Ева Львова
Презумпция невиновности

По себе знаю, что приезд дальних родственников – радость довольно сомнительная. А незапланированный визит двоюродного брата из Питера с десятилетней дочерью – и подавно. Оживление Бориса от внезапной встречи с родней сменилось растерянностью сразу же после того, как питерский родственник умчался в Тюмень покупать активы никелевых компаний, оставив дочь Викторию для того, чтобы Устиновичи показали девочке Москву. С появлением Вики спокойная жизнь адвокатской конторы «Устинович и сыновья» безвозвратно закончилась. Вместо плодотворной работы на благо клиентов мы каждый день наблюдали, как дитя неприкаянно слоняется по офису, думая, чем бы себя развлечь. Мы – это адвокаты Маша Ветрова, мой приятель Борис Устинович по прозвищу «Джуниор», младший из тех самых «сыновей», и ваша покорная слуга. Зовут меня Агата Рудь, и я тоже, как вы, наверное, догадались, адвокат. С нами вместе за страданиями ребенка наблюдала бессменная секретарша адвокатского бюро Кира Ивановна Пермская, однако она тоже не знала, как помочь Виктории.

Глава конторы пробовал оставить девочку дома, но это ему аукнулось непредвиденными проблемами – пытливый ребенок залез в Интернет и заразил вирусами все три имевшихся в доме компьютера, лишив гостеприимное семейство Сети. Наученный горьким опытом, Эд Георгиевич теперь каждый день привозил племянницу с собой на работу и поручал заботам Бориса, а Устинович-младший перекладывал эту обузу на плечи коллег. В конторе завелась внушительная стопка компьютерных игр, к которым Вика остывала так же стремительно, как и загоралась желанием их приобрести. В порыве отчаяния Джуниор поставил девочке первый сезон «Правосудия Декстера», но зашкаливающее количество ненормативной лексики, которой виртуозно владеет сестрица главного героя полицейская эмансипе Дебра Морган, вызвало нарекания со стороны Киры Ивановны, женщины интеллигентной и застенчивой. После особенно удачного пассажа полицейской дивы секретарша не выдержала и сделала выговор Борису, и приятель был поставлен перед выбором: либо вставить в уши Виктории наушники, либо лишить племянницу культового сериала. Прикинув возможные последствия, Борис выбрал последнее, и теперь девочка, отлученная от экрана компьютера, в задумчивости стояла перед пятисотлитровым аквариумом и внимательно рассматривала рыб.

– Вика, ты была на Красной площади? – вдруг спросила Кира Ивановна.

– Что я там забыла? – вяло откликнулась родственница Устиновичей, не отрывая взгляда от неторопливо двигающихся в воде астронотусов.

– Когда я была школьницей, в нашем классе считалось постыдным не побывать в Кремле, – значительно проговорила секретарша. – Если хочешь, могу тебя сводить в Грановитую палату.

Вика оторвалась от созерцания рыб и обернулась к стойке ресепшен, за которой расположилась секретарша.

– А в нашем классе считается постыдным не иметь четвертый «Айфон», – прищурилась она, демонстративно рассматривая старенькую «Нокиа» Киры Ивановны.

Старейшая сотрудница нашей конторы обиженно поджала губы, а Вика протяжно позвала:

– Бо-орь, а Бо-орь!

Джуниор вздрогнул и, оторвавшись от изучения документов по делу Синицына, вопросительно посмотрел на девочку.

– Я пойду во дворе погуляю, – сообщила она и, не дожидаясь ответа, выскользнула на улицу.

– Десять минут покоя, – с облегчением выдохнула Маша Ветрова, в принципе не любившая детей.

Смартфон на моем столе подпрыгнул и завибрировал – в последнее время он звонил довольно часто, и, чтобы не раздражать коллег, я отключила звуковой сигнал. Это снова был Митя. И звонил он, чтобы спросить, где я сейчас нахожусь и не смогу ли приехать. Ехать надо было к Мите в студию на другой конец Москвы, ибо фотохудожник Рындин постоянно нуждался в одобрении своего творчества. Познакомились мы месяц назад на «Красном Октябре». Там в шоколадном цеху выставлялся наш с Борькой общий приятель Вадим Пещерский в компании трех других начинающих дарований фотоискусства. Очутившись в выставочном зале, кудрявый друг тут же позабыл о моем существовании и, ведомый Пещерским, устремился к шумной компании парней, азартно уничтожающих предложенную на презентации выпивку. Я же отправилась бродить между работами, подолгу задерживаясь около тех фотоснимков, которые чем-то цепляли. Изощренный цинизм, к которому, как к средству художественного выражения идеи, прибегал наш друг Пещерский, вступал в резкий контраст с беззащитно-трогательной художественной манерой некоего Мити Рындина. И я, как завороженная, переводила глаза с одной стены, где скинхеды поэтапно добивали свернувшегося калачиком на земле кавказца, на другую стену, откуда смотрели на меня добрые коровьи глаза и трогательные морды коз, заботливо облизывающих своих козлят. Цикл работ Рындина назывался «Скоты», в то время как фотографии Пещерского демонстрировались под вывеской «Цари природы».

– Как тебе? – прозвучал за спиной неуверенный голос.

Я обернулась и увидела смущенного парня в прямоугольных очках в роговой оправе, с тщательно взлохмаченной челкой и небрежной щетиной, заменявшей ему бороду. На парне были такие же красные кеды, как у Пещерского, желтая рубашка в бирюзовую клетку – Вадик носил похожую, и узенькие зеленые брючки, из чего я сделала вывод, что это один из тех самых фотохудожников, которых Борька пренебрежительно называл индии-кидами. И, судя по волнению в голосе, не кто иной, как Митя Рындин.

– Классно, Митя, – ответила я, ни капли не покривив душой.

– Мы знакомы? – улыбнулся фотограф, глядя на меня лучистыми глазами.

– Некоторым образом, – ушла я от ответа. – Можно после выставки купить твои работы?

– Зачем покупать? – порозовел от удовольствия фотограф. – Выбирай все, что понравилось, я подарю.

– Даже не знаю, все снимки такие милые, – растерялась я, разглядывая фотографии.

– Я должен посмотреть твою квартиру, чтобы решить, что больше подходит под интерьер, – робко сказал Рындин и отчаянно покраснел. – Ты как, не очень занята?

Через сорок минут мы сидели в кофейне на Маяковке, сбежав с презентации и никого не поставив об этом в известность. Через день бесцельно шатались по улице, взявшись за руки и не глядя по сторонам. А через неделю жили в моей квартире, изредка заглядывая в Митину студию на верхнем этаже пятиэтажки, чтобы забрать книгу контркультурного автора в оранжевой обложке или какую-нибудь «эппловскую» ерунду, до которой Митя был большой охотник. Узнав о том, что мы с Рындиным встречаемся, кудрявый друг принялся топтать мои светлые чувства, называя скандал, который закатил, попыткой образумить свихнувшуюся подругу.

– Ты видела его надменное лицо? – вопрошал Борис. – Он же самодовольный хипстер[1], у него запредельное чувство собственного великолепия, и за снисходительное отношение ко всем, кто не понимает его «независимое искусство», Рындина бьют даже эмобои[2]. Хотя вкуса у твоего Мити нет по определению. Достаточно взглянуть, как он одевается. Он еще не купил тебе в «Zar’е» лосины в термоядерный горошек?

– На себя посмотри! – не выдержала я, хотя поначалу и собиралась сохранять спокойствие. – Сам носишь клетчатое пальто!

– Я его ношу от безысходности, мне трудно подобрать на свои габариты подходящую одежду, а твой мальчик-светофор осознанно делает выбор и рядится с вызывающим шиком! Чего стоит один пиджак из «секонд-хенда», купленный якобы в Амстердаме, где твой Рындин не разу не бывал, но говорит об этом городе так, будто родился в нем и вырос.

– Митя творческая личность, и манера ярко одеваться – это способ общения с миром! – встала я на защиту сердечного друга.

– Скажите, какие мы оригиналы! – злился Джуниор. – Как мы не хотим сливаться с серой массой! Я вижу таких умников насквозь! Знаешь, какие у твоего Мити цели в жизни? Выучить наизусть имена всех инди[3]-музыкантов, носить джинсы у́же, чем у него ноги, переехать в Англию навсегда, и самая глобальная жизненная мечта – стать олигархом, при этом оставаясь алкашом!

– Он гений, Борь, и ты ему банально завидуешь, – отрезала я и, выплеснув недопитый чай в мойку, покинула кухню нашей конторы, где разгорелась эта нешуточная битва.

Безусловно, я отдавала себе отчет, что увлеклась человеком талантливым, и многие заскоки Мити мне казались милыми чудачествами. Многие, но далеко не все. Привыкнуть к ежеминутным звонкам с одним и тем же вопросом «Агата, где ты? Что делаешь? Кто с тобой рядом?» было невозможно. Со временем я поняла, что Митя не очень уверен в себе, поэтому хочет быть абсолютно уверен во мне, своей подруге. Это жутко отвлекало от дел и потому злило.

– Рындин тебя домогается, – мрачно проговорил Борис, кивая на мобильник. При каждом удобном случае приятель ясно давал понять, что не одобряет мой выбор.

* * *

Сняв трубку, я выслушала обычные расспросы о месте моего пребывания, дежурно ответила: «Cижу в конторе, работаю над делом, а окружают меня коллеги женского пола» – и, не спуская глаз с кудрявого друга, успокоила Митю, что Устиновича-младшего сейчас в офисе нет – он уехал по служебным делам.

– Строг он у тебя, – покачал головой Джуниор, как только я повесила трубку.

– Ревнивый мужчина – это наказание господне, – глубокомысленно изрекла Кира Ивановна и кокетливо поправила выбившийся из пучка локон. – Коллеги, вы решили, кто будет вести дело Казенкиной? Звонил ее муж, требовал ответа.

Дело Светланы Казенкиной было довольно сложным, но не с юридической, а с моральной точки зрения. Юная красотка поздним вечером не справилась с управлением «Кадиллаком Эскалейд» и врезалась в автобусную остановку, убив пять человек – трех детей и двух взрослых, многодетную семью, возвращавшуюся из гостей. С места преступления девица скрылась, бросив пострадавших умирать на дороге. Муж Светланы – сенатор Казенкин – пришел лично к Эду Георгиевичу и попросил дать хорошего адвоката, чтобы спасти супругу от грозящего срока. Дело получилось громкое – средства массовой информации тут же принялись освещать ход следствия, и Казенкиной срочно был нужен грамотный защитник. Глава конторы тут же подкинул денежное дельце Устиновичу-младшему, однако Борис наотрез отказался браться за защиту мадам Казенкиной, заявив, что, если клиентку оправдают, он не сможет спокойно спать по ночам, а если не оправдают, значит, он, Борис Устинович, плохой адвокат. Тогда вперед выступила Маша Ветрова и предложила свою кандидатуру в качестве защитницы Светланы.

– Если еще раз позвонит сенатор, передайте ему, что я согласна защищать Казенкину, только пусть гонорар удвоят, – обернулась Ветрова к секретарше. – И поставьте чайник – надо чайку попить, раз уж выдалась спокойная минутка. Думаю, девчонка проторчит на улице полчаса, не меньше – я сама в детстве любила собирать цветочки, плести веночки и делать секретики.

Однако Вика вернулась гораздо раньше отмеренного Ветровой срока. Лишь только Маша поднялась со стула, как входная дверь распахнулась от удара детского плеча, ибо руки девочки были заняты: в сложенных лодочкой ладошках Виктория что-то несла. Ввалившись в контору, девочка сосредоточенно протопала к аквариуму, влезла на стул, сдвинула локтем аквариумную крышку и без лишних разговоров кинула в воду крохотного лягушонка. Красно-оранжевый астронотус размером с утюг тут же подплыл к подношению и, распахнув внушительный рот, строением сходный с ковшом экскаватора, в мгновение ока заглотил добычу. Проводив лягушонка исследовательским взглядом, Вика удовлетворенно произнесла: «Земноводное сожрал, а сожрет ли птицу?», и спрыгнула было на пол, чтобы снова отправиться на улицу и принести добычу покрупнее, но Эд Георгиевич нарушил ее планы. Глава адвокатской конторы вышел из кабинета и остановился прямо перед Викторией.

– Ну-с, барышня, – строго проговорил он, – не пора ли вам обедать?

Это означало, что Борис должен бросить все свои дела и отвести девчонку в ближайший «Макдоналдс». Тяжело вздохнув, Борька отложил в сторону папку с делом Синицына и обреченно поднялся со стула.

– Агат, ты как насчет обеда? – с надеждой спросил он.

– Можно и пообедать, – поддержала я кудрявого друга.

– Борис, можно тебя на пару слов? – окликнул сына Эд Георгиевич.

Одергивая мятый пиджак, Борька прошествовал через офис в начальственный кабинет и застыл в дверях в позе предельного внимания.

– У меня во второй половине дня важные переговоры, отведите Вику в кино, – тихо попросил шеф.

– То есть в контору можем не возвращаться? – обрадовался Джуниор.

Эд Георгиевич секунду подумал, а затем утвердительно кивнул головой. Я подкрасила губы, сунула косметичку в сумочку и, сменив офисные туфли на уличные, твердо решила, что в кино мы не пойдем, а отправимся в иллюзариум.

* * *

Красивое двухэтажное здание начала двадцатого века, в котором ныне находится иллюзариум, я помню с раннего детства. Дом расположен сразу же за Аптекарским переулком в глубине сада Малютина, в непосредственной близости от Новой Басманной улицы, где прошло мое детство. Когда-то в этом особняке был музей истории цирка, и, возвращаясь из школы, я частенько забредала туда поглазеть на яркие костюмы или просто посидеть в гулкой прохладе холла с мраморными колоннами, благо вход для школьников был бесплатный. Помню, как в первый раз я заглянула в музей, спасаясь от дождя, да так и застыла перед картиной «Гуттаперчевый мальчик». Неизвестный художник изобразил бледного худенького подростка с огромными недетскими глазами, полными затаенного страха. Широко раскинув руки, мальчик шел под куполом цирка, и черные трико и шапочка на нем переливались в свете прожекторов, как кожа волшебной змеи. При взгляде на полотно казалось, что еще секунда – и нога мальчишки соскользнет с каната, и он полетит, взмахнув руками, в свой прощальный полет. От этого становилось страшно, но в то же время неотвратимость падения притягивала взгляд. Хотелось смотреть на картину не отрываясь, что я и делала, подолгу застывая перед полотном и изучая выражение бездонных глаз юного гимнаста. Картина производила сильное впечатление, но не только она привлекала меня в музее. Пожилая искусствовед в строгом синем костюме охотно рассказывала о цирковых артистах и удивительных номерах, а также о создателе первого в стране иллюзионного театра – иллюзариума – Казимире Крестовском. Потомок цирковой династии получил это здание в подарок от самого Луначарского, чем очень гордился. Дом был и в самом деле непростой, а с историей.

В начале двадцатого столетия известный антрепренер Яков Малютин взял в аренду пустырь, на который со всей Москвы свозили обломки старых карет. Место для развлекательного заведения было хорошее – недалеко от Разгуляя, где вечерами собиралась праздная публика с достатком. Расчистив свалку, арендатор попробовал посадить на пустыре цветы и деревья, но, как он ни усердствовал, на бедной минералами почве ничего не росло. Тогда Малютин велел срезать верхний слой земли и привезти столько чернозема, сколько понадобится для создания райского сада, как он себе задумал. На озеленение ушло немало заемных средств, но антрепренер твердо верил, что со временем проект окупится. Следом за облагораживанием территории он планировал постройку единственного в своем роде театра с необычной сценой – в форме сферы. Похожая на арену, она давала возможность со всех сторон видеть актеров и при этом исключала декорации в привычном понимании этого слова: кулис, как таковых, не предусматривалось. Возведя здание театра и отделав его гранитом и мрамором, Малютин собрал театральную труппу и начал давать спектакли. Но представления, к немалой досаде антрепренера, не вызывали интереса публики. То ли актеры подобрались бездарные, то ли сама идея пугала привычных к классическому видению действа господ-театралов, но факт остается фактом – проект не отбивал вложенных в него средств. Тогда Малютин свернул все пьесы и попытался сдать театр в аренду. Снял его хозяин заезжего цирка Поль Крестовский, но долго не продержался и тоже съехал. Затем началась революция, Малютин успел эмигрировать, а здание национализировала молодая Советская республика и передала сыну Поля, Казимиру Крестовскому, талантливому ученику иллюзиониста Жанарэ, который прославился созданием в Париже первого в мире иллюзариума. Особенность иллюзариума заключалась в том, что представления соединяли в себе цирковые жанры с театральным искусством и имели единую сюжетную линию, обыгрываемую при помощи цирковых приемов. И вот, заручившись поддержкой новой власти, Казимир Крестовский создал наш, российский иллюзариум, где проходили волшебные спектакли с удивительными мистериями и экзотическими превращениями. Для метаморфоз использовались сложные механизмы, которые теперь, когда иллюзариума не стало, были выставлены на всеобщее обозрение в холле первого этажа по обе стороны от «Гуттаперчевого мальчика», составлявшего ядро композиции.

Удивительный цирковой театр закончил свое существование вместе со смертью его основателя: дочь великого Казимира Регина Крестовская не смогла или не захотела продолжить дело отца, хотя и стала артисткой цирка. Как бы то ни было, замены великому иллюзионисту не нашлось, и в начале семидесятых годов в саду Малютина Министерство культуры организовало музей истории цирка. Каково же было мое удивление, когда лет пять назад над музеем вдруг снова появилась вывеска «Иллюзариум»! Прочитав знакомое название, я дала себе слово, что непременно схожу на представление, но как-то все не предоставлялось случая. Теперь же у меня появилась такая возможность, и я не собиралась ее упускать.

* * *

Отогнав детские воспоминания, я легонько подтолкнула Викторию в спину и вышла следом за ней на улицу.

– Ну что, сначала в «Макдоналдс», потом в кино? – захлопнув за собой дверь конторы, безрадостно осведомился Борис, которому все это порядком надоело. Мы остановились на парковке перед Борькиной машиной, и кудрявый друг красноречиво посмотрел на меня.

– А у меня другое предложение, – отозвалась я, беря в руку горячую Викину ладошку. – Виктория, как ты смотришь на превращения и фокусы?

– Да ну-у, фигня-я, – заныла юная родственница Устиновичей, вырывая у меня ладонь. – В прошлом году я была в Диснейленде, там тоже говорили, что в доме живых мертвецов все будет по-настоящему, а на самом деле были ряженые уродцы. Я думала, там будет вырванное клоками мясо и лужи крови, а мне показали только дурацкие резиновые костюмы. Что я, дура, что ли, не разберу, где настоящий ужас, а где фальшивка?

Вика скептически усмехнулась, дернув розовой щечкой, и Борька, заведя очи долу, отчетливо застонал. В принципе, я понимала маму кудрявого друга, сказавшуюся больной почками и на второй день присутствия питерской гостьи сбежавшую в профильный санаторий. Я бы тоже поостереглась целый день один на один оставаться с продвинутым ребенком.

– Вик, это здесь рядом, давай попробуем сходить, не понравится – всегда можно уйти, – настаивала я, обнимая девочку за плечи и настойчиво подталкивая к машине.

– Купишь большую колу и чипсы «Принглз», тогда пойду, – продолжала торговаться Вика. – Кстати, изобретатель упаковки этих чипсов так гордился своим изобретением, что завещал похоронить себя в своем детище. В смысле кремировать, а прах пересыпать в баночку от «Принглз». Круто, правда?

– Что ты мне зубы заговариваешь! Какая кола, у тебя гастрит! – заволновался Борис. – Отец запретил тебе пить шипучку!

– Да ладно, Борь! Купим ей баночку ноль тридцать три, от такого количества ничего не будет.

– Как же, нужна мне маленькая баночка! – разозлилась Вика. – Сама ее пей!

– Вик, большую колу тебе точно не купят, а маленькая все же лучше, чем ничего, – философски заметила я, искоса поглядывая на собеседницу.

Досадливое сопение девчонки я расценила как нашу победу и подмигнула кудрявому другу. Устинович-младший кинул на меня кислый взгляд, в котором помимо отчаяния все же сквозила некоторая доля признательности, и, уныло опустив плечи, плюхнулся за руль. Вика тут же устроилась на переднем пассажирском сиденье, скинула босоножки и положила голые ноги на торпеду, предоставив мне располагаться сзади. Что я и сделала, скромно усевшись в стареньком «Форде Фокусе» кудрявого друга. На своей машине я решила не ехать – после представления заберу.

К иллюзариуму мы подъехали через пять минут – наша адвокатская контора находится в шаговой доступности от развлекательного заведения. Оставив машину в парковой зоне, где теперь вместо левкоев и роз протянулась асфальтированная парковка, мы проследовали к кассам и без особых проблем купили билеты на представление под названием «Волшебная лампа Аладдина». Да это и не удивительно – цена билета на имевшиеся в продаже места равнялась приблизительной стоимости перелета из Москвы в Анталию, поэтому у касс никто особо не толпился.

– Когда мы будем обедать? – надула губы Вика, наблюдая, как Устинович-младший рассчитывается за билеты. – Между прочим, я хочу есть.

– Думаю, в буфете мы сможем купить бутерброды и кофе, – предположила я, следом за Джуниором покидая кассу и направляясь по мощеной дорожке в глубину парка. Дорожка начиналась от дверей иллюзариума и вела прямо к летнему кафе под полосатым зонтиком.

– Хочу поесть прямо здесь, – захныкала Вика, поглядывая на пластиковые столики, к которым мы приближались.

– Пицца тебя устроит? – хмуро осведомился Борис, притормаживая у стойки и изучая прейскурант.

– Можно и пиццу, только запивать я буду колой, – быстро выпалила девчонка.

Оставшиеся до представления полчаса мы ели сухую лепешку, намазанную томатной пастой и сдобренную колбасой и сыром вперемежку с водянистыми овощами, и запивали ее холодным чаем, купленным кудрявым другом взамен колы.

– Плевать я хотела на чудеса, – тянула Вика, дожевывая резиновую пиццу. – Я, например, уверена, что ничего интересного не будет.

– Ого, как категорично! – хищно улыбнулся Борис, сжимая стакан так, что побелели костяшки пальцев. При этом глаза его сделались колючими и злыми.

– Я уже была на двух мюзиклах, скукотища жуткая, – не замечая настроения родственника, продолжала Вика. – Только поют да танцуют.

– А тебе надо, чтобы кому-нибудь шею свернули?

– Ну да, конечно, дождешься тут, – разочарованно вздохнула девочка, отодвигая опустевшую тарелку.

Я уже давно сидела как на иголках, мне не терпелось как можно скорее заглянуть в фойе и посмотреть, что же изменилось в иллюзариуме. Оставив после себя кучу мусора, Вика выбралась из-за стола и двинулась ко входу в особняк.

– Эй, а посуду кто будет убирать? – окликнул ее Борька.

– Уж точно не я. Для этого есть специально обученные люди, – не поворачивая головы, откликнулась курносая крошка.

Не будучи специально обученной, я все же собрала пластиковую посуду с остатками Викиной еды и выбросила все в ближайший мусорный бак. Мне помогал Борис, собственноручно донесший до мусорки пластмассовую вилку и обглоданную корку от пиццы.

– О, смотри-ка, музей циркового искусства, – оживился приятель, указывая на скромную вывеску над боковым входом с торца здания.

– Между прочим, я в детстве в нем бывала, – похвасталась я.

– И что там?

– Много чего интересного. После представления можно заглянуть.

– Давай сначала досидим до конца спектакля, – без особой уверенности отозвался Борька, неприязненно глядя на узенькую детскую спину, независимо мелькающую впереди.

Девочка подошла к входным дверям и теперь чуть в стороне поджидала нас, ковыряя пальцем штукатурку и пропуская народ внутрь здания. Несмотря на будний день, публика охотно шла на представление иллюзариума. В этом не было ничего странного – в дни школьных каникул родители стремятся сводить ребенка в интересное место, особенно если удается раздобыть билеты подешевле, заблаговременно заказав их в Интернете. Я же была не рада, что мы пришли на представление, и очень жалела, что не отговаривала Бориса выкладывать бешеные деньги за оставшиеся места в вип-зоне первого ряда. А между тем по фойе фланировали довольные жизнью зрители, купившие билеты по умеренной цене за месяц до представления, и рассматривали старинные цирковые афиши, оставшиеся здесь со времен музея. «Гуттаперчевый мальчик» тоже был здесь – полотно по-прежнему висело посреди стены недалеко от входа и привлекало внимание зрителей выражением смертельного ужаса на бледном мальчишеском лице.

– Лютая хрень, – отшатнулся от картины Джуниор, повернувший за угол и неожиданно наткнувшийся на шедевр неизвестного автора, датированный тысяча девятьсот шестнадцатым годом.

– Что, понравилось? – подтолкнула я приятеля.

– Впечатляет, – согласился тот.

Пока я приглаживала вихры перед большим зеркалом, Борис озирался по сторонам в поисках Вики. За то время, что мы провели в дверях, предъявляя билеты, девчонка куда-то убежала. Обнаружилась она у входа в зрительный зал, болтающая с продавщицей программок. Перед сухонькой старушкой с тщательно уложенным начесом седых волос и бейджиком «Администратор» на узенькой груди возвышался пластиковый стол, на котором были разложены программки, рекламные проспекты и несколько экземпляров книги «Иллюзариум мечты» за авторством Регины Крестовской.

– Бабка говорит, что она дочь основателя этого балагана и вроде бы написала книгу о своем отце, – нимало не смущаясь присутствием обсуждаемой особы, громогласно заявила Виктория, рассматривая яркую обложку книги. – Предлагает сделать дарственную надпись, если купим.

Я оторопела от неожиданности. Могла ли я предположить, отправляясь на спектакль, что увижу саму Регину Крестовскую?

– Вика, прекрати! – сердито одернул девчонку Борис. И, повернувшись к обескураженной Регине Казимировне, добавил: – Прошу прощения. Девочка приехала из другого города, пока не освоилась в Москве.

– Эй, на минуточку, я, между прочим, из Питера – Северной столицы нашей родины! И нечего делать из меня дремучую чукчу!

– Тогда не веди себя как чукча! – повысил голос Борис. И, обращаясь к Крестовской, учтиво попросил, указывая на меня: – Будьте так добры, сделайте дарственную надпись, я хочу подарить вашу книгу подруге.

– Что за дела? – возмутилась Вика. – Когда я просила купить резиновый глаз на блюдце, ты говорил, у тебя нет денег! Значит, врал?

– Врал, Вичка, врал, – устало согласился Джуниор, доставая из похудевшего бумажника несколько купюр.

Между тем я во все глаза рассматривала престарелую родственницу знаменитого иллюзиониста. В памяти сразу же замелькали фотографии начала века, виденные мною в музее циркового искусства. Летящие через обруч тигры в спектакле «Книга джунглей», лилипуты в пышных жабо из «Путешествия Гулливера», усатые силачи с гирями, поднятыми над головой на вытянутых руках, и, конечно же, факир в восточных одеждах – сам неподражаемый Казимир Крестовский.

– Как вас зовут? – вывела меня из задумчивости администратор заведения.

– Агата Рудь, – встрепенулась я.

Старушка растерянно улыбнулась.

– Фамилию не расслышала, – извиняющимся тоном проговорила она.

Я достала из сумочки визитку и положила перед ней на стол. Пожилая женщина взяла картонный прямоугольник в руки и поднесла к глазам, вчитываясь в текст.

– Так и напишем: «Милой Агате Рудь с наилучшими пожеланиями от автора», – раскрывая ближайшую книгу на титульном листе, проговорила она и взялась за ручку.

– Подпишите еще одну, для молодого человека, – попросила я, заранее доставая деньги.

– Да вы что, совсем обалдели, второй экземпляр этой фигни покупать? – на все фойе возмутилась Борькина родственница. – Никто эту муру читать не будет! Поставите на полку, пыль собирать. Лучше купите сахарной ваты, если вам денег не жалко!

– Да замолчишь ты или нет! – с силой тряхнул девчонку Джуниор. – Сейчас уйдешь отсюда!

– Ну и уйду, и пожалуйста, не очень-то и хотелось! – обрадовалось дитя, поворачиваясь в сторону выхода.

– Стой, поганка, я сказал! – разъярился Борька. – Ты у меня получишь сахарную вату!

Крестовская сделала успокаивающий жест рукой и проговорила:

– Купите девочке сахарной ваты вместо второй книги, а я допишу ваше имя рядом с именем приятельницы. Будете читать книгу по очереди.

– Да, пожалуй, так мы и сделаем, – обрадовалась я.

Вика надулась и отошла в сторону, искоса поглядывая, как старушка снова открывает титульный лист и заносит над ним ручку.

– Как зовут вашего кавалера? – уточнила Регина Казимировна.

– Борис Устинович, – хмуро ответил за меня Борька, раздосадованный поведением племянницы.

– Еще раз простите нас за Вику, – взмолилась я, забирая подписанный экземпляр и передавая его Борьке. Все-таки он мужчина, вот пусть и носит увесистые биографические фолианты, мне в сумке и толстенного «Шантарама» хватает. – И дайте, пожалуйста, программку.

– Дети есть дети, – протянула программку администратор и улыбнулась понимающей улыбкой.

Тем временем подошли новые покупатели, с интересом посматривая на рекламные проспекты и книги. Я кинула неуверенный взгляд на визитку, покоящуюся рядом с ручкой на столе, и решила не забирать – пусть лежит.

* * *

Места оказались и в самом деле прекрасные – в первом ряду прямо перед стоящей на сцене глинобитной лачужкой, в которой, должно быть, по замыслу режиссера обитал Аладдин. Остальное пространство сцены было стилизовано под арабский дворик с дувалом и небольшим прудиком прямо перед хижиной. По зеркальной глади пруда скользили лебеди – черный и белый, и над всей этой идиллией под высоченным потолком плыли почти настоящие облака.

Откинувшись на спинку кресла и вытянув перед собой ноги так, что они уперлись в бортик сферической сцены, Вика сноровисто метала в рот попкорн, доставая его двумя пальцами из широкого ведерка, и без особого интереса рассматривала лебедей, ожидая начала представления. Борька напряженно изучал программку, а я листала купленную в фойе книгу. И вдруг одна фотография привлекла мое внимание. Дряхлый старик сидел в инвалидном кресле, а из подписи под снимком следовало, что это Казимир Крестовский в последние годы жизни. Надо же, а я и не знала, что на старости лет иллюзионист передвигался в инвалидной коляске! Интересно, что с ним случилось? Должно быть, покалечился во время выступления, ну да подробности можно узнать из воспоминаний Регины Казимировны. Припомнив старушку-администратора, я загрустила. Честно говоря, мне до сих пор было не по себе от нашего общения. Как бы я хотела рассказать Регине Крестовской, что иллюзариум для меня – кусочек детства, что я люблю его так же, как сад Малютина, в котором играла в войнушку с друзьями из класса. Но теперь, когда у дочери великого артиста сложилось о нас определенное мнение, это было в принципе невозможно. Жаль, что так по-дурацки получилось!

В зале начал гаснуть свет, заиграла негромкая восточная музыка, и из хижины вышла ярко накрашенная женщина в длинных одеждах. В руках у нее была плетеная корзина размером с мусорный бак. Женщина опустилась на корточки рядом с прудом и принялась мыть тарелки, доставая их из корзины. Следом за тарелками настала очередь старого медного кувшина, который матушка Аладдина в соответствии со сказочными канонами стала тереть песком. После пяти секунд напряженной работы небо над сценой почернело, загрохотал гром, сверкнули молнии, и из кувшина пополз белый дым, принимая форму джинна. Испуганная женщина вытряхнула из корзины остатки грязной посуды и забралась в освободившуюся плетеную тару. Между тем дымный джинн рос, мужал и как бы обретал вес и плоть, становясь все больше и выше, пока, наконец, не уперся макушкой в «небо». Запрокинув голову, он дико захохотал, и от его инфернального смеха поднялся страшный ветер, подхвативший корзину и поднявший ее в воздух. Над корзиной как по мановению волшебной палочки появился оранжевый воздушный шар, поднимавшийся все выше и выше. Тем временем непогода на сцене усиливалась. Из почерневшей тучи хлынул дождь, щедро орошая хижину, сложенный из камней дувал, корзину и женщину, выглядывающую из нее. Приспособление напоминало дирижабль, которым, по сути, оно и являлось. Когда «дирижабль» достиг «неба», джинн простер руки и гулко прогрохотал, изрыгая пламя:

– Я раб лампы! Повелевай и приказывай, о моя госпожа!

Вырвавшееся из пасти джинна пламя коснулось шара, он ярко вспыхнул, точно спичка, и огненной птицей рухнул вниз, увлекая за собой полыхающую корзину. Корзина загорелась так стремительно, что никто не успел понять, что же произошло, и только истошный крик артистки не оставлял сомнений, что случившееся – кошмарная трагедия, а не постановочный трюк. Под испуганные возгласы зрителей горящая корзина рухнула рядом с прудом, напугав лебедей, шарахнувшихся от огненного факела в разные стороны. В следующую секунду на сцену выскочили сотрудники театра с огнетушителями и ведрами, пытаясь потушить зарождающийся пожар. Запахло горелой резиной и чем-то еще крайне неприятным. Едкий дым резал глаза, щипал нос и вызывал надсадный кашель. В рядах началась паника. Толкаясь в проходах, родители торопились вывести из зала детей, мимо нас бегали перепуганные люди, закрывая дыхательные пути носовыми платками, и только Вика продолжала невозмутимо поедать попкорн.

– Вот это круто, – одобрительно прочавкала она, не отрывая завороженного взгляда от сцены. – Даже покруче, чем на концерте «Рамштайна»! Жалко только не показали, как тетка сгорела. Надо им сказать, чтобы в следующий раз корзину делали прозрачной.

Я покосилась на Викторию и подумала, что девочке необходимо познакомиться с моей бабушкой – только Ида Глебовна способна повлиять на это маленькое чудовище. Некогда бабушка работала в спецотделе «Сигма», где специализировалась на изучении девиантного поведения у детей и подростков. К слову сказать, я и сама не подарок, генетика у меня – будь здоров, ибо мама моя в раннем детстве вытолкнула в окно собственного родителя за то, что он не купил ей желанную игрушку, а про папашу вообще разговор отдельный. Мой биологический папочка – законченный аферист не только по профессии, но и по велению души. Николай Николаевич Жакетов попортил немало крови нашей семье, но в настоящее время он обитает за границей, обделывая свои грязные делишки то ли в Израиле, то ли в Штатах[4]. К счастью, жизнь сложилась таким образом, что воспитанием моим занимались не бедовые родители, а бабушка с дедом. Быть может, поэтому я и выросла вполне приличным человеком – во всяком случае, я так о себе думаю. Глядя на Вику, я понимала, что если ей кто-то и сможет помочь, то только моя уникальная бабушка.

* * *

– Ну, все, подъем, – скомандовал Борис, хлопая Викторию по спине, отчего поднесенная ко рту попкорнина выскочила у девочки из рук и шлепнулась на пол. – Уходим отсюда.

– Да ну, лучше подождем, когда все свалят, а то фиг пролезешь, – лениво отмахнулась Вика, запуская руку в картонное ведро и вынимая новую порцию попкорна.

Высыпав горстку в рот, девочка, не отрываясь, смотрела, как артисты, потушив огонь, толпятся перед корзиной с обгоревшим телом коллеги, как мечется по сцене носатый взлохмаченный господин с красивой седой прядью в каштановых волосах и, пачкая сажей отлично сшитый костюм, кричит:

– Что, черти, наделали! Чуть театр не сожгли! Динка погибла! Теперь проверками замучают! Черти!

Приехавшая на место происшествия опергруппа оградила полосатыми лентами сцену, и эксперт принялся собирать улики, внимательно исследуя остатки дирижабля, а оперативники приступили к опросу свидетелей. Вдруг среди фигур полицейских мелькнул бородатый тип, показавшийся мне странно знакомым.

– Слушай, Борь, я не пойму, это Хитрый Лис, или я ошибаюсь?

– Конечно, кто же еще, – усмехнулся кудрявый друг. – Разве Илюху с кем-нибудь спутаешь?

Следователь Лисицын имел простое русское лицо, оживленное пшеничной бородкой и сросшимися в одну линию темными бровями, под которыми сверкали совиные глаза. За склонность к компромиссам с совестью Илья носил прозвище Хитрый Лис, и это ему жутко не нравилось. Лисицын бы предпочел, чтобы его называли Бесстрашный Орел, Беспощадный Лев или что-нибудь в этом роде.

Услышав наш разговор, Вика радостно оживилась.

– Следователь ваш друг? – подскочила она на месте. – А давайте попросимся посмотреть на труп! Он вам не откажет, ведь правда?

Конечно, Илья Лисицын не отказал бы в такой малости, ведь парень проработал в нашем адвокатском бюро несколько лет, прежде чем перейти в УВД на должность следователя. Правда, я застала Хитрого Лиса на излете адвокатской карьеры, зато Устинович-младший знал его довольно хорошо. Кажется, они даже дружили, хотя частенько цапались из-за ерунды. Помню, я присутствовала при одной такой ссоре. Илья тогда как раз собрался уходить из конторы, а Борис его отговаривал. Кира Ивановна накрыла на кухне прощальный стол, за которым и возник горячий спор относительно нашей профессии.

– Да пойми ты, Боря, я по натуре волк, а не отец-заступник, – бил себя в грудь кулаком Лисицын, и от человека с его фамилией слышать подобное заявление было, по меньшей мере, забавно. – Работа адвоката не по мне. Гораздо больше бабла можно срубить, вкалывая следователем. Развалишь там уголовное дело или закроешь пожизненно, кого попросят уважаемые люди, – машину приличную можно сразу купить.

– И невиновного с чистой совестью закроешь? – сердился Устинович-младший.

– Да ладно тебе, Борь, видал я таких невиновных! Каждый фигурант уверяет, что не делал того, что ему вменяют, а начнешь под него копать – стопудово замазан!

– Ты, Илюх, прямо такой реальный пацан, живешь по понятиям, – ехидничал Борька, – только наколотого перстня на пальце не хватает!

– Мои понятия – поменьше ишачить, побольше получать, – гнул свою линию Лисицын, забирая бороду в кулак.

Но, в принципе, Хитрый Лис был парень неплохой, и с ним всегда можно было договориться. Глядя, как Илюша расхаживает по сцене, я припомнила его застольный монолог и, честно говоря, сотрудникам иллюзариума не позавидовала.

– Незапланированное возгорание летающего механизма. Тут явный косяк со стороны техников, – пробормотал Борис, наблюдая за перемещениями Лисицына. – Илюша это в два счета определит.

И, заглянув в программку, задумчиво добавил:

– И знаешь, Агатка, что характерно? Технический руководитель иллюзариума имеет ту же фамилию, что и погибшая артистка. Оба они Муратовы. Симптоматично, ты не находишь? Даже занятно стало. Забавное дельце вырисовывается. Ну что, пойдем, поздороваемся с Хитрым Лисом?

Само собой, за ограждение нас пускать не хотели, но Борьке все же удалось взмахами рук и приветственными окриками привлечь внимание бывшего сослуживца. Сначала следователь Лисицын, беседовавший с носатым господином, сделал было отсутствующее лицо, изображая непонимание, мол, кто мы такие и чего от него хотим, но затем все же нас признал и подошел к заградительной ленте.

– Не устаю поражаться расторопности пройдох-адвокатов, – вместо приветствия скривился он, пожимая Борису руку и приветственно кивая мне. – Колитесь, откуда узнали, что потребуются ваши услуги?

– Здравствуй, Илюш, – улыбнулась я. – Не поверишь, мы пришли посмотреть спектакль. А что, наши услуги действительно потребуются?

К нам приблизился обладатель выдающегося носа и, точно ординарец, замер за спиной Лисицына.

– Да как тебе сказать, – отозвался следователь, почесывая бородку. – Кое-кому хороший адвокат не помешает.

– Сами посудите, – начал загибать пальцы «ординарец», делая головой движения, как будто клюет невидимый корм, отчего седая прядь упала ему на лоб. – Технический руководитель иллюзариума Руслан Муратов вчера поскандалил с женой, кричал, что она его достала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хипстер – термин, образовавшийся в 40-х годах XX века в США от жаргонного «to be hip» – быть в теме. В наше время употребляется в значении «обеспеченная городская молодежь, увлекающаяся элитарным зарубежным искусством».

Вернуться

2

Эмобой – по меткому замечанию энциклопедии контркультуры «Луркоморье», эмобои произошли от скрещения гота и барби.

Вернуться

3

Инди – отангл. Independent – независимый.

Вернуться

4

Подробнее читайте в романе Евы Львовой «Состояние аффекта».

Вернуться