий ярославский удел вошел в состав Московского княжества и теперь, вместе с отцом и тремя младшими братьями, Дмитрий Иванович верно служил потомкам Ивана Калиты.

В 15 лет князь начал свою военную службу. С тех пор он успел поучаствовать в отражении нашествий крымских татар на юг страны, воевал с немцами на севере в Ливонии, с литовцами и поляками на западных рубежах. Во всех военных кампаниях Хворостинин показал себя храбрым воином и искусным полководцем. Однако князь никогда не занимал посты главных воевод, поскольку все назначения в государстве на значимые посты делались в соответствии с местническими счетами, то есть по заслугам предков, а не по личным качествам служилого человека.

Когда царь стал отбирать людей в опричный корпус, в него сразу же записали всех Хворостининых, бывших хорошими военачальниками и не претендовавших на самостоятельные политические роли.

Сам Дмитрий Иванович длительное время жил в Александровской слободе вместе с другими опричниками. Несколько сотен специально отобранных царем незнатных княжат, бояр, боярских детей и дворян жило там длительное время, как настоящие монахи.

Рано утром игумен Иоанн забирался на колокольню и будил своих послушников звоном колокола, потом все шли на службу в храм. Кто пытался уклониться от посещения храма, наказывался строгой епитимьей, вплоть до отчисления из числа опричников.

После долгой службы в храме была совместная трапеза, во время которой игумен читал всем вслух Священное Писание.

Во время постов опричники не ели скоромного. Все пользовались деревянной посудой. Остатки пищи выносили на двор и раздавали жившим в слободе нищим. Носили простые монашеские рясы из грубой шерсти. Жили в кельях, в которых стояли только жесткие деревянные ложа. Нельзя было выставлять напоказ свою знатность и богатство. Называли друг друга братьями.

После завтрака все занимались решением государственных дел. В Александровской слободе располагалась своя опричная Дума, свои приказы. Был там и сыскной приказ, в котором допрашивали государственных преступников, творили над ними расправу.

После отправления государственных дел опять была долгая церковная служба, совместная трапеза братьев, новая служба – повечерня.

Весь распорядок жизни в Александровской слободе формировал у опричников чувство принадлежности к кругу людей, действующих с сознанием страха Божьего. Ведь страх Божий есть единственная преграда греху во внутренней духовной жизни человека.

Конечно, среди опричников были и те, кто использовал свое особое положение ради получения материальных благ, старался отличиться не на административном поприще и не в бою, а при проведении расправ над царскими противниками, поскольку иных талантов не имел.

Иван Васильевич знал об этих слабостях опричников, беспощадно избавлялся от тех, кто позволял себе воровство, творил по собственной инициативе насилие. Царь не останавливался перед показательными казнями высшего руководства ордена, если решал, что оно предало те духовные ценности, которые он пытался им привить.

Дмитрий Иванович и его родственники были хорошо осведомлены о мздоимстве и насилии части живших в Александровской слободе опричников, о том, что они стараются подобраться поближе к царю и представить себя в благоприятном свете ради обретения власти и богатств.

Сами Хворостинины перед царем не заискивали и милостей у него не выпрашивали, а старались проводить бóльшую часть времени за пределами Александровской слободы, в военных походах. Благо, такая возможность всегда предоставлялась.

Сейчас князь жил в Москве, в хоромах своего друга купца Никона Полесского – залечивал тяжелые раны, полученные весной прошлого года при обороне Москвы от татар.

Монашеская жизнь припомнилось Дмитрию Ивановичу, когда слуга Степан разбудил его среди ночи и сообщил, что прибыл гонец от царя. Это означало, что лечению князя подошел конец и надо возвращаться в строй.

Степан пошел седлать коней, а князь стал торопливо одеваться. Он надел подрясник, перетянул его поясом с привязанной к нему кистью – символом метлы, которой следует выметать врагов из Московского царства, накинул поверх сначала суконную черную рясу, потом овечий полушубок кожей наружу, на голову надел островерхую, отороченную беличьим мехом черную шапку, поскольку на улице стояли январские морозы. На ноги князь натянул черные кожаные сапоги, в голенище засунул острый нож. Опоясался саблей.

При выходе из купеческого дома, возле самого крыльца его ждал уже с оседланным вороным аргамаком Буяном Степан. Рядом, на коне, сидел, ежась от холода, царский гонец.

Ехали долго, хотя до царского дворца было недалеко. Приходилось убирать и ставить обратно стоявшие поперек Ильинки рогатки и решетки, преграждавшие ночью путь лихим людям.

Дежурный наряд стрельцов пропустил ночных визитеров через Спасскую башню в Кремль.

Следующий наряд стрельцов остановил их перед воротами во внутренней стене, окружавшей собственно царский дворец. Тут Степан остался с лошадьми, а князь с посыльным пешком пошли к Постельному крыльцу. По широкой лестнице, ведущей к Золотому дворцу, он поднялся наверх и прошел по площадке для прогулок – гульбищу в Проходную палату, где его встретило еще два стрельца и дежурный дьяк. Здесь Хворостинин оставил свой полушубок, шапку, и Савва провел его в кабинет к Иоанну.

Хворостинин вошел, трижды перекрестился на икону, произнося каждый раз «Господи помилуй!», подошел ближе к царю, поклонился ему в пояс, а потом выпрямился и, глядя прямо в глаза, произнес:

– Дай Бог здоровья, Иван Васильевич!

На царя смотрел высокий богатырь, его ровесник; на красивом, открытом лице князя светились черные, озорные глаза, между которыми располагался немного курносый носом, а под ним – припухлые губы; лицо обрамляли длинные, густые русые волосы, курчавая борода и усы.

– И тебе здоровья, Дмитрий Иванович! Хромаешь еще? – приветливо спросил его царь, заметивший, что при ходьбе князь немного припадает на правую ногу.

Иоанн хорошо помнил, как весной прошлого года Хворостинин с небольшим отрядом, единственным из всего опричного войска, принял на себя удар татарской конницы и позволил ему отойти к Александровской слободе. Ближайшее же окружение царя из числа опричников убоялось татарских стрел и позорно бежало.

Хворостинин после этого эпизода участвовал в обороне Москвы вместе с земцами князя Воротынского, а потом преследовал уходивших татар до самой Оки. На берегу реки он и был ранен стрелой в не защищенную доспехами голень. Стрела занесла в рану заразу, князь проболел полгода и вот только теперь предстал перед глазами самодержца.

– Да я выздоровел, хоть сейчас готов на коня и в бой, хромота не помеха, – с горячностью ответил князь.

– Знаю-знаю, что ты храбрый воин, – успокоил его царь. – У меня для тебя есть более сложное задание, чем полк в бой водить. Поедешь наместником в Смоленск. Старого наместника – Шуйского арестуешь и пошлешь на дознание к главе сыскного приказа – Малюте Скуратову. Тамошний стрелецкий сотник Огнев написал, что Шуйский вошел в тайные сношения и с поляками, и с татарами. Возьмешь с собой несколько верных опричников, произведешь на месте следствие и отпишешь мне, что к чему.

Иоанн, видя, что Хворостинин переминается с ноги на ногу и непроизвольно кривит при этом уголки губ, пригласил его жестом присесть на лавку у стены, сел сам рядом и продолжил:

– Похоже, что татары этим летом поведут на Смоленск часть своей орды и попробуют оттуда ударить в тыл нашим заградительным отрядам, что вдоль Оки стоять будут. Они так уже в прошлом году делали, только поближе к Москве. Дай Бог, чтобы их поляки и литовцы во время налета не поддержали. Единственная надежда, что король Сигизмунд тяжело болен и ему не до войны с нами. Однако следи за тем, что в Речи Посполитой происходит и не пойдут ли татары в направлении Смоленска.

Соберешь в Смоленске ополчение и возглавишь его, как воевода. Станешь со своими людьми весной на Оке – из Разрядного приказа придет бумага с указанием, в каком месте.

Царь тяжело вздохнул, поскольку переходил к проблеме, решения которой никак не мог добиться:

– Старшим над тобой назначу князя Михаила Ивановича Воротынского – он будет воеводой Большого полка. Я тебе такого высокого поста дать не могу, поскольку на тебя местнических тяжб уже и так было больше десятка за последние годы. Дал я тебе звание окольничий, но род у тебя незнатный и наместником смоленским тебе только во время войны оставаться можно будет. Про то будет прописано в моем наказе о назначении на должность.

Все полки в этой военной кампании будут смешанные – опрично-земскими. Вы вдвоем с Воротынским сумели дружно биться против татар в прошлом году под Москвой. Теперь должны всех остальных научить этому искусству.

Однако во время сражения присматривай за тем, какие команды отдает князь Воротынский. Знаешь, кругом измены, а береженого Бог бережет.

Хворостинин внимательно выслушал наказ самодержца и сразу же стал уточнять поставленные перед ним задачи.

– А много ли татар пойдет на нас в этом году, Иван Васильевич?

– Думаю, вместе с ногайцами и турками, больше ста тысяч соберется, князь.

– Так это в два раза больше, чем в прошлом году Девлет-Гирей к нам приводил, – озабоченно произнес Хворостинин. – А что за военные силы мне дашь, государь?

Царь стал обстоятельно объяснять:

– Стрельцов в Смоленске сейчас одна сотня. Наберешь еще три сотни по всему воеводству и обучишь их военному делу.

Земского ополчения числится по Разрядной книге тысяча человек, но надо проверить всех бояр на предмет, не изменники ли они. Коли измену найдешь, так отпиши – мы у тех бояр вотчины отберём и своим верным воинам, как поместья, те земли раздадим. Список кандидатов на дворянское звание и получение поместий мне представишь после военной кампании – у меня остро не хватает хороших ратников.

Ополчение тамошнее земское вооружено неважно и доспехов у него мало. Пищалей и зелья огненного я пришлю тебе для новых стрелецких сотен, а также пушек полевых с нарядом дам. У нас теперь хорошо работает Пушечный двор и мастерские, что порох делают.

– Не много войск против сил басурманских, – заметил князь. – Нельзя прислать еще сил, из других воеводств?

– Нельзя. Сколько можно сил, дам Воротынскому. Но я сам в других воеводствах набираю полки для войны в Ливонии. Нам надо за собой Ругодив, по-немецки Нарву, удержать, через которую сейчас вся русская торговля по Балтийскому морю идет. Если потеряем Нарву, то потеряем возможность продавать пушнину в Европу, с пустой казной сидеть будем.

Пробовал я с Англией торговлю устроить через Архангельск, да купцы их нас все время обмануть норовят. Вон, запросили монополию железные заводы устроить на Каме, где богатые руды в земле лежат, но ничего там не сделали. Мы железо, по-прежнему, из болотных руд плавим. Зато за счет нашего леса, пеньки, парусины англичане флот свой строят прилежно. Поэтому я английским купцам права на свободную торговлю урезал. Повторюсь, нам выход в Балтийское море позарез сохранить требуется.

– Деньги еще нужны на выплату жалования стрельцам, пушкарям, земскому ополчению, на обзаведение их оружием, доспехами и другим воинским снаряжением, – выслушав ответ царя, продолжал гнуть свою линию Дмитрий Иванович.

– С деньгами, Дмитрий Иванович, сейчас у государства нашего большая проблема. Нет их в казне.

Дам тебе двадцать сороков «седых» соболей, что намедни мне из Сибири братья Строгановы прислали. Продашь их и на вырученные деньги жалование служилым людям заплатишь, закупишь необходимый припас.

Густые русые брови Дмитрия Ивановича поднялись высоко верх.

Самодержец, все время смотревший на лицо собеседника и заметивший на нем недоумение, начал его увещевать:

– Знаю, что ты не горазд в торговле, но я предупреждал, что дело тебе поручается непростое. Изыщи возможность продать эту мягкую рухлядь полякам, пока у нас с ними перемирие, или лучше немцам. Да только через посредников это делай, а то они, бестии, присвоят наш товар и денег не заплатят.

Хворостинин, смирившись с предложенной ему ролью торговца, вернулся к вопросам, в которых разбирался получше:

– Иван Васильевич, в прошлом году у меня и князя Воротынского, совместно, было шесть тысяч воинов, и мы удержали Москву, которую атаковал Девлет-Гирей с двадцатитысячным войском. Но мы укрывались за стенами Китай-города. А в чистом поле татары издалека стрелами побили бы наших воинов, кто без доспехов были, а потом остальных саблями посекли, имея преимущество в живой силе в три-четыре раза. Как нам обороняться в этот раз, когда за стенами укрыться нельзя, а татар в шесть раз больше?

– Нет у меня ответа на твой вопрос, воевода. Тебе самому надо его найти. Нам, русским людям, можно уповать только на божью помощь в это тяжелое время, – сказал игумен земли Русской полным веры голосом.

После этого он подошел к висевшей в углу иконе Спасителя, трижды наложил на себя крестное знамение и стал истово читать в голос молитву:

«Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на супротивныя даруя, и Твое сохраняя крестом твоим жительство».

Дмитрий Иванович подошел к иконе вслед за игуменом, перекрестился и стал повторять вслух слова молитвы.

После молитвы Хворостинин почувствовал, что Спаситель услышал их совместное с игуменом Иоанном обращение, и что они теперь смогут войти в сверхъестественную связь со множеством других русских людей, и те обязательно помогут им победить татар, ногайцев, турок и всех прочих супротивных. От этой уверенности на душе у князя стало легко и спокойно.

Иван Васильевич тем временем подошел к стоящем в углу сундуку, открыл его хитрый замок извлеченным из кармана рясы маленьким железным ключом, покопался и извлек наружу два небольших холщовых свертка.

Внутри одного оказался свернутый в несколько раз прямоугольный, с откосом понизу, стяг размером три аршина на аршин.

Царь развернул стяг в вытянутых перед собой руках и показал его Хворостинину. Полотнище было из плотного шелка – тафты; середина – лазоревая с каймой брусничного цвета, с изображением в круге Спасителя в белой одежде и на белом коне; по окружности золотые херувимы и серафимы, левее круга и под ним – небесное воинство в белых одеждах и на белых конях. В углу с откосом был вшит круг из белой тафты, а в круге – изображен святой архангел Михаил на золотом крылатом коне, держащим в правой руке меч, а в левой крест. И середина, и откос стяга были усыпаны золотыми звездами и крестами.

Царь бережно передал Дмитрию Ивановичу стяг со словами:

– Любимая жена Анастасия вышила его мне, желая, чтобы он развевался над русскими полками в момент всех их великих побед. Я под этим стягом войска водил на штурм Казани. Теперь ты поведешь под этим стягом русских воинов против крымских татар и турок. Как одержишь победу – вернешь стяг мне, чтобы передать его дальше – другим полководцам.

Дмитрий Иванович стал на одно колено, принял от царя стяг, поцеловал его, бережно сложил, обернул куском холста и прижал к груди.

Во втором свертке оказалась обитая синим бархатом деревянная коробка с двумя двуствольными пистолетами с колесцовыми замками и пластинами, прижимающими порох-затравку к полке. Стволы пистолетов были богато украшены серебряной насечкой, а рукоятки отделаны слоновой костью, и заканчивались большими металлическими шарами, предназначенными для балансировки веса длинного ствола в руке.

Помимо пистолетов в коробке были все принадлежности для их заряжания: кожаная пороховница с дозатором, шомпол, кожаные мешочки с пулями и пыжами, запасные кремни, форма для литья пуль.

– А это в подарок тебе пара двойных пистолетов из Германии, – прокомментировал Иван Васильевич свой подарок. – Наши мастера такие пистолеты делать еще не научились. Это оружие тебе в бою пригодятся или при случае какой иной опасности.

Хворостинин принял пистолеты, поцеловал их и негромко сказал:

– Благодарствую, Иван Васильевич, за ценные подарки. Насмерть стоять буду, защищая веру православную и народ русский от супротивных.

– Живой ты мне нужен, Дмитрий Иванович. Нам Господь Бог еще многое поручил сделать, вручив власть над Святой Русью. А теперь ступай – у меня еще дел много впереди, – царь поднял вверх правую руку с раскрытой к собеседнику ладонью в знак окончания встречи. Рука была похожа на мягкую, даже бархатную, лапу рыси.

Князь трижды перекрестился на икону Спаса Ярое Око, поклонился в пояс царю, отошел на несколько шагов спиной, а затем повернулся и пошел к двери, прижимая к груди царские подарки. При ходьбе он уже больше не припадал на больную ногу, видимо, забыв о своем ранении.

Иван Васильевич перекрестил повернувшегося к нему спиной нового смоленского наместника и тихо прошептал:

– Храни тебя Бог, Дмитрий Иванович!

После этого царь вернулся к бюро, просмотрел и подписал подготовленные Саввой приказы, касавшиеся Хворостинина.

Затем игумен собрался взять из левой пачки очередную бумагу для изучения, но тут колокол позвал на заутреню. Иоанн перекрестился в знак окончания дел, и пошел в церковь Рождества Богородицы.

Купец Конон Полесский

Русский купец. С. Герберштейн. Середина XVI в.

Выйдя из Золотого дворца, Хворостинин пошел к воротам во внутренней стене, у которых его ждал совсем замерзший Степан, сел на своего черного аргамака, и они поехали к хоромам купца Конона Полесского. Решетки и рогатки с улиц городская стража уже убрала, и ехали они быстро.

На Ильинке открылись лавки калашного ряда, и оттуда доносился запах свежеиспеченного хлеба, булок и баранок. Посадские спешили в открывшиеся лавки за ароматной выпечкой со всех концов города.

С Кононом Дмитрий Иванович был знаком уже шесть лет. Купец принадлежал к московской суконной сотне и занимался поставками заморских тканей в Москву и другие города страны.

Сам Конон был родом из Смоленска, держал там торговые лавки, но бóльшую часть времени проводил в столице, поскольку поставлял сукна для обмундирования государевым стрельцам. Права быть казенным поставщиком он добился за счет того, что не задирал цены, тщательно следил за качеством товара и не допускал обмана покупателей при расчетах. За эти деловые качества его даже включали от смоленских купцов представителем на собиравшийся в 1566 году Земский собор.

Князья Хворостинины случайно купили у Конона несколько кусков черного сукна для ряс, когда поступали в опричники. Пошитые рясы понравилось другим членам ордена и они, через Дмитрия Ивановича, пригласили Конона с его тканями торговать в Александровскую слободу.

Сначала торговые дела купца шли там успешно, но потом один из опричников не захотел платить за поставленный товар и огульно обвинил Конона в том, что он отсылает своему торговому агенту в Риге письма, в которых рассказывает о планах наступления московских войск в Ливонии.

Военные дела в Ливонии тогда шли плохо и многие участвовавшие в войне опричники искали повод снять с себя за это ответственность.

Конона без всяких расспросов посадили в тюрьму, которая находилась там же, в Александровской слободе и стали пытать. Дмитрий Иванович вступился за своего знакомого и доложил о происшедшем недоразумении царю.

Провели дознание и выяснили, что, наоборот, торговый агент Конона писал письма царю и жаловался в них на то, что лютеране закрыли церковь Святого Николая Чудотворца в Риге, предварительно разграбив ее, что порубили православные иконы на лучину, что пограбили товары русских купцов и насильно захватили их дома. Эти факты Иван Васильевич приводил в своих посланиях к ливонцам перед началом войны.

Князь Андрей Курбский, перебежавший к полякам, раскрыл всех русских агентов влияния в Прибалтике. Рижские ратманы посадили приказчика Конона в тюрьму, где он вскоре и умер. Произошло это за пять лет до появления Полесского в Александровской слободе. Так, что Конон писем писать в Ригу приказчику никак не мог.

Опричника-должника пытали, и он признался, что оклеветал купца, поскольку не желал платить за две полученные от него штуки сукна, а также хотел присвоить себе его дом на Ильинке. Должника-опричника тут же повесили на высокой крепостной стене, окружавшей Александровскую слободу.

Денег Конону за потерянный товар никто не вернул, но он и сам их не требовал, предпочтя поскорее убраться из опричной тюрьмы домой в Москву.

После этого случая купец привечал князя Дмитрия Ивановича как родного сына, тем более, что им с женой Марией бог детей не послал.

Князь со Степаном проехали мимо храма во имя пророка Илии, который был в строительных лесах, мимо примыкавших к храму, сильно обгорелых срубов монастыря, мимо обширного монастырского кладбища и остановились возле купеческих хором.

Двухэтажное каменное здание, в котором жил купец, сохранилось после прошлогоднего пожара только потому, что вокруг него не было деревянных пристроек, столь любимых всеми москвичами, а на обширном дворе не росли деревья и кусты.

Конон пережил один московский пожар за несколько лет до этого и предпринял после него ряд действенных мер, чтобы уберечь свое немалое имущество от этой страшной погибели.

Степану было велено немедленно известить двух живших неподалеку опричников о том, что, по указу царя, им надо будет немедля ехать с князем в Смоленск. Сам же Хворостинин поднялся в светлицу, находившуюся на втором этаже купеческого дома.

В небольшом помещении было жарко от выложенной изразцами печи и сумеречно, поскольку через оконные стекла только чуть брезжил утренний свет. Неяркий свет шел также от нескольких восковых свечей, стоявших на специальной медной подставке посреди светлицы.

За большим столом, расположенным посредине помещения, князя ждал Конон. Это был высокого роста крепко сложенный пожилой мужчина с рыхлым мясистым лицом, сплошь заросшим черной бородой и усами. На лице купца выделялись глаза зеленого цвета, которые, казалось, способны были просверлить собеседника насквозь. Все неспешные движения Конона были спокойны и уверены.

На купце была синяя шелковая рубаха, поверх нее зипун из красной хлопчатобумажной тафты без рукавов и малиновые суконные порты, заправленные в высокие черные сапоги; голову покрывала маленькая тафья синего цвета. Яркая многоцветная одежда демонстрировала достаток и приверженность хозяина русским обычаям.

Конон поздоровался со своим постояльцем и велел Марии нести еду. Жена поставила на застеленный белой скатертью стол горшок с гречневой кашей, только что вынутый из печи, плошку меда, каравай свежеиспеченного пшеничного хлеба и кувшин парного молока. Рядом с принесенными блюдами хозяйка расставила оловянные миски, кружки и ложки. Сама хозяйка завтракать не села, поскольку, по господствовавшим тогда обычаям, замужним женщинам сидеть за столом с посторонними мужчинами, пусть даже названными сыновьями, не полагалось.

Хозяин прочитал вслух молитву «Отче наш» и трижды перекрестил пищу двумя сложенными вместе пальцами. Потом мужчины сами перекрестились, взяли ложки и неспешно принялись за трапезу.

– Далече собрался, Дмитрий Иванович? – через пару минут после начала еды спросил, как бы невзначай, Конон.

– Поеду в Смоленск, – ответил князь. – Иван Васильевич назначил меня туда наместником.

Занятые едой, мужчины помолчали еще пару минут.

Потом Хворостинин отодвинул миску с недоеденной гречневой кашей и спросил купца:

– Ты, Конон Федорович, смоленский же. Помоги решить задачу, которую передо мной поставил царь. Надо мне на месте новой службы продать двадцать сороков соболей полякам или немцам для того, чтобы жалование заплатить служилым людям, а я, как ты знаешь, в торговых делах знаток небольшой.

Теперь уже купец отодвинул миску с недоеденной кашей, сделал большой глоток молока из кружки, вытер лежавшим рядом полотенцем бороду и усы и начал делиться с гостем тайнами своего ремесла:

– Живет в Смоленске меняла еврей, которого зовут Йосиф Шафир. Он не только деньги меняет, но и дает их в рост, торгует всем, что доход приносит. Живет он при своей конторе, возле храма во славу Иоанна Богослова. Храм стоит аккурат на вершине невысокого холма, на берегу Днепра.

Тот Йосиф у тебя всю мягкую рухлядь с большим удовольствием купит и продаст ее потом в Польше или в Германии. На соболиные меха сейчас там большой спрос, поскольку из-за войны поставок давно не было. Только ты ему товар без залога не давай и цену держи высокую. Какой соболь-то у тебя?

– Иван Васильевич сказал, что соболь какой-то «седой», из Сибири, от братьев Строгановых, – ответил Хворостинин.

– «Седой соболь» это когда шкурка зверя черная, с серебряным отливом. Редкий и очень дорогой мех. Такой может сейчас стоить до десяти рублей или, иначе, трех золотых за шкурку. Это, примерно, как пять хороших лошадей стоят. Йосиф в Варшаве за них на четверть больше возьмет, так что ты цену не опускай, даже если очень жалостливо просить будет.

– А может Йосиф на часть выручки закупить и привести в Смоленск сабель турецких, шлемов иранских, доспехов и пистолетов немецких, другого огнестрельного оружия разного для моих воинов? – продолжал допытываться князь.

– Может, почему нет? – ответил Никон и непроизвольно почесал рукой свой рыхлый нос, что было верным признаком больших барышей, которые можно было извлечь из описываемой купцом сделки. – У евреев торговые связи по всему миру есть: и в Турции, и в Иране, и в Германии. Я слышал, что они даже в Новую Индию, иначе Америку, путь по морю проложили, везут сейчас оттуда золото и серебро в Европу. Так много его привезли, что цены на все товары поднялись.

Сейчас с поляками у нас перемирие, и они торговле препятствовать не будут, надо только не скупиться на посулы таможенным кордонам на границе. Йосиф как раз хорошо этим искусством владеет.

Только ты, князь, железные доспехи заморские ему не заказывай – они очень больших денег стоят. У тебя после их покупки на жалование служилым людям средств не останется.

Конон немного помолчал и потом добавил:

– Смотрю, Дмитрий Иванович, что ты серьезно к войне готовишься с татарами. Не пропускай на нашу землю больше басурман окаянных – от них много смертей и страшное разорения идет. Вон, Москву в прошлом году дотла спалили, множество людей в округе побили или в полон увели. Мы тут на тебя надеемся и будем молиться, чтобы победил во всех сражениях. Сами подсобим, чем сможем».

Хворостинин промолчал, поскольку был занят усвоением советов, которые ему надавал его друг.

После недолгого молчания купец сказал:

– У меня для тебя, княже, есть подарок в дорогу.

Конон ненадолго вышел и вернулся с толстой рукописной книгой «Русский хронограф», купленной им недавно у переписчиков в Иосифо-Волоцком монастыре. Книга была в переплете из телячьей кожи, с тонкими серебряными застежками.

– Свободного времени у тебя на новой службе будет мало, – сказал купец, передавая книгу князю. – Однако ты на ночь глядя изредка читай повести, что в этой книге собраны. В Хронографе, помимо библейских, античных и византийских историй, есть повествования по истории русского народа.

Хворостинин принялся рассматривать иллюстрации Хронографа, а Конон продолжил делиться с ним своими мыслями:

– К нам с Запада идет не только ересь латинская, но и разного рода неправды про то, кто были наши предки и как они жили. Знаю, царь Иван Васильевич собрал русские летописи и велел их все подряд в тетради переписывать, да иллюстрации к ним делать, чтоб вся история в лицах предстала. Эти тетради так и назвали – Лицевой летописный свод.

Свод этот сейчас в Александровской слободе пишут. Мне говорили, что в нем не только про царя, его воевод, послов иностранных прописано, но и про простой люд. В тетрадях миниатюры нарисованы, как наши купцы торгуют, мастера шьют одежду, как работают ювелиры, как художники иконы пишут. В тех малых рисунках нам дается новое видение мира.

Раньше на иконах писали только лики Иисуса Христа, Богоматери и Святых. Это для того, чтобы мы могли их чествовать и были способны возвести душу от мира Дольнего к миру Горнему.

Святитель Григорий Нисский так писал про иконы: «Иконы есть грамота для неграмотных… Святые иконы суть те же книги, написанные, вместо букв, лицами и вещами. В них неграмотные усматривают то, что должны по вере следовать. На иконах христиане учатся».

По инициативе царя, Стоглавый церковный собор разрешил изображать простых людей доброго поведения на иконах. Эти иконы люди в храмах теперь лицезреть могут и их примеру жизни следовать.

Я вот думаю, а нельзя ли миниатюры из Лицевого свода или из Хронографа большого размера писать на досках или на холсте в рамках, как это в латинских странах художники делают. Мы бы с купцами такие заказы нашим художникам сделали, да потом эти картины людям показывали, для их вразумления. Не в церквях, конечно, а в специально построенных для того палатах.

Мне в Александровскую слободу пути нет, ты знаешь. А ты, как татар побьёшь, туда наведайся, да испроси у царя дозволения на открытие таких палат.

– Хорошая мысль, Конон, – ответил Хворостинин, продолжая листать страницы «Хронографа». – Помогу. Только мне еще живым надо вернуться с этой битвы.

– Вернешься, Дмитрий Иванович и будешь еще царю Иоанну и народу русскому долго служить на воинском поприще, а про твои подвиги в Лицевом своде напишут летописцы. Господь Бог таких праведных людей как ты, хранит и милует.

Затем, специально меняя тему разговора, купец продолжил:

– Ты тут не ел ничего с утра за разговорами, так хозяйка тебе немного в дорогу еды собрала.

Купец показал на гигантский мешок с едой, который вынес из кухни в светлицу, уже выполнивший все поручения князя в городе Степан.

Посидев еще немного и поговорив о том, о сем, мужчины встали из-за стола, прочитали благодарственную молитву и, по православному обычаю, трижды обнялись перед расставанием.

На глазах Конона навернулись предательские слезы и он, устыдившись этой слабости, отвернулся в сторону и сказал, что провожать князя на крыльцо не пойдет, поскольку ему срочно надо устраивать дело с ремонтом церкви во имя пророка Илии, пострадавшей во время прошлогоднего пожара.

Купец восстанавливал на свои деньги купола построенного полвека тому назад итальянцем Алевизо Фрязиным храма, стоявшего недалеко от его хоромов. И его действительно ждали нанятые артельщики на предмет согласования конструкции новых куполов. Однако артельщики спокойно могли подождать такого серьезного заказчика еще пятнадцать минут.

От своего друга купца Хворостинин поехал обратно в Золотой дворец, за указом царя о назначении на пост наместника, который должны были «приговорить» в земской Боярской Думе, за которой «числился» Смоленск и окружавшие его земли.

Заседание Думы, начавшееся сразу после заутренней, уже закончилось, и Савва передал Дмитрию Ивановичу утвержденный боярами царский указ.

Потом вновь назначенный смоленский наместник пошел с полученной царской запиской, скрепленной малой государственной гербовой печатью, в Казенный приказ, который находился тут же, в Кремле.

У входа в приказ князя ждали Степан с двумя его товарищами опричниками: Михаилом Черным и Андреем Косым. Казенный приказ был еще закрыт по причине раннего времени.

Михаил Черный участвовал в составе земского ополчения в осаде Казани, потом, под руководством Хворостинина, служил на южной границе, храбро сражался с татарами. Сам он был чернявый, очень похож внешним видом на татарина, хорошо знал обычаи этой народности, выучил за долгие годы службы их язык.

С Андреем Косым Хворостинин познакомился при осаде Полоцка. Он был одним из тех двухсот храбрецов, что под руководством князя ворвались в горящий Большой город, вывели из него одиннадцать тысяч русских жителей, а потом побили польско-литовский гарнизон в Верхнем городе. Отличительной приметой этого опричника были огненно-рыжие волосы и чуть косящий левый глаз – следствие удара по лицу сабли польского жолнера.

Когда стали набирать опричников, Хворостинин дал специально созданной для этого комиссии рекомендации на обоих своих товарищей, а потом принял их под свое командование, и никогда не жалел об этом.

Оба опричника были в монашеской одежде, выглядывавшей из-под черных нагольных, то есть не покрытых тканью, овечьих полушубков и в остроконечных черных суконных шапках с беличьей оторочкой.

Рядом с сидевшими на вороных конях опричниками стояло четверо саней, запряженных разномастными лошадьми. Сани были взяты товарищами с собой для перевозки мягкой рухляди. На облучке каждых саней сидел слуга, одетый в такие же нагольные овечьи полушубки и шерстяные суконные шапки, что и их хозяева.

Все всадники были вооружены саблями и пистолетами, а у слуг в санях лежали пищали и топоры с широкими лунообразными лезвиями на длинной ручке – бердыши. Для охраны дорогого груза это вооружение было совсем не лишним, учитывая, что сельские дороги кишели разбойничьими шайками.

Правда, помимо оружия, надежда была еще на то, что лихие люди не станут нападать на отряд опричников, поскольку они имели право без суда и следствия вести расправу над виновными в делах о государственной измене. Поди докажи потом кому-то, что, нападая на опричный обоз в темном лесу ты не помыслил о государственной измене.

Хворостинин поздоровался со всеми и кратко рассказал товарищам о том, какое задание им дал царь.

К концу рассказа князя двери Казенного приказа отворились изнутри и на двор вышли заспанные слуги, которые, похоже, там ночевали. На стражу у дверей приказа встали два подошедших из казармы дежурных стрельца.

Хворостинин и Черный зашли внутрь двухэтажного каменного здания Казенного приказа. Сидевший при входе дьяк проводил их к столоначальнику. Столоначальник прочитал записку из Думы и без лишних разговоров приказал слугам выдать указанную в ней мягкую рухлядь.

Раньше проситель даже не мог зайти в помещение приказа, не дав дьяку или подьячему подарка – посула. Однако недавно царь казнил с полсотни московских чиновников за мздоимство, самовольство и волокиту.

У всех оставшихся на службе перед глазами теперь постоянно стоял образ главы Поместного приказа, который был посажен на кол за то, что требовал с дворян отписки в свою пользу половины от пожалованных царем земель. Мздоимец был жив, после того как оказался на колу, два дня, и все это время истошно кричал, медленно опускаясь вниз под тяжестью своего тела. Этот поучительный пример расправы с коррупционерами весьма благотворно сказался на эффективности работы всех столичных государственных учреждений.

На место казненных родовитых бояр, бывших экономически независимыми и саботировавших многие невыгодные их сословию решения, царь набрал в приказы дьяками и подьячими незнатных людей, показавших свой ум и знания. Этим людям он положил за службу хорошие оклады из казны.

Опричники пересчитали соболиные шкурки, упакованные в холщовые мешки по двадцать штук в каждом, князь расписался за полученное добро в большой амбарной книге и дал команду слугам грузить его на сани.

Во время погрузки тюков на сани во дворе Казенного приказа к обозу подъехал на огромном вороном коне один из самых влиятельных в рядах опричников, да и во всей стране людей – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. За глаза его звали «Малюта», поскольку был он маленького роста и часто повторял фразу «Молю тя» – старинный аналог нынешнего выражения «Я тебя умоляю».

Скуратов был выходцем из мелкого дворянского рода. Попав в опричнину, он быстро выдвинулся на поприще борьбы с боярскими заговорами: охотно расправлялся с врагами царя, не брезговал собственноручно пытать обвиняемых и казнить осужденных. Наряду с реальными заговорами он часто инсценировал мнимые, чтобы показать Ивану Васильевичу свою преданность и заботу о благе государства.

Недавно Скуратов был введен в Боярскую думу думским дворянином – боярского звания царь ему все же не дал. Тем не менее, он обладал очень большим влиянием, поскольку был необычайно искусен в придворных интригах и в умении влиять на решения царя.

Вместе с Малютой к Казенному приказу на белом коне подъехала молодая девушка в белой песцовой шубе и с распущенными поверх дорогого меха ярко-рыжими волосам. Девушка была невысокого роста, худощавая, с волевым лицом, колючими как у отца глазами. Глаза ее были разного цвета: один голубой, другой карий. Время от времени рыжая всадница поджимала тонкие бесцветные губы и немного поводила при этом голову: слева направо и немного вверх. Таким образом она подсознательно показывала свое презрительное отношение ко всем окружающим.

Присмотревшись, Хворостинин узнал в рыжеволосой девушке дочку Григория Лукьяновича – Екатерину. Она была еще не замужем, и отец часто брал ее с собой в разъезды по Москве и в Александровскую слободу. То ли искал ей так подходящего жениха, то ли знакомил наиболее смышлёную наследницу со своими делами, поскольку сыновей у него не было.

Скуратов подъехал вплотную к стоявшему возле саней Хворостинину, но не поздоровался с ним, хотя знал по длительной совместной монашеской жизни в Александровской слободе.

Так и оставаясь в седле, Скуратов спросил князя:

– В Смоленск едешь? Андрея Шуйского снимать? Смотри, он из могущественного княжеского рода – потомок Рюриковичей. Как бы последствий каких плохих не было лично для тебя.

– Куда Иван Васильевич меня посылает – туда и еду, что поручает, то и делаю. Я человек служилый, личного интереса у меня в смоленском деле нет, – уклончиво ответил Хворостинин и стал помогать слуге привязывать веревкой верхний тюк с мехами к ободьям саней.

– Есть там в твоем воеводстве, под городком Белый, поместье, где мои родственники Бельские живут, а под Вязьмой поместье моего зятя Бориса Годунова. По разряду они все в смоленском ополчении службу нести должны. Ты присмотри за ним, как дело до битвы дойдет, а то они люди хорошие, но в военном деле не очень разумеют. А за мной должок будет.

– Присмотрю. Если в военном деле не опытные, то подучу, – ответил князь, продолжая вместе со слугой увязывать тюки с мехом на санях.

Видя, что Хворостинин не желает поддерживать с ним разговор, Скуратов развернул коня, гикнул на него, и, не попрощавшись, помчался к Спасским воротам. Рыжеволосая Екатерина тоже развернула коня, бросила презрительный взгляд на князя, гикнула и поскакала вслед за отцом.

После отъезда Скуратовых князь прекратил вязать тюки к саням и стал размышлять: «Вот человек, из-за которого всех опричников зовут кромешниками – выходцами из тьмы кромешной, то есть из ада. Как он умеет играть на плотских слабостях царя, поощрять в нем жестокость, мстительность, зависть! Царь постом и молитвами борется с живущими в нем, как и в каждом человеке, темными силами, а Малюта подпитывает его бесов своими нашептываниями, организацией богомерзкого лицедейства, объеданием и опиванием на пирах.

Вот, он родственницу свою, Марфу Собакину, в жены к царю пристроил. А через две недели после венчания она странным образом скончалась. Сам Малюта, что ли, ее убил, когда царь выказал неудовольствие по поводу ее женских качеств?

Сейчас в отношении Шуйского он тоже что-то задумал. Знать бы что? Скуратов не зря дочку свою прихватил на встречу со мной. Хотел, чтобы она меня в лицо знала. Зачем?».

Наконец всю мягкую рухлядь привязали к саням, и их небольшой обоз отправился в путь.

Выехали из Кремля через Спасскую башню на Пожар – образовавшуюся после неоднократно бушевавших в городе пожаров и уже не застраиваемую площадь. От Пожара брали начало улицы Ильинка, Варварка и Никольская.

Когда проезжали мимо собора Рождества Богородицы, князь задрал вверх голову на его золоченые купола с крестами и засмотрелся на них. Храм состоял из высокой шатровой церкви, которую окружало восемь других самостоятельных церквей – приделов. Вначале это были полковые деревянные разборные церквушки, которые царь брал с собой в поход на Казань. По возвращению из удачного казанского похода, привезенные обратно церквушки поставили все рядом на Пожаре, в ознаменование славной победы над басурманами. Через некоторое время деревянные церквушки заменили на каменные и все поставили на общем фундаменте. Каждая из входивших в комплекс церквей венчалась своим, отличным от других по форме куполом.

Центральная церковь собора Рождества Богородицы возвышалась над остальными церквами собора и была одним из самых высоких в Москве сооружений. Сейчас над вершиной этой церкви вились голодные галки и вороны, издавая громкие звуки.

Колокола в городе зазвонили к обедне, что означило наступление полудня.

Колокол на колокольне Рождества Богородице не звонил, поскольку храм не отапливался, и зимой в нем служб не проводили. Зато звон остальных сорока сороков московских церквей был громок, переливался различными малиновыми оттенками и приносил радость всем живущим в столице православным христианам. Хворостинину даже показалось, что это вся Москва торжественно провожает его со товарищи на ратный подвиг.

Обоз быстро проехал полный людей, застраивающийся новыми хоромами, церквями, торговыми лавками, мастерскими Китай-город и выехал в посад.

На самом выезде в посад отряд встретил женщину в черной однорядке и черном платке, повязанном поверх кички. Она несла с реки на широком деревянном расписном коромысле поддетые за веревочные ручки ведра. Ведра были полные воды.

Увидев приближающийся обоз, женщина отошла в сугроб, давая саням возможность проехать по накатанной полозьями дороге. Женщина стояла и грустно улыбалась проезжающим. Лицо женщины показалось Хворостинину знакомым.

– Женщина с полными ведрами воды, – заметил князь. – Эта хорошая примета, к удаче.

Кузнец Гордей Старый

Крестьянин с семьей в избе, рисунок XVII в.

Выехав из Москвы, отряд опричников быстро покатил по наезженной дороге в направлении Можайска.

Под лучами яркого январского солнца искрился снег на ветвях стоявших по обеим сторонам дороги деревьев. По пути изредка попадались на лесных полянах торчавшие из-под белоснежного покрова черные остовы изб и церквей, сожженных татарами прошлой весной. Вновь отстроенных изб было совсем немного. Преобладали едва видневшиеся над снегом землянки, догадаться о существовании которых можно было только по поднимающимся к небу клубам дыма из топившихся в них по-черному печей.

Верст через десять от столицы дорогу вплотную обступили ели и березы, поселения практически исчезли. Снег на дороге здесь была уже слабо укатан из-за того, что окрестные жители ездили мало. Обоз замедлил свое движение. Хорошо еще, что многочисленные речки и ручьи были скованы льдом, а мосты через овраги, пересекавшие дорогу, были отремонтированы, и не приходилось искать объездов.

До Смоленска было почти четыреста верст, и это расстояние можно было спорым ходом преодолеть на санях не быстрее чем за четыре дня.

Хворостинин ехал на своем Буяне в конце обоза и, мерно покачиваясь в седле, размышлял над тем, как выполнить задание, которое ему дал Иван Васильевич. Мысли князя были отрывистыми и никак не соединялись воедино: «Военных сил у нас мало. Отсиживаться с ними за стенами Смоленска будет нельзя. Устоять против превосходящих сил противника в поле невозможно.

Главное – придумать, как защититься от татарских стрел. Нужна какая-нибудь военная хитрость. Советы Конона пришлись очень к месту в торговых делах. Нельзя дать смоленскому Йосифу обмануть себя при продаже мехов, ведь мне раньше не приходилось заниматься торговлей.

А кто мне подскажет, как поступить в военных делах? Уповать следует на себя, да на помощь Божью. А достоин ли я этой помощи?»

Поглощенный этими нелегкими мыслями, князь не заметил, как обоз подъехал к Можайску. Небольшой городок был окружен земляным валом, поверх которого стоял крепкий дубовый частокол, усиленный бревенчатыми башнями. Это было не самое мощное оборонительное сооружение, но для часто появлявшихся здесь татар, а тем более местных разбойников оно было непреодолимо.

Поскольку уже смеркалось, решили заночевать за крепостными стенами. Въехали в город через каменные Никольские ворота, встроенные в земляной вал, нашли постоялый двор, на котором можно было покормить лошадей и перекусить самим. Благополучно переночевали и рано утром двинулись дальше в путь.

Вторую ночь путники провели в Вязьме, третью в Дорогобуже – таких же, как и Можайск небольших городках, обнесенных деревянными крепостными стенами с башнями.

На четвертый день пути, сразу после обеда, неизвестно откуда ветер принес мохнатые черные тучи и из них повалили густые хлопья снега. Разыгралась метель, и стало совсем темно.

Ветер быстро занес снегом дорогу. Сани, которые ехали первыми, то и дело съезжали на обочину и застревали в глубоких сугробах. Всадникам приходилось спешиваться и помогать возничему высвобождать их из снежного плена. Вперед выдвигались другие сани, но через пять минут они тоже застревали в сугробе. Наконец, совсем умаявшись бороться с природной стихией, путники решили искать укрытия от непогоды.

На счастье, Степан заметил недалеко от дороги слабо мерцающий огонек. Отряд поехал на неверный свет и увидел стоящую при дороге кузню с большим сараем для лошадей, а рядом с ней пятистенную избу с примыкающими к ней многочисленными хозяйственными постройками – амбаром, клетью, овином, хлевом с сенником наверху. Из узенького продольного окна избы, затянутого бычьим пузырем, и струился слабый свет.

Подъехав ближе к избе, всадники спешились. Хворостинин пробрался первым через наметенные снежные сугробы к невысокому крыльцу, поднялся на него и постучал в дверь избы. Подождал немного и постучал еще раз, уже громче.

За дверью послышался шум железного засова, она открылась и на пороге избы показался черноволосый и черноглазый бородатый великан в накинутом прямо на белую холщовую рубашку овечьем полушубке, серых портах, заправленных в кожаные сапоги. В одной руке он держал глиняный светильник с плавающем в масле горящим фитилем, а в другой боевой топор с широким полукруглым лезвием. За великаном виднелась фигура черноволосого и еще безбородого подростка в такой же белой холщовой рубашке, таких же серых портах, но уже заправленных в сплетенные из липовой коры лапти. Подросток держал в руках наперевес взведенный самострел с лежащей в пазе короткой металлической стрелой – болтом.

– Кто там ломится в дверь? – громко спросил великан басом.

– Государевы люди, – ответил князь. – Я Дмитрий Хворостинин, со мной опричники Михаил Черный, Андрей Косой и слуги. Пусти, хозяин, переночевать, а то мы в Смоленск ехали, да выбились из сил из-за метели.

Великан поднес светильник к лицу Хворостинина, разглядел его, и уже тихим голосом произнес:

– Проходи, Дмитрий Иванович, и спутников своих приглашай. Тесно у меня, но как-нибудь разместимся. Лошадей с санями пусть слуги в сарае укроют, что возле кузни стоит. Только надо будет лошадей и груз ночью сторожить, поскольку у нас в округе разбойники шалят.

Князь прошел вслед за хозяином в сени. В них укрывались от холода коза с козлятами, несколько овец, куры и гуси. Войдя через сени в горницу, Дмитрий Иванович перекрестился на висевшие в красном углу образа и осмотрелся.

Справа у входа, недалеко от стены стояла большая печь из дикого камня, скрепленного между собой глиной. Печь обогревала горницу и расположенную за бревенчатой перегородкой жилую комнату. Полы в избе были богатые – из половинок тесаных сосновых стволов. Вдоль стен тянулись лавки, над одной из них висела длинная полка со стоящей на ней ребром глиняной посудой. По углам светлицы располагалось два деревянных сундука. Прямо под образами находился большой стол из тесаных досок.

Рядом со столом, за прялкой, сидела моложавая чернявая женщина в белой рубашке и сарафане, с повязанным поверху передником; на голове у нее была кика – цилиндрический, расширяющийся кверху головной убор со спускающимися сзади и сбоку кусками материи.

Женщина, с помощью деревянного прясла, ловко сучила нитку из клока овечьей шерсти, прикреплённого на гребенке прялки.

У ног женщины, на тряпичном коврике сидела очень похожая на нее девочка лет одиннадцати и играла с куклой. Кукла была сооружена из куска шерсти, перевязанного ниткой таким образом, что образовались голова, руки и туловище, одетое в длинную рубаху. Девочка была одета в такую же по форме белую холщовую рубашку и подпоясана верёвочкой так же, как и ее кукла. Ноги у девочки были босыми.

Рядом с чернявой женщиной на лавку сел подросток. На лавке возле него лежали: деревянная колодка под детскую ножку, нож, и кочедык – металлический штырь на деревянной ручке. Под лавкой лежали узкие полоски липового лыка. Похоже было, что брат начал вязать для сестры с помощью кочедыка новые лапти взамен изношенных, валявшихся рядом.

Великан поставил светильник на стол, представился сам и представил членов своей семьи:

– Я кузнец Гордей Старый, это мой сын и помощник Петр, а там жена Наталья и дочь Настя.

Вошедшие вслед за князем опричники перекрестились на образа, поздоровались с хозяевами и назвали себя.

– Наталья, собери гостям на стол, – распорядился Гордей.

Жена встала с сиденья прялки, ловким движением достала ухватом из печи глиняный горшок со щами и поставила его на стол, а затем стала снимать с полки глиняную посуду и расставлять ее на столе.

– Постой, хозяйка, – вмешался Хворостинин. – Мы съестные припасы тоже выставим, нам их с собой в дорогу добрые люди дали.

Он махнул рукой Степану и тот стал вынимать из собранного женой Конона в дорогу холщового мешка копченую свинину, лепешки пшеничного хлеба, сушеную рыбу, лук и чеснок.

Мужчины помолились и сели за стол вечерять. Жена и дочь кузнеца пошли в женский закуток, огороженный занавеской за печью.

Дмитрий Иванович, согревшийся от идущего от печи тепла и от горячих щей, завел застольный разговор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.