Андрей Никитин
СКЕПТИК

Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха:
– Что такое хорошо, что такое плохо?
У меня секретов нет, слушайте, детишки,
Папы этого ответ помещаю в книжке…

Владимир Маяковский.

Смерть – не повод отказаться от жизни.

Андрей Никитин (Временная могила)

Посвящается моему другу и троюродному брату, Станиславу Гончаруку, который знает, что я скажу, до того, как я это сказал.

Часть первая
Ужас открывает глаза

Глава 1
Божественный символ

Эта история произошла в городе Зорецк. Многие скажут, что подобного не может быть, ведь всё в мире подвластно законам физики и логическим правилам. Но иногда, правила словно меняют форму, подстраиваются под нечто другое. Так и произошло в небольшом, тихом городе на окраине Украины, где в очередной раз в неравной схватке встретились силы добра и зла.

Как проявляет себя зло? Что происходит, когда его нет, и чем вызван факт его появления? Зло не хочет сидеть, притаившись. Оно ищет развлечений, как пьяница в праздник, бродя по городу. Оно желает быть значимым, быть принятым в общество, быть бо́льшей половиной сосуда человеческих эмоций. Наполниться этому сосуду мешает добро. Оно сдерживает все негативные качества оппонента. Но зло не отступает. Потеряв цель, оно идёт дальше, поднимаясь на ноги, ступая вдоль улиц, и каждый его шаг отдаёт в ушах людей криками боли, гнева и ненависти. Где есть зло, там, как тень, есть добро. Оно незримо присутствует, выслеживает эту тень, и уравновешивает жизнь, оттирая те места, которым удалось испачкаться слишком сильно.

Зло в городе Зорецк когда-то давно проявило себя, но его одолели и спрятали, лишив силы. Оно лежало, беспомощно наблюдая за смехом людей, за радостью в глазах, за улыбками на лицах в солнечный день и накапливало гнев. Зло спало до определённого момента. Оно спало больше пятидесяти лет, пока вновь не проснулось, но задолго до этого появился источник защиты…

Майский вечер 1968 года дышал прохладой. Бушевала буря, внезапно охватившая город холодными руками. Здание роддома сотрясалось, словно судно в шторм. Свист и скрежет вынудили запереть окна. Молния освещала кроны деревьев, напоминавшие зеленоватые бушующие волны. В палате лежала Жанна. Вот-вот должны были начаться роды. Её увезли под звуки грома, пробегавшие вдоль коридоров. На улице стояла её мать и глядела в небо, держа кулаки, переживая за дочь и отворачиваясь от подхваченного ветром мусора. Молнии вгрызались в небо длинными и тонкими зубами, оставляя в глазах женщины яркий образ паутинных разветвлений. Женщина глядела на здание, с крыши которого слетали куски шифера, как листья с деревьев. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз в городе была подобная буря, но не могла. Где-то словно сталкивались тяжёлые вагоны. Молния освещала потёртые надписи на стенах здания, как фотоснимки зафиксировавшие радостные моменты жизни. Роды должны были уже начаться. Минуту назад Жанна в последний раз махнула из окна, перед тем, как её увезли. Безутешная будущая бабушка стояла на улице. Начинался дождь, а она была без зонта. Улица пуста, лишь ветер гулял вдоль города, терзая деревья и гоняя обёртки пустых сигаретных пачек. Женщина глядела в верхние окна, рассчитывая увидеть счастливое лицо дочери и ребёнка.

Под грохот дождя в роддоме стонала Жанна. Её лицо покрылось потом, она сжимала простынь, впиваясь в неё ногтями. Виднелись белые косточки и голубые вены на молодых кистях. Акушер подбадривала её, слушая, как разрывается за окнами гроза, бросая пучки грохота в здание.

– Это ничего. Не волнуйтесь, – говорила акушер, – всё будет хорошо. Дышите глубже, не думайте ни о чём кроме ребёнка.

Жанна стонала и сжимала кулаки, а на улице бушевала гроза. Сильнейшая гроза за последние двадцать лет. Вера Игоревна стояла на улице и глядела в окно, ожидая, когда ей разрешат взглянуть на новорождённого. Она ощущала, что эта ночь отличается от остальных. Казалось, сам создатель наблюдал за зданием роддома и гневался на что-то, сотрясая улицы и город гибельным дыханием. Вера Игоревна, мёрзнущая на ветру, глядела, как молния делила небо на части. За несколько секунд до того, как у неё родилась внучка, она, открыв рот, глядела в небо. Лицо её, освещённое вспышкой, стало стального цвета, глаза блестели, как два изумруда. Вера увидела над зданием роддома молнию, напоминавшую сложенные вместе ладони. Блик исчез, оставив в воспоминаниях навсегда выжженный образ ладоней. Сопоставив время родов с молнией, женщина поняла, что родившаяся девочка не просто так появилась на свет. Она особенная. Она единственная с подобным знаком. На теле новорождённой была маленькая родинка, по форме напоминавшая сердечко. Девочку назвали Таня.

– Жанна, – говорила бабушка, обращаясь к молодой роженице с младенцем на руках, – твоя дочка особенная. Она отмечена богом. Ты понимаешь это?

– Не говори глупостей, мама, – сказала уставшая Жанна, держа ребёнка и стараясь отвлечь его от крика, – моя Танечка самая красивая. Конечно она особенная.

– Да, она прекрасна, – сказала Вера, – но помни о том, что я сказала. Эта девочка изменит нашу привычную жизнь. Береги её, Жанна.

– Посмотрим, мама, посмотрим, – сказала Жанна, – может и изменит. Мою жизнь она уже изменила.

Жанна ещё не знала, насколько права окажется её мать. Для Жанны теперь было радостью просто полежать. Стало легче. Ветер за окном шумел как прежде, но теперь он успокаивал. Ей казалось, что за окнами поют ангелы, бряцая по арфе тонкими пальцами. Дождь, стучащий по крыше, напоминал их радостный безудержный танец. Жанна держала на руках кричащего ребёнка и улыбалась. По телу блуждала боль, но женщина ощущала только радость и облегчение. Она не слушала мать, понимая лишь, что дочь самая лучшая и больше всех достойна любви. Улыбка светилась на лице, перечёркивая боль, делая усталость прозрачной и гладкой, как вода в бассейне. Жанна держала на руках девочку, ещё не зная, как много будет зависеть от этого ребёнка. Ей было хорошо. Необычное чувство новизны окутало её влажными тёплыми руками. Она ощущала мокрое тельце и тёплое быстрое дыхание. Было душно. Ребёнок лежал и плакал. Девочка была маленькой, хрупкой и уязвимой. Её бабушка оказалась права. Таня действительно спасла город, однако ждать этого пришлось больше сорока лет.

Загадочные события в городе Зорецк начались в 2010 году. Отдалённый тихий городок, манящий лестным пейзажем, где не бывает автомобильных пробок по выходным, нет проблем с покупкой молочных продуктов, а воздух всегда чист и свеж. Люди ведут размеренную жизнь, ни за что не переживая, ощущая себя на курорте. В 2010 году в Зорецке прошла череда происшествий, встрепенувших город. Таких несчастий горожане не переживали более пятидесяти лет. Несколько человек сошли с ума, многие переехали, некоторые погибли. Большинство выжило. Некоторые из выживших, не сошедшие с ума, до конца жизни видели кошмары, непременно связанные с событиями лета 2010 года.

Ничего не происходит без причины. Она всегда незримо присутствует, как влага в воздухе. Она может быть незначительной, как потухшая спичка, не давшая возможности подкурить, может значительной, как автомобильная авария из-за разговора по телефону, или падение мужчины с моста, решившего, что лишняя стопка блестящей на солнце жидкости не сделает из человека посмешище. Причиной рождения котят в доме Натальи Визитенко стал племянник, который в марте 2008 года случайно выпустил кошку на улицу, до этого она была за пределами дома лишь в зоомагазине. Даже не осознав, что произошло, мальчишка убежал гулять. Спустя два месяца кошка принесла котят, это привело в шок Наталью, которая едва не потеряла сознание, усевшись прямо на ковёр. Причиной сломавшегося трактора у Николая Трухи, служил загрязнённый мусором воздухоочиститель, из-за которого мужчина не попал вовремя на работу, а его жена, послужившая мишенью для вымещения злости и получившая по лицу, два дня не выходила на улицу.

Причину событий лета 2010 года, послужившую многочисленным смертям, как выяснилось, следовало искать за два года до этого. Всему виной был пожар, случившийся в доме номер 7 по улице Древесной. Жаркий, всепоглощающий, шумный пожар. От звука и треска которого приходит в трепет опытный пожарник, держащий оранжевыми перчатками шланг.

2008 год. Григорий Скрипач стоял посреди улицы, неловко шатаясь. Он смотрел на пылающий дом. Глаза, как отшлифованные морские камушки, в которых горели две спичечных головки. Из окон дома, служившего ему всю жизнь, вываливались языки огня, пуская в небо чёрные клубы дыма. С задней стороны лопнуло стекло и щедро разбросало по двору разных форм осколки. Горящие доски выпадали на зелёный газон, пуская искры. Ошмётки горелого дерева уничтожали цветы на клумбах под окнами, разламывая стебли и сжигая мягкую ткань. Пепел разлетался с крыш, создавая подобие снега. Шифер лопался и отстреливал в стороны, заставляя зевак пригибаться.

Старик смотрел, как дрожали руки. Усеянные полосками старческих морщин и натёртые, сейчас они были похожи на мятую резину. Чёрные от сажи и ободранные до крови, руки горели, будто он держал их в кипятке. Старик глупо смотрел на них, будто хотел обвинить в беспомощности и собирался выиграть дело в суде, ибо бездействие есть преступление.

Он положил руку на голову, пытаясь вспомнить момент ошибки, будто каждый просчёт выделялся на макушке неумелым бугорком. Залипшие от пота седые волосы всегда покрывала кепка, и сейчас он сам удивился, не обнаружив её. Второй рукой он держался за сердце. Глухими ударами тамтама оно отдавало в ушах, перебивая шипение и грохот огня.

Когда он недосмотрел? Скорее всего, когда пришёл домой, а лучше сказать приполз и уснул с сигаретой. Точнее сказать он не мог. Сколько раз он засыпал с ней и просыпался целёхонек. Кто бы мог подумать? Старик рассуждал как мальчишка после трёпки отца за позор на родительском собрании. А может что-то с проводкой? Розетка в кухне давно искрила. Он вцепился за эту мысль, как в шпаргалку на экзамене. Она его успокаивала, она помогала ему пережить то, что случилось, она снимала с него вину. Скорее всего, розетка подвела, как и руки.

Суд приговаривает к смертной казни через сожжение.

Старик подумал, что едва избежал смерти. Сейчас он приходил в себя, но голова была тяжёлой, будто из бронзы, а уши словно набиты ватой.

Дом, служивший столько времени, переживший родителей, родного брата, проваливался в никуда, как ядро, упавшее в болото. Он словно выражал недовольство за беспечный образ жизни Григория. Алкоголь впитался даже в одежду. Дым сигарет осел на лёгких, как краска на стенках банки. Для возраста и состояния Григория недурно, что он жив. Что было бы, если бы он вместо алкоголя пил томатный сок, а вместо сигарет бегал? Этот вопрос не раз звучал в его жизни. Задавал его и лечащий врач. Григорий старался не думать над вопросом, стыдясь возможного ответа и уклончиво переводя тему.

Старик стоял и глядел на огонь, танцующий в разбросанных осколках, в стёклах стоящих машин и глазах паникующих людей. Григорию было стыдно и страшно. Только в этот момент он осознал, что у него больше нет ни семьи, ни друзей, ни дома. Он остался один.

Григорий смутно вспоминал что произошло. Накануне он, как обычно прошёл через калитку. Было весело и легко. Вечер пел колыбельную, ноги несли, будто не касаясь земли. Входные двери мягкие как перина. Перед глазами всё крутилось, как в водовороте. Григорий плыл сквозь густой воздух. Свет солнца освещал путь к смятой кровати, от которой давно попахивало чем-то противным. Напевая мелодию детства, он сбросил обувь на пол, и, коснувшись лицом подушки, провалился в черноту. Пустота вокруг начала кружиться, он отдалялся от мира, как брошенный в океан камень. Григорий улетел, кружась на кровати, будто она стояла на огромной пластинке граммофона. Но он недолго был в волшебном мире снов. Его разбудил сосед. Могучая кисть, как молот кузнеца вырвала Григория из сна, будто сорняк из земли. Григорий очнулся в руках Игоря, чьё тёмное лицо, крутилось перед ним. В глазах играл свет заходящего солнца.

– Пожар! – кричал Игорь и оглядывался. Руками он держал затёртую клетчатую рубашку Григория. От резкого подъёма оторвалась верхняя пуговица и отскочила на пол. Игорь держал так крепко, словно в руках был тюбик зубной пасты, и он собирался выдавить содержимое, не откручивая колпачка. Две секунды и Игорь отпустил Григория, позволив упасть спиной на бугры одеяла. Он понял, что старик пришёл в себя. Игорь метнулся к комоду у дальней стены комнаты, начал рыться в нём. По потолку над ними, казалось, бегали лошади, это удивило Скрипача. Он подумал, что не до конца проснулся или остатки алкоголя не спешили покидать его, одаряя слуховыми галлюцинациями. Над головой грохотало и стучало, и это был не сон. Звук слишком отчётливый и пугающий. В окно вливался свет, слишком близкий, чтоб быть солнечным. Было душно. Грохот и яркий свет составили одно целое. Григорий пытался понять, что происходит. Он встал, но сказанные соседом слова не доходили до пункта назначения. Ноги едва держали худое тело, пропитанное до подошв обуви алкоголем.

– Бежим скорей! – крикнул Игорь. Его белая майка со следами пятен под мышками и седина в голове подсвечивались уличным заревом, – пожар, Гриша! Дом горит.

Прежде чем Григорий успел удивиться, могучая рука Игоря, покрытая тоненькими волосами, толкнула его к выходу. Он выскочил в двери, на ходу пригнувшись. Ноги, запущенные ударом соседа, неслись через комнату. Сверху над головой громыхало и трещало. Григорий ощутил духоту и слабость. В глазах появилась ясность на то короткое время, необходимое чтоб покинуть дом. Вслед за ним, держа документы, выскочил Игорь. После спёртого воздуха, тело обдало прохладой. Шум и треск стали сильней. Григорий рефлекторно прикрыл голову рукой. Он остановился перед калиткой и оглянулся, чтоб увидеть, что случилось. Огонь полыхал на чердаке, охватил боковую часть дома. Игорь оттолкнул соседа к воротам. На улице стояли несколько человек и наблюдали за происходящим. Солнце померкло на фоне оранжево-красных цветов. Григорий, подталкиваемый Игорем, выскочил за ворота собственного дома, служившего более шестидесяти лет. Один из соседей, Борис, похлопал старика по плечу. Яркие глаза оценили Скрипача на наличие ожогов, затем он перевёл взгляд на дом и наблюдал за самой запомнившийся сценой текущего лета. Борис почесал нос и чихнул. Девушка, стоявшая за их спинами, пожелала Борису здоровья. Скрипач оглянулся и увидел Люду, жившую на два дома дальше. Она выглядела старше своих тридцати пяти лет. На ней была рубашка, сквозь которую просвечивал лифчик, и джинсы. На голове зелёно-голубая косынка. Рукой она прикрывала рот. Ярко зелёные глаза выражали удивление. Подкатанные штанины джинсов, создавали ассоциацию прогулки по берегу песчаного пляжа. Игорь всунул ему документы, которые Григорий держал в комоде, в замызганном помятом файле.

– Держи, – сказал Игорь и стал рядом, повернувшись лицом к дому. Игорь чувствовал облегчение. Он спас друга и сиял, как оруженосец, охраняющий рыцаря. На светлом лице грубо, словно скальные выступы, выделялся свод бровей. Над ними капли пота, отсвечивающие серебром в зареве огня. Григорий будто попал в старый фильм, который сменялся кадр за кадром. Вот он спит в комнате, где в некоторых местах обои отошли и болтались как паруса, вот следующий кадр, где он бежит вдоль комнат со смешным видом, похожий на загнанного кролика, и финал, где зрители наблюдают самую кассовую съёмку сезона, а он стоит во главе, с глупым лицом, и трогает мокрую от пота макушку. Раздался треск лопнувшего стекла и звук рассыпанных по плинтусу осколков. Григорий заворожено смотрел на огонь. В голове гудело. Он был готов к тому, что потеряет сознание, но ничего подобного не случилось.

И шторм, бывало, обойдёт нас стороной…

Григорий услышал голос. Странный писк, будто мышь, защемившая хвост, звала на помощь.

– Ты сжег дом. Это твоя вина, и ты знаешь это, – произнёс голос.

Григорий огляделся, чтоб понять действительно ли этот голос у него в голове, или остальные тоже его слышат. Все смотрели на огонь. Голос вновь пропищал:

– Ты старался это спрятать, но ему надоело ждать. Ему надоело ждать, Гриша. Оно хочет проснуться!

Григорий узнал голос. Это был голос погибшего брата. Всё было так давно, что он уже почти забыл. Григорий старался отогнать подобные мысли, тряхнул головой и перевёл взгляд на руки. В одной из них вяло лежал паспорт, документы на дом и ещё какие-то бумаги в целлофановой плёнке. Звук сирены слишком близко. Григорий оглянулся. Пожарный автомобиль подъезжал к дому, на ходу выскакивали ребята в жёлтых костюмах с чёрной обувью. Стеклянные маски отражали пламя. В стёклах домов появился мелькающий как курсор синий блик проблескового маячка. Люди мгновенно расступились, пропуская машину. Одинокий пожарник бежал к дому со шлангом. Светоотражающие белые полосы на штанах подсвечивались огнём. Даже на середине улицы, в двадцати метрах от дома, жар был настолько сильным, что казалось, можно обжечь лицо. Соседи смотрели на горящий дом. Некоторые пытались помочь, некоторые даже не выходили из собственного огорода, наблюдая, как огонь с треском и свистом разыгрывал последний концерт. Пожарные разматывали шланги. За всем этим, с пустым, как заброшенный колодец лицом, наблюдал хозяин дома. Взгляд вырисовывал обречённость. Капли воды от гидранта брызгали на лицо и смягчали жар. В брызгах была видна радуга. Вскоре, на улице собирались мелкие лужи. Кучка детей разного возраста делилась впечатлениями. Сзади к Григорию подошёл Игорь Божков, сосед и друг детства, спасший ему жизнь. Игорь положил руку на плечо. Остатки алкоголя выветривались из Григория, будто его пропускали через сушилку. Лицо, хорошо освещённое огнём, стало красным, глаза блестели, отражая пламя.

– Что мне делать? – спросил Григорий друга. Игорь вздохнул. Одним вздохом он сказал больше, чем мог бы выразить словами. На лбу блестели капли пота. Он готов был принять друга на несколько дней в дом, но Григорию эта затея не нравилась.

Нет, Игорь, я не могу.

Этот разговор прошёл без слов, посредством взглядов.

– Завтра будем думать, Гриша, – сказал Игорь. Он вдруг испугался, будто горел его собственный дом. С одной стороны хотелось помочь старому приятелю, но с другой, что будет, если его оставить на ночь, и он не захочет утром уходить, просто потому, что некуда? Бросить его тоже не дело. Столько лет соседства и пережитого вместе. Игорь посмотрел горевшими глазами на Григория. В груди будто скакала белка.

– Надо жить дальше, – сказал Игорь и хлопнул Григория по плечу.

Этот день, 20 апреля 2008 года, стал переломным для жителей Зорецка, но они об этом узнали лишь спустя два года. Самое худшее ждало их впереди. Причиной будущих бед был пожар. В этот день, спавший долгие годы Ужас, приоткрыл один глаз.

Глава 2
Два года спустя

11 июня 2010 года.

Давно забыт пожар, звучавшие сирены и плач детей. Руки перестали дрожать. Сердце успокоилось. Прошло два года. Город накрыло лето 2010 года. Пахло цветами.

Зорецк расположен в Ивано-Франковской области, между городом Ворохта и Татаров. Маленький городок, где все друг друга знают и здороваются при встрече. К достоинствам можно отнести обилие туристов в курортные периоды. Зимой поросшие деревьями горы превращаются в громадные катки, а летом открыты туристические маршруты через близко расположенный лес. Обилие дичи привлекает охотников и любителей дикой природы. Часто можно встретить легковые автомобили, стоящие у обочины, и родителей, показывающих детям белку, сову или диковинную птицу. Трасса проходит через город, и жители, пользуясь этим, выставляют у дороги столики с сувенирами, продуктами или просто старые вещи, которые могли приглянуться проезжающему мимо водителю.

День был жарким. По трассе пронёсся блестящего цвета шевроле, конусом поднимая пыль из-под колёс. Ярослав Шпелёв, сидевший за рулём, говорил по мобильному. Левой рукой он крутил баранку и время от времени объезжал появляющиеся из ниоткуда ямы. За много лет он не мог привыкнуть к ним. Они появлялись из года в год, каждый раз в новых местах. Белая рубашка Ярослава расстёгнута, из-под неё выглядывали волосы, которыми была щедро украшена грудь. На толстом безымянном пальце левой руки перстень с узором льва. Мужчина проехал и не обратил внимания на стоявших под деревьями ребят. Он говорил по телефону, всё остальное не имело значения. Краем глаза он увидел в зеркале заднего вида их дребезжащие силуэты, которые скрывала поднятая пыль.

Через несколько дней из двоих ребят останется только один, но Ярослав даже не обратит на это внимания.

Виталий Божков, полноватый пятнадцатилетний парень с мягким лицом и тупым, как рукоятка молотка подбородком, стоял у дороги. Ростом метр шестьдесят, он весил почти семьдесят килограмм. Тёмные волосы всегда аккуратно причёсаны. Он ходил с глупым лицом, которое выражало недовольство касательно лишнего веса. Виталий жил в собственном мире, старался не общаться ни с кем лишний раз, предпочитая одиночество. В связи с этим он боялся остаться один в старости. Его слабым местом было сладкое и телевизор. Одно замещало другое и переплеталось друг с другом, как стебли дикого винограда. Бывали дни, когда он просиживал до поздней ночи перед телевизором, и как собака Попова, реагировал на ящик чувством голода. Он жевал что-то под переключающиеся рекламные ролики, под возгласы Шварцнейгера, или смех Аткинсона, сидя в сером свете телевизора, бросая к потолку громадную тень. Виталий сам себе не мог признаться, что чувство голода и телевизор стали неразделимыми как жёлтая и голубая полоски на флаге Украины. Самым страшным было безразличие того, что он жуёт. Он жевал, а на следующий день, увидев его, ребята шептались, склонив головы, словно во время молитвы. Всё чаще звучали синонимы слова «Толстяк». Как ржавчина на стальном замке его запертой в тело души, распространялось чувство неполноценности. Этот комплекс присущ всем застенчивым людям, а за ним на цыпочках следовало ощущение слежки и угрызения совести. Каждый раз, как Виталий думал об этом, он запирался в комнате и смотрел телевизор, одновременно потребляя что-то вкусненькое, будь то печенье или бублик. Игнорируя упрёки матери, он тайком скрывался от людей, подобно подводному пауку. Страх, как пузырь воздуха, наполнялся всё больше, грозя взорваться, если не получит отдушину. Этот сбросной клапан обнаружился в самом неожиданном месте.

Податливый отец Виталия, словно изоляция между двумя разрядами, служил лишь слабой прослойкой между матерью и сыном. Бесполезные фразы, которые он способен был сказать типа «Слушай маму» или «Задумайся над будущим», не влияли на изменение отношения Виталия к окружающему миру. Короткие выводы, что он успел сделать, не менялись никогда. Лишь дед способен был хоть в какой-то степени повлиять на Виталия.

Нельзя останавливаться, если упал лицом в грязь, – говорил дед, – попытки достичь цели уже возвышают тебя над толпой. Главное найти своё предназначение. Ты можешь есть сладкого сколько хочешь, – сомнительно сказал дед, – просто найди место в жизни, чтоб плюсы перекрыли минусы.

Дед похлопал внука по животу тыльной стороной ладони. Для Виталия мнение деда было важно лишь потому, что не противоречило его образу жизни. После подобной лекции Виталий представлял себя в будущем творческой личностью, идущей вверх по лестнице успеха. Пусть он не спортсмен и физические данные отстают, но его тешила мысль о будущих победах.

Когда ешь возле сортира, перестаёшь замечать одуванчики в саду.

Так Виталию было легче. Когда его обзывали, он глядел на обидчика и думал: Ну и кем ты станешь в будущем? Затем придумывал варианты, в которых все утонут в трясине глупости, а он, как Мазай будет плыть над ними и поучать.

По вечерам, посыпая сахаром хлеб, намазанный маслом, он мечтал о будущих успехах. Дейл Карнеги как-то сказал, что критика это замаскированный комплимент. Виталий, идя по тропинке, построенной на этом принципе, ошибочно приписал себя к категории людей, играющих в беспроигрышную лотерею. Он смотрел на всё свысока, как капитан корабля, плывущего по молочному океану, среди шоколадных скал, слушающий, как утопающие считают его калории.

– Ну что Тубус, пошли? – спросил Женя.

Частенько Виталия называли не по имени. Кличку Тубус ему придумал Евгений Майков, живущий дальше по улице. Они раньше часто общались, пока Виталий не выбрал более широкую и калорийную тропу. После этого Евгений словно поменял полярность и пользовался доверчивостью Виталия в своих интересах.

Женя Майков вырос без отца. Улица заменила тёплый диван перед телевизором, а болтовня сверстников – советы родителя. Иногда Виталий и Женя гуляли вместе, но только, когда Жене было нечего делать. Евгений помыкал Виталием, как игрушкой. Он мог предложить спрятаться в чужом огороде и ждать хозяйку, наблюдая, как пищит и ноет Виталик, боящийся собственной тени. Женя мог быстро дать дёру и все орехи получал Виталик.

Утром мать Жени устроила лекцию на тему плохого влияния уличных мальчишек, на которых были жалобы от соседей. Да и в школе эти мальчишки упоминаются не в последнюю очередь. Во время таких разговоров Женя отводил глаза и кивал. Он не слушал, что говорит мать, но давал выговориться. Его взгляд и мысли уходили в сторону, надеясь скорее остаться в одиночестве. Он не любил, когда его поучают.

После таких разговоров Женя уходил на весь день, а приходил лишь поздно вечером, протестуя и наглядно демонстрируя, что провёл время с теми самыми ненавистными друзьями, предпочитая их матери.

Сегодня Женя хотел на время отделаться от матери и пришёл раздосадованный к Виталию, по дороге обдумывая, как бы сыграть на клавишах его доверчивости.

– Эй, Тубус, – крикнул Женя, когда в дверях дома показался Виталий. Он выглядел сонным, – пошли, покажу кое-что.

Виталий шёл к калитке, не торопясь, обдумывая отговорку, чем занимался бо́льшую часть времени. Всё это можно было прочесть по лицу, и Женя с лёгкостью это сделал. Прежде чем Виталий что-то придумал, Женя вновь заговорил.

– Я знаю, где лежит мёртвый скунс.

Новость привела в ступор Виталия, который пытался что-то припомнить. Он остановился, будто вагонетка, сошедшая с колеи, напрягся и изрёк:

– Какой скунс? Они у нас не водятся.

Он ждал, положив руки на заострённые уголки деревянных штакет. Улица была пустой, никто не слышал разговора.

– Ну как хочешь, – провокационно сказал Женя, не настаивая на том, чтоб Виталик вышел на улицу, – я просто пойду сфотографирую его, пока собаки не утащили. Ты не знал, что они иногда встречаются в нашем лесу?

– Где ты такое слышал?

Виталий глядел в глаза приятелю. Руки лежали на штакетинах забора.

– Ты идёшь или нет? – спросил Женя, игнорируя вопрос. Слышалось наигранное безразличие, но Виталий не ощутил этот запах опасности и обмана. Он посмотрел на обувь, думая как бы избежать дороги.

– Ладно, сейчас приду, – сказал Виталий и отошёл. Мышеловка захлопнулась.

Виталий недовольно пошёл к дому. Ему не хотелось выходить, не хотелось двигаться. Он хотел только сидеть перед телевизором с миской печенья в руках.

– Буду ждать в конце улицы, – сказал Женя, засунув руки в карманы. Он пошёл, пиная камни по дороге, отходя дальше от дома, чтоб Виталик не передумал.

Через двадцать минут они стояли на дороге. За их спинами был лес, мимо проезжали автомобили. Женя и Виталий бродили возле деревьев, ища в траве тушку животного, но ничего кроме давно издохшей собаки не было.

Грязный пупок Виталика выделялся кляксой на фоне синих шортов и красной майки, между которыми почти всегда была оголяющая живот щель. Виталик взял палку и упёрся как старик о трость.

– Я же говорил, у нас не водятся, – сказал полный мальчик, торжествуя. Женя смотрел на лежащее тельце собаки и не обращал внимания на окружающий мир. Он просто хотел убить время до вечера. Он был зол на мать, указывающую, что и когда делать, сжимая в кулак его собственное мнение. В этот момент мимо проехал блестящий шевроле, за рулём которого был Ярослав Шпелёв, сыгравший не последнюю роль в этой истории. Виталик на секунду встретился глазами с говорившим по телефону водителем. Мальчик не знал, что случиться через несколько дней, и что дальнейшие события косвенно свяжут его с этим мужчиной.

– Я наверно перепутал место, – сказал Женя, обратив внимание на приятеля. Жене надоело его общество. Он собирался уйти, но решил испытать последнюю возможность повеселиться.

– Наверно кто-то из ребят уже забрал тело, – сказал Женя, – если бы ты не собирался так долго. Мы бы успели.

– Я тебе не верю, – сказал Виталик, – мне надоело искать. Пошли отсюда.

Виталик бросил палку и направился обратно. Он думал, насколько глупо поступил, поверив Жене, но мысль о сладостях, ожидавших дома, обрадовала его и позволила забыть эту мелкую неприятность.

Женя обозвал Виталия подобием мешка картошки, и пошёл за ним.

– Меня мама ждёт, я пошёл домой, – сказал Виталик, но на самом деле хотел скорее спрятаться подальше от презирающих глаз и колкого языка.

– Иди, – сказал Женя. Он догнал Виталия и стукнул в плечо. Виталий едва не упал от неожиданности. Женя побежал вдоль дороги. Следом за ним, с видимыми усилиями, шлёпая босоножками об пятки, побежал Виталик.

Работа в огороде всегда была неблагодарной, но делать её надо. Это понятно взрослому человеку, но трудно объяснить это ребёнку, особенно если у него нет желания выполнять эту работу.

Виталик Божков поел. Предстояла работа в огороде, которая не слишком его привлекала. Он решил избежать своей участи и зашёл в гараж к деду в надежде провести тут некоторое время. Деда в гараже не оказалось. Виталик прислонился к стене гаража и наблюдал, как по улице идёт мужчина в соломенной шляпе с сапкой на плече. За ним виднелся старый обгоревший дом, два года назад ещё бывший жилым. Виталик вспомнил день, когда весенним вечером этот дом горел. От грохота было страшно выйти за ворота, повсюду бегали пожарные, соседи помогали оттащить ценные вещи. Дом не сгорел полностью, от него остались стены и часть чердака. Внутри всё обветшало. За два года многое обвалилось. Дети иногда лазают в этот дом, где жил Григорий Скрипач и где, как считают, водится привидение его брата.

Виталик сунул руку в карман и достал оттуда сосательную конфету. Бумажку он бросил на пол. Держа руки в карманах, он закатил языком конфету за щёку и осмотрелся в поисках деда.

Виталик был ленив. В утреннее время больше всего он боялся матери, которая была щедрой на раздачу заданий по хозяйству. В школе Виталик часто оставался дольше, чем нужно, на дополнительные занятия и пересдачи. Была в этом необходимость или нет, значения не имело, а плохие оценки только помогали в этом. Ребята своими насмешками, помогали эти оценки получать. Больше всего Виталик прославился на улице глупостью. Когда горел дом через дорогу, он единственный из уличных ребят не подошёл близко, даже не вышел со двора. Его легко можно было обмануть или перехитрить в любой игре. По большей части из-за этого клейма с ним предпочитали общаться, ощущая себя в его обществе умнее и авторитетней.

Жизнь отшельника, сглаженная сладостью, была не по душе, но работу он не любил ещё больше.

– Виталик! – услышал он голос матери из-за угла. Шаги приближались. Парень забежал в гараж. В тени стало легче дышать, в нос бил запах цвели. Иногда он прятался в гараже, и мать знала это. Когда он помогал деду, мать его не трогала, но если он прятался без дела, это заслуживало порицания. Виталик рассчитывал спрятаться за старым шкафом, но в этот раз, что-то подсказало ему иное место.

Тебя тут найдут, – сказал голосок подсознания. Парень глянул вверх, на чердачный люк. Виталию показалось, что наверху что-то упало, дёрнулось или зашевелилось. Какой-то звук, который манил его. Парень понял, что должен туда забраться.

Мать Виталика, Тамара, прошла вдоль дома, вытирая грязные руки о фартук. В старых башмаках и юбке, она была похожа на Золушку. Она оглядела двор, вошла в гараж, но сына нигде не было. Темнота в гараже заставила остановиться. Стали видны очертания предметов. В нос ударил запах старых тряпок и ржавого металла. Когда глаза привыкли, она зашла за шкаф, стоящий у стены. За ним никого не оказалось. Больше прятаться было негде. У неё на лице выступила вена, глаз дёрнулся. Со злостью она пнула старый ящик, мешавший пройти, и пошла к выходу.

– Виталик! – крикнула она, выйдя на свет. Никакого ответа. Она пошла по тропинке, ведущей к огороду. Мельком глянула через дорогу, на остатки сгоревшего дома. Тамара искала ребёнка, затем отправилась в огород, где было ещё одно место, чтоб спрятаться. Она была злой и недовольной, но даже не догадывалась, что именно сегодня Ужас проснётся окончательно.

Майор Дмитрий Суриков после работы прогуливался с собакой. Невысокий, широкий в плечах, крепкими руками он мог удержать собаку любой породы. Овчарка бежала с высунутым языком, натягивая поводок. Две лапы часто не касались пола, будто она старалась уподобиться человеку. Перед каждым деревом пёс притормаживал.

– Саймон! Donnerwetter[1], – крикнул майор и дёрнул за ошейник. В гражданской одежде, даже гуляя с собакой, он не расставался с оружием, ощущая телом исходящую от него прохладу. Собака давно стала напарником, оставаясь с семьёй, когда майор на работе.

Плавно рассеивало свет заходящее солнце и медленно плыло по чистому как озёрные воды, небу, готовясь скрыться. Фонари отбрасывали от собаки несколько теней. Они переплетались, и на полу образовалось подобие многорукого бога Сканду. Саймон обнюхал дерево, засовывая нос во все щели и продолжил исследовать местность. Суриков шёл дальше, думая о некоторых неприятностях. Однако он жил в спокойном городе и мог относительно крепко спать по ночам. Суриков любил контроль и часто показывал это примером. Он был твёрд, но справедлив. Умел признавать собственные ошибки. Он понимал, что должность начальника полиции возлагает определённые обязательства и определённые неудобства. Все преступники знали его в лицо, в подобных городках это не редкость. И это была одна из причин по которой он не расставался с оружием.

Он любил супругу, любил обоих сыновей. В отделении все относились к нему с трепетом и уважением.

Суриков посмотрел на собаку и припомнил как купил пса ещё щенком. Они были вместе уже много лет. Коричневого окраса, смышлёный он впечатлил хозяина, искавшего друга. Из багажника легковушки, в которой сидели четыре щенка, Дмитрий выбрал одного, приглянувшегося больше остальных.

Что-то в нём есть, – думал Дмитрий тогда, – этот без дела сидеть не станет.

Дмитрий уверенно делал такого рода выводы и в жизни. Он ушёл со щенком, довольный, как сытая кошка, лежащая на печи. Это было время, когда умерла его собака, линявшая как столетняя шуба в шкафу. Пёс был стар, и его можно было обнаружить, просто пройдя по следу из шерсти, как по коричневой скошенной траве. Дворняга по кличке «Батон», отправился в загробный мир, образовав в семье майора вакуум. Пустота угнетала и подавляла, но самое страшное, что он боялся к ней привыкнуть. Он привёл щенка в дом и на протест жены сказал, что такие собаки на вес золота, что он достал её по блату. Жена хмыкнула и запретила пускать собаку в дом. Дмитрий сделал вольер, так как будка не самое подходящее место для породистой овчарки. Пёс послушно подчинялся хозяину, проявляя дипломатические отношения к его супруге и детям. Он приветливо лаял, облизывался и будто знал все команды до рождения, как китайские игрушки со встроенной программой. Но в плохую погоду скулил и просил хозяина пустить на ночлег. Дмитрий, бывало, закреплял за собой такой подарок, пёс проскальзывал в приоткрытую дверь и спал на ковре. После нескольких таких ночёвок запрет на собаку в доме трансформировался на запрет собаки на кухне. Эти границы нахождения собаки постоянно менялись, в зависимости от времени года, настроения и количества людей в доме.

Всё это было недавно. Дмитрию казалось, что прошло всего несколько месяцев, хоть прошло уже два года. За это время он доверился собаке, словно прожил с ней всю жизнь. И вот, теперь уже взрослый пёс тащит Дмитрия по улицам, обнюхивая испражнения сородичей. Майор Суриков посмотрел в ясное пустое небо, которое наполовину почернело, и подумал, что для собак в плохую погоду не все привычки одинаково полезны. Он улыбнулся, глядя на пса, затем посмотрел на часы, и, дёрнув поводок, отправился в обратную сторону. Как полицейский он всегда был готов к трагедиям, понимал, что смерть реальна, её не избежать и его профессия обязывает не отворачиваться от трупа. Нервы покрепче, желудок тоже, хорошая реакция, и всё без проблем. Но то, что произошло этим летом, заставило его измениться.

В баре на одной из крайних улиц города играла музыка. Ветер разносил тихий джазовый ритм вдоль пустой дороги и колышущихся деревьев. Григорий Скрипач одиноко сидел за барной стойкой и держал в руке наполовину выпитый бокал пива. Круглые лампочки размером с мандарин встроенные в потолок, освещали небольшое помещение, отдалённо напоминавшее разделённый на несколько частей зал для выступлений. Было ярко и тепло, пахло пивом и сигаретами. Немногочисленные круглые столики, кроме двух, были пусты. Стол у окна занимала молодая пара. Парень что-то втолковывал девушке, оживлённо жестикулируя. Было видно, что он зол. Другой стол был занят четырьмя ребятами, один из которых с закрытыми глазами откинулся на обшитую дерматином спинку стула, его приятель держал рюмку в руке и готовился осушить одним глотком, ожидая волну горечи. Двое остальных беседовали, прислонившись лбами. Беседа больше походила на разборки в стиле американских вестернов. На столе стояли две пустые бутылки водки.

Такие компании в наше время собирались забить козла, не более, – думал Скрипач.

Мысль пронеслась у старика в голове и тут же исчезла, утонув в потоке влившегося прохладного пива. Он поставил стакан и устремил ясные, но слабеющие глаза на звук шаров. В дальнем углу бара играла компания, заняв оба бильярдных стола. Сквозь сигаретный туман старик видел парня в красной майке, который прицеливался кончиком кия в шар, приняв позу спринтерского бегуна перед стартом. Рядом с ним с сигаретой в зубах, мелом натирал кий его приятель.

– Ну как, папаша? – спросил молодой бармен старика. Скрипач был уверен, что этой фразой бармен хотел выпроводить его на улицу, но старался сделать это красиво, как и подобает хорошему служащему.

– Как всё стало грубо, – ответил Григорий и обвёл глазами бар, – кругом ощущается напряжение, тяжесть. Всё решается напором слов и силой.

– Сейчас такое время.

Бармен опёрся о стойку локтем и что-то смотрел в мобильном телефоне. Девушка, терпевшая парня, вскочила из-за столика и пошла к выходу, по пути надевая на плечо сумочку. Её волосы болтались на ветру, спадая на плечи кучерявыми завитушками. Парень пошёл за ней, пытаясь догнать её до того как она покинет пределы бара, но девушка уже выходила, открывая дверь. Старик повернулся к бокалу, выпил всё до капли, поставил его на стойку, оставив на внутренней стороне немного пены, которая стекала по стеклу. Старик негромко рыгнул и встал. Перед тем как выйти из бара он оглянулся на молодого бармена, покачал головой и сказал:

– Люди стали злыми, парень. И жизнь стала злой.

Бармен ничего не ответил, лишь кивнул, стараясь показать расположение к постоянному клиенту. Григорий вышел на прохладный воздух. Он сразу ощутил, как было душно в баре. На лампе фонарного столба, через дорогу, собиралась мошкара. Григорий закурил и поплёлся домой, шепча под нос слова мелодии своей молодости. Неожиданно он ощутил, что за ним кто-то следит. Неприятный холодок пробежал по спине. Он оглянулся, но никого не было, лишь парень с девушкой удалялись в обнимку вдоль пустой улицы.

– Гриша, это началось снова! – послышался голос.

От неожиданности Григорий едва не выронил сигарету. Он огляделся, но заранее знал, что голос исходит не от живого человека. Это был голос покойного брата, преследовавший его долгое время.

– Этого не может быть! – сказал Григорий пустой улице, – всё сгорело при пожаре! Два года назад в моём доме всё сгорело.

Григорий огляделся, чтоб не выглядеть глупо, но улица была пуста. Слева виднелись чёрные пики елей, высаженных вдоль трассы, напоминавших высокий забор. Вдоль улицы стояли фонари. Григорий ощутил себя одиноко. Голос больше не повторился. Старик медленно пошёл домой, но на душе у него было неспокойно. Воспоминания детства терзали и рвали его, как испорченная швейная машинка тонкую ткань.

В тот же вечер к дому на улице Берёзовой 35 подъехал КамАЗ. Он скрипнул тормозами, издал звук духового инструмента при остановке. Из пассажирской двери вышел молодой человек, поставил портфель на пол, достал небольшой пакет, после чего, поблагодарив водителя, отправился через дорогу. Водитель, Капелюх Иван Николаевич, вылез из КамАЗа, спрыгнув на землю, отчего чуть не выронил изо рта сигарету. Кости его не хрустнули лишь потому, что он постоянно был в движении и не любил сидеть без дела. Лицо сжалось от обильных морщин. Сплюнув под вишню, он пошёл к дому, через открытые ворота.

– Ну как? – спросила жена, – нормально?

Иван кивнул, снимая сапоги. В комнате было тепло и уютно. Довольное лицо Ивана выделялось в полумраке. Они с женой жили вместе более двадцати пяти лет, и одной улыбкой он мог сказать ей, что делать дальше.

– Два мешка, – сказал он и лукаво улыбнулся, с детской надеждой ожидая похвалы.

– Как же ты вынес? Это же не жменя. Охрана хорошая?

– Да, – сказал он и положил кепку на стол, горделиво поглядывая, как Надя крутится у плиты, – надо уметь.

Он помыл руки в миске с водой, довольный тем, что удивил супругу, затем сел за стол.

– Давай мне, подкрепиться что ли, – он сделал заметную паузу, во время корой почесал подбородок, – и запить что-то.

Нина улыбнулась, поставила на стол дымящуюся кастрюльку картошки в шкурках.

– Вина наберёшь? – спросил он. По тону это больше напоминало утверждение. Нина не ответила, поставила на стол две сосиски и продолжила чистить лук для завтрашнего борща.

– Значит, нет? – удивлённо спросил он, затем встал и вышел из дому. От лёгкости не осталось и следа. Вернулся он через десять минут с пластиковой бутылкой бордовой жидкости, сел за стол, поставил бутылку рядом, молчанием показывая право на выпивку. Осадок со дна бутылки немного приподнялся, как речной ил, и развеялся по всему объёму. Иван налил немного в стакан.

– Ну, за удачный урожай, – сказал он и осушил стакан до дна. Лицо снова сделалось добрым, отчасти потому, что жена не возражала. Он закусил сосиской и начал чистить картошку.

Через три дня Иван откроет счёт несчастным случаям.

Ночью Женя Майков проснулся от головной боли. Он был весь мокрый. Женя скинул одеяло, его обдало прохладным воздухом. Он сел, не понимая, что могло произойти. Тело словно горело. Его качало, к горлу подступила тошнота. Было ощущение нереальности. Опираясь о стену, он дошёл до комнаты матери. По коридору разносился её храп.

– Мама, – крикнул он. Никто не ответил. Женя включил лампу в коридоре. Внутренний голос подсказывал, что он болен не на шутку. Стоило будить мать и кричать во всё горло, пока он ещё мог. Он крикнул. Мать вышла из комнаты с заспанным лицом, на ней висела ночная рубашка, волосы растрёпаны, глаза полуприкрыты.

– Что случилось?

– Мне плохо, мама. У меня температура, – простонал Женя, хоть и не был уверен в лихорадке. Он чувствовал озноб по всему телу. Его бросало то в жар, то в холод.

– Ну ка, открой рот, – сказала мать. Женя послушно показал покрасневшее горло. Мать глянула, потрогала лоб.

– Сейчас принесу градусник. Иди в комнату и ляг на кровать, – сказала она и пошла на кухню, где в ящике была коробка с лекарствами. В мыслях уже было неспокойно. На лицо несколько признаков ангины, или, но она не была уверена, ГРИППа. Она спешно вошла к нему, махая градусником, словно волшебной палочкой.

– Завтра поедем к врачу, а сейчас я дам тебе анальгин. Выпей таблетку, и ложись спать. Когда же ты мог простудиться?

Она села рядом на кровать.

– Не знаю, – хрипло сказал Женя и поморщился от боли в горле, – грудь тоже болит. Дышать сложно.

Женя припомнил, как гулял сегодня с Виталием, как называл его «Тубус», как сказал, что нашёл скунса и глупый толстяк поверил. После этого Женя отправился гулять, виделся с приятелями, ходил на стадион. Что же вызвало подобное самочувствие? Может его продуло?

Глаза матери округлились, сон покинул её окончательно.

– Я оставлю дверь открытой, – сказала она, стараясь успокоить сына, – утром будем тебя лечить.

Она посмотрела на шкалу градусника. Тридцать восемь. Недовольно покачала головой.

– Я сделаю лечебный чай.

Мать встала, внимательно рассматривая градусник. Она шагнула к выходу, сзади послышался стон. Женя вырвал на пол всё, что ел на ужин. После этого он упал на подушку обессиленный, на губах остались кусочки еды. Глубокий вдох, после продолжительной рвоты, принёс короткую передышку.

Боже, я сейчас умру.

Подобная мысль не пугала его, а просто воспринималась, как один из вариантов облегчения. Состояние было тяжёлым. Наталья побежала звонить врачу.

В два часа ночи приехала скорая и увезла Женю в больницу. Мать поехала с ним. В палате ему поставили капельницу.

– Есть подозрение на кишечную инфекцию, – говорил врач. Женщина стояла в коридоре, поправляя наспех надетую поверх кофты куртку. Её сын лежал в палате, без света, лишь лампа в коридоре слабо освещала стальные койки. В коридоре за столом сидела дежурная сестра.

– Мы сообщим, как только будут улучшения, – заверял врач. Лицо Натальи оставалось серым. Она думала только о сыне, о его самочувствии и о том, что делать. Остаток ночи она не могла спокойно спать. Женя пролежал в реанимации до субботы.

Глава 3
Первое самоубийство

14 июня, суббота.

Город всегда хранит тайны, но ничто не остаётся тайным вечно. Как песок сквозь руку, просачиваются крупинки слов, складывающихся в предложения. Их подхватывают, возносят на руках к небу, и вот уже словесный ветер оповещает о новых событиях соседям. Об этом узнаёт продавщица в магазине и говорит любовнику, который под видом входа в интернет на тридцать минут в день ходит удовлетворить свою похоть. Маленький город выдаёт информацию как болтливая старушка в подъезде на скамейке, которая недовольна цветом листьев. Вы узнаете все негативные стороны без лести и приукрашенной комплиментами лжи. Проблема в том, что преимущества обычно не долетают до ушей обывателя. Город заражается информацией как организм, больной гриппом. Всё, что происходит, перекручивается, переваривается и подаётся на стол в мерзком виде. Но человек принимает всё как есть и, отшлифовав информацию, пускает её дальше, следующему, как теннисный мячик. Так пополняются ряды людей с довольными, улыбающимися лицами, которые знают секрет и с радостью раскрывают его.

Смерть в городе не останется скрытой, если это произошло не у вас в тёмном подвале, служащем могилой для тайн. Часто родители, приставив указательный палец ко рту, предостерегают детей от болтовни и те молчат, особенно если секрет ребёнка был связан с отцом посредством инцеста. Но иногда по секрету говорят лучшему другу и тайна оживает, как увядший цветок, который пересадили в новый горшок, стали поливать и удобрять.

Муж, задушивший со злости жену, ночью может закопать тело в лесу и рассчитывать, что одна из тайн останется тайной надолго. Таких молчаливых тайн в городе много, но они тоже не вечны.

Вечером 14 июня, Иван Николаевич Капелюх возвращался домой. Он ехал с поля, глаза устали за день. Было начало десятого. В свете фар бежала дорога, как старая лента конвейера, залатанная множество раз. Встречных машин не было. Виднелись привычные ямы. Деревья по обе стороны дороги мелькали, как спицы велосипедного колеса.

КамАЗ качало в разные стороны. Глаза закрывались, но вот уже знакомый знак «Зорецк». Он ощутил себя, будто ложится в тёплую ванну, когда въехал в город. Теперь каких-то десять минут и он дома. Он даже не думал сбрасывать скорость, продолжая гнать под восемьдесят.

Справа появлялись молодые деревья, торчащие из земли как свечки из пирога. Столбы кусками освещали дорогу, быстро сменяя друг друга. На обочине метрах в ста он заметил полного мальчика. Тот неуклюже стоял, колени почти касались друг друга. Позиция ног мальчика стянула на несколько секунд внимание водителя. В шортах и полосатой майке парню должно быть прохладно. Да и что он делал тут один возле дороги в такое время? Голова ребёнка склонилась, будто он спал, подвешенный на крюк, как Буратино в чулане. Мальчик стоял, не шевелясь. Когда до него осталось метров десять, Иван посмотрел в его лицо. Оно ухмылялось. Странное выражение лица и зловещая неподвижность вызвали необычную ассоциацию у водителя. Как стрела в голову вонзилась мысль о шалости, которую дети способны учудить. Мальчишка мог натянуть верёвку впереди или бросить что-то под колёса. За это серьёзно накажут, но детские глупости, это лестница к зрелости. Эти мысли, казалось, переливались через край, собираясь истекать из ушей. Они пронеслись в считанные секунды. Вид мальчика взбодрил Ивана, он принялся оживлённо моргать, со страхом подметив, что чуть не заснул. Через несколько секунд, когда грузовик был возле мальчишки, тот, будто по сигналу, прыгнул под правое колесо грузовика. Иван Николаевич, шокированный таким поступком, попытался вырулить влево. Он не успел нажать на педаль, хотя считал, что реакция у него хорошая. Через секунду кузов подскочил, наехав на что-то твёрдое. Кепка Ивана упала на пол, он ударился головой о крышу кабины, выругался и, нажав на тормоз, ощутил, как грузовик со скрипом остановился, оставляя на дороге следы шин, таща задними колёсами тело.

– Боже! – только смог сказать он.

Почему я?

Ноги словно онемели. Правая продолжала с силой давить педаль, руки, лежащие на руле, дрожали, будто через баранку пропускали слабый ток. Весь организм напрягся и стал твёрдым, словно Иван слился воедино с кабиной. Он отпустил ногу, но она казалось, так и не разогнулась, лишь горела, словно её опустили в кипящее масло. Иван заглушил мотор, медленно открыл дверь, надеясь услышать стон или хмыканье. Кроме скрипа двери, шума ветра и собственного стука сердца, отдающего в височную часть, он ничего не услышал. В голове, казалось, стучат барабаны. Шея и лицо были влажными. Он осторожно поставил ногу на ступень, затем, держась за сидение, слез на дорогу. Отдышался и почувствовал, что если перестанет держаться за борт грузовика, упадёт. Он обошёл грузовик сзади, и остановился. В свете луны виднелись две полосы, идущие от заднего колеса, цвета раздавленной вишни. Они сливались в бесформенное пятно, вытекающее из-под кузова. Пятно превращалось в куски чего-то плотного. Между задними правыми колёсами под неестественным углом торчала измазанная во что-то чёрное рука. В воздухе появился солоноватый неприятный запах. Иван продолжил обходить пятно, перед задним колесом лежало подобие кожаного мешка, в который засунули внутренности человека, вперемешку с тканью. Ноги Ивана подкосились. Перед тем как он упал на четвереньки, его вырвало на дорогу.

– Виталий, – прошептал голос.

Татьяна Труха замерла, услышав имя. По телу прошла дрожь. Никого в комнате не было, но она отчётливо услышала произнесённое мужское имя. Она побежала на кухню.

– Ты ощутил это? – спросила Татьяна, войдя и глянув на мужа. Безразличный взгляд оценил её просевшую фигуру, истощённую домашней работой, и вернулся к телевизору. В руке муж держал бутылку пива.

– Ничего не слышал, – ответил муж, недовольный, что его отвлекают.

– Меня будто кто-то позвал, а потом я ощутила вибрацию, словно что-то стукнулось в здание.

– Ты что, больная? – спросил Николай, глядя на жену, – наверное, лошади копытами стучат в конюшне. Пойди, посмотри, заодно принеси ещё бутылочку.

– Я уверена, что это не лошади, Коля. Я думаю, что-то случилось. Я ощутила, как по телу словно… словно…

Татьяна не находила слов, не понимая, как связаны её ощущения со смертью Виталия Божкова, сбитого в этот момент на дороге.

– На, возьми, – сказал Николай и допил остатки пива. Он протянул бутылку супруге. Когда она уходила, шлёпнул её по попке, затем уселся удобней и смотрел футбол.

Татьяна ещё не знала, что события, произошедшие сорок два года назад, в день её рождения, когда над роддомом блеснула молния, начали воплощаться в реальность. Её скрытые силы вырвались из заточения. Бабушка постоянно твердила, что она особенная, и женщина вскоре сможет в этом убедиться.

Борьба с Ужасом началась.

Константин Гусько осматривал место происшествия. Патрульная машина освещала местность, бросая синие краски на деревья. В ней сидел Иван Капелюх с побелевшим лицом. Рядом невозмутимо сидело несколько человек, среди которых был майор Дмитрий Суриков. Скорая увезла тело, о случившемся напоминала только лужа крови на дороге и стоящий посреди улицы КамАЗ. Костя обследовал место, где за несколько часов до этого стоял Виталик Божков. В метрах пятидесяти от дороги расположился старый жилой дом. Очертания его были видны в синем свете огней патрульной машины, антенна на крыше дома блестела при свете луны. Слышался лай собаки. Свет в доме не горел. Костя не знал, что живёт там Пётр Алексеевич Степанов, чей внук станет следующей жертвой.

Костя осмотрелся. Ветки деревьев упирались в ночное небо. Кусты шевелились от ветра.

Возле дороги стояла бригада оперативников, тщательно исследовавшая место происшествия. В задачу Кости не входило помогать им. Он лишь задержал виновника, но Иван Капелюх и не собирался скрываться. Он сам вызвал наряд полиции и скорую, чтоб зафиксировать происшествие.

– Костя, поехали, – крикнул парню Суриков, махнув рукой. Костя осветил фонариком местность, но ничего не увидел. Да и что там могло быть? Тонущая во мраке трава, пышные деревья, обросшие зеленью и усталый лунный свет, блещущий в дребезжащей листве. Мимо, словно привидение, на несгибаемых ногах прошёл Иван и направился к грузовику, следом за ним в грузовик сел полицейский. Они уехали. Больше у Ивана не было ощущения лёгкости, которое обычно сопровождает его при въезде в город. Сегодня он не сможет спать спокойно и ветки, смотрящие в окно, будут казаться измазанной чем-то тёмным сломанной рукой мальчика, торчащей из-под колеса.

Костя поглядел вслед удаляющемуся автомобилю и подошёл к майору.

– Веришь ему? – спросил Суриков, когда Костя плюхнулся на сиденье.

– Не думаю, что мальчик прыгнул сам. Его, скорее всего, толкнули. Надо выяснить его личность и что он тут делал в такое время.

– Действительно, komischerweise[2], – сказал майор.

– Что, простите? – переспросил Костя.

– Я говорю, это странно. Водитель утверждает, что мальчик сам прыгнул под колёса. Я сомневаюсь в этом.

Костя молчал. Суриков завёл машину. В свете фар тёмное пятно приобрело резкий гранатовый оттенок. Костя сглотнул слюну. Майор тронулся с места, не включив сигнал поворота.

15 июня, воскресенье.

– Вы знаете, у него были симптомы отравления, – говорил Роман Злобин, лечащий врач, принявший мать Евгения Майкова. Она не знала радоваться или переживать, когда дежурная сестра попросила её перед визитом к сыну навестить врача. Было двойственное чувство неизвестности, дающее надежду, но не ограждающее от беспокойства.

– Высокая температура, – продолжил врач, – рвота, красный зёв, очень напоминает симптомы дифтерии. Однако мы не обнаружили у него характерного слизистого налёта. Это очень странно.

Роман помолчал. Лицо стало обеспокоенным.

– Это первый подобный случай в моей практике, – протяжно сказал он, подводя итог. Почему-то, от этих слов у Натальи по спине пробежал холодок, будто ей провели холодным хирургическим инструментом вдоль позвонков. Было что-то неизбежное в словах Романа.

– Сегодня утром, что ещё более удивительно, все симптомы прошли, словно ничего и не было, – сказал врач и щёлкнул пальцами, – хлоп, и он здоров, словно можно отключить болезнь, как воду в кране.

Материнское сердце забилось сильнее, при словах «здоров», лицо засияло, но она не стала перебивать врача, боясь, что ещё есть печальные новости. Однако опасения оказались напрасными.

– Мы отпустим его, – сказал врач, откинувшись в кресле, надевая очки для чтения, – но до вечера пусть полежит у нас. Вы за ним наблюдайте, и если что-то малейшее вас обеспокоит, – Роман наклонился и прикоснулся к руке женщины, – сразу звоните мне. Обязательно.

Он протянул визитную карточку и встал, намереваясь выйти из кабинета. Женщина последовала за ним. В коридоре они разошлись и по дороге в палату к сыну, Наталья размышляла об услышанном.

Доктор был напуган. Его напугала болезнь моего Жени.

– Мама! Мне уже легче, – радостно сказал Женя, когда мать в накинутом халате вошла в палату, – горло прошло, кашля нет. Я абсолютно здоров.

Наталья села рядом и удивилась преображению сына. Бледность прошла, лицо стало обычного оттенка, хрипов не было, температура нормальная. Она обняла сына и несколько слезинок упали на голубую блузку. Ей стало тепло и приятно, когда она ощутила объятья сына, грубого в обычное время. Сейчас она была счастлива.

Глеб закончил осмотр тела Виталия Божкова и накрыл простынёй. Он снял марлевую повязку. Перчатки выкинул в урну. Глеб был в голубой шапочке и больничном халате. Он сел в угол помещения, за свой стол. Закурил. Настольная лампа освещала свидетельство о смерти и другие бумаги, которые необходимо было заполнить. Он записал причину смерти и краткое описание травм, в основном многочисленные переломы и повреждения тканей.

Глеб Завитухин работал в морге второй год. Он не из тех парней, которые струсят и убегут, услышав скрип двери. Теперь уже нет. Но высокая зарплата и спокойная должность даром не достаются. Глеб часто видел по ночам клиентов, в самых причудливых снах. Бывали дни, когда он вскакивал с диким криком. Из-за этого его бросили за год уже две девушки.

Глеб встал и подошёл к телу покойного Виталия, ступни которого торчали из-под белой простыни. На одной из них болталась верёвочка с биркой. Глеб смотрел на ступню, ему казалось, что она шевелится. Он зажмурился, открыл глаза и присмотрелся. Ничего необычного, просто холодный труп сбитого грузовиком парня. В такие моменты, когда галлюцинации становятся навязчивыми, Глеб старался отвлекаться. Он взялся за ручки каталки и толкал тело в холодильную камеру.

– Поехали, дружок. Ты не против покататься?

Глебу было легче, когда во время работы он шутил. Подобное самовнушение будто разгоняло туман трагичности, наполнявший помещение. Он насвистывал мелодию, пока катил труп, стараясь не смотреть на очертания покрытого тканью тела, но невольно поглядывал, боясь, что тело изменило первоначальное положение. Каждый раз, как он смотрел на тело, ему казалось, что оно шевелится. Глеб перевидал много трупов и старался не думать о них, как о покойниках. Это были предметы работы. Товар, который нужно обработать, чтоб получить деньги. Думать так было лучше, чем воспринимать всё реально.

Через минуту Глеб оставил тело в морозилке и вышел из помещения через прозрачные жалюзи, вздохнув с облегчением.

Он сел за стол, с недовольным лицом отложил ручку и захлопнул папку.

– Он всегда был послушным! – всхлипывала Тамара Божкова, мать погибшего Виталика. Она не смогла поверить, что сына больше нет. Платок был мокрый от слёз. Вытирая их, Тамара размазывала лицо. Майор Суриков и лейтенант Гусько беседовали с ней уже час. Женщина не знала, как реагировать. Больше всего её поразило предположение, что мальчик мог сам прыгнуть под грузовик. Это было немыслимо. Говорить подобное было дико и глупо. Они не знали её сына, и все материнские слёзы не в состоянии описать ощущение пустоты, которое возникло под накинутым ей на голову самой смертью плащом.

– Он никогда не делал ничего запретного, ни разу не ослушался. Я не знаю что произошло, но сам он никогда бы…

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал Суриков, понимая, что поток уже не остановить, – следствие установило, что ваш сын в момент столкновения был посреди дороги. Нам надо выяснить, что он там делал. Почему он не был дома?

– Я не знаю. В это время он обычно спит. Я помню, как он поужинал и ушёл к себе. Наверное, его приятели решили поиздеваться над ним. Они всегда так делают! Это они виноваты! Все они.

Женщина блестящими глазами взглянула на Сурикова.

– Вы понимаете, что я говорю? Это они виноваты! Они его подточили на это! Это всё их шуточки. Над ним постоянно издеваются.

– Вы можете назвать имена нескольких ребят, с которыми он общался?

Сама не зная, зачем и что ей это даст, Наталья сделала всё, как ей велели. Она могла обмануть всех ради сына, будь то следователь или судья, но себя обмануть не могла. Она хотела думать, что его сбили. Она добивалась этого, ею руководило не чувство мести, а справедливость. Отсюда и сотрудничество. Если её мальчика убили, пусть даже случайно, преступника необходимо наказать. То, что он мог прыгнуть под колёса сам, её сознание не воспринимало.

– Валик Рогов, Арсен Туган, Евгений Майков, – говорила женщина. Костя записал имена и фамилии, – этот Майков, всегда издевался над моим Виталиком, – осуждающе продолжала Тамара, – он пользовался доверчивостью Виталика, дразнил его и обижал. А теперь им всё сойдёт с рук, потому, что вы поверили, будто Виталик сам прыгнул под колёса. Где вы видели такое? Вы задумывались над этим?

Женщина хотела найти выход эмоциям, напряжение нарастало, заполняя помещение, как запах пригорелого мяса.

– Мы вас поняли, – категорично сказал майор и встал, показав нежелание продолжать беседу, – с ребятами мы поговорим, и уверяю вас, если кто-то из них причастен к смерти вашего сына, мы это узнаем.

После этого Суриков вместе с лейтенантом Гусько вышли из дому, и, пройдя через двор, вышли на улицу к машине. Бросалось в глаза убранство огорода и сада. Аккуратные лунки и подстриженный виноград, окутавший дворовую арку.

Их взору предстал сгоревший дом, остатки которого уныло стояли через дорогу. Уже два года он служил потехой для детворы. Тот самый дом, в котором прошло детство Григория Скрипача.

– А знаете, майор, дети поговаривают о призраке повешенного в этом доме, – сказал Костя, кивнув в сторону обгоревших полуразрушенных стен.

– И ты веришь? – спросил Суриков, открывая машину. Он бегло глянул в сторону развалин. Два окна с обгоревшими рамами, выходящие на улицу, походили на слишком замазанные тушью глаза, шифер, покрытый когда-то ровным слоем, теперь блистал щелями и дырами, через которые в дом попадает дождь и снег. Стоящее рядом с домом дерево частично обгорело, как забытый на сковороде окорок, и было лишено растительности со стороны, прилежащей к дому.

– Не знаю, майор, – сказал с сомнением Костя, когда они сидели в машине, – я лишь сказал, о чём говорят.

– Говорить могут что угодно, – сказал Суриков. Он завёл мотор, машина поехала. В зеркало заднего вида майор наблюдал за домом. Окна, словно глаза, старый дверной проём напоминал рот. Потресканные листы шифера, будто непричёсанная голова. Казалось, что дом наблюдал за ним, провожал взглядом и запрещал возвращаться. Дмитрий Суриков усмехнулся такой мысли и перевёл взгляд на дорогу. Он не знал и не поверил бы, что Ужас, долгое время находившийся в этом доме, начал творить зло. Виталий Божков был лишь первой жертвой.

По склону горы со стороны Румынии, мимо карпатского заповедника двигался автомобиль. Его кидало по ухабам, ехал он медленно. В багажнике новенькой мицубиси зелёного цвета лежало несколько канистр бензина, запасное колесо и дробовик, смотанный в одеяло, замаскированный под весло.

– Мы так не доедем и за неделю, – огрызнулся сидящий на пассажирском сидении худощавый мужчина, звали его Егор Джемов. Он выделялся худым, бледным лицом, резкими манерами и постоянной, непрерывной речью, льющейся из него, подобно свету лампы.

– Успокойся, Егор, – сказал водитель, здоровяк, едва умещавшийся на сидении, звали его Тимур Бараженов. Он глянул на пассажира, затем вновь на дорогу, – я сказал, что мы едем на несколько дней. Через неделю будем свободны. Момент ясен? Ты знаешь способ лучше переправить автомобиль? Тогда расскажи.

– Послушай, – огрызнулся Егор, набравшись смелости, – я не намерен рисковать, но и ты должен понять, что гробишь транспорт и тратишь время. А если нас снова засекут, что тогда?

Тимур не ответил, изучающе посмотрев на пассажира. В глазах мелькнула решительность и вражда ко всему на свете. Егор замолчал, понимая, что гиганта лучше не расстраивать. Машина вновь плавно проехала яму и выехала на бугор. Перед ними открылось огромное плато, напоминавшее горбатые песчаные дюны. Зелёные холмы, скрашенные солнцем, отливали синевой утреннего тумана. Впереди был лес, конца которому не было видно.

– Не все знают об этих дорогах, – сказал Тимур, – тут легко заблудиться и застрять, поэтому и не стоит ожидать преследования. Момент ясен?

– Как же не понять? Ты мозговитый парень. Я тебя должен слушать, иначе не получу денег.

Тимур резко остановил машину. Они ехали медленно, но Егора бросило вперёд. Он выругался, стукнувшись локтем.

– Послушай меня, сосунок, – гневно сказал Тимур и его глаза едва не вываливались со своих мест. Он не собирался терпеть подобную наглость, – если бы не твой отец, что попросил меня пристроить отпрыска, я давно свернул бы тебе шею и закопал по дороге, понял? От тебя толку, как от собачьего дерьма. Ты только болтать умеешь. Если хочешь приносить пользу, лучше запоминай дорогу и учись говорить с людьми так, как я. Момент ясен?

– Ясен, – с обидой сказал Егор и отвернулся. Тимур схватил его за подбородок и повернул лицом к себе так резко, что в челюсти худощавого мужчины что-то хрустнуло.

– Не смей отворачиваться, когда с тобой разговаривают. Ты не дома, тут разбираться не станут. Если делаешь дело, думай постоянно. Отвернулся, значит считаешь собеседника хреном собачим и он так же будет относиться к тебе. Момент ясен?

– Да, – сказал Егор и взялся за челюсть. Тимур положил руки на руль, глянул на дорогу, улыбнулся и завёл двигатель.

– И запомни: важнее всего доброта и приветливость. Момент ясен?

Тимур дружелюбно улыбнулся, его крупное лицо стало мягче. Оно засветилось добротой, но внутри горел огонь гнева и жестокости, что делало лицо страшным для того, кто знал внутрь этой наброшенной маски. Егор со страхом глядел на приятеля, который был старше на десять лет. В подобные моменты он не хотел ничего говорить. Челюсть до сих пор болела. Машина двинула по безлюдным тропам, где едва заметны были следы дороги.

Мужчины направлялись в Зорецк.

Гул мотора оглушил двор. Худая женщина с взволнованными глазами выглянула из окна, отодвинув занавеску тонкой рукой. На пальце блестело обручальное кольцо. Сколько лет она выглядывала во двор вечерами, боясь увидеть машину с включёнными мигалками, боясь, что в ворота войдёт не супруг, а его коллега, прибывший доложить трагическую новость. До сих пор она не привыкла к этому страху. Фары осветили на секунду её овальное лицо, глаза блеснули в темноте.

Его машина! Всё в порядке!

Женщина не двигалась, пока машина не остановилась и последний звук двигателя не замер в тишине ночного двора. Дмитрий Суриков вышел из машины. Слабый свет фонарей осветил лицо, и супруга задышала спокойней. Собака, виляя хвостом, подбежала к хозяину. Суриков прикоснулся к шерсти рукой, погладил пса. Закрыл ворота, затем направился к дому.

Как же долго он идёт! – думала женщина, но задёрнула занавески, чтоб супруг знал, что она не переживает, что она сильная и способна принять его работу за верный выбор.

Стук входной двери, звон оставленных на полочке ключей. Два удара, это Дмитрий сбросил на пол обувь. Теперь его шаги не будут слышны и он резко ворвётся в комнату, как запах разлитого одеколона. Надя сидела, глядя на дверь. Она поднялась со стула, услышав возню у дверей и ожидала, когда супруг войдёт, чтоб обвить руки вокруг его шеи и поцеловать нежно, но довольно крепко.

Дверь отворилась, в темноте появились очертания лица. Серое пятно на щеке и торчащий нос виднелись в слабом уличном свете. Дмитрий включил лампу. Перед ним стояла супруга.

– Как прошёл день? – спросила она, протягивая жаждущие губы. Она хотела ощутить прикосновение мужа, хотела лично проверить, что он здоров, что это не обман.

– Так себе. Много работы.

Суриков не хотел говорить супруге о том, как ощущает себя мать погибшего Виталия Божкова, как она плачет и не находит места, крича всем об убийстве её сына, а в глазах и лице можно прочесть бесконечную тоску, обрызганную горем, которое нельзя смягчить ни одним в мире кремом. Дмитрий поцеловал жену, провёл рукой по её волосам и долго глядел в усталые глаза.

– Будешь ужинать? – спросила она, ожидая радостного ответа. Надя ощущала себя нужной, от этого становилось не так одиноко и тоскливо, а коловшее ощущение беспокойства исчезало как шарик, наполненный гелием и пущенный в небо. Суриков сел в кресло, голова болела. Через десять минут его позвала Надя. Он невольно поднялся и прошёл в кухню.

– Где мальчики? – спросил он, когда супруга села рядом и смотрела на него. Дмитрий улыбнулся этому вниманию. Он любил её и знал, что это взаимно.

– С твоим папой. Они смотрят какой-то фильм.

Дмитрий кивнул и продолжил есть.

– Хочешь поехать отдохнуть? – спросил Дмитрий, подняв на секунду взгляд. Надя любила его и была откровенна, но некоторые вещи не говорят вслух, особенно, когда любовь опустилась на людей, как тонкая шелковая вуаль, закрывшая их от посторонних глаз. Дмитрий знал, что Надя никогда не скажет, что ей плохо, и не попросит помощи. Ей было достаточно того, что супруг рядом. Это было лекарством, но подобной политики он не понимал.

– Куда и когда? – спросила Надя, – ты ведь постоянно работаешь.

– Я возьму отпуск на несколько недель. Что тебе говорил врач, помнишь? Побольше отдыхать. А ты практически не отдыхаешь.

– Мы не можем себе позволить отдых, Дима.

– Знаю, но иногда можно что-то придумать. Вдвоём неделю в санатории мы свободно можем провести.

– А дети?

– Останутся с папой.

– Ты ему говорил?

– Пока нет, – сказал Дмитрий и начал усиленно жевать, уходя от ответа. Он знал, что отец откажется сидеть с детьми. Он не захочет портить нервы. Всю жизнь он провёл с учениками, которые сделали его седым и нервным. Теперь на старости он жаждал отдыха.

– Как твоё самочувствие? – спросил Дмитрий, поглядев на супругу.

– Нормально.

– Давай повременим немного. Я хочу разобраться с этим самоубийством, а после посмотрим. Думаю, что спокойно могу неделю провести без работы. Меня есть кому заменить.

– Ты имеешь в виду этого молодого перспективного парня?

– Да. Антон Ангелов. Я всегда ставлю его в пример. Работает несколько лет, а сделал уже довольно много для города. Не пьёт, не курит, сообразителен, решителен. В общем, ему можно будет присмотреть место поближе ко мне.

– Собираешься его повысить?

– Для начала могу сделать его своим временным замом.

Дмитрий намекал на поездку и недельный отдых.

Как же я тебя люблю! – думал он, глядя в гаснущие глаза супруги. Её что-то грызло, подрывая радость и весёлость. Надя улыбалась, но не могла скрыть тревогу. Это было заметно, как волнение воды в аквариуме во время землетрясения. Суриков понимал, что ей нельзя нервничать. При эпилепсии любое потрясение чревато, но и успокаивать супругу касательно работы он не хотел. Это было бесполезно. Надя всегда за него переживала.

Глава 4
Руслан Грузов

16 июня, понедельник.

Утром Арсен Туган вместе с Валиком Роговым шли вдоль улицы Древесной. Они прошли мимо дома погибшего Виталика Божкова, мельком глянули на давно сгоревший дом Григория Скрипача, стоящий через дорогу и направились к своему приятелю.

– Женя, выходи! – крикнул Арсен.

– Он не выйдет. Он болен, – крикнула им в ответ Наталья. В летнем домашнем халате она развешивала бельё во дворе. Капельки воды стекали с материи, образовывая маленькие выбоины в земле. Возле её ног стояла зелёная пластмассовая миска, в которой, как кучка мёртвых сурикатов, лежало скомканное бельё.

– Скажите, чтоб вышел на минутку, – крикнул Валик, став на цыпочки, глядя через забор. Ребята не верили, что Женя мог стать жертвой материнского террора.

– Уже иду, – крикнул ребятам Женя, выбегая из дому. Пробегая мимо матери, он бросил ей фразу «я недолго». Наталья ничего не сказала, печально и недовольно глядя на убегавшего сына. Эти дни она пребывала в волнении. Вечером, целуя сына перед сном, она боялась снова увидеть бледное лицо с красными опухшими глазами. Боялась услышать кашель и остальные признаки болезни, оставляющие глубокие борозды на материнском сердце. Его чудесное исцеление она оценивала, как профессионализм лечащего врача, хоть доктор Злобин и утверждал, что болезнь отступила сама.

Женя захлопнул калитку. Ребята ушли вдоль улицы. Наташа посмотрела, как торчащие над забором головы быстро скрылись за соседским домом, будто три мячика, заплывшие под плот. Она взяла пустую миску и ушла.

По дороге Женя рассказал, как вырвал на кровать, как его три дня пичкали лекарствами, ставили капельницу, и как всё прошло вечером в субботу, будто растворившийся от внезапного пробуждения кошмар.

– На тебя навели порчу, – сказал Валик Рогов. Он щелкал семечки.

– Что ты можешь знать об этом? – скептично спросил Арсен Туган. Он шёл по другую руку от Жени.

– Я всё об этом знаю, моя бабка была гадалкой. Она могла и на тебя порчу навести. Кстати, на Виталика Божкова, думаю, тоже порчу навели.

– Значит именно ты и мог навести её, раз столько про это знаешь, – сказал Арсен.

– Болван! – сказал Валик, – зачем бы я тогда об этом рассказывал?

Валик на секунду повернулся к приятелю. Несколько семечек упали на пол, когда он поводил пальцем у виска.

– Ну да, – задумался Арсен, – может ты прав. Даже такая дубина как ты, должна бы предупредить это.

Валик повернулся к Жене.

– Ты слышал, что Виталик прыгнул под грузовик?

Женя расширил глаза.

– Когда? – спросил он. Но на самом деле его больше волновал другой вопрос:

Из-за чего?

– В субботу, ночью. На трассе даже следы остались, идём, посмотрим, – предложил Валик.

– Мы с ним недавно были там, искали скунса, – медленно проговорил Женя, всё больше потея.

– Скунса? И нашли? – спросил Арсен. Женя хотел всё объяснить, поднимаясь в глазах ребят очередным подколом над сверстником, но передумал. Ему стало стыдно за свои поступки, которыми он обычно хвастался. Развести лопуха или обмануть кого-то было темой дня. Сейчас, когда он узнал, что Виталик бросился под грузовик, он ощутил дрожь по телу. Буквально осязал вину (конечно косвенную), за смерть Виталия. Приглушённые на время мысли о поведении снова всплыли на поверхность сознания, но он их откинул, как сухой лист с рукава. Он не ощущал своей вины, впрочем, как и всегда.

На улице Гвардейской, в доме 22 высокая и стройная Светлана Грузова стояла у плиты и жарила картофель. Лицо покрылось испаринами, масло шумело и трещало, как сильный дождь по крыше. Перевернув лопаткой ломтики картошки, она добавила соли. Стручок картофелины наколола на вилку и усиленно дула, предвкушая ощутить вкус. С вилкой в руке она резко замерла, глядя в пустоту. Она поняла, что ей нужно делать, и, не осознавая значения мыслей, вышла на улицу, гонимая неизвестным желанием. Она выглянула за дом, где зеленел и насыщался солнечным светом огород. От жёлтого ломтика, наколотого на вилку, поднимался пар, подхваченный ветерком.

Света сама не знала, что ей вдруг стукнуло в голову. Просто захотелось напечь печенья. Она стояла с вилкой в руке и думала о печенье. Ей нужно напечь печенья. Что-то внушало ей подобную мысль, втолкнуло в голову, как зерно проталкивают голодному желторотому птенцу. Она ощутила себя странно, ведь желания есть печенье у неё не было, только тяга его испечь. Женщина замерла на несколько секунд, оглядела огород. Она должна испечь печенье.

– Руслан! – крикнула она сыну, который возился с отцом на грядках. Высокий плечистый мужчина держал две жердины, воткнутые в землю. Его сын Руслан, накрывал всё это плёнкой, имитируя простейшую теплицу.

Услышав мать, мальчик посмотрел на отца, будто спрашивая разрешения. Взгляд Фёдора, добрый и тёплый на мгновение пересёк огород и устремился на жену. Когда Фёдор улыбался, его усики вздымались вверх, напоминая стрелки часов, показывающие время без десяти два. Иногда, когда ребята спрашивали, как настроение у отца, Руслан так и отвечал: «без десяти два». Это означало, что он может выйти погулять. Фёдор Грузов, глава семейства, держал жерди в руках, как спускающийся с горы лыжник. Он кивнул сыну.

– Иди, посмотри, чего она хочет.

Фёдор отправил сына к матери, а сам принялся натягивать плёнку. Доброта в глазах не всегда означала доброту в сердце. Отец старался вести себя с сыном примерно, и это было вызвано чувством вины, но Руслан никогда не забудет прошлого. У Фёдора Грузова была привычка напиваться. Сначала это было пиво дома раз в неделю, потом каждые выходные, потом с друзьями. Потом он увеличил градус. Иногда он в полусознательном состоянии мог наброситься на жену, и та покрывалась синяками на несколько дней. В такие дни маленький Руслан с младшей сестрой прятались в сарае и дожидались, пока отец уснёт. Повзрослев, мальчик просто брал сестру и уходил из дому к одному из приятелей или к соседу, в крайнем случае, просто в чей-то сарай и спал на соломе, прикрыв сестру тряпками. А приводил её на следующий день. Но однажды он видел как пьяный отец, придя домой стукнул собаку ногой. Дворняжка заскулила и набросилась на хозяина. Разъярённый Фёдор могучей рукой поднял её за цепь, так, что та повисла на ошейнике, напоминая пушистую ёлочную игрушку.

– Ну что, будешь кусаться, а? – кричал Фёдор, орошая запуганную собачку слюной. Та ничего не могла сделать, лишь хрипло скулила, поджав хвост, и скрючившись. В этот момент она была похожа на подвешенный эмбрион человека, которого схватили за пуповину. Руслан наблюдал всё это из окна, и эта сцена до сих пор является ему, когда он закрывает глаза. Тогда злое и безжизненное лицо отца казалось маской монстра, которую он надевает, выпив горькую, словно заряжаясь энергией. Эти полтора года Руслан редко наблюдал у папы «без десяти два». А если такое и случалось, то он был грубым. «Жаклин», так звали их собачку, после того случая сорвалась с цепи и убежала через дырку в заборе. Возможно, это её спасло. Все покидали дом, в котором правил тиран. Только дед Руслана, Василий Грузов, мог контролировать сына, и тот никогда не напивался в его присутствии, а если и пил, то вёл себя тихо. Но уже два года, как дед умер. Руслан очень любил деда, называл его хранителем фамилии. Однажды Руслан и Нина, сидя в комнате, слушали ругань отца с матерью. Света собрала свои и детские вещи, собираясь уехать к отцу. Уйди они на тридцать минут раньше, Фёдор застал бы дома пустой гардероб, на дне которого оставались лишь бледно-голубые таблетки от моли, и записку на неубранном столе. Но по воле судьбы он пришёл раньше и застиг их с чемоданами. Из чемодана Светланы торчал рукав белой блузки. Когда-то давно она ходила в этой блузке на свидания с будущим мужем, ставшим теперь огрубевшим, как кора дерева. Чемоданы лежали на замусоленном ковре прихожей, как упавшие сосновые шишки, пока на кухне проходило промывание мозгов. Разговор был долгим и окончился в пользу семьи. В основном говорила Света, так как Фёдору сложно было связывать слова. Дети сидели в коридоре и слушали, не зная, поедут они к деду или останутся. Фёдор сказал, что не будет больше пить и держал слово. А Света обещала порвать нить, которая её удерживает в этом доме, если он ещё раз придёт пьяный. Фёдор знал, что она тоже умеет держать слово. Он вспоминал об этом каждый раз, когда ему предлагали выпить.

И вот Светлана стояла с вилкой в руке, аккуратно обдувала горячую картофелину, когда к ней подошёл Руслан.

– Что ты хотела, мама? – спросил мальчик. На нём были синие штаны и жёлтая майка безрукавка.

– Я хочу, чтоб ты сходил к деду.

– Ну, мам. Это же далеко, – начал ныть Руслан, – туда идти почти час.

– Возьмешь у него формочки для выпекания, они в мешке, в сарае. Он знает. Вечером я напеку вам печенья, – она откусила краешек картофелины и разжевала, довольная вкусом.

– Пусть Нина пойдёт. Я в прошлый раз ходил.

– Давай не огрызайся, это твой дед. Другого у тебя нет и не будет.

– Я любил деда Васю. Он всегда помогал мне, а этот глухой как пробка.

– Всё! – крикнула Света, – дед Вася умер. Он жил с нами и поэтому ты любил его больше, если бы с нами жил мой папа, ты любил бы больше его́. Помой руки, переоденься и отправляйся. Мы с Ниной напечём вечером печенья.

Обречённо вздохнув, Руслан пошёл в комнату переодеваться. Он ещё не знал, чем обернётся для него этот поход. Он не мог его избежать. Ужас уже поставил силок.

Со стороны леса выехал зелёный мицубиси.

– Ты собираешься въехать в город? – спросил Егор, глядя на Тимура. Крупный мужчина повернулся к пассажиру. Лицо сделалось злобным.

– А ты хочешь спать в машине, как вчера? – спросил Тимур, – мы остановимся у приятеля. Машину я оставлю на опушке, пройдём к нему пешком, затем заберём её и спрячем у него. Момент ясен?

– А приятель в курсе, что ты собираешься к нему?

– Да. За ним должок, – сказал Тимур и крепче сжал баранку. Он был зол. Его планы нарушились, а он очень не любил, когда что-то идёт не так.

– Где ты собираешься оставить машину?

– Место подберём. Подальше от дороги, поближе к кустам. Даже если её найдут, решат, что охотники приехали поймать немного дичи.

Тимур не задумывался о том, что может произойти, просто ему надоела болтовня напарника. Он привык действовать по обстоятельствам и рассчитывать только на себя.

– А если охота запрещена, что тогда?

Тимур дал пощёчину худощавому пассажиру.

– Закрой рот. Меня уже контузит от твоих слюней. Ты ведёшь себя, как тряпка! Хватит! Если что-то пойдёт не так, будем импровизировать. Момент ясен?

– Ясен момент. Ты будешь меня постоянно бить?

– Пока не поумнеешь, – сказал Тимур. Он повернулся к городу и всматривался в перемещающиеся точки, вдали полей.

– Слишком людно, тебе не кажется? – засомневался Тимур, понимая, что количество людей не имеет значения, если они с Егором пойдут пешком. Он был насторожен. Где-то в этом городе жил человек, с которым он должен был встретиться, но человек не брал трубку со вчерашнего утра. Именно это настораживало Тимура.

– Если я скажу, ты вновь меня ударишь?

– Нет, если будешь говорить по делу.

Тимур, казалось, не обращал внимания на собеседника и говорил на автомате, предвидя всё, что тот мог придумать.

– Я думаю, лучше будет проехать вдоль полосы деревьев, пока не подъедем ближе к твоему приятелю. Что скажешь?

Тимур посмотрел на пассажира.

– Да ты гений! – сказал он, – не понимаю, как ты до сих пор не стал во главе банды головорезов?

Тимур выкрутил руль и повёл машину вдоль полосы деревьев, оставляя следы колёс на сухой земле.

– Ну как печенье? – спросила Светлана Грузова, подавая чай. Нина сидела сбоку от Руслана. Слева сидел отец и остужал чай. Кухня наполнилась ароматом теста и фруктов. Светлана поставила чашку напротив тарелки и села за стол.

– Очень вкусно, – сказал Фёдор и продолжал жевать. Вокруг тарелки постепенно собирались крошки. Светлана была довольна, что испекла печенье. Она радовалась, что умела это делать, но больше всего была счастлива от того, что её покинуло ощущение дискомфорта, сидящего в теле и не дающего покоя, подобно чесотке. Ей вдруг показалось, будто желание испечь печенье навеяли извне, вставив в голову как монетку в автомат. Она улыбнулась подобному сравнению.

Все наслаждались трапезой, кроме Руслана. Печенье его не бодрило. Весь вечер парень просидел молча.

На кладбище, на краю города, там, где не слышно звона церковных колоколов, напевая песню, работал Павел Жельба. В грязно-зелёном комбинезоне и рабочей кепке, он весело выкидывал землю из ямы, в которую завтра будут опускать тело Виталика Божкова. К яме медленно подходил сторож, проверяя округу. Степан Денисович Хроба работал сторожем уже шесть лет, после того как предыдущего похоронили. В задачу сторожа много не входило. Работа тихая, не пыльная. Для образа жизни Степана большего и желать нельзя. Он мог похвастаться «тихими» соседями и отсутствием кричащей жены, которая бы мешала потреблять непомерные дозы холодненькой. Основная обязанность, это не допускать осквернения могил и воровства. В последние годы участились случаи пропажи металлических крестов и оград, с последующей сдачей в пункты приёма металла. Степан, с густой щетиной и лопатой наперевес, прошёл вдоль тропинки, которая шла сквозь весь участок. Тропа выделялась отсутствием обильного травяного покрова и более сухой землёй. Степан любил читать имена, даты рождения и смерти. За шесть лет работы он мог показать с закрытыми глазами, где и чья могила. Сторожевые собаки его не трогали, и в его присутствии даже не лаяли, но если какой-то мальчишка ночью бродит по кладбищу, и собака его учует, не поздоровится храбрецу, попадись он в руки Степану. Работа эта специфическая и требует крепких нервов. Иногда ком к горлу подкатывает, да так что ни вдохнуть, ни глотнуть. В такие дни спасает только выпивка. За первый год службы Степан к ней пристрастился.

Он не мог сказать, что вёл праведный образ жизни до этой работы. Разрушенное и оголённое детство, проведённое в приюте, ничего радостного не принесло. Мысль, что уходя от проблем и становясь самостоятельным, он снова возвращается к тому образу жизни, что вёл раньше, давно перестала его беспокоить.

Нет семьи и нет проблем.

Однако кто поможет, когда проблемы появятся? Он старался не думать об этом, но туманно представлял себя на краю могилы. В тот день, когда он уже не сможет пережевывать еду и ему укажут на скрипучую калитку, делящую кладбище с остальным городом, он не станет уходить. Он давно знает что сделает. Тёмной ночью, когда последний ребёнок уснёт, Степан примет весь флакон снотворного и запьёт бутылкой холодненькой. А наутро его найдут в вырытой им самим яме без признаков жизни. То-то будет весело и смешно, когда они поймут, что он появился из ниоткуда и ушёл в никуда. Тихо и без шума прошёл по пляжу жизни не оставив ни одного следа на песке. Но сейчас лучше об этом не думать. Он вздохнул и постарался отвлечься.

Он прошёл мимо надгробья Виктории Сергеевны Шаповал, родившейся 1934 году и скончавшейся в 1994 году. Буквы её имени на белом металлическом кружке, когда-то отблёскивающие на солнце, померкли за прошедшие годы. Фотография слегка выгорела, лицо стало похожим на пациента ожогового центра, но цвет остался.

– Ну как Виктория, соседи не беспокоят? – спросил он и перевёл взгляд на другую сторону дорожки. Там лежал генерал Украинской армии Свиридов Павел Дмитриевич. Степан остановился, воткнул лопату в землю и отдал честь.

– Слава защитникам, – сказал он, делая серьёзное лицо. В конце кладбища, у деревьев слышался звук сыплющейся земли и голос, напевающий мелодию из кинофильма «Девчата»:

– …лишь мы затянем песню, как все скворцы в округе…

Кладбище двумя сторонами было прислонено к лесу. Лес словно хотел охватить его в объятья. Несколько ворон сидели на дереве. Деревья возвышались, как стена, для охраны мертвецов от лесной нечисти. Был вечер, тени деревьев уходили на сотни метров. Был виден город. Заходящее солнце закрасило окна ближайшего дома оранжевым цветом. Белая дворняга, грозным видом напоминающая овчарку, не переставая лаяла в пустоту. Степан посмотрел на ворон, затем на остриё лопаты, показывающийся время от времени из свежей ямы и подошёл ближе. Скрипучий голос Павла стал слышен лучше:

– …до цели недалёкой, в бараке и палатке… – пел Павел, выбрасывая землю из ямы.

– Ну что, друг? – спросил Степан, приблизившись к яме. Он присел на корточки, лопату положил на землю. В нос ударил запах сырости. Это напомнило Степану винный подвал. Тёмные волосы вяло торчали из-под красной кепки Павла, он выгнулся и повернул голову.

– О, Стёпа! Ты поздно пришёл, я уже заканчиваю.

Павел смотрел снизу вверх, тяжело дыша. Подошвы ботинок покрылись землёй, как дно корабля мидиями. Опора лестницы вошла в землю, нижние ступеньки были измазаны. Павел опирался на лопату двумя руками, переводя дух. Яма приобрела нужную форму и размер, за те сутки, что Степан не появлялся.

– Да уж, ты молодец. А я думал помочь тебе, – сказал Степан.

– Чтоб потом одолжить на выпивку, да? – жёстко заметил Павел, не глядя вверх. На лице блестела улыбка, будто он сказал шутку. Степан облизнул губы. Он рассчитывал помочь с ямой, и Павел оказался прав, не бесплатно. Сегодня уже нечего помогать. Павел все сделал сам. Степан поднялся на ноги, сетка сожаления покрыла его лицо едва заметной гримасой. Но ничего, завтра яму нужно будет закопать и тут он будет рядом.

– Пошли Хлопок, – сказал Степан, закидывая лопату на плечо. Вдали виднелись автомобили. Отсюда они казались маленькими, как зёрна манной крупы на длинной линейке.

Собака, по кличке «Хлопок» крутилась на могиле, будто ища кость. Степан оглянулся, позвал её. «Хлопок» не шёл, принюхиваясь к могиле, пыталась разрыть яму. Несколько раз пёс залаял, затем замирал, прислушиваясь. Степан глянул на надгробье, у которого вертелся питомец. Грузов Василий Игнатьевич, умер 6 октября 2008 года.

Собака будто учуяла что-то. Степан махнул рукой и направился к себе в домик, стоящий возле кладбищенских ворот. Он закрыл дверь, отставил лопату в угол, и сел на стул. Деревянный табурет со спинкой обиженно скрипнул. Через окно было видно, как в свете последних лучей блестела вода в реке и стёклах проезжавших по трассе машин. Ноги он закинул на ящик и, закрыв глаза, отдыхал.

– Слушаю, – ответил голос в трубке.

– Ярослав? Это Тимур.

– Бараженов? – удивился голос, – ну привет. Как ты? Чем занимаешься?

– Ты где сейчас?

– Дома.

– У меня к тебе необычное дело. Есть автомобиль. Может быть некоторое время нужно, чтоб он постоял в надёжном месте. Ты понимаешь, о чём я?

В трубке наступило молчание. Ярослав колебался.

– Тимур, пойми, я тебе с удовольствием помогу, но ведь сейчас ночь.

– Я знаю, что ночь. Думаешь я слепой? Я в Зорецке, вчера спал в машине. Сегодня планировал нормально выспаться.

– Почему не позвонил заранее? Я не могу тебя принять, как полагается.

Ярослав хорошо помнил давнего приятеля. Они вместе начинали заниматься делами в далёкой молодости. Мелкие хулиганства, рэкет, шантаж. Ярослав остался на этой тропе в родном городе, а Тимур начал заниматься другими делами. Он сдружился с влиятельной личностью и постепенно перенимал опыт. Доставка из-за границы транспорта давала ему хорошо заработать, но основной прибылью были, конечно же, не машины. Тимур давно перестал общаться с Ярославом, и не виделись они почти пять лет. Повода не было. Ярослав давно обзавёлся семьёй, у него был взрослый сын. Он начал отходить от тропы преступника на дорожку праведника, но делал это постепенно и неуверенно, колеблясь, готовый в любой момент перескочить обратно. И вот теперь, спустя почти пять лет, ему звонит старый приятель. Они были как две ветки одного дерева, но росшие с разных сторон. И теперь он просит спрятать машину, скорее всего угнанную.

– Прости, друг, не успел. Думаю, за мной хвост. Момент ясен? Просто так не звонил бы.

– До завтра подождать можешь?

– Ты меня начинаешь дёргать, Ярик. А когда я дёргаюсь, я…

– Послушай, Тимур. Сейчас ночь. Ты мне звонишь, чтоб я помог. Я помогу, но не сегодня. Я подготовлю гараж, завтра можешь приезжать. Договорились?

Молчание в трубке. Ярослав помнит тот момент, когда он обратился к Тимуру за помощью. Нужно было сделать дело. Последнее дело пред тем, как начать примерять нимб на голову. Они взяли квартиру в соседнем городе, поделили выручку пополам. Сумма была приличной для того времени и Ярослав ушёл на дно. Он начал отсиживаться. Постепенно нашёл работу и пополнял копилку. Тимур деньги вложил в дело и стал заниматься крупными вещами, после этого они не общались, так как Тимур знал, что Ярослав не бросит жену с ребёнком. Его супруга всегда была против преступных махинаций.

– Хорошо, – сказал Тимур, – давай завтра. Только точно, договорились? За мной не пропадёт. Момент ясен?

– Ясен, ясен. Завтра всё будет окей, – сказал Ярослав. Тимур не ответил.

17 июня, вторник.

Похороны прошли. Жители города, пришедшие провести Виталия Божкова в последний путь, расходились. Мужики возле входа на кладбище наливали за упокой. Несколько автомобилей стояли неподалёку, из открытой двери одного из них торчала нога водителя, на которой блестел лакированный туфель. Было душно. На трассе блестели стёкла автомобилей, едущих в город.

Степан Хроба, чтоб приобрести надлежащий вид, надел чёрный пиджак, слегка поношенный в области локтей, где имелись две латки. Этот пиджак он нашёл тут же, в домике, когда устраивался на работу. С лёгким сердцем можно было его давно выкинуть, но в такие дни, как сегодня, Степан мог подойти к стоящим мужчинам и получить стопку за покойного. Степан подходил, но на него никто не обращал внимания. С ним лишь поздоровались и перекинулись несколькими словами. Мужики уже всё распили и собирались уходить.

Стоя в стороне, Степан наблюдал, как люди расходятся, идя к городу по дороге или напрямую, через поле. Когда последний человек вышел, Степан выпустил собак из вольера, чтоб те погуляли. Собаки с шумом побежали в разные стороны кладбища, где проводили большую часть дня. Степан встал во весь рост и огляделся. Было видно, как Павел закапывал могилу. Собаки, давно привыкшие к запаху зелёного комбинезона и частому посещению, не трогали Павла, лишь обнюхивали, радостно виляя хвостом, надеясь, что им что-то перепадёт, так как он брал с собой обед.

Глядя, как он работает, Степан размышлял, пойти ли ему в дом к Божковым, чтоб там выпить за упокой их сына или остаться тут. Долго размышлять не пришлось. Он отряхнул тёмный пиджак, гордо поднял голову, хоть и ощущал себя последним подлецом, и, прикрыв калитку, направился через поле вслед за удаляющимися родственниками.

В газете появилось объявление о смерти пятнадцатилетнего мальчика под колёсами грузового автомобиля. В маленьком городе все известия разглядываются особенно пристально. Шепот ходит от дома к дому, глядя в окна, где оставшиеся наедине супруги рассказывают друг другу недобрые мысли, не выходящие за пределы помещения.

Суд над Иваном Капелюхом был назначен на 23 июня. На предварительном слушании фотографы не оставили его красное морщинистое лицо без внимания.

Родион Рекордов, полный мужчина 45-и лет с плоским лицом, толстыми пальцами и неуклюжей походкой, стоял возле выхода, держа в руках фотоаппарат. Про него можно сказать, что он местный фотолюбитель, снимающий в основном пейзажи за которые смогут заплатить. Сегодня он особенно тщательно подготовился к съёмкам. Он делал снимок за снимком, со всех возможных ракурсов, фиксируя изменившееся навсегда лицо Ивана.

Когда Капелюха выводили из зала суда, Родион довольно улыбнулся.

Аркадий Шпелёв, Никита Брагов и Лёша Дрон шли вдоль улицы. Они остановились на детской площадке и обдумывали планы на вечер.

– Где это Руслан потерялся? – спросил Лёша, оттолкнувшись от земли ногами и раскачавшись на качели. Будучи высокого роста, он цеплялся ногами о землю, короткие джинсы обнажавшие носки, делали вид нелепым. Аркадий Шпелёв, невысокий паренёк с тёмными, как уголь, волосами и тощим лицом носил на шее амулет в форме круга с узорным треугольником внутри. Амулет был металлическим, висел на верёвке. В ухе Аркадия блестела серьга.

– Я к нему заходил вчера, – сказал Аркадий, – он не захотел гулять. Сказал, плохо себя чувствует.

Все удивились. Руслан Грузов редко отказывался от компании.

– Может его папа снова надрался, и теперь дети его боятся? – спросил Никита Брагов, высокого роста мальчик в очках с овальным лицом. Он сидел на скамейке рядом с Аркадием и смотрел на серёжку, блестевшую у него в ухе. Никита всегда и обо всём был осведомлён. Он знал всех ребят, много общался и получал полезные сведения из первых уст. Ребята спешили сообщить последние новости, так как за некоторые из них Никита платил, перепродавая информацию дальше. Он сотрудничал с фотографом Родионом Рекордовым, а тот, стремясь сделать первым кадр, платил за ценную информацию.

– Я не знаю, – сказал Аркадий, глядя на дом приятеля, – если бы отец напился, Руслан бы сказал. Он всегда говорил, и потому я ничего не понимаю.

– Ты бы рассказывал, что тебя батя бьёт, когда выпьет? – спросил Лёша. Он оттолкнулся пятками от земли и раскачал качели.

– Не знаю, может и сказал бы, – не глядя, ответил Аркадий, после чего повернулся к Никите, – можем сходить поговорим с ним.

– Позвони на мобильный, – предложил Лёша, продолжая раскачиваться.

– Как же я не додумался? – Аркадий стукнул себя по лбу, затем резко опустил руку до уровня глаз и сложил из неё фигу, направленную в лицо Лёше.

– Я звонил, телефон выключен. Думаешь, ты один об этом подумал?

– Тогда давай сходим, – сказал Лёша и спрыгнул с качелей, оставив их мерно покачиваться, со слабым скрипом.

Ребята через несколько минут были возле дома Руслана Грузова. Лёша нажал кнопку звонка. Звонкий лай собаки оглушил казавшийся густым воздух.

– Если выйдет отец, значит, Руслана можно не спрашивать, – сказал Аркадий.

Через деревянный забор ребята увидели, как двери дома открылись. Оттуда показалось лицо Руслана. Он пошёл навстречу. Что-то среднее между удивлением, страхом и безразличием, вырисовывалось на лице.

– Пойдёшь с нами сегодня? – спросил Лёша.

– Чего у тебя телефон выключен? – добавил Аркадий.

– Я занят пока. Не могу сегодня, – сказал Руслан.

– Почему? – спросил Аркадий. Он готов был схватить Руслана за рукав и потащить за собой на речку.

– Я потом расскажу, ребята, – промямлил парень, будто его застукали за непристойным делом, – я сам скажу, когда.

Он виновато оглядывал ребят. По бегающим глазам нельзя было сказать, о чём он думает, но его явно что-то беспокоило. Это был страх.

– Что с тобой происходит? Ты боишься? У тебя проблемы? – спросил Аркадий.

– Это из-за отца? – осторожно, прощупывая почву, спросил Никита. Он был почти уверен, что прав, но не хотел обидеть приятеля, намекая на пьянство родителя.

Руслан стоял, не зная, что ответить. Было ясно, что правды он не скажет.

– Это не из-за отца, – сказал он, – подождите немного, я вам позже всё расскажу. Я не могу сейчас говорить. Это очень важно.

Последние слова он произнёс, уже закрыв калитку. Со двора он смотрел на них с какой-то жалостью и разочарованием, будто хотел что-то добавить, но не мог. Ребята наблюдали, как он, игнорируя их, вошёл в дом.

– Ничего не понял, – сказал Лёша, – не думаю, что он сегодня выйдет.

– Пошли отсюда, – сказал Никита и пошёл к реке.

Пока Аркадий Шпелёв искал причину отстранённого поведения приятеля, его отец, Ярослав Шпелёв, освобождал гараж под иномарку, которой было суждено простоять в нём несколько дней. Он спокойно убирал мусор, выволакивал мебель, стоявшую там долгие годы, и старался сделать всё с приятными мыслями. Он был против, чтоб в гараже стоял угнанный автомобиль, но не хотел портить отношения со старым приятелем. Под мелодию работавшего радио он закончил уборку примерно к полудню, после чего прошёл в дом и, открыв бутылку холодного пива, наслаждался прохладой помещения.

Вечером Степан Денисович Хроба вернулся из города. Он словно плыл по воздуху. Было весело. Алкоголь делал мир приятней и добрей. Степана качало. Для него в этот момент ничего не имело значения. То, что он не женат в сорок восемь лет, и на этом фоне часто плакал по ночам, не имело значения. Свежий запах травы щекотал нос. Степан вспомнил детство, когда они с сиротскими ребятами пробирались через окно на волю, бегали по ночному городу, били стёкла, купались в реке. По ночам вода была холодной и мутной. Все возвращались с порезанными ногами, ведь дна реки видно не было даже днём.

Интересно зарыл ли яму Павел?

Сейчас Степан был готов закопать хоть десяток ям. Полный сил и энергии, он вошёл в кладбищенскую калитку. У него был прилив бодрости, будто пил он не алкоголь, а живую воду.

Первым делом Степан решил осмотреть закончил ли Павел работу. Яму необходимо было зарыть, а в каждом неоконченном деле Степан видел косвенный заработок. Быстро он дошёл до конца кладбища. Могила Виталия Божкова была аккуратно засыпана и утрамбована. Цилиндрический холмик мокрой земли, новый крест, окрашенный белым цветом, отсвечивающий свет луны. Тут, стоя у могилы, Степан будто проснулся, осознав насколько уже поздно. Ночь бросала косые тени от крестов, где-то кричала сова. Степан стоял на свежей земле, перед холмиком могилы Виталия, руки были в карманах. Тень от головы частично падала на влажную землю. Было почти десять часов. За спиной он слышал отдалённый вой, а так же всхлипывания ночных птиц. Где-то зашуршали кусты. Степан быстро оглянулся. В свете луны, накрывшей землю серым одеялом, не было видно движения.

Степан ещё днём пошёл помянуть парня, но ему оказалось мало. После трапезы у Божковых он зашёл в бар «Штурман». Неплохой бар, на перекрёсте центральных улиц, но от него далеко идти. Там Степан посидел до восьми часов. Стоит заметить, что он из тех людей, что гуляют за чужой счет (когда есть возможность), и в баре его иногда угощают знакомые (после жалоб на проклятую и ничтожную жизнь).

– Земля тебе пухом парень, – сказал Степан, подводя итог сегодняшнему дню. Дрожащей рукой он достал сигарету и хотел подкурить, но ветер мешал. Резкие порывы казались звуками неизвестного животного.

Он посмотрел в сторону леса, как завороженный. Ведь уже давно он не задумывался о том, что такое страх. Это чувство, за годы работы в таком неприветливом месте, испарилось, как шоколад во рту ребёнка. Он наблюдал за колебаниями деревьев, и вглядывался в темноту. Сегодня он хорошо провёл день, таких дней бы больше.

Сзади он услышал шорох, будто кто-то пробежал в крадущейся манере за спиной.

Сейчас я оглянусь, а там… Кто там мог быть? Павлик? Его собака? Ветер?

Степан повернулся и обнаружил лишь привычный пейзаж могил. Из земли торчали кресты. Разноцветные ограды приобрели в темноте серый оттенок. Никто не стоял за спиной. Он дал волю фантазии, а виной был алкоголь. Нормальное состояние для человека, который не может отлить, не обмочив обувь.

Подумав с улыбкой над всем этим, он зашагал в сторону домика шатающейся походкой, будто землю тряс сам сатана. Но шорохи ему не померещились. На кладбище кто-то был. Он увидел слева, в одной из загородок, чей-то силуэт. Кто-то рыл землю, и она сыпалась через невысокую ограду, на пол. Сквозь клетки решёток он видел торчащий рог.

Степан замер, протёр глаза. Земля сыпалась через ограду, рог дёргался. Неужели дьявол пришёл по его душу, и роет ему место? Под одеждой стало прохладно. По спине будто прокатилась влажная монетка, заставив его вздрогнуть. Присмотревшись, он понял, что это собака, которая активно раскапывала ямку. Её торчащий хвост он принял за рог.

– Что ты делаешь, Хлопок? – спросил Степан, подойдя ближе. Он смотрел на животное, будто собака могла ответить. Степан подумал, что повернись к нему собака и заговори, он бы не удивился. Это всё алкоголь, а порывы собаки легко объяснить: она нашла давно зарытую кость.

– Пошли, Хлопок, – протяжно сказал Степан и неровно ступил на землю, отчего чуть не упал, но вовремя схватился за оградку.

– А, дьявол! Едва удержался, – сообщил он новость собаке, которая оживлённо продолжала раскопки. После неудачной попытки отогнать её от могилы, Степан, виляя, как танцор вальса, ушёл спать. «Хлопок» рыл яму на могиле, и принюхивался к земле, но Степан не обращал на это внимание, ему было важно дойти до кровати и не упасть.

Кроме мысли, что на кладбище всё в порядке его донимала ещё одна: чего собака прицепилась к могиле этого Грузова?

Когда он упал на кровать, мысли в остывающем мозгу исчезали как надписи на песке во врем прилива. Комната закружилась в отдаляющемся вихре смерча. Степан уносился вместе с этим вихрем, голова приятно кружилась, потолок тоже. Он засыпал с улыбкой на лице.

Ночью, когда город спал, в гараж Ярослава Шпелёва въехал автомобиль. В темноте появились три силуэта, на несколько секунд освещённые светом гаражной лампы. Ярослав накрыл машину брезентом, выключил свет в гараже и запер ворота. Он провёл Егора и Тимура к калитке. Минуту они постояли. В темноте зажглись огоньки сигарет. Ярослав вернулся в дом, огоньки сигарет удалились, плывя вдоль темноты улицы. Через минуту свет в доме погас.

18 июня, среда.

Солнце безжалостно жарило. Кошка, свесив лапу, лежала на подоконнике. Лишь мерно поднимающееся брюхо свидетельствовало, что она жива. Светлана Грузова готовила обед. Звуки шипения и шкворчания разносились по дому. Копоть и жар плиты выходили чрез открытое окно. Мельком женщина увидела, как через коридор, в ванную зашёл сын и закрылся на защёлку. Впоследствии именно этот звук слышался ей по ночам, звук закрываемой защёлки. Это был последний звук, ассоциирующийся с сыном.

В последнее время он странно себя ведёт. Не гуляет с друзьями, ходит запуганный, двигается заторможено, будто принимает наркотики. Стоит с ним серьезно поговорить. Лучше мне поговорить самой, если Федя начнёт говорить, то закончиться плачем или дракой.

– Мама, можно я пойду, погуляю? – спросила дочь, обратившись к ней, – обедать не скоро ещё?

– Вечером ты погулять не можешь? Помогла бы мне.

– Ну, мам. Я к подружке, на часик.

Нина была уже одета, в руке сумочка. Необходимая вещь для девочки десяти лет, даже если она идёт к соседке.

– Ну, иди, – сказала мать и посмотрела на часы. Они показывали 12:20.

В три часа дня Фёдор Грузов шёл домой с пакетом продуктов в руках и сигаретой за ухом. Другая сигарета была во рту. Не вынимая её, он выпустил дым в сторону дома. Дружелюбный лай собаки сменился напряжением, когда он увидел выбегавшую во двор жену. Женщина спешила. Было что-то не так.

– Федя, скорей пошли. Руслан не выходит из ванны. Он там уже три часа и не отзывается.

Имитировать такой тон и эмоции Светлана не умела. Фёдор метнулся к дверям дома, затем к ванной. По дороге его одолевали разные мысли.

Света ошиблась, Руслана там нет. Она ошиблась, а он улизнул. В этом случае я даже не буду гневаться.

А что если он принимал ванну и захлебнулся? Это более правдоподобно звучит, так как из ванной нельзя выйти через окно. И если он там…

Сердце Фёдора застучало активней, когда он прислушивался, приложив ухо к дверям. Он толкнул дверь, но она была заперта изнутри. Он толкнул плечом, но дверь упрямо не поддавалась. Это возмутило Фёдора и вдвойне испугало. Казалось, дверь держала сына, не пуская обратно, будто распоряжаясь его жизнью. Фёдор начал толкать её сильней, напирая всем весом.

– Руслан, ты там? Открой дверь! – кричал он. Он стукнул ещё раз, затем ещё и ещё, с каждой секундой сильней напрягаясь. Он не ощущал боли в плече, которое стало деревянным, как таран. Несколько ударов и дверь поддалась, со звоном отлетела защёлка. Перед лицом Фёдора предстала жуткая картина: сын лежал в ванной без воды, с согнутыми ногами. Правая рука свисала почти до пола, под ней образовалась лужица тёмной крови. Бледное и безжизненное лицо было повёрнуто к дверям. На нём застыла улыбка, глаза смотрели в пустоту. Фёдор упал на колени, попав в лужицу крови брюками. Он не заметил этого, глядя в мёртвые глаза, и трогал безжизненную, как обрубок провода, шейную вену. Тело начинало остывать.

– Звони в скорую, – крикнул он супруге. Ему не пришла мысль, что звонить поздно, сыну уже не помочь. В панике Фёдор не знал что делать. Лишь через несколько минут, когда он заметил, что кровь с перерезанных вен давно перестала стекать, он понял что опоздал. Фёдор осмотрелся и нашёл лезвие на полу, выпавшее из ослабевшей ладони. Он не верил, что сын мог так поступить, не верил, что подобное возможно. Он оглядывался в поиске улик, подтверждающих его теорию.

Руслана убили, нужно просто понять, как и кто.

Фёдор внимательно осматривал помещение, но, повернувшись к зеркалу шкафчика над умывальником, невольно вздрогнул. На зеркале кровью был нарисован улыбающийся смайлик.

Татьяна Труха глядела на себя в зеркало. Она боялась. Несколько часов назад ей показалось, что её кто-то позвал, но она была в доме одна. По телу разошлась боль. Она шла через виски́ и запястья. Женщине показалось, что она порезала руки, но запястья были чисты, а странная боль в голове, словно от перепада температур, резко прошла. Татьяна отчётливо слышала имя, которое ей шепнул кто-то на ухо:

– Руслан.

Она не знала, показалось ей или это галлюцинации от обильной работы с утра до ночи. Она глядела в зеркало и удивилась тому, что пальцы дрожали. Она не знала никого, с таким именем. Вдруг это знак? Вдруг следовало вскочить и побежать на помощь, ведь она особенная.

Таня вспомнила навязчивые слова бабушки:

– Ты особенная, Таня, помни это. Ты спасёшь этот город. Не сейчас, и не в этом году, но придёт время, Таня, ты сама ощутишь это, запомни. Не забывай этого никогда. Ты особенная!

Она решила что-то сделать, выяснить, что это было. Возможно, нужно было сходить к врачу, а возможно её дар, который скрывался в глубине сознания, пробился, как лучик света сквозь облака, и теперь помогает ей. Татьяна вспомнила предыдущую смерть мальчика, которого сбил грузовик. Виталий Божков. Об этой смерти писали в газетах и говорили по новостям. Довольно странный и спорный несчастный случай, суд над водителем должен был состояться позже, но Татьяна обратила внимание на время смерти парня. Когда Виталия сбили, ей послышалось его имя. Примерно в ту самую секунду. Ей хотелось так думать. Подсознательно она знала, что это так.

Таня посмотрела на часы, пора было готовить ужин. Скоро вернётся супруг. Она обрадовалась тому, что сообщит мужу о своей догадке. Бабушка её не обманывала, бабушка была права! Теперь стоит только узнать о том, погиб ли кто-то под именем Руслан. Это будет очередным подтверждением её дара.

Таня решила сходить к соседке. Наспех одевшись, она покинула дом.

Возле дома Грузовых стояла машина скорой. Слышался шепот и голоса соседей. Санитары курили возле ворот. Несколько автомобилей стояли вдоль улицы.

Никита Брагов и Алексей Дрон смотрели со скамейки детской площадки, как в дом входят и выходят люди. Никита заметил Светлану Грузову, когда проходил мимо. Она входила в дом, глаза были красные, лицо отёкшим. К ребятам подошёл Аркадий Шпелёв.

– Ты слышал, что случилось? – спрашивал Никита, обращаясь к Аркадию, – Руслан погиб. Говорят, вскрыл вены.

Никита глядел на Аркадия, видя удивление в его лице. Никита узнавал новости, опережая остальных, словно сидел в фокусе призмы, куда устремляются лучи света со всех сторон.

– Думаешь это правда? – спросил Аркадий. Он не мог поверить, но знал, что Никита попусту болтать не станет. Его слова были как бегущая строка внизу экрана.

– У тебя языка нет? – спросил Никита, – у кого угодно спроси, все подтвердят.

– Сейчас. Так и сказали. Специально меня ищут, чтоб рассказать, – огрызнулся Аркадий. Он потянулся на турнике, тёмная майка с черепом на животе, пошла складками.

– Может, в дом попросишься, посмотреть на тело? – спросил Аркадий, когда спрыгнул на землю. Обувь подняла облачко пыли.

– Аркадий прав, – сказал Лёша, продолжая смотреть, как уличные зеваки обсуждают случившееся у дверей дома Грузовых. Полицейские отгоняли их, тактично советуя не мешать, но это мало помогало, – нас и близко не подпустят. Это место смерти и пока всё не осмотрят, даже мышь оттуда не выскочит.

– Я что-то подозревал, – проворчал Аркадий и уставился на вышедшего из ворот доктора, – Руслан своим поведением не давал мне покоя. Он что-то скрывал. Возможно, его убили и подстроили как несчастный случай. Я не удивлюсь. Его отец мог слететь с катушек на почве алкоголя, а Руслан не мог ничего сказать, боясь за жизнь. Это не в первый раз, ребятки, скажу я вам.

– Думаю, они это выяснят, – сказал Никита и указал на машину с мигалками, стоявшую возле забора. Никита был согласен, что самоубийство выглядит едва ли не мистически и вовсе не похожим на поведение Руслана.

– Может и выяснят, – сказал Аркадий и вновь подпрыгнул на турник, – но иногда они не замечают очевидного.

– А ты заметишь, если тебя пустить расследовать? – спросил Никита.

– Не знаю, – сказал Аркадий, когда спрыгнул на землю, оставив на песке два отпечатка, – я не был на их месте.

Аркадий засунул руки в карманы и наблюдал, как в машину с мигалкой садятся двое. Он задумчиво добавил:

– Я знаю, что Руслан не покончил бы собой.

Никто не спорил.

– Она должна успокоиться, – сказал майор Суриков, захлопывая дверцу. Он был в растерянности. Второй случай самоубийства за неделю вывел его из себя. Молодые ребята, одному было 15 лет, другому 16, покончили собой. Вопрос с Виталием Божковым был неясен, ведь полной уверенности, что его не толкнули под грузовик, не было, но с Русланом Грузовым нечего было думать: парень заперся в ванной и перерезал вены. Со Светланой он планировал поговорить позже, о чём сейчас сказал Косте.

Машина скорой тронулась. Из-под её колёс разлетался гравий.

– Ей надо прийти в себя, – продолжил Суриков, – не думаю, что она скажет что-то полезное. Насколько я знаю, дети, склонные к суициду, обычно ничем это не проявляют. Решение приходит неожиданно. Негативные стороны жизни собираются в мозгу, как грязное бельё в корзине, и потом клац, – Суриков щёлкнул пальцами, – момент настал, они больше не могут терпеть. Жизнь для них становиться невыносима.

– Вы изучали психологию, майор?

– Краткий курс. Но этот вывод напрашивается сам.

Майор посмотрел в зеркало заднего вида, собираясь развернуть машину.

– Видишь на площадке ребят? – спросил он Костю. Парень посмотрел назад через плечо, отчего шея хрустнула.

– Думаю, они знали Руслана Грузова, – сказал майор, – более того, ставлю десятку, что хоть один из них назовёт себя его другом.

Костя ничего не ответил, продолжая рассматривать ребят.

– Их нужно расспросить, пока мы не уехали, – продолжил Суриков. Он знал, что это следует сделать, но так же знал, что вряд ли это что-то даст. Ребята не подходили сами, значит ничего, что помогло бы следствию, они сказать не могли. Суриков открыл дверь и вышел из машины. Костя наблюдал, как он неторопливо шёл к ребятам, затем спешно вышел и направился следом.

– Смотри, Аркадий, – с усмешкой заметил Никита, глядя через линзы очков на приближающегося майора, – этот, из органов, сюда идёт. Можешь предложить свою помощь в расследовании.

Ребята смотрели, как мужчина в синей летней куртке и джинсах подходил к ним, едва щурясь от мягких и тёплых солнечных лучей. Рядом с ним был молодой парень, по виду довольно неопытный. Такое впечатление составляли о Косте Гусько большинство, увидев его впервые.

– Наверняка спросит о Руслане. Думаю для этого он и пришёл, – предположил Аркадий, и наклонил голову набок, словно хотел лучше изучить пришельцев.

– Добрый день, ребята, – сказал Дмитрий Суриков, – хотите помочь следствию?

– Вам надо что-то узнать про Руслана? – спросил Никита. Майор посмотрел на него, при этом лицо его улыбнулось.

– Вы уже знаете о случившемся, ребята?

– Нет, – сказал Аркадий и посмотрел на майора, ожидая объяснений, – мы ничего не знаем, о том, что произошло. Мы не видели Руслана сегодня.

Майор кивнул, словно подтверждая, что предполагал подобное.

– Ваш приятель умер. Он перерезал себе вены.

Майор произнёс это монотонно. Слова лились гладко, и мгновенно усваивались, как белок человеческим организмом. Майор ожидал реакции, но её не последовало. Он понял, что новость ребятам известна.

– Я хочу, чтоб вы мне рассказали о его поведении в последние дни. Есть среди вас его друг? Я хочу сказать близкий друг, который мог бы описать его характер.

Ребята переглянулись, будто тот, кто скажет, что он друг Руслана, получит сутки отсидки в сырой, тёмной камере.

– Я его друг, – сказал Аркадий, – я хорошо его знаю.

Аркадий сделал паузу, изучающее посмотрел на майора, давая возможность вставить слово. После нескольких секунд молчания майор заговорил:

– Ты замечал за ним что-то необычное в последние дни?

– Он обычный парень. Про самоубийство никогда не говорил. Я не мог подумать, что он так поступит. В последние дни вёл себя странно.

– Странно, это как? – спросил майор. Он уловил в словах парня зацепку, словно осколок битой посуды, по узору на котором можно было установить принадлежность сервиза. Аркадий выглядел необычней остальных: серьга в ухе, амулет на шее, длинные волосы до плеча. Дружба бывает разного сорта, но внешний вид не говорит о человеке то, что скажут поступки. Майору пришла в голову мысль, что парень что-то знал. Что-то незначительное, но относящееся к делу.

– Он не хотел выходить гулять, – продолжал Аркадий, – отключил мобильный, ничего не сказал, уверяя, что объяснит позже. Сказал, что это важно.

– Но уже ничего не объяснит, – сказал Лёша. Он сидел, согнувшись, смотрел под ноги, ковыряя ногой песок. Лёша ощутил давящую вину, в связи с последними сказанными словами, наступившей тишиной, и мыслью о несвоевременной помощи. Никита на секунду глянул на него, вновь повернулся к майору.

– Он не был наркоманом или пьяницей? – спросил Суриков, – может, состоял в каких-то сектах?

– Ещё несколько дней назад он был нормальным парнем, – сказал Аркадий.

– Понятно, значит, в понедельник было всё в порядке.

– Он был хороший парень. Я никогда не думал, что он может такое совершить, – сказал Аркадий. Он трогал через майку амулет. Это означало, что он нервничал, – я хочу сказать это довольно странно.

– Спасибо ребята, – сказал Суриков, – если вы нам будете нужны, вы живёте на этой улице?

– Я тут живу, – сказал Аркадий, – дом тридцать один.

Аркадий гордо поднял голову, как герой на алее славы. Майор улыбнулся и кивнул. Он понимал, что показания вряд ли потребуются, но не знал, что следующая встреча с Аркадием будет большой неожиданностью.

– Удачи вам ребята, – сказал майор.

Ребята следили, как полицейские уходили. Аркадий держал руки в карманах, оттопырив их. Разговоры прекратились, ребята потеряли интерес открывать рот, будто майор забрал с собой частичку их здравого смысла, унеся в блестящих глазах.

– Тут что-то не то, ребята, – сказал Аркадий. Он задумался, немного прикусил нижнюю губу. В руке он держал амулет и тёр двумя пальцами. Он что-то чувствовал. Тишину нарушал лай собак, мимо которых шли полицейские.

– Это не совпадение, – продолжил Аркадий, испуганно оглядываясь, – Руслан второй, кто так поступил. Вначале собой покончил ещё один парень. Он бросился на трассу под грузовик на прошлой неделе.

– Его звали Виталик Божков, – сказал Никита. Он, как всегда, всё знал, но в данном случае, газеты уже писали об этой трагедии.

– Что ты имеешь в виду, говоря «не совпадение»? – спросил Лёша, – что Руслан не первый или что смерти связаны?

– Папа рассказал про первого парня, – сказал Аркадий, продолжая сжимать амулет, – он видел то, что осталось от него на дороге. Я не уверен, но чувствую, что смерти связаны.

Аркадий потёр амулет. Никита кивнул, соглашаясь, но ничего не ответил.

– Я предлагаю попробовать разобраться в этом, – внезапно сказал Аркадий, – мы знали Руслана лучше родителей, мы можем узнать и о втором парне. По крайней мере, был ли он способен на такой поступок. Это нам по силам. Мы можем всё это выяснить и сопоставить факты. Вряд ли это совпадение.

– Почему ты решил, что мы можем это узнать? Для чего? – спросил Лёша.

– Потому, что ты можешь стать следующим, – грубо сказал Аркадий, указав пальцем на Лёшу, – тебе это понятно?

Аркадий помолчал, взял в руку амулет и начал испуганно оглядываться.

– Я чувствую, что в этом городе есть зло, – сказал Аркадий.

Наступило молчание, Никита поправил очки и глянул на Лёшу, тот смотрел на Никиту, затем оба посмотрели на Аркадия.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Никита.

– Я ощущаю зло. Оно тут, в городе. Всё это только начало.

Вновь молчание. Никита не торопился ничего говорить. Он знал, что Аркадий любил читать соответствующую литературу, увлекался оккультизмом, различного рода вызовами духов и мистикой. Не раз Никита слышал, как Аркадий пытался вызвать сатану. Конечно, ничего из этого не вышло, но Аркадий был так взвинчен и вёл себя так уверенно, будто просто собирался открыть дверь пришедшему с работы отцу. После этого Никита понял, что парень не боится ничего, и то, что он знает, заставит вздрогнуть кого угодно.

– Как мы всё это будем узнавать? – спросил Никита. Аркадий не успел ответить, так как его опередил Лёша.

– Это бред! – сказал Лёша, уставившись на ребят, – для расследований существует полиция. Чего нам туда лезть? Что мы сможем выяснить?

Лёша спрыгнул с качели и ходил по песку, разбрасывая его ногами.

– Ты читаешь слишком много бредятины, Аркадий. Эти книги о заклинаниях и древних обрядах дают тебе повод думать, что всё реально. Ты слишком много возомнил, везде ищешь магию и колдовство. Это просто два несчастных случая, которые похожи на самоубийства. Вот и всё.

– Чего ты завёлся, Лёша? – спросил Аркадий. Он стоял спокойно, зажав в прищуренных глазах обиду. Руки он держал в карманах, – если ты считаешь что это совпадение, можешь продолжать так думать, но я попробую поискать разгадку. Тут не всё так просто, Лёша. Я хотел бы думать, что это совпадение, но это не так.

– Как в детективе, – сказал Лёша.

– Я пойду домой, – мягко ответил Аркадий, досадуя, что не произвёл должного впечатления на ребят. Он, не оборачиваясь, пошёл вдоль улицы. Ребята его не остановили.

Аркадий всегда интересовался загадками и необъяснимыми случаями. Это было его хобби, его цель в жизни. Просто так ничего не происходит и если человек перерезает себе вены, особенно когда причин для этого не было, это либо убийство, либо что-то необъяснимое.

Аркадий подошёл к дому, в котором жил Руслан Грузов. Платок на воротах, словно подвязавшая голову смерть, приоткрытые двери, будто беззубая пасть, проглатывающая одного за другим скорбящих. Аркадий нерешительно остановился и подумал что сегодня не самый удачный момент для выяснения чего-либо. Сегодня день траура и он решил соблюсти это, отдавая дань уважения покойному. Держа руки в карманах, он прошёл несколько домов вдоль улицы, вошёл в ворота собственного дома, прошёл по плитке за угол, туда, где был маленький убранный огородик и старый сарай. Дверь в сарай была открыта. Она никогда не закрывалась. Аркадий посмотрел на посаженные ряды помидор. Овощи были спелыми. Он сорвал помидору, протёр рукавом и откусил кусок, глядя на соседние дома. Отсюда он не мог видеть дом Грузовых, но он туда попадёт. Это будет первое, что он сделает: допросит его родителей. Полиция неверно допрашивает, так как стражи порядка не знают погибшего парня, а Аркадий знает. Аркадий уловит в ответах невидимые постороннему глазу улики и соединит их между собой, превратив в дорожку к личности убийцы.

Аркадий сел на скамейку возле входа в сарай и ощутил прилив сил. Он улыбался. Он понял, что подобные решения, отодвигающие в сторону безразличие окружающих, показывают характер и направляют человека к цели, поворачивая, словно тумблер.

Парень глядел на соседние дома и щурился. Ветер гонял дверь открытого сарая, где-то слышался лай собаки, птицы щебетали на дереве. Аркадий ел помидор и думал. Он ощущал зло. Что-то плохое схватило город и держало в ладонях, сжимая как тюбик пасты. Парень не знал точно, что происходит, но понимал, что нужно вмешаться.

За спиной был гараж. Вчера его отец выносил оттуда старый хлам, освобождая помещение для машины приятеля. Приятелем оказался здоровый бугай, Тимур. С ним постоянно ходил мужчина, худой и маленький, которого звали Егор. Они смотрелись, как тигр и шакал из мультфильма «Маугли».

Аркадию был неприятен этот человек. Лучше было с ним не иметь никаких дел. Аркадий чувствовал это. Он потёр рукой амулет, отвернулся от налетевшего ветра, и прошептал:

– Я разгадаю эту тайну.

Порыв ветра подтолкнул парня к сараю. Аркадий поднялся со скамейки, прикрылся от летящей пыли. Старая дверца сарая скрипнула. Парень вновь потрогал рукой амулет на шее. Ветер толкал в спину, Аркадий шагнул к сараю. Что-то словно хотело, чтоб он вошёл туда. Ветер гнал в сарай, но парень заметил, что листья на деревьях не шевелятся. Ветер толкал к зданию, словно существовал только в этом месте и в эту минуту. В одно мгновение Аркадию представилось, что его безмолвно приглашают.

Входи, парень, если ты ищешь разгадку.

От этой мысли по спине пробежали мурашки. Он замер, глядя в темноту помещения, где виднелись мешки картошки и пустые ящики, ожидающие сбора урожая. Он стоял с приоткрытым ртом, крепко сжимал амулет.

Что, если там будет ответ на происходящее? Глупо конечно, откуда он там мог быть?

Любопытство дёрнуло его. Секунду спустя он посмотрел по сторонам и шагнул внутрь. Ужас вздохнул с облегчением, поймав ещё одну жертву.

Родион Рекордов протирал объектив фотоаппарата специальной тряпочкой. Он тщательно следил за чистотой техники, и она его не подводила. Это был его хлеб, как игла для сапожника. Бывало, удачный кадр рядом, вот он, протяни руку и хватай, как жар-птицу за хвост, а места на карте памяти нет или батарея разряжена, или капля грязи на стекле испортила снимок. Этого быть не должно.

Родион думал о предстоящей поездке. Почему он решил сделать это? Что заставляет людей делать фото мест преступления? Родиона гнала слава. Она засела в тёмном месте подсознания, куда не долетает свет суровой реальности. Оттуда доноситься тонкий писк:

– Ты станешь знаменитым. Ты прославишь этот город.

Голосок убеждал и вдохновлял. Слава уже близко, осталось сделать удачный кадр. Ведь никогда не знаешь, что упустили правоохранители: гильзу от пули, втоптанную в землю, или отпечаток обуви в ста метрах от трупа.

Родион хорошо помнит опущенный взгляд Ивана Капелюха, которого выводили из зала суда. После смерти Виталия Божкова Родион хотел сам сходить на место преступления и обследовать его. Прежде он не делал ничего подобного, но ощущал, что это происшествие отличается от остальных.

Конечно, эти ребята могли что-то упустить. И конечно, мне стоит обследовать место ещё раз.

Уговоры жены на него не подействовали.

Трата времени? Возможно. Но супруга обязана мне деньгами, которые я заработал за очаровательные пейзажи родного города.

Сладость предвкушения торопила его. Он не просто чувствовал, что найдёт улику, он практически это знал. Будто в голове звучал голос, который сообщил координаты нужных мест. Голос часто подсказывал куда идти, какой кадр делать, как направить объектив, чтоб всё получилось. Этот голос, который выскакивал как кукушка из часов, был его интуицией. А она его обычно не подводила.

Родион был на трассе, недалеко от жилого дома. Пятно на дороге не было красным. Оно было серым, будто пепел погасшего костра, который разнесли прохожие. Остались две небольшие полосы от шин, чернотой въевшиеся в асфальт.

Родион оставил машину на обочине. В руках фотоаппарат. Он прошёл к заляпанному асфальту, сфотографировал место смерти ребёнка. В газете он уже видел подобный снимок, оригинал событий с красным пятном. Репортёры быстро работают. Но и они могли что-то упустить, торопясь сообщить о новостях.

Что ребёнок мог делать тут в столь позднее время?

Родион сделал снимок проблеска между деревьями. Тут росли кусты, местами довольно густо, в них мог кто-то прятаться.

Это же очевидно. Тут точно что-то есть. Улика.

Родион огляделся, посмотрел на антенну, торчавшую над верхушкой дуба. Дом стоял так близко к дороге, что можно было услышать, как внутри трещал телевизор. Это место парень выбрал для своего последнего прыжка.

Если его не толкнули, тогда что произошло?

Родион сфотографировал верхушку дома.

Что-то должно было остаться.

Он полез вдоль дороги в одну сторону, затем в другую. Обувь и шнурки покрылись пылью и колючками. Все находки он фотографировал. Банка из-под пива, смятая ногой, пачка сигарет, запутавшаяся в траве. Стеклянная бутылка, наполовину испачканная землёй. Подобные находки, как решил Родион, были на любой дороге на пути к любому городу Украины. Но тут они показались, если не важными, то влияющими на атмосферу, в связи со случившимся, как клубы дыма погибшего огня, указывающие направление ветра. Мимо проехала машина, ярко-красное покрытие блестело на солнце. Водитель внимательно смотрел на Родиона несколько секунд, затем отвернулся.

Улик недостаточно. Их нет совсем. Кому нужна смятая пачка сигарет? Я зря потратил время.

Родион прошёлся вдоль деревьев, немного расстроенный. Теперь, по дороге к машине, он понял, что переоценил ситуацию. Он рассчитывал прийти к супруге и сообщить хорошие новости, об обнаружении чего-то важного. Она редко интересовалась фотографиями, но в этот раз он рассчитывал её заинтересовать. Чувство опустошённости и обиды навалилось на него как спёртый воздух в курилке. Он шёл домой, не зная, что сказать супруге.

Суриков обвёл глазами сидевших за столом. Слева рядом с ним сидел Константин Гусько, молодой парень тридцати трёх лет, усердный, но немного вялый. Костя часто сопровождал Сурикова, особенно, когда Виктор Шелехов отсутствовал. У Кости был один существенный недостаток: нерешительность.

Виктор Шелехов, сорока пяти лет, невысокого роста, плотного телосложения, со светлыми волосами. Борец за идею, но пассивен во время преследований. Его можно поместить на задние ряды, и дать в руки громкоговоритель. Только так можно извлечь из него максимальную пользу.

Пётр Вальцев, сорока двух лет, из которых лет двадцать он пил алкоголь, и половину из этих двадцати, пил большими дозами, часто уходя в запой. Эту черту Суриков терпел со сжатыми кулаками, так как Пётр был хорошим полицейским в трезвом виде, и на работе пил редко, как внушал себе Суриков. На самом деле Пётр только и ждал, чтоб выпить, но делал это, так, чтоб его не уличили. Грубость и откровенность Пети были его положительными качествами в какой-то мере, и Дмитрий мог иной раз на него рассчитывать, особенно если дело требовало испачкать руки.

Последним и единственным, кто внимательно глядел на Сурикова, был Антон Ангелов. Тот самый парень, которым Дмитрий планировал заменить себя на время отпуска с супругой. В свои тридцать лет парень уже успел сделать для города довольно много. Был решителен, умён, ответственен и храбр. Последнее качество спорно можно принять за положительное, но отнять его было невозможно. Антон был слишком усердным и часто работал в выходные, за что Суриков порицал его.

– Итак, Herren[3], – начал Суриков нерешительно, – сегодня произошло самоубийство парня. Руслан Грузов вскрыл вены. Если учитывать, что первая смерть ребёнка так же считается, хоть и спорно, самоубийством, выходит, что это уже второй случай.

Суриков внимательно оглядел сидящих.

– Подобного не было никогда на моей практике. Никогда, Donnerwetter[4]! Двое подростков расстаются с жизнью без видимых на то причин, без записки или предсмертной фразы. Ребята из обеспеченных семей, прошу заметить. Я хочу, чтоб вы уяснили одно: третьего самоубийства не должно быть. Это ясно?

Все молчали, глядя на майора, боясь сказать слово. Антон сидел с опущенной головой, будто лично был причиной смерти ребят.

– Почему вы думаете, что будет третья смерть, майор? – спросил Пётр. Его красное и морщинистое лицо с чёрными и маленькими, как пуговицы глазами, глядело на Дмитрия. Он никогда его не боялся, но за этим крылось безразличие, проявляющееся с каждым днём всё отчётливей, как наполняющаяся мусором урна.

– Третьего не будет, Петя. Ясно? Я хочу, чтоб вы приняли меры. Нужно опросить всех, кто видел ребят последними, опросить каждого, кто знал кого-то из погибших и хоть раз с ним общался. Мне нужен мотив. Почему ребята сделали это? Связаны смерти или нет? Главное узнать причину. Малейшая зацепка может открыть правду. Возможно это всего лишь два совпадения, но если нет, нужно исключить любой шанс. Я не хочу думать, что какая-то секта или помешанный на религии патриот, считающий, что он послан небом, которого выперли из церкви за надругательство над ребёнком, орудовал в городе. Это нужно вырезать, как гниль из яблока. Всем ясно?

– Это всё хорошо, – сказал Петя. Он почесал нос и постучал пальцами по столу, – но что, если первый случай не самоубийство, а убийство?

– Успокойся, Петя, – сказал Суриков, выставив ладонь, – водитель почти уверен, что парень был один. Он никого не видел ни до, ни после столкновения, но лишний раз проверить не помешает в любом случае. Что касается тех, кто видел детей последними, фактов мало. Дети вели себя странно. Вот всё, что мы узнали. Этого очень мало, чтоб дать какое-то объяснение.

– Мы всё сделаем, – сказал Антон, когда Суриков замолчал. Антон сидел ровно, руки держал на столе, как ученик за партой. Суриков улыбнулся. По глазам можно было прочесть, что от Антона стоит ждать подобного. Кроме него никто так не рвётся выполнять эту работу. Пётр глянул на Антона и скорчил гримасу презрения. Они не любили друг друга, хоть и были напарниками. Антон часто покрывал Петю, вытаскивая за воротник из неприятностей, как кусок ткани со дна реки, пойманный крючком.

– Как я уже сказал, третьего случая быть не должно. Вам ясно?

– Да, – сказали все хором.

– Можете идти, – сказал Суриков и поднялся из-за стола. Все встали и вышли из кабинета. Из всех присутствующих только Антон Ангелов задвинул стул обратно к столу.

Глава 5
События на кладбище

Степан Денисович Хроба отогнал собаку от могилы. Странное ощущение преследовало его, когда он вёл её к вольеру. Мерзавка снова рыла яму, её поведение подтолкнуло Степана к размышлениям. Он привязал её. Вернувшись к могиле, заметил, что собака вырыла яму в полметра. Можно было засунуть руку. Это тревожило. Степан посмотрел на надпись, сделанную на серой в крапинку, гранитной плите.

Василий Грузов.

Снова эта же могила. Степана передёрнуло. Он стоял один, далеко от города, посреди кладбища. Ему начало казаться, что за ним кто-то наблюдает. Он огляделся, но ничего необычного не заметил.

Почему собака к ней прицепилась? При чём тут Василий Грузов?

Он присел на корточки и провёл рукой по внутренней поверхности ямы. Ничего необычного, могильная земля, изрезанная собачьими когтями. Он ощутил себя маленьким мальчиком, боящимся темноты. Блестевшие на надгробьях фотографии казались глазами. Шорохи напоминали шаги, а беспрерывный лай псов говорил о том, что Степан тут не один.

Степан взглянул на лес, сглотнул слюну. Со стороны деревьев слышались отдалённые звуки пения птиц и гул ветра, напоминавший удары волн о рифы. Он слышал позвякивание ведра на подводе, едущей с поля, отдалённое мычание коров. И ещё какой-то звук. Будто храп, или скрежет. Ему стало страшно. Степан оглянул имения, но никого не увидел. Разного вида ограждения, металлические и деревянные, как клетки в тетради. Кресты, склонившиеся, как Ива над рекой. Сбоку стоял склеп, дверь в него закрыта. Кладбище было как на ладони, все деревья молодые. Пахла сирень. Из лесу долетали нотки сосен. Он стоял и размышлял над происходящим.

Что с того, что собака роет яму? Ничего необычного в этом нет, вдруг она что-то там закопала? Просто разыгралось воображение.

Яму, вырытую собакой надо закопать, иначе спросят с него. Эта провинность недалеко от разграбления могил. Степан устало пошёл в домик за лопатой. У него закружилась голова от всей каши, творившейся в последнее время.

Да уж, собак привязывать надо, иначе не сидеть мне спокойно на стульчике.

Он положил лопату на плечо, придерживая одной рукой. Дойдя до могилы, принялся закапывать яму. Глухой стук дошёл до него и отдал эхом в сердце. Степан прислушался. Звуки что-то напоминали. Они были похожи на звуки хлопанья соседского чердачного окна, которое забыли закрыть. Вдруг, как зачарованный, он присел на корточки и наклонил голову к земле. Тишина. Он сглотнул слюну, тело напряглось, в желудке всё закрутилось.

Не может быть.

Он приложил ухо к могиле и замер. Лёгкие постукивания. Он не услышал, а почувствовал ритмичные толчки. Это были вибрации под землёй. Со страхом он поднял голову и глянул на надгробие. Грузов Василий, который умер два года назад. Потускневшие буквы словно объявляли приговор. Степан снова услышал звук, похожий на мычание коровы и быстро отполз, не способный подняться на ноги. Стало очевидно, что звук шёл из-под земли и походил на глухое шипение.

Как такое возможно?

В первую очередь в любой ситуации надо смотреть на вещи трезво и рационально.

Взять себя в руки, нужно взять себя в руки.

Звук напоминал разговор с полным ртом земли.

Или кто-то костяшками пальцев стучал по деревянной доске.

Степан сидел на земле и прислушивался. Так прошло некоторое время. Вдали, в синей ленте реки перестали блестеть остатки солнечного дня. Лес свирепо шумел. Сзади доносился лай собак, со стороны леса птицы уже не пели. Ветер добавлял колорита в окружающий фон. Первое, что надо было сделать, проверить, действительно ли звуки исходят оттуда.

Точно. Нужно, чтоб кто-то послушал.

Идея пришла как манна небесная. Степан позовёт приятеля и этим убьет двух зайцев.

Звуки мне только кажутся.

Эта мысль принесла некоторое облегчение, но несогласие с ней терзало изнутри, как больной зуб. Звуки казались реальными. Они будто начали управлять Степаном, навешивая на него страх, как тряпки на пугало. Собака не стала бы без причины ковырять землю, пачкая нос. Степан трезв, со вчерашнего дня не выпил ни капли. Он спросил себя: что там внутри? Попытался найти несколько вариантов ответа. Подземные воды? Может быть. Скорее всего, так и есть. Может быть, только казалось, что звук из-под земли, а на самом деле источник ближе к городу, как в канализационных лабиринтах, где сложно определить нужное направление. А может источник и находится под землёй, но не тут, а в лесу или у реки? Сегодня Степан позовёт Павла, чтоб тот послушал. И если всё подтвердится…

А что будет, если окажется что звуки исходят из могилы?

Этот вопрос стал тупиковым. Раскопать её? Единственный верный вариант. Степана передёрнуло, под рубашкой прогуливался вызывающий дрожь холод. Мужчина встал на ноги и пошёл к выходу, несколько раз оглянувшись. Лопата осталась у могилы, но за ней он не возвращался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Donnerwetter! – чёрт возьми!

Вернуться

2

komischerweise – странно.

Вернуться

3

Herren! – господа

Вернуться

4

Donnerwetter! – чёрт возьми!

Вернуться