Василий Горъ
Меченый

Глава 1
Король Шаграт Второй, Латирдан
Пятый день четвертой десятины второго лиственя

Ухо снова обожгло болью. Такой острой, что Шаграту стало не до письма. Аккуратно отложив в сторону перо, он прикоснулся к мешочку с солью, привязанному к щеке, и недовольно поморщился: тот оказался лишь ненамного теплее его руки.

– Уже остыл, сир? – поинтересовался телохранитель.

– Да. Пусть Риман принесет горячий.

Шуго кивнул, скользнул за тяжеленную портьеру, открыл дверь в коридор… и, получив страшный удар в грудь, взлетел в воздух.

Время дрогнуло и остановилось: телохранитель еще летел спиной вперед, прижимая подбородок к груди, округляя плечи и пытаясь выхватить из ножен меч, а Шаграт уже рвал жилы, чтобы опрокинуть тяжеленное кресло и выскользнуть из-за стола.

Еле слышный скрип подлокотника… Треск портьеры, разрываемой чьим-то клинком… Вспышка боли в ушибленном колене… Шлепок ладони[1] Шуго об пол… Лязг его кольчуги во время переката через спину…

Пестрые ворсинки ковра, увешанного фамильным оружием… Отблеск пламени свечи в лезвии боевого топора, висящего под щитом с родовым гербом Латирданов… Скрюченные пальцы десницы, пытающиеся дотянуться до рукояти спаты…

Рукоять спаты[2], обтянутая шершавой кожей иннара[3], прыгнула в ладонь – и время устремилось вперед. Вдвое быстрее, чем обычно: за спиной Шаграта коротко свистнул меч, хрустнули перебиваемые кости, и раздался булькающий хрип из перехваченного горла.

«Кого-то достал», – мысленно отметил король, сорвал со стены кулачный щит и развернулся.

Безголовое тело со вскинутым вверх обрубком правой руки и отставленной в сторону левой еще стояло. А Шуго уже тянулся к следующему – воину в цветах Латирданов, заносящему над головой маграсский[4] чекан. И что-то неразборчиво хрипел.

«Ухо… д-дите… с-сир-р-р…» – с трудом разобрал Шаграт. Потом увидел, что телохранитель прижимает левую руку к боку, разглядел пятно крови на месте его падения и бросился к камину.

Два прыжка до стены, рывок за кованый держатель для факелов – и статуя Вседержителя[5], стоящая в нише, бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход в потайной коридор.

– Сзади!!! – хрипло прорычал Шуго, и король, не раздумывая, бросился на пол.

Над головой дважды звякнуло.

«Арбалетчики у них не очень…» – отстраненно отметил Латирдан. И, не вставая на ноги, на четвереньках влетел во тьму.

Статуя возвращалась на место так медленно и неторопливо, как будто с той стороны ее пыталась удержать упряжка волов. А встав на место, еле слышно щелкнула и… поползла обратно!

Отчаянно рванувшись, Шаграт изо всех сил всадил спату в щель под запорным кольцом и попробовал провернуть клинок.

В стене что-то хрустнуло, и статуя, успевшая сдвинуться на полторы ладони, остановилась.

«Все равно отодвинут», – обреченно подумал король. Потом вспомнил про арбалетчиков и, по привычке считая шаги, бросился во тьму.

«На развилке – налево. Пройти семь локтей прямо. Остановиться, упереться ладонью в правую стену и наступить на приступочку рядом с левой. Десять локтей в распоре, потом вернуться на пол и пройти еще четыре. По левую руку лестница… – Свернув в неиспользуемый проход, король мысленно воспроизводил текст, заученный наизусть еще в глубоком детстве. – Спуститься на восемь ступеней, перепрыгнуть через три следующие, два раза подскочить на месте – и справа откроется ниша. Не сходя с места, потянуть за кольцо в полу и дождаться щелчка».

Спустился, перепрыгнул, подскочил… и грязно выругался: в глубине открывшегося хода раздался истошный крик, потом жуткий хруст костей, перемалываемых какой-то из ловушек, и разъяренный рев:

– Чего встали, олухи? Впере-е-ед!!!

«Они уже в подземельях. Значит, в город не выйти. В сад, наверное, тоже. Что ж, придется спускаться с башни», – угрюмо подумал Шаграт, развернулся, представил, где должна находиться нужная ступенька, и прыгнул.

Когда король вернулся к развилке и свернул в хорошо знакомый коридор, ведущий в Северную башню, со стороны кабинета донесся треск раскалывающегося камня.

«Статуя Вседержителя!!!» – ошеломленно подумал Шаграт. Потом представил себе горящий праведным гневом взгляд брата Униара и мстительно усмехнулся: в ближайшем будущем кого-то из заговорщиков ждала «Беседа с Господом»[6] – трехдневное пребывание в «келье» на лобной площади Аверона[7]. А потом четвертование – если, конечно, жертва переживет эту «беседу».

– Если хочешь на это полюбоваться – поторопись. А то встретишься с Вседержителем раньше этих несчастных, – вслух пробормотал король и сорвался с места.

Чтобы успокоиться и отвлечься от вернувшейся боли в ухе, король считал пройденные ловушки и пытался понять, сколько времени потребуется преследователям, чтобы облазить весь подземный лабиринт и добраться до Северной башни. Получалось, что не очень много – от двадцати минут и до часа[8].

«Если поторопиться, то успею до Варравки. Я – без кольчуги и лат, значит, десять минут на плаву как-нибудь продержусь. А там – заброшенные шахты, и…»

Представлять свои скитания по штрекам, осыпающимся от старости, королю не хотелось. Сосредотачиваться на пульсирующей в ухе боли – тоже. Поэтому, перепрыгнув через плиту с сюрпризом, сбрасывающую незваного гостя в колодец, утыканный остро отточенными кольями, он попытался пересчитать, какое количество заговорщиков найдут свою смерть в этих коридорах.

Получилось, что порядка сорока.

«Сорок человек, посвященных в заговор, – это много. Даже очень», – подумал он. Потом вспомнил тон, которым старший группы, пробравшейся в подземелья со стороны Южного рынка, гнал своих людей вперед, и вздохнул: в этой группе были не посвященные, а самое обычное «мясо». Смертники, являющиеся расходным материалом для любого мятежа.

Добравшись до нужного места, Шаграт отодвинул в сторону крышку смотрового глазка и припал к ней ухом. И еле удержался от стона: от прикосновения к холодной стене ухо резануло такой болью, что на глаза навернулись слезы. Пришлось прикладывать левое. И вслушиваться «через не могу».

На лестнице оказалось тихо – ни звуков шагов, ни лязга оружия, ни голосов.

Выждав с минуту, король пропихнул в дырку монетку и снова припал к отверстию.

На звон золотого не среагировал никто.

– Значит, заговорщики – только в Западном крыле, – сделал вывод он, снял с себя камзол, намотал его на левую руку, проверил, как выходит из ножен кинжал, и прикоснулся к торчащему из стены кирпичу. Тот чуть заметно дрогнул – и часть стены медленно ушла в пол.

Выскользнув на лестницу, Латирдан остановился и снова обратился в слух. Внизу, в помещении, которое голубятники использовали как хранилище для топоров, пил и всякой дряни, было тихо. А сверху раздавалось приглушенное воркование голубей и чуть слышный скрип половиц. Потом скрипнула дверца одного из паровочных[9] ящиков, и до короля донесся расстроенный вздох старого Мешвара:

– Ну и что мне теперь с тобой делать?

Король выхватил кинжал и прижался к стене.

– Вокруг столько красавцев-ветерков[10], а ты повелась на обычного носача[11]! Эх, дуреха ты, дуреха…

«С голубями разговаривает», – облегченно выдохнул Латирдан, бесшумно поднялся по лестнице до машикулей[12], выглянул наружу и… в сердцах помянул Двуликого[13]: в зеркале воды, подернутом легкой рябью, отражался край рва. И перевернутые вверх ногами всадники на черных, как смоль, лошадях на самом его краю.

– Ваше величество, это вы? – услышав голос короля, испуганно воскликнул Мешвар.

– Я, я… – прорычал монарх, в два прыжка преодолел оставшиеся ступени и ворвался на голубятню.

Голубятник тут же бухнулся на колени, прижался лбом к полу, усыпанному пшеном и заляпанному голубиным пометом, и затараторил:

– Не велите казнить, сир! Я недоглядел – Пушинка спуталась[14] с носачом, и теперь…

– Двуликий с ней, с твоей Пушинкой!!! – рявкнул король, сорвал с левой руки камзол, огляделся по сторонам и, выбрав паровочный ящик помассивнее, попробовал сдвинуть его с места.

Ящик сдвинулся на пядь и застрял.

– Ну, что встал? Помогай! – воскликнул он и, дождавшись, пока старик возьмется поудобнее, скомандовал: – Толкай!!!

Ящик скользнул вперед и перекрыл входной люк.

– Кидай внутрь мешки с пшеном. Живо!!!

Мешвар начал служить на голубятне еще при деде Шаграта, поэтому прекрасно знал, чем чревато неповиновение – мгновенно забыв про порченую голубку, он проковылял к ларю с кормом и вытащил из него тяжеленный мешок.

– Все, какие есть, – на всякий случай уточнил монарх, потом вытер перепачканные ладони о штаны и открыл шкаф с писчими принадлежностями.

– Может, писаря позва… – начал, было, голубятник, потом наткнулся на бешеный взгляд сюзерена и побледнел: – Простите, сир! Уже несу следующий!

Срывать злость на ни в чем не повинном старике было глупо, поэтому Шаграт заставил себя успокоиться, вытащил из шкафа связку перьев, чернильницу, стопку листов пергамента и металлическую тарелку с песком, перетащил это к столу, за которым обычно трудился писарь, и упал в продавленное кресло.

Очиненное перо обмакнулось в чернила, и десница короля самолично вывела на листе малюсенькие буквы:

Пятый день четвертой десятины второго лиственя[15].

Сообразив, что тратит время зря, Шаграт скомкал лист, отбросил его в сторону и взялся за следующий:

В Авероне – мятеж. Жду. Шаграт Второй, Латирдан.

– Запечатай и отправь графу Мирдиану Уллирейскому, – присыпав письмо песком, приказал король. Потом осторожно прикоснулся к больному уху, поморщился, стянул с пальца перстень-печатку, аккуратно поставил ее на стол, пододвинул к себе следующий лист… и сообразил, что Мешвар перестал таскать мешки. – Не сейчас, а когда завалишь люк. А я пока напишу остальные…

Глава 2
Кром Меченый
Четвертый день четвертой десятины второго лиственя

Пламя взлетает по стенам сарая, как белка на вершину сосны. И, на мгновение замерев у конька крыши, прыгает ввысь. Туда, где в разрывах угольно-черных облаков мелькает мутный желтый глаз Дэйра[16]. Вытянувшись на десяток локтей, оно замирает, а потом рассыпается мириадами искр, которые устремляются вниз. К земле, залитой кровью и заваленной бьющимися в агонии телами.

Делаю шаг… потом второй… Стряхиваю с плеч навалившуюся тяжесть… Не глядя, отмахиваюсь засапожником… Ощущаю, как вздрагивает чье-то тело, прыгаю в огонь и…

…И просыпаюсь.

По щеке скатывается слеза. Торопливо смахиваю ее рукой, вслушиваюсь в непрекращающийся шелест над головой и криво усмехаюсь: это не я. Дождь…

Приподнимаю голову и смотрю под стреху крыши. В чуть посветлевшую пелену дождя. Поминаю Двуликого и снова опускаю голову на котомку.

За спиной раздается испуганный шепоток:

– Проснулся…

Переворачиваюсь на другой бок, вглядываюсь в темноту, слышу испуганный вскрик и усмехаюсь еще раз: да, я проснулся. И сейчас уйду.

Чуть подрагивающие пальцы правой руки привычно нащупывают посох, пробегают по зарубкам, прикасаются ко вчерашней и… замирают: это еще не конец Пути: впереди – еще полтора пальца[17] гладкой древесины, до блеска отполированной моими ладонями.

Полтора пальца – это много. Очень много. Но, как говорил Арл, «не мы выбираем Дорогу, а она – нас».

Удерживаю тяжелый вздох, готовый сорваться с губ, подтягиваю к себе котомку и слезаю с повети[18]. Поворачиваю голову вправо, потом влево… и натыкаюсь на до смерти перепуганный взгляд тощего рыжеволосого мальчишки в насквозь промокшей рубахе и до ужаса грязных портках.

– Э-э-э… – мычит он и закашливается.

Поудобнее перехватываю посох, забрасываю котомку на плечо, берусь за ручку двери и останавливаюсь, услышав полупридушенный шепот:

– Ваша милость! Н-не побрезгуйте! Чем богаты, тем и…

Киваю, протягиваю руку и останавливаю ее перед его лицом.

Малец набирает в грудь воздуха, зажмуривается и протягивает мне перевернутую вверх дном крышку бочки, на которой лежит краюха черствого хлеба, закаменевший кусок овечьего сыра и половинка вареной репы.

С сеновала раздается завистливый вздох.

Криво усмехаюсь: да, так «везет» далеко не каждому.

Скидываю с плеча котомку, развязываю узел имолча забрасываю в нее еду.

Малец непонимающе моргает, потом вглядывается в мое лицо, пятится назад, натыкается спиной на стену и торопливо чертит в воздухе отвращающий знак:

– С-спаси и сохрани. С-спаси и сохрани…

На сеновале кто-то перепуганно икает. А потом начинает истово шептать «Славословие».

Равнодушно пожимаю плечами, возвращаю котомку на место и толкаю дверь. Ногой. И натягиваю на голову капюшон, только оказавшись во дворе.

Постоялый двор «Сломанная стрела» уже проснулся: со стороны свинарника доносится истошный визг поросят; пара мальчишек лиственей[19] восьми-десяти, нагруженные дровами, пытаются перебраться через лужу, разлившуюся перед входом на кухню; хмурый, как небо над головой, кузнец задумчиво пялится на правое переднее копыто каурой кобылки. Изредка убирая со лба мокрые пряди волос.

Вглядываюсь в серую пелену, нависшую над городом, пытаясь высмотреть в ней хоть какие-то признаки окончания дождя, и не нахожу.

В этот момент из черной[20] двери вылетает юноша в цветах де Герренов, вжимает голову в плечи и несется в каретный сарай.

Не успевает он юркнуть в щель между створками дверей, как на втором этаже постоялого двора распахивается окно, и высунувшаяся наружу дородная дама истошно вопит:

– …и пелерину!!!

Поплотнее запахиваюсь в плащ и решительно выхожу из-под навеса: «Осталось полтора пальца. И…»

Кривые улочки и подворотни Клоповника крайне немноголюдны: большинство жителей этой слободы так или иначе служат Ларрату[21], поэтому возвращаются в свои дома перед самым рассветом. Однако пройти мимо нее я не могу: где, как не тут, можно наткнуться на желающих взять плату кровью?

Увы, сегодня Двуликий точно смотрит не на меня[22]: за четыре часа скитаний я натыкаюсь только на парочку усталых сутенеров, одного резака[23] и десяток потрепанных роз[24]. И не срисовываю ни одного даже самого завалящего насильника, грабителя или убийцы!

К полудню, до смерти устав от ненавидящих взглядов и порядком проголодавшись, улавливаю запах подгорелого мяса и сворачиваю в безымянный переулок.

Третий дом по правую руку пытается казаться постоялым двором: над его дверями приколочена самая настоящая вывеска, изображающая что-то вроде вставшей на дыбы коровы, а под ней накарябано что-то непонятное. Вроде «К… лев… й… ле… ь».

Перевожу взгляд на корову, присматриваюсь и с удивлением вижу черточки, напоминающие рога.

Хм, действительно олень.

Коновязи, кузницы и каретного сарая во дворе «Коровы» нет. Как, впрочем, и самого двора: единственными четвероногими обитателями Клоповника являются его жители. Те, которые привыкли рвать друг другу глотки по поводу и без, жрать то, что дают, и каждый вечер надираться до синевы[25]. Поэтому все это – лишнее.

Две двери, скорее всего, тоже не нужны. Ибо я при всем желании не могу себе представить дворянина, который по доброй воле решится зайти в этот сарай…

Тяну на себя ту, что посветлей, вхожу внутрь и наталкиваюсь на вышибалу – угрюмого мужика на голову выше меня, который, судя по ширине плеч, в юности был то ли молотобойцем, то ли каменотесом.

Громила оценивает мою внешность, натыкается взглядом на мой посох, отшатывается и сглатывает слюну:

– Спаси и сохрани!!!

Что ж, реакция что надо.

Прохожу мимо. Останавливаюсь в шаге от ступеней, ведущих в зал, и вглядываюсь в темноту.

Лучина горит только рядом со стойкой хозяина. А весь остальной зал не освещен. Искать свободный стол вслепую мне неохота, поэтому поворачиваюсь к вышибале и негромко интересуюсь:

– Есть где сесть?

– Д-да, ваша милость! – выдыхает тот и, не дожидаясь следующего вопроса, указывает направление.

Стол и лавка на удивление чистые. Но изрезаны ножами так, что напоминают алатские резные наличники. Или дорожку Пути на моем посохе.

Провожу пальцами по столешнице и мысленно вздыхаю: нет, ощущения не те. Потом сажусь спиной к стене, опускаю котомку, прислоняю посох, поудобнее передвигаю чекан и кинжал и, подумав, откидываю капюшон: здесь, в Клоповнике, видали и не таких.

Подавальщица – дородная баба раза в полтора ниже и шире вышибалы – ломится ко мне, как лось во время гона. Не замечая мелких препятствий в виде столов, лавок и сидящих на них посетителей. Широченные бедра раскачиваются, как палуба корабля в шторм, а необъятная грудь подпрыгивает вверх-вниз, пытаясь выскочить из очень низкого выреза чем-то заляпанного платья. Без толку – ладонь, ширине которой может позавидовать иной кузнец, периодически заправляет ее обратно.

– Мяса. Хлеба. Пива… – отрывисто перечисляю я. Потом кладу на стол копье[26] и сдвигаю его вперед.

Баба расплывается в улыбке… и застывает. Нет, не из-за меня: ее взгляд направлен в правый угол, а в глазах не страх, а раболепие:

– Смирения[27], мой господин.

– Тебе того же… – отрывисто бросает ее собеседник, обходит мой стол и садится напротив.

Провожаю взглядом колышущийся зад подавальщицы, неторопливо перевожу взгляд на непрошеного гостя и начинаю его разглядывать.

Седые, очень коротко стриженные волосы. Худое, скуластое лицо. Свернутый набок нос. Тяжелый, чуть раздвоенный подбородок, заросший курчавой бородой. Вислые, но довольно ухоженные усы…

Шеи не видно. Но, судя по плечам и предплечьям, особо мощной она быть не должна… Руки… руки интересные: тыльные стороны ладоней покрыты десятками мелких шрамов. Тонкие длинные пальцы с очень коротко остриженными ногтями шевелятся словно сами по себе. А на правом мизинце блестит тоненькое серебряное колечко. Вернее, перстень, в данный момент повернутый камнем вниз…

Гость спокойно ждет, пока я удовлетворю свое любопытство, потом демонстративно переворачивает перстень камнем вверх и, наконец, здоровается:

– Смирения… Или лучше сказать «Забвения»?

Пожимаю плечами: попытки влезть в душу не цепляют уже давно…

– Ладно, обойдемся без приветствий, – без тени раздражения заявляет глава меллорского[28] братства Пепла[29], потом снимает с пояса кошель, вытряхивает его содержимое на ладонь и принимается складывать монеты друг на друга.

Складывает. Подравнивает получившийся столбик, а потом берет его тремя пальцами и ставит передо мной:

– Здесь десять золотых. Уходи…

Он что, сошел с ума?

Откидываюсь на стену, скрещиваю руки на груди и холодно интересуюсь:

– Ты пытаешься меня купить?

– Зачем? – удивляется мой собеседник. – Того, что ты ищешь, тут больше нет. И не будет, пока ты в городе. Слово[30]! А это… Это мое пожертвование Двуликому.

Душу тут же сковывает лед: слово главы Серых[31] тверже алмаза. Поэтому я снимаю с пояса кошель, развязываю его и ссыпаю в него монеты:

– Я тебя услышал.

Делать в городе больше нечего. Поэтому, доев, выхожу на улицу и неторопливо бреду по направлению к Западным воротам: до заката еще далеко, значит, я могу успеть пройти по тракту не один десяток перестрелов.

Прохожу по Угольному переулку, чуть не теряю сапог в луже на Горшечной, сворачиваю на Глиняную и останавливаюсь: от постоялого двора «Три карася» и до Лобной площади колышется море мокрых людских голов.

Дальнего «берега» не видно – он теряется в сплошной стене дождя.

Поднимаю взгляд к облакам, стираю с лица струйки воды и мысленно вздыхаю – кажется, надо идти в обход. Только вот в такую погоду Поточная превращается в самую настоящую горную речку и сбивает с ног даже коней. Идти через Кожевенную слободу – слишком долго. Выходить из города через другие ворота – это лишний крюк.

Снова смотрю поверх голов, вздыхаю еще раз, поудобнее перехватываю посох и вламываюсь в толпу.

Первые локтей десять я смотрю только вокруг себя, привычно выискивая масленые взгляды и шустрые руки меллорских ловкачей. Потом реагирую на очередной слитный рев толпы и догадываюсь посмотреть на виселицу.

В петлях болтаются три трупа. Четвертый зачем-то снимают. Удивленно приподнимаю бровь: для Божественного Прощения поздновато – он мертв[32]. Да и веревка – цела. Для отправки на кладбище – рано: слишком свеж.

В это время стражники делают шаг назад – и один из повешенных медленно проворачивается вокруг своей оси.

Улавливаю какую-то неправильность, повнимательнее вглядываюсь в его лицо и… равнодушно опускаю взгляд: эта четверка – последняя зарубка на моем Пути.

Опускаю капюшон пониже, протискиваюсь между двумя писцами, пахнущими пергаментом и чернилами, и в этот момент вся толпа подается вперед. И замолкает…

Снова поднимаю взгляд, замечаю два сине-черных пятна, поднимающихся по лестнице, ведущей на помост, и криво усмехаюсь: надо же, монахи пожаловали.

Первым до трупов добирается Глас Вседержителя. И тут же вскидывает над головой символ своего сана – жезл с оголовьем, изображающим солнце:

– Снимите их немедленно!!!

Стражники сглатывают слюну и угрюмо опускают взгляды. Потом один из них решается и отрицательно качает головой:

– Простите, брат Афалий, но мы не имеем права! Мы выполняем приказ его милости капитана Жерома! А это – преступники, виновные в… э-э-э… В общем, перед смертью они снасильничали девицу Селинию, дочь Анвара Чирка из Кузнечной Слободы.

– Что ты несешь, солдат? – шипит монах, потом поворачивается к толпе, поднимает лицо к небу и прижимает десницу к груди: – Прости его, Бог-Отец! Ибо не ведает он истины и упивается ядом своих заблуждений!!!

Стражник стискивает пальцы на древке алебарды и делает шаг вперед:

– Девица Селиния уже опрошена. Есть два свидетеля, которые ви…

Второй монах – Перст Вседержителя – с грохотом бьет о помост своим посохом и ревет на всю площадь:

– Капитана Жерома сюда! Живо!!!

Стражник отшатывается, а братья во Свете, забыв про его существование, поворачиваются к толпе:

– Вчера вечером в Меллор пришел Двуликий…

Говорят монахи красиво: заслушиваюсь даже я. И представляю, как по ночным улицам, заливаемым нескончаемым дождем, рыскает Бог-Отступник. Как он заглядывает в окна домов и вглядывается в лица детей, освещенные свечами и лучинами. Как отшатывается от дверей тех, чьи сердца пылают Светом Вседержителя. И как помечает те, за которыми живут неверующие – те, чьи черные души могут послужить проводником его злой воли.

Рыскает, конечно же, не один: в шаге за ним крадется его верный пес – нелюдь по прозвищу Меченый. И сжимает в потных ладонях иссиня-черный Посох Тьмы.

Глас Вседержителя прерывает рассказ, делает эффектную паузу, переводит дух и продолжает всаживать в души своей паствы слово за словом:

– Двуликий силен и коварен: для того чтобы ввергнуть девицу Селинию в бездну Неверия, ему хватило всего одного слова…

Еще одна пауза, во время которой монах гневно оглядывает толпу, и его голос превращается в рык:

– Да, всего одного слова! Слова лжи, сказанного ею на исповеди! Она согрешила, но решила, что молчание способно скрыть ее позор… Скрыло! Только не от Двуликого: ощутив ее слабость, Бог-Отступник проник в ее душу, отравил кровь и лишил Посмертия!!!

Люди, стоящие вокруг меня, бледнеют и почти одновременно чертят в воздухе отвращающие знаки.

– А когда на улицу вышли эти несчастные, она уже несла в себе его суть… Призывный взгляд… влажные губы… обнаженное бедро… – Монах словно выплевывает слово за словом. – И души наших братьев во Свете поглотило всепожирающее пламя греховной страсти.

Кривлю губы в ухмылке: да, «страсть» была. На самом деле! Ибо четвертый насильник, пьяный до синевы, не слышал ни хруста перебиваемых позвонков, ни треска проламываемого черепа, ни диких криков тех, кто умирал в каких-то двух локтях от него.

– Они молили его о прощении! Однако Посох Тьмы не знает милосердия. Как и его бездушный хозяин. И выпил одну душу за другой.

– …приблизив Нелюдь к Темному Посмертию, – еле слышно шепчет мужской голос за моим левым плечом.

Где-то на краю сознания вспыхивает почти забытая боль.

Чтобы не думать о прошлом, я привычно оглаживаю зарубки Пути и невесть в который раз за день мысленно повторяю:

«Осталось полтора пальца… Всего полтора пальца… И…»

Глава 3
Баронесса Мэйнария д’Атерн
Пятый день четвертой десятины второго лиственя

Три цвета. Серый, белый и красный. Серый клинок, с кромкой, чуть подсвеченной алым. Белые блики на белогорском[33] шлеме с роскошным красным плюмажем. И бордовая роза, лежащая рядом с серебристо-стальной латной рукавицей…

Рисунок мэтра Ланниора был безумно красив и донельзя романтичен: стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором появлялся могучий воин в иссеченных доспехах, восседающий на белоснежном коне и пристально вглядывающийся в полумрак трибун.

Миг, другой – и в его глазах, все еще видящих отблеск солнца на доспехах последнего поверженного противника, загоралась надежда, а с искусанных губ чуть слышно срывалось имя:

– Мэй…

– Мэ-э-эй? И что это ты тут читаешь, а?

Услышав скрипучий голос Аматы, я торопливо свернула свиток, найденный в одном из старых сундуков, и попыталась убрать его за спину. Не тут-то было: кормилица коршуном бросилась ко мне и вцепилась в плетеный шнурок с кожаной биркой, на которой были вышиты инициалы автора.

– Что это? Богомерзкие рисунки Ланниора Орнуанского? – разглядев затейливо переплетенные «Л» и «О», растерянно спросила она. А потом гневно засверкала глазами. Так, как будто я держала в руках не эскизы для вышивания, которые были в моде каких-то тридцать-сорок лиственей тому назад, а ядовитую змею.

– Что в них богомерзкого? – спросила я. – Самые обычные рисунки…

– Обычные? – Кормилица набрала в грудь воздуха, сжала сухонькие кулачки и взвыла: – Ланниор рисовал ОРУЖИЕ! То, чем твари, не верующие во Вседержителя, лишают людей жизни и надежды на посмертие!!!

– Твари? По-твоему, мой отец и Тео – твари?

– Барон Корделл уже осознал свою ошибку и теперь пытается вернуться к Вседержителю… – тоном, не терпящим возражений, заявила Амата. – А Теобальд погряз во грехе и сейчас на полпути к Отречению!!!

Я почувствовала, что задыхаюсь:

– Ты… ты…

– Убивать себе подобных – один из девяти смертных грехов! – указательный палец старухи уткнулся мне в грудь, а глаза полыхнули огнем безумия. – «Тот, кто отворил кровь единожды, подобен скакуну, вступившему на тонкий лед: любое движение, кроме шага назад – суть путь в Небытие! Тот, кто отворил кровь дважды и более, воистину проклят: он никогда не найдет пути к Вседержителю…»

Цитата из Изумрудной Скрижали[34], чуть ли не каждую проповедь повторяемая братом Димитрием, ударила по сердцу, как молот кузнеца – по панцирю светлячка. И сковала мое горло льдом.

– Тео – верный вассал короля! – справившись с собой, чуть слышно прошептала я. – Он отправился на войну только потому, что выполнял высочайшее повеление нашего верховного сюзерена.

– «Нет королей, кроме Вседержителя! – патетично воскликнула старуха. – А те, кто тщится затмить славу его, суть слуга Двуликого…»

– Его величество Шаграт – слуга Бога-Отступника? – ошалело переспросила я. – Ты вообще понимаешь, что несешь?

Амата вскинула подбородок и презрительно усмехнулась:

– Слуга! Причем один из вернейших! Ибо кто, кроме них, мог издать богомерзкий указ об особом судопроизводстве в отношении Бездушных?

Спорить с последним утверждением было трудно: о народных волнениях, которые последовали за этим указом, рассказывала не только Амата, но и отец. Поэтому я замолчала. И невольно поежилась.

Поняв, что ее аргумент подействовал, старуха потянулась к свитку, все еще зажатому в моей руке. Ее голова на миг оказалась между мною и подсвечником, и спутанные седые лохмы, не знающие гребня, вдруг вспыхнули и превратились в холодное белоеоблако[35]! Я побледнела: Вседержитель подавал знак, проигнорировать который смог бы разве что неразумный младенец…

– Спаси и сохрани, – прошептала я, отбросила в сторону свиток и осенила себя знакомживотворящего круга.

Не знаю, что Амата углядела в моих глазах, но гнев в ее взоре тут же угас. А она, враз забыв про мэтра Ланниора и его рисунки, ласково погладила меня по голове:

– Ну, как тут твое рукоделие?

Я взяла со стола пяльцы и протянула их ей.

На эскизе работы брата Вийера желто-оранжевое солнце выглядело почти как настоящее. И, казалось, даже немножечко грело. А вот от сине-зеленой книги[36] почему-то веяло холодом. Видимо, поэтому символ Пути к Вседержителю я вышила целиком, а символ Познания – только наметила. Причем нитками, оттенки которых были чуть теплее рекомендованных.

Как ни странно, Амата не стала заострять на этом внимания – оставив в покое мои волосы, она провела пальцем по почти законченному корешку, перевернула пяльцы, осмотрела изнаночную сторону вышивки и улыбнулась:

– Ты потрудилась на славу. Поэтому можешь отложить рукоделие в сторону и начать готовиться к празднику.

Я удивленно покосилась на окно, за которым продолжал лить дождь, и угрюмо вздохнула:

– Какой может быть праздник в такую погоду?

Кормилица улыбнулась:

– К нам приехали жонглеры[37]. И твой отец пригласил их на ужин.

Мое любимое темно-красное бархатное платье с открытыми плечами, которое я надевала в первой десятине первого снеженя[38] на бал по случаю приезда барона Олмара Геррена, оказалось мне мало: корсет больно сдавливал грудь и не сходился на спине, рукава уже не закрывали пальцы, а подол – о, ужас!!! – демонстрировал всем желающим мои щиколотки!

Другое платье – светло-зеленое, с глубоким вырезом и кружевными оторочками – жутко топорщилось на бедрах.

Пришлось надевать третье. То, которое мне пошили к празднику совершеннолетия Тео…

Правда, стоило мне в него влезть и сделать шаг к зеркалу, как Амата вытаращила глаза и заявила:

– В этом непотребстве я тебя из покоев не выпущу!

Я закусила губу и с трудом удержала наворачивающиеся слезы:

– Надену зеленое, зайду в трапезную раньше всех, сяду, и… никто ничего не заметит!

Кормилица посмотрела на меня, как на юродивую:

– Ты – дама! Значит,должна покинуть общество задолго до того, как вино развяжет языки и превратит мужчин в похотливых скотов…

Я вспомнила взгляды, которыми меня пожирали барон Олмар и его свита, и обреченно вздохнула:

– Ладно, спою себе сама…

Амата приподняла бровь и довольно улыбнулась:

– Смирение – это шаг к Вседержителю. Я счастлива, что ты приняла его душой, поэтому… сейчас принесу тебе что-нибудь из платьев твоей бабушки.

По рассказам отца моя бабушка – баронесса Катарина д’Атерн – была одной из самых известных красавиц Вейнара: ее благосклонности добивался чуть ли не весь высший свет королевства, включая первого министра, королевского казначея и камерария. Да что там королевства – к ней сватались посол Белогорья, один из сыновей короля Алата[39] и младший брат вождя эрратов[40]! А тогдашний король Оммана[41], увидев ее на одном из балов, назвал Ясным Солнышком Вейнара.

Однако несмотря на то что среди ее воздыхателей хватало писаных красавцев, известных рубак и лиц, имеющих влияние на короля, бабушка отдала свое сердце молодому герою только что закончившейся Вейнарско-Рагнарской войны. И ни разу об этом не пожалела: до конца ее недолгой жизни барон д’Атерн не отходил от жены ни на шаг.

Видимо, в благодарность за это бабушка ни разу не дала деду повода усомниться в своей верности: она игнорировала любые знаки внимания со стороны поклонников и как-то прилюдно заявила, что будет вскрывать все послания в свой адрес только в присутствии мужа.

Как ни странно, такое поведение Катарины д’Атерн больше всего бесило представительниц слабого пола: они искренне считали ее самовлюбленной выскочкой… однако пытались подражать ее манере одеваться, причесываться и даже улыбаться.

Лиственей в восемь, поняв, что ослепительно красивая черноволосая женщина, изображенная на одном из портретов в кабинете отца, и есть та самая Катарина д’Атерн, я несколько дней в буквальном смысле слова жила в зеркалах – искала в себе хоть какое-то сходство с ней. Увы, ни волосы, поднятые вверх, ни глубокое декольте, собственноручно вырезанное в детском сарафане, ни тщательно скопированная поза не сделали меня ни Ясным Солнышком Вейнара, ни чем-то похожим.

Видимо, поэтому, надев на себя роскошное темно-синее бархатное платье своей бабушки, я долго не могла решиться посмотреть на свое отражение – знала, что увижу все то же рыжеволосое, конопатое и на редкость мелкое создание с впалыми щеками, тощими плечами и костлявыми ключицами.

Потом все-таки заглянула, привычно ужаснулась и… с интересом уставилась на свое изображение.

Конечно же, за годы, прошедшие с того времени, рыжие волосы и конопушки никуда не делись. А вот щеки и плечи заметно округлились. Кроме того, бабушкино платье очень выгодно подчеркивало талию, красиво приподнимало грудь и делало меня выше, чем я есть.

Пару раз повернувшись вокруг себя, я кинула взгляд на Амату и застыла: кормилица смотрела на мои бедра и угрюмо хмурила брови. Видимо, пытаясь решить, нравится ей мой вид или нет.

– Это платье делает тебя взрослее! – проворчала она через десяток ударов сердца.

Я потупила взгляд и незаметно осенила себя знаком животворящего круга. Вернее, мне показалось, что незаметно – не успела я закончить движение, как на лице кормилицы заиграла довольная улыбка:

– Ты права, дочка! Раз Вседержитель послал тебе это платье, значит, пришло твое время…

– Спасибо, Амата!!! – воскликнула я и бросилась ей на шею. – Я тебя так люблю!!!

– Я тебя тоже, – ответила она, легонько шлепнула меня пониже спины и добавила: – Ладно, обниматься будем потом. А сейчас займемся твоей прической.

Я обрадованно метнулась к пуфику, стоящему напротив зеркала, села… и тут же вскочила на ноги: в коридоре раздался топот подкованных сапог:

– Ваша милость, вы у себя?

– Что тебе тут надо, а, Кулак? – раздраженно рыкнула Амата. И, распахнув дверь, высунулась из комнаты.

– Его милость срочно требует баронессу к себе в кабинет! – преувеличенно громко – видимо, чтобы мне было слышно каждое слово, – протараторил десятник.

Я тут же оказалась на ногах: в его голосе звучали нотки, которых я еще ни разу не слышала!

Видимо, его тон подействовал и на Амату, так как она помрачнела и коротко поинтересовалась:

– Что-то случилось?

– Только что прилетел почтовый голубь от его величества, – угрюмо буркнул Кулак. – В Авероне мятеж.

Я выдернула из волос поддерживающие их шпильки, влезла в туфельки и, торопливо посмотрев на себя в зеркало, выскочила в коридор.

В замке было шумно, как на меллорском рынке. Или, скорее, как в военных лагерях, о которых так любят рассказывать мужчины: по лестницам носились перепуганные слуги, со стороны оружейной комнаты слышался лязг железа, этажом ниже ворочали что-то тяжелое, а выше – причитали.

Причитания доносились и с улицы – через настежь распахнутое окно Восточной башни, заглушая шелест дождя, до меня доносился многоголосый женский ор. Заглавную скрипку в котором играла Инария – жена десятника Урмана по прозвищу Ворон. Голосу ее мог позавидовать даже королевский глашатай, поэтому ее душераздирающую мольбу слышал, наверное, весь лен:

– …И на кого же ты меня бросаешь, сокол мой сизокрылый? Что я без тебя делать-то буду, счастье ты мое окаянное? Иди же, обними меня напоследок, услада ночей моих…

Голоса «услады ее ночей» слышно не было. Видимо, он занимался делом и не обращал на вопли супруги никакого внимания.

Голосила Ворониха[42] недолго – когда я добежала до четвертого этажа, с улицы раздался рев отца:

– Заткни жену, Ворон! А то ее заткну я…

Я перепугалась еще сильнее: отец никогда не повышал голоса на вассалов, предпочитая словам действие. В общем, еще прибавила ходу и влетела в кабинет, не постучавшись. Чуть не расквасив себе нос об отцовскую спину, затянутую в кольчугу.

– Вы хотели меня видеть? – присев в реверансе, спросила я.

– Смирения тебе, дочка, – поздоровался он, снял со стены щит, аккуратно прислонил его к столу и повернулся ко мне. – Я уезжаю. В Аверон.

Потом оглядел меня с головы до ног и грустно улыбнулся:

– Готовилась к ужину?

Я сглотнула подступивший к горлу комок и кивнула:

– Да, отец…

Он подошел ко мне вплотную, провел пальцем по моей щеке и поцеловал в лоб:

– Ничего, вернусь – устрою пир на десятину. С музыкантами, фокусниками, акробатами… и танцами! Обещаю!

– Вседержитель с ними, с танцами! Вы, главное, возвращайтесь побыстрее, ладно?

– Я постараюсь, – вздохнул он, забросил на плечо переметную суму и поднял щит: – Значит, так: старшим остается Волод. И не сверкай глазами: в его возрасте я уже взял своего первого медведя…

– Так это вы… – еле слышно пробормотала я. – А он пока даже с Вороном не справляется…

– Ворон – боец, каких еще поискать, – усмехнулся отец. Потом снова помрачнел и с хрустом сжал кулаки: – В общем, так: с утра выставите из замка всех посторонних, включая фокусников, Бездушного и гостей брата Димитрия. По-хорошему, надо бы сделать это сейчас, да вечер и ненастье, забери их Двуликий.

Я похолодела: в замке был один из слуг Двуликого! И не только был, но и должен был остаться до рассвета!!!

Перед внутренним взором тут же возникла картинка из рассказов Аматы:

Могучий воин… Косматый, как медведь… В кожаном нагруднике с нашитыми на него металлическими пластинами, кожаных штанах и сапогах… С черным посохом, сверху донизу испещренным зарубками и клевцом или чеканом на поясе… Он поворачивается ко мне, левой рукой откидывает с лица седую прядь и смотрит мне в глаза… Взглядом, в котором живет Бездна…

– Мэй! Ты меня слышишь? – рявкнул отец. И, выждав мгновение, дернул меня за плечо.

– Да, слышу, – непослушными губами вымолвила я.

Злиться он не стал. Просто поцеловал меня в лоб и грустно улыбнулся:

– Далее, пока меня не будет, держите ворота на замке. И не отворяйте их даже отпрыскам Латирданов… Единственный человек, которого можно впускать и выпускать из замка в любое время дня и ночи, – это мэтр Давер: он обещал приехать то ли завтра, то ли послезавтра с каким-то чудодейственным лекарством для твоей матери… Запомнила?

– Д-да, отец, – кивнула я и снова присела в реверансе.

Не успели отскрипеть цепи подъемного моста, как Волод, стоявший перед входом в захаб, повернулся ко мне и хитро прищурился:

– Снежного барса видела?

– Кого? – не поняла я.

– Барса! Снежного!!! – повторил он. – Сидит в одной из клеток, которые занесли в каретный сарай. А еще там есть медвежонок, здоровенный такой волчара, орел, заморская птица фараллан.

Я закатила глаза: братне понял, куда и зачем поехал отец! И собирался жить так, как и прежде, то есть развлекаться и проказничать!

– Волод! В королевстве – мятеж. Отец просил присмотреть за замком… и за мамой, – поплотнее запахнув полы плаща, напомнила я.

– Замок – вот он! Что с ним сделается? А мама уже спит. Кстати, Тая сказала, что сегодня отвар получился сильнее, чем обычно, и до утра она не проснется.

«Слава Вседержителю… – облегченно подумала я. – Хоть мучиться не будет…»

– А с утра фокусники уедут, – глядя в сторону каретного сарая, продолжил брат. – Значит, увидеть зверинец ты можешь только сегодня. Или сейчас, или ночью. Но ночью там темно – хоть глаз выколи. Значит, надо идти сейчас.

– Сходите, ваша милость! Это интересно, – поддакнул Ворон, оставленный отцом за начальника стражи. – Только близко к клеткам не подходите.

Я подумала и согласилась.

В каретном сарае тошнотворно воняло мокрой шерстью, нечистотами и чем-то тухлым. Я поморщилась, пошире распахнула дверь, откинула капюшон плаща и с нетерпением посмотрела на Волода, пытающегося зажечь факел.

Кресало било по кремню, высекало длинные плети искр, а огонь все не занимался. Я презрительно фыркнула, и донельзя возмущенный брат продемонстрировал мне трут:

– Отсырел и не загорается…

– Дай сюда!

– Я сам! – воскликнул он, чиркнул еще раз, и трут, наконец, вспыхнул.

Дожидаться, пока разгорится пламя, я не стала, а шагнула к ближайшей клетке и осторожно отодвинула полотнище, которым она была накрыта…

«Здоровенный волчара» – тощий, облезлый волк размерами раза в полтора мельче моего любимца Ворчуна – лежал у самой решетки и, часто-часто дыша, смотрел на меня. Взгляд у зверя был угрюмым и каким-то затравленным.

М-да, смотреть тут было не на что: этот «страшный зверь» явно доживал последние дни.

Когда Волод справился с факелом и подошел поближе, я обратила внимание, что шерсть у волка тусклая и свалявшаяся, на спине и задних лапах – проплешины, а бока ощутимо впали.

– Кормят его абы как… И не всегда мясом, – заметив мой сочувствующий взгляд, усмехнулся брат, днями и ночами пропадающий на псарне. – А еще двигается он слишком мало, поэтому так ослаб.

Я согласно кивнула.

– А его хозяева, небось, едят от пуза! – возмущенно зашипел он, потом сунул мне в руку факел и набросил на голову капюшон: – Так, я – на кухню, за мясом! А ты пока посмотри на остальных…

Факел оказался довольно тяжелым и так и норовил вывернуть кисть. Поэтому я воткнула его в держатель на стене, откинула ткань со следующей клетки и восхищенно зацокала языком: зверек, сидящий в ней, выглядел как помесь рагнарского камышового кота с белкой. Только очень маленького и на редкость пушистого.

Обойдя клетку сбоку, я посмотрела на спящую мордочку «котобелки» и невольно улыбнулась: огненно-рыжее чудо забавно морщилось во сне и еле заметно шевелило усами.

– Какой же ты красавец… – тихонечко прошептала я. – Будь ты моим, я бы назвала тебя Огоньком…

Зверек открыл один глаз, лениво шевельнул ухом и, потягиваясь, вытянул перед собой одну из передних лап. Подушечки на лапе были треугольными и ужасно мягкими на вид. А между ними пробивалась беленькая шерстка.

Я приблизила лицо к клетке и легонько дунула на «котобелку». Зверек смешно сморщил носик и фыркнул. Я дунула еще раз. Чуть посильнее. И захихикала: зверек обиженно выпятил нижнюю губу и жалобно мяукнул!

– Прости! Больше не буду, – виновато пробормотала я, просунула руку сквозь прутья решетки и… вскрикнула. Щеку обожгло дуновением смерти, а через мгновение зверька отбросило к противоположной решетке… В глазнице Огонька торчала рукоять метательного ножа! Несколько долгих-долгих мгновений я смотрела на бьющееся в агонии тельце и умирала вместе с ним. Потом в душе что-то оборвалось, а по щекам потекли слезы.

В этот момент что-то хрустнуло. Я сообразила, что человек, убивший зверька, может злоумышлять и против меня, судорожно вцепилась в висящий на поясе кинжал и уставилась на темный силуэт, возникший рядом с массивным столбом, поддерживающим крышу.

Силуэт выждал мгновение, неторопливо двинулся вперед… и вышел из тени.

Воин действительно могуч. Из-под мокрого плаща виден кожаный нагрудник с нашитыми на него металлическими пластинами, кожаные штаны и сапоги. В правой руке воина черный посох, сверху донизу испещренный зарубками. На поясе – чекан и кинжал.

Волосы – не седые, а черные. Стриженные очень коротко. На левой щеке и подбородке – многодневная щетина. На правой – жуткий шрам от ожога…

Он посмотрел мне в глаза взглядом, в котором не было ничего человеческого. Потом прошел мимо, просунул руку в клетку с «котобелкой», выдернул свой нож и одним движением стряхнул с него кровь.

«Кром по прозвищу Меченый…» – запоздало вспомнила я, вцепилась рукой в прутья решетки и изо всех сил вдавила ногти в ладонь, чтобы боль помогла мне удержаться в сознании.

Глава 4
Принц Неддар Латирдан
Пятый день четвертой десятины второго лиственя

– Ты выглядишь, как настоящий хейсар[43], ашер[44]! – воскликнул Вага.

Принц Неддар затянул ремень левого налокотника, несколько раз сжал и разжал кулак, а потом продемонстрировал побратиму прядь своих волос:

– Видишь, светлые! И глаза у меня синие! То есть я – настоящий Латирдан.

– Да я не про внешность, – улыбнулся горец. – А про оружие, одежду…

Принц пару раз подпрыгнул на месте, прислушался к звукам, которые издавало снаряжение, потом проверил, как выходит из ножен кинжал, и пожал плечами:

– Не одежда красит человека, а человек – одежду, не так ли?

– А я о чем? – развеселился Вага. – Тыдвигаешься, как хейсар, смотришь, как хейсар, дышишь, как хейсар.

– Так бы сразу и сказал, – ворчливо пробормотал Неддар. – А то «оружие», «одежда», «обувь»…

– Про обувь я ничего не говорил, ва-а-аше вы-ы-ысочество! – ехидно оскалился побратим. – Наверное, потому, чтовы ее еще не надели.

Принц посмотрел на свои босые ноги и ухмыльнулся:

– За «вы» получишь… в печень! Вот только обуюсь. Кстати, если бы граф Рендалл увидел меня в таком виде, он, наверное, упал бы в обморок: по его мнению, наследники престола Вейнара даже в походе должны ходить обутыми, исключительно по коврам и степенно, как старейшины, разменявшие седьмой десяток лиственей.

– А по ночам – спать. Желательно в обществе законной супруги.

– Супруги-то зачем? – не понял принц.

– Как это? – притворно удивился Вага. – Ты что, до сих пор не знаешь, зачем нужны супруги и откуда берутся наследники?

– Э-э-э… нет!!! – пожал плечами Латирдан. И жизнерадостно расхохотался.

– Какой ужас!!! – Горец вытаращил глаза, потом задумчиво почесал затылок и посмотрел на походную кровать своего побратима: – Вот возьмем Карс, и я устрою тебе тренировку.

– Ты?!

– Ага! Приведу какую-нибудь прелестную пленницу, усядусь на краешек твоей кровати с мехом вина и буду помогать тебе советами.

– Знаю я твои советы, – хохотнул принц. – И помню, чем заканчиваются попытки делать по-твоему.

Вага виновато опустил взгляд и почесал поясницу, все еще помнящую «ласку» отцовского кнута.

В этот момент полог, занавешивающий вход, откинулся, и в шатер ввалился насквозь мокрый сотник Арзай по прозвищу Белая Смерть:

– Силы твоей деснице и зоркости твоему взору, ашер! Мы готовы.

– Отлично! – Принц торопливо натянул на ноги сапоги, закрепил на поясе моток веревки и сгреб со стола перевязь с алчигами[45]. – Идем…

Сотник склонил голову, развернулся и первым выскользнул наружу.

Граф Рендалл стоял в десяти шагах от шатра и, судя по угрюмому выражению лица, готовился к очередной попытке исполнить свой вассальный долг. Увидев принца Неддара, облаченного в кожаный нагрудник, налокотники и наголенники, он откинул капюшон плаща, возмущенно раздул ноздри и сделал шаг вперед:

– Ваше высочество! Вы не должны покидать лагерь! Это опасно!!!

– Да вы что? Правда, что ли?

Проигнорировав издевку, командующий Первой Тысячей королевства Вейнар нахмурил брови, с хрустом сжал здоровенный кулак:

– Вы – единственный наследник его величества, значит, обязаны себя беречь!

– Прежде всего я обязан заботиться о своем королевстве, то есть о тех, кто в нем проживает, – тоном, не терпящим возражений, заявил принц. – В мирное время – обо всех, а в походе – о солдатах.

– Вы – настоящий полководец, – без тени лизоблюдства сказал тысячник. – Однако…

– Граф! Давайте не будем тратить время на пустопорожние разговоры. Армией командую я. И ответственность за принятые решения тоже несу я.

– Да, но…

– Никаких «но»! Я не собираюсь штурмовать Карс в лоб! И осаждать – тоже! Ибо знаю соотношение потерь между атакующими и обороняющимися. Жизни моих солдат – это самое ценное, что у меня есть, и я сделаю все, чтобы их сохранить.

Латники, стоящие по обе стороны от входа в шатер, одновременно грохнули перчатками по нагрудникам и снова превратились в статуи.

Принц усмехнулся:

– Видите, граф, даже простые воины понимают, что я прав.

– А если вылазка не удастся и вы погибнете?

– Если я погибну, то вы развернете армию и отправитесь обратно в Аверон, – рявкнул Латирдан. – И будете молить Вседержителя, чтобы он послал моему отцу еще одного сына.

– Простите, ваше высочество, но…

– Граф!!! Выпытаетесь мне перечить?

Услышав от принца фразу, которая в устах его грозного отца всегда означала чью-то неминуемую смерть, командующий Первой Тысячи нисколько не испугался: упрямо выдвинул подбородок, нахмурил брови и тряхнул головой:

– Я делаю то, что обещал своему сюзерену!

Принц сжал пальцы на рукояти кинжала и перетек вперед:

– А я – то, что должен себе, королевству и вассалам моего отца! Поэтому мнелучше не мешать.

Заглянув в его глаза, тысячник сглотнул, хрустнул пальцами… и криво усмехнулся:

– Что ж, тогда я иду с вами!

– Хорошо! – мгновенно успокоившись, согласился принц. – Я вас возьму, но только в том случае, если вы сделаете вот так…

И, разбежавшись, легко запрыгнул на торчащий неподалеку валун.

Граф Рендалл подошел поближе, оценил высоту валуна и посмотрел на принца снизу вверх:

– Не касаясь руками?

– Естественно! А еще – бесшумно, – кивнул Неддар. Потом подмигнул ухмыляющемуся Ваге и так же легко спрыгнул на землю.

Тысячник провел пальцем по мокрому камню, полюбовался на слой грязи на своих сапогах и… щелкнул пальцем по нагруднику:

– В латах не запрыгну.

– А если и запрыгнете, то поднимете на ноги весь Карс[46], – кивнул принц. – Кроме того, вы привыкли сражаться в доспехах, а не в коже.

– Что ж… Тогда я буду ждать вас у ворот.

Высоченная городская стена Карса напомнила принцу скалы у Кафарского водопада: по ее поверхности сплошным потоком стекали струйки дождевой воды, из узких щелей между каменными блоками, подобно тине и водорослям, торчали травинки, а бездонный ров, воняющий нечистотами, походил на омут, в который так любила прыгать ребятня.

Усилием воли прогнав прочь воспоминания о детстве, он привычно стукнул ладонью по камню, убедился, что крошиться тот не собирается, потом сбросил с плеч бурку и передвинул на грудь перевязь с алчигами.

Вага, возникший из-за его плеча, вскинул голову вверх и удовлетворенно улыбнулся.

«Отличная погода для набега…» – «перевел» его улыбку принц. И кивнул в ответ: – «Ага!»

«Ты – первый?» – жестом спросил побратим.

«Да…» – Неддар вскинул над головой сжатый кулак и описал им небольшой круг.

Из темноты тотчас же выдвинулся конец здоровенной слеги и ткнул его в предплечье.

Представив себе завистливые взгляды вцепившихся в нее воинов, принц усмехнулся, поудобнее взялся за мокрое дерево, поставил ногу в сцепленные «стременем» руки побратима, подпрыгнул… и в мгновение ока взбежал к середине стены. Потом слега остановилась, и принцу пришлось удерживать равновесие на мокрых камнях.

Удержал. Правда, не без помощи тех, кто поднимал слегу. Потом нащупал перекладину, примотанную к слеге в двух локтях от края, и, перебирая руками, сполз чуть пониже, чтобы упереться в нее спиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шлепок ладони – страховка при падении.

Вернуться

2

Спата – обоюдоострый меч длиной 60–80 см.

Вернуться

3

Иннар – морской хищник с шероховатой кожей, используемой для обтягивания рукоятей оружия. Рукояти, обтянутые кожей иннара, не проскальзывают в ладони.

Вернуться

4

Маграсс – королевство, лежащее южнее Кейларии.

Вернуться

5

Вседержитель – старший бог местного пантеона.

Вернуться

6

«Беседа с Господом» – пребывание в железном шкафу, в створках и стенках которого были закреплены десятки острых шипов-лезвий, расположенных так, чтобы не повреждать ни один из жизненно важных органов. Аналог «Нюрнбергской девы». В 1515 году виновный в подлоге промучился в ней три дня.

Вернуться

7

Аверон – столица королевства Вейнар.

Вернуться

8

Здесь и далее название промежутков времени и т. д. будет приводиться в привычных нам единицах.

Вернуться

9

Паровочный ящик – ящик, предназначенный для гнездования голубей.

Вернуться

10

Ветерок – местное название почтового голубя.

Вернуться

11

Носач – местное название дикого голубя.

Вернуться

12

Машикули – навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен.

Вернуться

13

Один из самых одиозных богов местного пантеона.

Вернуться

14

Голубку, покрытую непородистым сизарем, умертвляют. Считается, что в дальнейшем из-за эффекта телегонии она будет рождать только чиграшей – породистых голубей с генетическими изъянами.

Вернуться

15

Листвень – весна. Второй листвень – второй месяц весны. В году – 12 месяцев. В месяце – сорок дней.

Вернуться

16

Дэйр – одна из двух лун Горгота.

Вернуться

17

Палец – мера длины, равная 8 см.

Вернуться

18

Поветь – нежилая пристройка к дому для хранения хозяйственного инвентаря.

Вернуться

19

Лиственей – т. е. лет. Год на Горготе на четверть длиннее земного.

Вернуться

20

Черная дверь – дверь для простолюдинов. Белая – для дворян.

Вернуться

21

Ларрат – бог удачи, считается покровителем воров.

Вернуться

22

Смотрит не на меня – расхожее выражение, аналог нашего «не везет».

Вернуться

23

Резак – местное название вора, промышляющего на улице. Произошло от названия короткого острого ножа, с помощью которого они срезают кошели.

Вернуться

24

Роза – женщина легкого поведения.

Вернуться

25

Синева – белая горячка.

Вернуться

26

Копье – мелкая серебряная монета. Равна 20 медным.

Вернуться

27

Смирениия – наше «здравствуйте».

Вернуться

28

Мелор – город на западе королевства Вейнар.

Вернуться

29

Братство Пепла – местное название гильдии уголовников. Членов братства иначе называют Серыми.

Вернуться

30

Слово – клянусь.

Вернуться

31

Серый – в просторечии член Братства Пепла.

Вернуться

32

Божественное Прощение – помилование в случае обрыва веревки.

Вернуться

33

Белогорье – королевство на юго-востоке Вейнара.

Вернуться

34

Изумрудная Скрижаль – священная книга Ордена Вседержителя.

Вернуться

35

Облако – аналог нашего нимба.

Вернуться

36

Солнце и книга – символы Вседержителя.

Вернуться

37

Жонглер – странствующий сказитель, певец, часто музыкант или фокусник.

Вернуться

38

Снежень – зима.

Вернуться

39

Алат – королевство на юге Вейнара.

Вернуться

40

Эрраты – один из самых воинственных народов Горгота. Проживают севернее Вейнара.

Вернуться

41

Омман – королевство на востоке Вейнара.

Вернуться

42

Ворониха – жены получают прозвище, созвучное прозвищу мужа.

Вернуться

43

Хейсары – народность, проживающая на севере Вейнара.

Вернуться

44

Ашер – старший брат. Уважительное обращение к вождю у хейсаров.

Вернуться

45

Алчиги – ножи, с помощью которых горцы взбираются на отвесные стены домов-башен.

Вернуться

46

Город на севере королевства Алат, недалеко от границы с Вейнаром.

Вернуться