Качели Ангела
Елена Воздвиженская

Художник Игорь Валериевич Майков

© Елена Воздвиженская, 2021

ISBN 978-5-4498-0369-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Баюшки-баю…

– А всё оттого, что Настька-то ребёночка заспала! Всё оттудова ить и пошло, – потрясала рукой раскрасневшаяся с мороза Шурка, соседка, полная и краснолицая баба с громким голосом и всегдашней уверенностью в непреложности собственных умозаключений.

– Да тише ты, – зыркнула на неё мать, – Чего орёшь-то при девчонке?

А потом повернулась к дочери Аннушке:

– Ну, чего уши развесила? Ступай спать.

Аннушка, курносая, белобрысенькая девчонка лет девяти, единственная поздняя дочка у родителей, нехотя полезла на полати. На полатях было душно и жарко, пахло овечьей шерстью. Аннушка улеглась поудобнее на отцовом тулупе, и, сделав вид, что засыпает, вслушивалась в каждое слово Шурки. Слово-то какое необычное – заспала. И что оно интересно обозначает? По тому, как соседка вбежала, запыхавшись, в избу, впустив с собой густое морозное облако, Аннушка поняла, что дело неотложной важности и весьма любопытное. Шурка непостижимым образом завсегда узнавала все деревенские новости первой, а затем, словно сорока, разносила их по всем домам. Вот и сейчас видать принесла на хвосте что-то важное.

Мать пряла шерсть, бабушка сидела рядом и вязала носки отцу, Шурка встала перед ними, подбоченясь, отдышалась, отёрла с лица пот и принялась рассказывать, поглядывая спит ли Аннушка:

– Месяц уж прошёл, как Настька-то мальчонку своего заспала, а всё никак не придёт в себя-то.

– Жалко девку, – сказала бабушка, – Ить первый робёночек у ей. И такая беда. Уснула крепко. Молодая ишшо, неопытная. Подсказать-то некому, матерей уж нет ни у самой, ни у мужа Павлуши. Всё сами. Всё одни.

– Жалко, – кивала Шурка, таращась рыбьими глазками, в которых ни было и тени сожаления, и тут же тараторила дальше, – Маня видала, как Настя по избе ходит и пустой свёрток качает. Она было за солью к ней забежала, вошла в избу, а Настя и не отвечает, ну ровно не видит её, ходит по избе туда-сюда, да свёрток трясёт, а сама колыбельную поёт. Маня постояла, да и ушла ни с чем. А после уж Галка видала, ну ей Маня-то рассказала, так она пошла на другой день под окно подглядывать за Настей, и видит, как Настя зыбку пустую качает и разговаривает с робёночком-то, которого нет. Вот что творится!

– А вам и радость за чужим горем-то подглядывать, – с укором сказала бабушка, – Что неймётся тебе, Шурка? Своим бы делом занялась, чем за людской-то жизнью подсматривать да подслушивать.

Но Шурка не обиделась на замечания бабушки, во-первых, она была рада любому слушателю, а во-вторых, умом была небогата, чтобы умозаключения делать.

– Так я чо пришла-то, – продолжала Шурка, – Я ж сейчас пошла было половики выбивать, только повесила на забор, да вижу – Настька идёт. Б-а-атюшки, мои, в одной исподней рубахе, волосы всклокочены, босиком, ровно упокойница! Идёт, шатается, я её окликнула, а она не слышит, как пьяная бредёт. Ну а как за угол свернула, я к вам побежала.

– Ох, и дура ты, Шурка! – вскричала мать, вскочив со скамьи, – Что ж ты стоишь уж сколь времени, да языком мелешь, сорока ты бестолковая! Ведь Настя неладное задумала! Показывай куда пошла она, бегом!

И мать, накинув свою шубейку, нараспашку и как была простоволосая бросилась из избы. Шурка переваливаясь с боку на бок, засеменила следом. Аннушка соскочила с полатей:

– Бабонька, куда мама побежала? Мне страшно!

Бабушка прижала к себе испуганную внучку:

– Не бойся, милая…

А затем, вздохнув, добавила:

– А пойдём-ка и мы следом, как бы и вправду беды не приключилося.

Бабушка с Аннушкой наскоро оделись и побежали на улицу вслед за женщинами.

На улице было светло от яркого морозного месяца, который сиял, отражаясь в белых снегах, и огромных мохнатых звёздах, повисших в небе. Над крышами домов ровными струйками

поднимался кверху дым. Снег скрипел под валенками весело и звонко. Но Аннушке было страшно, сердцем чуяла она, что творится неладное.

– И что же такое заспала ребёночка? – всё не шло у неё из головы.

Бабушка схватила Аннушку за руку и они побежали к реке, по пути встретили Павла, мужа Насти, он искал жену.

– Павлушенька, Настя-то никак на реку пошла, – задыхаясь вымолвила бабушка.

Они побежали дальше уже вместе.

На подходе к реке, уже издалека, заметили они белое пятно на фоне тёмной полыньи, а рядом в ярком свете месяца, увидели они мамину шубейку.

– Господи, – бабушка прижала уголок платка к губам, – Нешто потопли?…

Павел, спотыкаясь и падая в снег, со всех ног ринулся к зияющей полынье, на ходу скидывая тулуп и валенки. В это время из полыньи показалась мамина голова и руки, сжимающие длинные тёмные волосы Настасьи, мама вытолкнула девушку на лёд, а сама начала хвататься за край полыньи, но сил выбраться уже не было. Голова мамы скрылась под водой. Бабушка упала на колени в снег:

– Никола, батюшка, скорый заступниче и помощниче, помоги!!!

Аннушка рыдала во весь голос.

Павел ползком подполз к Настасье и потянув за подол рубахи, одним сильным движением вытянул её на безопасный лёд. А затем извернувшись, нырнул в воду. Бабушка встала с колен и подбежав к Насте, стала растирать её и укутывать в свой тулуп, била её по щекам, перевернула на живот и хлопала по спине ладонью. Вдруг раздался страшный звук и Настю вывернуло рвотой, она открыла глаза, но ничего не понимала, её трясло крупной дрожью.

– Что ж ты удумала, девка?! Что удумала?! Себя погубить! Душу дьяволу отдать! Ох ты ж моя, горемычная.

Бабушка прижимала девушку к себе и, качая, будто малое дитя, плакала, глядя на полынью.

– Аннушка, беги в деревню, людей зови! – крикнула она внучке.

Аннушка бросилась исполнять приказ бабушки. А в то же самое время ползком от полыньи передвигался к берегу Павел, волоча за собой маму Аннушки.

Бабушка побежала навстречу, кинулась растирать и тормошить дочь. А спустя несколько минут навстречу им бежали с деревни бабы и мужики.

Прошло два года. На дворе было лето. Мама развешивала во дворе выстиранное бельё. Из-за плетня окликнули:

– Маменька, я вам вишни принесла. Мы вот с Ванюшкой набрали.

Молодая женщина с мальчиком месяцев трёх на руках, протянула через плетень блюдо с ягодами.

– Настенька, доча, вот спасибо, милая! – откликнулась мама, – Проходи, дай я на Ванятку полюбуюсь.

Настя вошла в калитку, мама оставив бельё, взяла на руки младенца, и поцеловав в чистый лобик, улыбнулась:

– Гляди-ко, какой славный он у нас. А не зря мы тогда с тобой ныряли, а доча? Вон какого богатыря ты родила.

И обняв Настю, добавила:

– А жизнь, доченька, она длинная, всяко бывает. Только помни всегда, что на всё воля Божия есть. И на жизнь и на смерть.

Когда зажигаются окна

Алёна стояла у запотевшего окна, по которому медленно стекали крупные прозрачные капли, и смотрела невидящим взглядом вдаль. Она прислонилась к стеклу пылающим лбом и слёзы, подобно каплям на окне, медленно и тяжело закапали с её ресниц, смешиваясь с водой на стекле.

Там, за окном, уже второй день шёл серый холодный дождь, затяжной и унылый, обыкновенный, в общем-то, осенний дождь. И при других обстоятельствах Алёна была бы ему даже рада. Она любила дождливую погоду. В такие минуты так легко писались её необычные картины. Вдохновение рождалось в музыке дождя, стучащего по крыше, и кисть, словно по волшебству, казалось, сама выводила на холсте причудливые линии, которые складывались затем, в удивительной красоты, неземные пейзажи. «Когда светит солнце, – часто повторяла Алёна, – всё вокруг уже понятно и чётко очерчено, все границы решены за тебя, то ли дело дождливый пасмурный день, он словно серый холст, для безграничного простора фантазии, бери краски и раскрашивай его так, как видишь только ты». Но сейчас Алёна не в силах была ни творить, ни рассуждать, ни просто дышать.

Сегодня ночью она потеряла ребёнка. Какая нелепая и странная формулировка – потерять ребёнка. Можно потерять зонт, телефон или пуговицу от пальто, но как можно сказать те же самые, бездушные слова о нём – самом бесценном, самом дорогом, что у тебя есть? Вернее было…

Нет! Для этой трагедии должны существовать другие слова, только есть ли вообще на земле такое слово, чтобы выразить, вместить в себя ту душераздирающую боль, которая сжала сейчас сердце раскалёнными железными тисками? А ещё к ней невозможно привыкнуть, никогда. Алёна знала это как никто другой. Вчерашние преждевременные роды были уже вторыми в её жизни.

Алёне недавно исполнилось тридцать два. За плечами было и успешное окончание ВУЗа, и работа архитектором в престижной компании, и решённый жилищный вопрос. Она была замужем за прекрасным человеком. Не было одного, но самого главного, без чего всё вышеизложенное не имело никакого веса в её глазах. Не было ребёнка.

С Андреем Алёна познакомилась на работе, куда устроилась сразу после института. Однажды, это случилось в один из её первых рабочих дней, она шла по офису, немного растерянная от объёма новой информации, что хлынула на неё широким потоком, после привычных уже студенческих будней. Девушка пыталась разложить мысли по полочкам в своей голове, чтобы как можно скорее влиться в коллектив и приступить к своим обязанностям, не приставая ко всем с постоянными вопросами, вроде тех, как: «А где лежит у нас вот такая-то папка?» или «А в каком кабинете у нас сидит Пётр Иванович?».

Неожиданно из-за угла вылетел прямо на неё взъерошенный молодой человек в клетчатой рубашке и Алёна, уже не успевая изменить траекторию своего пути, просто врезалась в него, можно сказать лоб в лоб. Молодой человек, посмотрев куда-то сквозь Алёну, буркнул что-то нечленораздельное, а затем влетел пулей в кабинет генерального директора. «Ну и нахал!» подумала про себя Алёна, – «Мог бы и как-то повежливее извиниться, что ли» – и, поправив волосы, отправилась дальше. Войдя в кабинет, который она занимала вместе со своей коллегой Ириной, Алёна спросила девушку:

– Ирина, а кто это у нас, такой похожий на лохматого воробья и в клеточку?

– На воробья, говоришь? – Ирина задумалась, – А! Так это же Андрей, наш программист.

И, засмеявшись, добавила:

– Что? И тебя, небось, зашиб?

– А как ты догадалась? – удивилась Алёна.

– Это несложно, – пояснила Ирина, – Андрей у нас вечно витает в облаках, а точнее в своих мыслях, у него в голове такие лабиринты, что заблудишься. Это не голова, а кладовая идей. Он прирождённый изобретатель. Шеф зовёт его светлая голова и говорит, что без Андрея он как без рук. Кстати, сайт нашей компании разработал именно он, Андрей. Ну а сейчас, видимо, снова придумывает что-то, вот и не замечает никого вокруг себя. Мы на него за это не обижаемся, – улыбнулась Ирина.

– Андрей-воробей, значит, – задумчиво повторила Алёна, и принялась за разбор заявки от нового заказчика.

Вот так банально и произошло знакомство Алёны с будущим супругом Андреем. На следующий день в дверь кабинета, в котором работали девушки, раздался робкий стук, и после прозвучавшего: «Войдите!», в приоткрывшейся двери показалась всё та же взъерошенная голова.

– Здравствуйте! Я пришёл извиниться за вчерашнее досадное происшествие. Я не нарочно, правда, – и с этими словами парень положил на стол Алёны белую лилию, тонкий аромат которой тут же поплыл по кабинету сладким облаком, – меня зовут Андрей, а Вас?

– Алёна, – улыбнулась в ответ девушка.

– Очень приятно, в общем, это как-то нечаянно получилось, я как раз торопился к шефу, и вот. Ну что ж, не смею Вас дальше отвлекать, ещё раз извините меня. До свидания! рад был знакомству! – с этими словами молодой человек попятился к двери, и, споткнувшись о стул, стоящий позади него, и незамеченный им, всё так же, пятясь, вышел из кабинета. Девушки переглянулись и рассмеялись.

– Ну, надо же, – протянула в изумлении Ирина, – Андрей-то наш, кажется, на тебя запал, а мы думали, что он так и женится на своём любимом компьютере.

Алёна смутившись, пожала плечами, и девушки снова весело засмеялись.

А затем… Затем были и красивые ухаживания, и долгие прогулки по набережной вечерами после работы, и мороженое в любимой кафешке по субботам, и стихи, которые Андрей сам сочинял для Алёны, а потом читал, краснея, и ей так нравились эти минуты, проведённые вместе, ей казалось, что они знакомы уже целую вечность, настолько легко и просто было их общение, и глубоко взаимопонимание. Всё больше она убеждалась, что с этим человеком она готова прожить долгие годы и встретить однажды старость. Андрей был очень умным, тактичным, начитанным молодым человеком. Он всегда умел увлечь домашнюю Алёну очередным рассказом о том, как они с друзьями сплавлялись на байдарках по горным речным порогам, или исследовали Кунгурскую пещеру, или помогали отряду поисковиков разыскивать останки бойцов Великой Отечественной Войны, а затем их возможных, ныне живущих родственников. С Андреем никогда не было скучно. Они были разными, но в то же время настолько похожими, что это было видно даже в их внешних чертах, и часто их принимали за брата и сестру.

Через год Андрей и Алёна сыграли свадьбу. Алёна помнит, с каким замиранием сердца она ждала в первые месяцы брака, прихода женских дней, гадала, придут – не придут. И каждый раз огорчалась, когда они всё-таки наступали. С трепетом смотрела она на прилавки аптек, где за стеклом лежали тесты на беременность, с их упаковок радостно смотрели на Алёну смеющиеся, беззубые младенцы и она грустно улыбалась им в ответ, утешая себя тем, что просто ещё не наступило время.

Однажды, не стерпев, Алёна всё же записалась на приём к женскому доктору, который внимательно выслушав девушку, ответил ей мягко:

– Голубушка моя, Вы слишком торопите события. Диагноз бесплодие ставится лишь спустя двенадцать месяцев регулярной жизни без средств контрацепции. У Вас впереди ещё четыре месяца для осуществления задуманного. Да и то, далеко не у всех пар это получается в первый год, по статистике беременность наступает в первые два года брака. Всё индивидуально.

Алёна ждала. И год. И два. Врачи разводили руками:

– Вы с супругом абсолютно здоровы и нет никаких препятствий для наступления беременности.

– Но почему тогда? – со слезами в голосе вопрошала Алёна.

– Всё у нас вот здесь, – отвечали медики, показывая пальцем на свой лоб, – отпустите эту фикс-идею. Съездите куда-нибудь отдохнуть вдвоём с супругом, переключитесь на что-то другое и всё получится.

И вот, когда Алёне исполнилось двадцать восемь, это случилось. Стояла тёплая весна, с улицы, в распахнутое настежь окно, доносился галдёж птиц, шум трамвая и смех детворы, игравшей на детской площадке, расположенной между высокими деревьями у их дома. Алёна стояла с положительным тестом в руках, и ей хотелось шагнуть, в нахлынувшем на неё радостном порыве, к окну и закричать на весь мир: «Я стану мамой!» Но, конечно же, она этого не сделала. О, глупые правила человеческого этикета и рамки благоразумия и хорошего тона! Нас всё время учат держать себя под контролем в любой ситуации и не показывать слишком громко своих чувств, счастья ли, горя ли. И мы так и проживаем всю жизнь, быть может, ни разу не побыв самим собой, настоящим, а не вот этим человеком с одинаково ровным выражением лица, словно это и не лицо, а некая маска.

Вечером Алёна сообщила эту долгожданную новость мужу, и Андрей радовался не меньше неё вести о предстоящем отцовстве. Как ответственные люди, супруги подошли к делу со всей сознательностью. Алёна сразу же встала на учёт в женскую консультацию, сдав все необходимые анализы и пройдя такой осмотр специалистов, что ей показалось, будто она собирается лететь в космос, а не выносить дитя. Когда же её материнский паспорт запестрел бланками готовых анализов и разнокалиберными, малопонятными почерками врачей, Алёна наконец-то выдохнула и позволила себе расслабиться, прислушаться к собственным ощущениям и тому чуду, что ежеминутно сейчас свершалось где-то внутри неё, чуду новой жизни. Молодая женщина чётко выполняла все рекомендации наблюдавшего её врача. Пожалуй, трудно было бы найти более примерную и послушную беременную.

И к тому же, доктор попалась на редкость мудрая и душевная женщина:

– Выносить ребёнка это большой труд, – говорила она каждой новой мамочке, – с одной стороны, сама природа способствует женщине и помогает, подсказывает ей, мы же с вами, не должны бестактно и грубо вмешиваться в этот процесс, но лишь направлять, помогать, подсказывать и корректировать. С другой стороны вовремя не услышанная врачом будущая мамочка может наделать таких роковых ошибок, что навредит и себе и ребёнку, благо вокруг много «знающих» подруг и не менее «умного» советчика интернета с его форумами. Беременность это не болезнь. Это естественное состояние, задуманное Творцом для женщины. И всё будет замечательно, главное понимать, что врач это не надзиратель и не мучитель, из-за своих прихотей гоняющий вас с баночками мочи к каждому приёму, а ваш помощник и друг. Мы должны работать в паре и идти к одной большой цели.

От природы мягкая и уступчивая, Алёна сейчас стала воплощением женственности. Она словно светилась изнутри каким-то необъяснимым ласковым светом, движения её стали плавными, голос певучим, будто он готовился петь малышу долгие колыбельные в час счастливейшей бессонницы, часто Алёна задумывалась о чём-то, и в это время её лицо то хмурилось, в неизвестной тревоге, то становилось умиротворённым и загадочным, то вдруг кроткая улыбка вспыхивала подобно зарнице на нём, и так и застывала, и в это время с него можно было писать картину, настолько оно было одухотворённым.

Дни летели за днями, и всё ближе становился день долгожданной встречи. Подходил к концу второй триместр беременности. Близился декретный отпуск. Андрей по вечерам, приходя уставший с работы, целовал Алёнин животик и здоровался с малышом, а тот неизменно отвечал крепким пинком на звук знакомого, родного голоса. Ничего не предвещало беды.

В ту ночь Алёна проснулась от того, что ей снилось, будто она плывёт по бушующему морю, волны захлёстывают корабль, его бросает, словно щепку, из стороны в сторону. На палубе и в каютах паника. Люди судорожно хватаются за всё, что попадается под руку, чтобы удержаться на ногах, но это им не удаётся, и они налетают друг на друга, сталкиваются, падают, и вот уже огромные пенистые волны сбивают с ног последних удержавшихся и смывают их в чёрные, бездонные, жадные воды ночного моря. Корабль начинает идти ко дну. Алёна видит рядом с собою державшуюся на плаву мачту и хватается за неё, в попытках не уйти под воду, но это ей не удаётся. И вот холодная тёмная вода поглощает её, накрывает с головой, не давая выдохнуть, и словно щупальцами начинает тянуть вниз, туда, где на огромной глубине её уже ждёт прожорливое морское чудовище, разевая пасть, для новой жертвы. Алёна бьёт ногами по ужасной морде существа, свет меркнет в её глазах и… Просыпается в собственной кровати.

На прикроватной тумбочке мирно горит настольная лампа под лиловым абажуром и, кажется, всё это было лишь ночным кошмаром, не имеющим под собой никаких оснований. Алёна сделала глубокий вздох, и перевернулась было на другой бок, но сердце всё ещё бешено колотилось в груди. В этот момент девушка вдруг с тревогой ощутила, что вода из её кошмара каким-то непонятным образом оказалась в её постели, и она лежит на мокрых простынях, только вода не ледяная, как во сне, а тёплая, даже слишком. И вдруг страшная догадка пронзила Алёну насквозь. Не желая в это поверить, она медленно отогнула одеяло – вся сорочка, простынь и даже одеяло были мокрыми:

– Андрей!! – закричала вне себя от ужаса она.

Супруг подскочил как ошпаренный:

– Девочка моя, что? Что произошло?

Но Алёна не могла вымолвить ни слова, она лишь смотрела на мужа округлившимися от страха глазами и её била крупная дрожь.

До Андрея, наконец, дошёл весь ужас случившегося:

– Родная, сейчас! Всё будет хорошо, я уже звоню в скорую помощь.

Дальше был синий маячок, сирена в осенней глухой ночи, длинные больничные коридоры, суматоха, белые халаты, мелькающие над каталкой лица и руки в медицинских перчатках, громкий и строгий приказ:

– Срочно в родзал!

Всё произошло очень быстро. Алёна не чувствовала ни сильной боли, ни манипуляций, производимых над нею медиками с быстротой молнии, внутри был лишь безотчётный страх за ребёнка, ведь было ещё слишком рано для его появления на свет. Мальчик родился на двадцать шестой неделе, весом в семьсот грамм. Он прожил чуть более суток. Не справился.

Алёна помнит лицо заведующего, который вошёл к ним в палату на утренний обход, и первой подошёл к Алёне:

– Зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста, – тихо сказал он.

Соседки по палате притихли, словно по команде, до этого они бурно обсуждали, кто какой комплект приготовил на выписку, насколько целесообразно готовить заранее детские вещи, пришло ли уже молоко, будет ли при выписке фотосессия и т. д. Опытные мамочки поучали юную Кристину, родившую сегодня утром первенца, как нужно купать, подмывать и пеленать младенца, делясь премудростями в особенности подмывания мальчиков. Кристина смущалась от таких подробностей и, краснея, улыбалась. То и дело раздавался весёлый смех женщин. Смеялись все, включая Кристину.

При этих словах врача, Алёна почувствовала, как та ледяная вода из её кошмара смыкается над её головой и она не может дышать, лишь слышит биение собственного сердца в каждой клеточке своего тела. До этой минуты в ней жила слабая надежда на благополучный исход. Но сейчас она всё поняла лишь по одному выражению глаз врача. На ватных ногах она вышла в коридор вслед за заведующим и затем вошла в его кабинет, молча прикрыв белую дверь. Устало опустившись в кресло, и проведя рукой по припухшим, красным после ночного дежурства, глазам, врач предложил Алёне присесть. Оба молчали.

– Ночью ребёнку стало хуже, – вдруг резко, без подготовки, выдохнул заведующий. И после небольшой паузы добавил, – Мне очень жаль.

Нет, Алёна не закричала, не зарыдала, исступленно заламывая руки, и даже не устроила скандала, с криками: «Как вы могли? Это вы виноваты!». Она, молча, сидела на стуле, глядя за спину заведующего. Там, на стене, висели в деревянных рамках большие фотографии пухлощёких, розовых младенцев, с огромными глазами разных оттенков и длинными, кукольными ресницами. Они широко улыбались беззубыми ротиками, и сосали свои крохотные кулачки. Врач что-то объяснял ей про причины смерти ребёнка, но Алёна его не слышала. Она опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, и ей подумалось, что эти руки уже никогда не возьмут своего сыночка, не прижмут его к груди, не поправят завязки кружевного чепчика или выпавшую из ротика пустышку. Вот и всё. Её ребёнка больше нет.

Алёна вышла в коридор и медленно, словно в бреду, побрела в свою палату, но дойдя уже почти до двери, остановилась. Что ей там теперь, собственно, делать? Какое особое извращение помещать таких мам, как она, в одни палаты с мамочками, родивших нормальных доношенных детей без патологии и сейчас весело щебетавшими о своих милых чадах. Какой силой духа нужно обладать, чтобы наблюдать за тем, как они кормят грудью своих малюток, ласково заглядывая в их личики, и угадывая в них черты себя или же любимого мужчины. Как ей, Алёне, войти сейчас в этот рай, пахнущий молоком и теплом сопящих комочков?

Она решительно развернулась и пошла вдоль стены дальше по коридору, извивавшемуся множеством ответвлений и закоулков, в которых можно было с лёгкостью заблудиться. Вскоре Алёна обнаружила себя, стоящей в одном из таких «кармашков», это был тупик, заканчивающийся дверью с надписью «Служебное помещение», шириной метра полтора и столько же в длину, в одной из стен этого тупика находилось окно. Алёна оперлась ладонями о широкий подоконник, направив взгляд за стекло.

Там, внизу, раскинулся перед ней больничный двор, к терминалу приёмного отделения подъезжали кареты скорой помощи, суетились люди. Двор был больше похож на парк или аллею, повсюду росли стройные сосны, белоствольные берёзки, раскидистые клёны и широколапые ели, среди деревьев разбегались в разные стороны тропинки и дорожки, широкие и не очень, некоторые протоптанные основательно, другие же едва угадываемые. Вдоль центральных дорожек стояли фонари, которые светили тусклым мутным светом, несмотря на то, что сейчас было уже утро, видимо их не выключили из-за пасмурной осенней погоды. Начинался осенний долгий день, один из тех, в который трудно определить который сейчас час, поскольку он весь одинаково окрашен в серые тона от рассвета и до захода солнца, впрочем, солнца весьма символического, скрывающегося за тучами. Двор был общим для всего большого комплекса медицинского городка. Здесь располагалась и травматология, и стационары разных профилей, и поликлиника, и роддом. Окно, у которого стояла Алёна, было устроено очень удачно для того, чтобы наблюдать за окружающим миром: оно находилось как бы в нише, и оттого было незаметным для посторонних глаз с наружной стороны, Алёна же могла со своего тихого убежища видеть всех. Она не помнит, сколько времени провела, стоя здесь и какие мысли тревожили тогда её раненое сердце.

Однако серые краски дня плавно перетекли в такие же серые сумерки, когда она наконец словно очнувшись и с удивлением осмотревшись вокруг, начала осознавать происшедшее.

– Нужно позвонить Андрею, – подумала девушка, – Нет, я не смогу сказать ему эти слова, я вообще не смогу их произнести.

Она, пошатываясь, вышла из своего убежища, и стояла в раздумье, куда ей теперь отправиться, как вдруг из двери одной из палат вышла акушерка, и, увидев Алёну, всплеснула руками:

– Милая! Где же ты была всё это время? Мы решили, что ты сбежала прямо в халате, находясь в таком состоянии. А ну, идём за мной.

Алёна молча повиновалась, разве теперь была разница, куда её ведут и что собираются с ней делать? Акушерка завела её в процедурный кабинет и усадила на кушетку, а сама принялась набирать в шприц какое-то лекарство из прозрачной ампулы.

– Давай-ка руку, милая, вот так, вот и славно, – приговаривала пожилая женщина с добродушным лицом, одетая в белый костюм и голубую шапочку, и вливала лекарство в голубую венку на руке Алёны.

Девушка даже не спросила, что ей вкололи. Но акушерка, словно отвечая на заданный вопрос, продолжала:

– Врач назначил тебе успокоительное, завтра после осмотра тебя будут готовить на выписку, а пока что тебе нужно поспать.

– Мой муж, – сказала Алёна сухими губами первые слова за сегодняшний день, и замолчала, так и не досказав.

Но снова акушерка предугадала её вопрос:

– Заведующий уже сообщил ему, завтра вы сможете забрать малютку и оформить все необходимые документы. Ты будешь пока находиться на больничном, ну а дальше мы уже передаём тебя врачам консультации.

Закончив с уколом, акушерка, подхватив Алёну под локоть, проводила её в палату, и уложила на кровать. После её ухода Алёна обвела глазами комнату и с облегчением отметила, что это совсем другая палата, не та, в которой она находилась ещё утром. Алёна была одна. Проваливаясь в тяжёлый глубокий сон, она видела своего мальчика, лежавшего в кувезе, кто-то в белом стоял с другой стороны кувеза, словно скрытый туманной пеленой. Но вот очертания силуэта начали становиться всё отчётливее и резче. Алёна уже могла разглядеть тонкий золотой пояс, перехватывающий по талии белоснежную длинную тунику, вьющиеся волосы, спадающие на плечи существа мягкими светлыми волнами, открытое лицо юноши с ясными глазами, он был высок и строен.

– Кто вы? – спросила его Алёна.

Ничего не ответив, высокий, светлый юноша вышел из глубины комнаты и подошёл ближе к кувезу. Не открывая его, он простёр ладони с изящными, словно выточенными из мрамора пальцами, навстречу, и в тот же миг её малыш оказался в руках юноши. Он развернулся, и в этот момент Алёна увидела, что за спиною существа были два могучих, сложенных крыла. Догадка пронзила её:

– Не надо, умоляю, не забирай его, – прошептала она, голос оставил её, и она могла лишь шептать.

Ангел продолжал стоять спиной к Алёне, раздался глубокий, сильный голос:

– Чистая душа идёт сегодня к Небесному Отцу, не замаранная ещё тенью греха, не омрачившаяся ни злословием, ни осуждением, ни яростию, ни леностию, ни злобою. Что плачешь ты о ней, жено? Твоё дитя сегодня же будет в раю, а ты ещё должна заслужить Царствие Небесное. Плачь же о своих грехах, а не об этой чистой душе.

Голос пронизывал Алёну насквозь, она чувствовала, как бегут по её щекам потоки слёз, но сердце её вместе с тем преклонялось перед величием небесного посланника, и не смело даже мысленно противиться звукам раскатистого голоса.

– Прошу тебя, разреши мне поцеловать моё дитя, – с трудом вымолвила Алёна, словно на груди у неё лежала давящая бетонная плита.

Небесный посланник, не говоря ни слова, повернулся к ней лицом и приблизился, Алёна сделала шаг навстречу и склонилась над головкой ребёнка, спящего на руках Ангела. Горячая слеза её капнула прямо на личико малыша и скатилась по его щёчке. Девушка прикоснулась губами к родному крошечному лобику и замерев так на минуту, наконец поднялась и глаза её встретились со взглядом Ангела:

– Пора, – снова услышала она его голос.

С этими словами светозарный юноша начал словно таять, становился всё бледнее, словно диск луны с первыми рассветными лучами, и вот уже никого не осталось в палате кроме самой Алёны. Кувез был пуст.

Прошло четыре года. Была долгая реабилитация у психотерапевта. Были нервные срывы и бессонные ночи. Были лекарства и тысячи способов вернуться к нормальной жизни. И внешне уже казалось, что вернулась та, прежняя Алёна, которая умела улыбаться и радоваться каждому дню. Но только одни супруги знали, что так, как прежде уже не будет никогда. Однако же жизнь продолжалась. Алёна с Андреем обследовались у многих врачей, в том числе и у генетика, и везде был полный порядок, причина преждевременных родов продолжала оставаться тайной.

И вот, спустя четыре года, Алёна забеременела, но злой рок повторил всю историю с начала с жестокой последовательностью и точностью воспроизведения прошлого до мельчайших деталей. Хотя наблюдение врачей было безупречным, как и старания Алёны. Но, видимо, не всегда всё решают люди, неведомая, высшая сила решает иначе, и тогда, несмотря на все человеческие усилия, происходит необъяснимое, то, что не укладывается в рамки науки и земного понимания.

И вот, сейчас, Алёна снова стояла у того же самого окна (благо теперь она знала, где можно укрыться от посторонних глаз). В таком же, как и тот октябре. И так же суетились в больничном дворе люди, и приезжали кареты скорой помощи. И такая же боль убивала сейчас каждую клеточку её сердца, как и в том октябре, четыре года назад. «Я не способна стать матерью, пора оставить эту идею материнства», словно красная аварийная лампочка мигала сейчас в голове Алёны, и эти слова пульсировали в её висках горячей кровью, «Достаточно боли. Я больше не могу. Господи, я не такая сильная, я не могу так больше. Я сойду с ума, если увижу сейчас снова это маленькое безжизненное тельце в белых пелёнках, такое же, как тогда. Почему?? Ведь я не курю и не пью, я не изменяю мужу, я полностью здорова, по словам врачей. Почему, почему мой организм отторгает дитя??» Но молчало серое небо за окном, низкие тучи стелились по нему, подгоняемые ветром они мчались куда-то вдаль, и им было совершенно не жаль эту маленькую, хрупкую, плачущую женщину, смотрящую в окно третьего этажа, где-то там внизу, в холодном октябре.

Наконец всё было закончено. После возвращения с кладбища, Андрей прилёг на диване в гостиной. Ему, как мужчине было нелегко сейчас, он не мог прилюдно впасть в истерику, и выкрикивать бессвязные слова, или рыдать в исступлении, а ему именно этого и хотелось: упасть на землю, словно в детстве, засучить ногами и орать до тех пор, пока взрослые не дадут ему то, что он требует. Но мужчина прекрасно понимал, что детский трюк не сработает сейчас, во взрослой жизни. Он долго лежал, глядя в одну точку на потолке, через некоторое время припухшие веки его сомкнулись, и он забылся тяжёлым неглубоким сном.

Алёне же не спалось. Она сама не знала, что могло бы сейчас ей помочь. Женщина бродила по квартире, открывая дверки шкафов и шкафчиков, брала в руки разные безделушки с этажерки и затем возвращала их на место, гладила рукой бархатистые листья фиалок, стоящих на подоконнике.

Наконец, она накинула пальто и сапоги, и опрометью выбежала из дома. Она стремительно шла по улице, быстрыми и уверенными шагами, словно к какой-то строго намеченной цели, но это было абсолютно не так. Алёна сама не знала, куда она направляется, ей просто нужно было двигаться, лететь, бежать, лицо её пылало, глаза горели как при лихорадке, взгляд выражал внутренний хаос чувств и мыслей. Ей казалось, что она близка к безумию. И что если она остановится хотя бы на миг, то сумасшествие настигнет её, запрыгнет, подобно зверю на плечи, вцепится стальной хваткой в голову, и тогда уже нет спасения.

И Алёна продолжала свой путь под дождём. Сколько она так шла – неизвестно, но только когда она начала различать окружающий мир, видеть то, что происходит вокруг, когда безумие осталось позади и потеряло её след, лишь тогда Алёна, оглядевшись, поняла, что забрела почти на окраину города. Обессилев, она присела на скамейку у подъезда, отдышалась и попыталась разобраться, где именно она сейчас находится. Сгущались сумерки, в домах зажигались окна, люди спешили домой, укрывшись под зонтами.

Какой-то писк не давал Алёне сосредоточиться, она посмотрела по сторонам, в надежде найти источник звука, и увидела мокрое дрожащее существо возле качелей на детской площадке. Алёна встала со скамейки и подошла поближе, чтоб разглядеть кто это. Это был маленький рыжий котёнок, продрогший, охрипший от плача, вода стекала с него ручьями, и малыш, похоже, уже погибал. Алёна наскоро размотала свой широкий тёплый шарф и завернула в него рыжика, а затем поместила его за пазуху вместе с шарфом:

– Не бойся, кошачий ребёнок, я тебя не обижу. Идём домой, нас ждёт вкусное молочко и мягкая постель.

Так в семье Андрея и Алёны появился Персик. После того как супруги отмыли котёнка от грязи и многочисленных блох, и просушили его шёрстку, он оказался на редкость пушистым красавцем нежного персикового цвета, словно топлёное молоко или мороженое крем-брюле. Благодаря живому игривому комочку супруги потихоньку стали возвращаться к жизни. Шерстяная душа был отличным лекарем, психотерапевтом и массажистом в одном флаконе. Он перебирал мохнатыми лапками по спине Алёны, когда та сидела по вечерам в уютном кресле, и слегка покалывал ей кожу острыми коготками, а затем сворачивался клубком возле Андрея и мурлыкал ему ласковые песенки.

Неожиданно, спустя несколько дней, Алёна вдруг почувствовала себя совершенно разбитой. То ли сказалась прогулка под дождём, то ли второе в её жизни страшное нервное потрясение, но иммунитет, по всей видимости, упал, и защитные силы организма оказались если не на нуле, то где-то рядом с этим показателем. К ночи у неё начался сильный жар, к которому присоединилась резкая боль в груди, каждый вдох давался с трудом, рёбра словно разрывали острыми зубьями. Встревоженный Андрей, несмотря на отговорки жены, схватился за телефон, чтобы вызвать врача. Приехавшие по скорой медики измерили температуру тела заболевшей. Затем внимательно прослушали с помощью стетоскопа, и простукали пальцами её грудную клетку:

– Вам нужно будет поехать с нами, – сказал, закончив осмотр, врач, – у меня есть подозрения на пневмонию, истинный диагноз можно будет подтвердить либо опровергнуть только с помощью рентгена. Собирайтесь, мы ждём в машине.

Трясущуюся в лихорадке Алёну доставили в инфекционную больницу города. В приёмном отделении дежурный доктор ещё раз осмотрел её и, написав несколько бланков, отправил по кабинетам сдавать кровь и пройти рентгенографию. Через полчаса Алёна снова была в кабинете дежурного со снимком и готовыми анализами. Врач долго рассматривал плёнку и, наконец, сказал:

– Ну что ж, придётся Вам остаться в больнице, у Вас левосторонняя пневмония. Сейчас сестра проводит Вас в палату, а затем пригласит на укол и капельницу в процедурный кабинет. Пока у меня всё.

Три дня Алёна лежала, пила много воды и спала. Окружающее мало её интересовало, она была очень слаба. Но вот, на четвёртый день, проснувшись утром, Алёна поняла, что она ужасно проголодалась и съела бы слона! Обрадованный Андрей, которому Алёна позвонила с просьбой принести чего-нибудь вкусненького, притащил столько продуктов, что можно было бы накормить ими всё отделение. Вечером Алёна, съев апельсин, отправилась в процедурный кабинет на уколы.

И тут её внимание привлекла странная картина: в одной из палат, устроенных по типу бокса, за широкой стеклянной дверью, виднелась железная детская кроватка, а в кроватке стоял, держась за прутья, малыш и даже не плакал, а как будто скулил жалобным и тонким голоском. Но мамы нигде не было видно, да она и не спешила, казалось, его утешить. Войдя в процедурный кабинет, Алёна задала медсестре вопрос:

– Скажите, а почему малыш из восьмой палаты один? Где его мама?

– А кто ж её знает, где она! – ответила в сердцах сестра, – Это отказник, сначала они попадают к нам на карантин, а затем их уже отправляют в дом малютки.

В сердце Алёны что-то оборвалось, то же щемящее чувство, когда она подобрала на улице мокрого, облезшего, несчастного котёнка, вдруг накрыло её волной, к горлу подступил комок. Нет, она, естественно, слышала и знала, что в мире существуют брошенные дети и детские дома, но ни разу в жизни ей не приходилось сталкиваться с подобным наяву, и ей казалось, что всё это живёт лишь на экранах телешоу, да на страницах книг, где-то там, в параллельной вселенной, но не рядом с нею. И вот он – маленький плачущий мальчик в соседней палате – самый, что ни на есть настоящий, стоит перед нею в железной кроватке, словно за тюремной решёткой, ограждающей его от мира обычных, «нормальных» людей, уже с младенчества проведя черту между ним и остальными.

– А можно мне войти к нему? – спросила Алёна.

– Это ещё зачем? – ответила вопросом на вопрос сестра, – Ты его приучишь к рукам, а нам потом мучайся? У меня вон больных на этаже двадцать три человека, а санитарки нет, всё на мне ночью. Ты хочешь, чтобы я только с ним сюсюкала? О чём думала его мамаша, когда подбросила его к дверям больницы? Так что даже не думай, нечего приучать его к рукам. Только хуже всем сделаешь, жалостливая.

Алёна промолчала, но щемящее чувство не покидало её сердце. Возвращаясь в палату, она снова задержалась у той двери. Малыш уже не плакал, не осталось сил, он сидел в кроватке и смотрел на дверь, будто ждал кого-то, тельце его вздрагивало, словно в беззвучном рыдании, волосики были мокрыми, вспотевшими, а ползунки с распашонкой измазаны чем-то, вероятно детской смесью для кормления. Алёна пришла в палату и разрыдалась. Она долго ходила из угла в угол, прижимая к губам ладонь, что-то шепча, словно споря с кем-то, останавливалась и прислушивалась к ночным звукам. К утру, Алёна твёрдо знала, как она намерена поступить.

Много было на этом пути проволочек и препятствий, бюрократии и нелепых комиссий, с трудом дался долгий процесс будущим родителям Андрею и Алёне, порою им казалось, что вся система устроена как раз по принципу «даёшь стране больше сирот», какие-то дяди тёти так и пытались помешать им забрать Вовку себе, придираясь к каждой запятой в их справках и отчётах. Но вот всё было улажено, и супруги получили заветный документ, который гласил, что Привольнов Владимир Андреевич отныне их законный сын. А Вовка смотрел на папу и маму голубыми глазищами и радостно улыбался, словно тоже понимал, что он теперь никакой не отказник, а самый любимый, долгожданный и славный сыночек на свете.

Каждый день Алёна благодарила Бога за ту пневмонию, в результате которой они обрели своё счастье и стали родителями. Как было восхитительно купать своего мальчика, причёсывать его рыженькие волосики, читать на ночь сказки, гулять с ним по парку и вечерами играть в игрушки.

Шло время. Вовка рос, крепчал и становился очень похожим на свою маму Алёну, никто из посторонних и не догадался бы, что Вовка не их родной мальчик. Когда ему исполнилось пять лет, семья отправилась на время отпуска к морю. Восторгу мальчишки не было предела, целыми днями он собирал с мамой красивые камушки и ракушки, катался с папой с водяных горок и купался в море, а к ночи, совершенно без сил, но абсолютно довольный, сладко засыпал прямо на руках мамы, когда семья сидела, наслаждаясь вечерним пейзажем, на открытой террасе гостиничного номера. Замечательный это был отдых! Кота Персика семья оставила на попечение соседки тёти Веры. У той была своя кошка Глаша, но тётя Вера не сомневалась, что они с Персиком подружатся, и не будут сражаться за пальму первенства в квартире. Однако у Андрея были небеспочвенные страхи за формы Персика, поскольку главным приоритетом кошачьей красоты тётя Вера считала размер окружности талии питомца. Кошка Глаша её, была похожа на воздушный шарик, на коротких толстых лапках, и теперь Андрей опасался, что за эти две недели Персик, раскормленный сердобольной нянюшкой, превратится в такой же пончик на ножках.

У Алёны же были точно такие же страхи, но уже по поводу собственной фигуры. В последнюю неделю аппетит её разгулялся не на шутку, не успев выйти из-за стола, ей уже снова хотелось что-нибудь пожевать, постоянное чувство голода не покидало женщину. Андрей, заметив её небывалый аппетит, начал подтрунивать над женой, что, мол, она, похоже, не хочет отставать от их кота, и ронять собственное достоинство, и теперь они с Персиком оба будут как Смешарики из любимого Вовкиного мультфильма. Алёна посмеивалась над собой, но в то же самое время и сама удивлялась своим изменившимся запросам, предписывая всё морскому воздуху и смене климата.

Но вот наступил последний день их отпуска, чемоданы, собранные стояли в углу, в ожидании утреннего рейса на самолёт. Уложив Вовку, и убедившись, что сын крепко спит, Андрей с Алёной решили пойти на берег, попрощаться с морем. Пляж был пустой, лёгкий ветер дул с моря, пахло свежестью и солёной водой, звёзды, такие близкие и словно мохнатые, глядели с небес на людей, которым вздумалось прогуляться в столь поздний час и моргали голубоватым таинственным светом. Ноги супругов увязали в прохладном песке, порою попадались колючие ракушки и камушки. Алёна подошла к самой кромке воды, набегающие на берег волны касались её ступней, и с тихим шелестом отступали снова в море. Андрей стоял рядом. Ночь была безмятежна и спокойна. На воде серебрилась лунная дорожка, уходящая к светилу, которое словно, любуясь своим отражением, глядело вниз.

– Как чудно Господь всё устроил, – сказала Алёна после долгого молчания, – Если так хорошо здесь, на грешной земле, то какая же благодать должна быть там, где Он, который есть Любовь и Истина и Жизнь?

– Мы можем лишь составить себе в мыслях бледное, тусклое подобие Его Царства, – ответил Андрей.

– Наверное, там сейчас наши сыновья, – продолжала Алёна, – В ладонях Бога, и им не больно, не страшно, не холодно. Я никогда не смогу забыть эти два маленьких гробика, покрытые гипюром. Как же мы не сошли с тобой с ума, как выдержали? Я была близка к этому. Но ведь любовь, Андрей, она не умирает? Ведь она осталась между нами, и мы по-прежнему их родители, а они наши крошки, наши дети! Разлука не вечна, мы встретимся, я знаю, по-другому просто не может быть, иначе для чего тогда это всё, все наши скорби? Если они ни к чему не ведут. Ведь смерть это не конец, и даже более того она как раз начало – начало нашего настоящего существования. Андрей, какое счастье, что Бог дал нам Вову. Это он своими крохотными пальчиками вытащил меня из бездны отчаяния и горя. Если бы не он, что было бы с нами? Знаешь, Андрей, я только сейчас почувствовала, что я отпустила их, наших мальчиков, только сейчас.

– Ты права, моя милая. Вовка наш, и пусть кто-то только осмелится сказать иначе. А значит, нам есть ради кого жить на этой временной земле.

Супруги просидели на пустынном берегу почти до рассвета, короткая южная ночь сменилась розоватым светом приближающейся зари, так же, как тихая светлая грусть сменяет собою большое горе, как выплаканные слёзы приносят с собою глубину утешения для исстрадавшейся, измученной болью души, только тогда Андрей с Алёной вернулись, наконец, в отель.

Опасения Андрея подтвердились. Персик действительно встретил их сам себя вдвое шире, лениво приподняв голову и зевнув, он даже не кинулся встречать хозяев, когда Алёна с Вовкой зашли к соседке за своим питомцем. Однако, располнел в семье не только кот, Алёна, благодаря своему неумеренному в последнее время аппетиту, тоже весьма округлилась. И вот, Вовка пошёл снова в садик, а супруги на любимую работу, которая, как известно, не волк, и в лес не убежит, но и сама себя тоже не сделает.

На работе как раз подоспел очередной ежегодный медосмотр. Сотрудникам фирмы был выделен один день на прохождение комиссии. Алёна быстро пробежала по кабинетам специалистов, никаких особенных жалоб у неё не было, и давление, и анализы были в норме, и остался лишь последний, столь «любимый» женщинами кабинет гинеколога. Врач долго осматривала Алёну в кресле, задавала вопросы, морщила лоб, что-то подсчитывая, и, наконец, заявила:

– Милая моя, да ведь Вы глубоко беременны!

Алёна рассмеялась, такого просто не могло быть, обе её беременности ни разу не проходили ею незамеченными, она чувствовала своё положение с первого дня. Да и к тому же, все женские дела приходили вовремя… Хотя… Всё должно было придти тогда, когда они отдыхали на море, но не пришло, но Алёна свалила всё на смену климатических поясов, и даже не заморачивалась с этим. Однако выражение лица врача было вовсе не похожим на шутливое, напротив, ознакомившись с амбулаторной картой Алёны, она нахмурилась и сейчас смотрела на Алёну и, задумавшись, зажала губами кончик шариковой ручки:

– Значит так, сейчас срочно на УЗИ, а потом снова ко мне.

– Так вы что, не шутите? – растерянно произнесла Алёна.

– Так уж какие шуточки, с вашим-то анамнезом! Бегом марш на УЗИ.

И вот уже Алёна вновь стояла в кабинете гинеколога с бланком обследования.

– Ну что же, всё подтвердилось, и срок даже больший, чем я ожидала. Вспомните, пожалуйста, ваша последняя менструация была наверняка скудной?

– Да, – ответила Алёна.

– Всё понятно. Что ж, уже тогда Вы были беременны. Поздравляю! Срок девять недель. И, учитывая Ваш не очень благоприятный анамнез. Направляю Вас сразу же в стационар. Будете находиться там до самых родов. Полный покой и душевное равновесие, а также непрестанный контроль докторов.

На дворе стоял снежный, вьюжный февраль, ветер гудел в проводах и деревья спали, укрывшись снежной бахромой, когда закричала в родовом зале крохотная девочка, новый человек пришёл в мир, огласив громким криком всех о своём пришествии.

Андрей и Вовка стояли внизу под окном, тем самым, возле которого когда-то, давным-давно, в прошлой жизни, оплакивала своих сыновей Алёна, и сейчас она показывала им через полузамёрзшее, в узорах, стекло, с высоты третьего этажа, маленькую Дашу. Глаза женщины сияли счастьем и полнотой материнства, гордостью за свою выполненную миссию. Андрей, смеясь, махал им руками, и пританцовывал, а Вовка кричал маме изо всех сил, что он приготовил сестрёнке свои самые лучшие машинки:

– Мамочка, я так соскучился! Когда вы придёте домой?

А Алёна улыбалась, глядя на своих мужчин, и прижимая к груди девочку с голубыми глазами.

Смеркалось, падал крупными хлопьями снег, на земле зажигались вечерние окна.

Степановна

Жаркое нынче выдалось лето. Старики говорят такого, почитай, лет сорок не было. Да ещё и с сухими грозами, чуть не через день. Вот только, казалось, светило горячее полуденное солнце, дурманило своим пылающим жаром, жгло траву на склонах холмов, окружавших деревню.

Воздух дрожал и переливался волнами, исходящими от потрескавшейся, истосковавшейся по дождю земли. Маялись на лугу коровы, и пастух, гонявший стадо, тщетно пытался укрыться от зноя под сенью старой ветлы, росшей на берегу речки Вертушки, как вдруг, в одно мгновение, невесть откуда набегали чёрные тучи с белою клубящейся каймой, поднимался ветер, и начиналась гроза. Замирали цветы на поле, коровы на лугу, собаки с высунутыми языками во дворах, и весь деревенский люд. Все с надеждою глядели в небо, в ожидании долгожданного дождя.

И вот уже ветер всё сильнее и сильнее раскачивал деревья в палисадниках, срывая с них шелестящую листву, под его порывами деревья гнулись и стонали, словно жалуясь на такое неласковое обращение. Кудахтали курицы, которых хозяйки спешно загоняли под навес, в курятники. На дороге поднималась пыль до самого неба, крутилась, словно маленькие смерчи, и ребятишки, прыгающие среди этой кутерьмы, кричали от восторга и ужаса одновременно. Дикое веселье охватывало их, накрывало с головой, в животе щекотало от страха, и от того ещё приятнее было это неведомое, первобытное чувство перед мощью и величием стихии. Яркие полосы рассвечивали тёмно-бурое небо, разрезая его на осколки, взрывались багровыми вспышками, пронзали насквозь грозные тучи с кипящими белыми краями, а тучи всё шли и шли, полоса за полосой, набегая, нападая на деревню, лежавшую, словно на ладони под их суровым взглядом.

И вдруг, вдалеке, раскатисто и ворчливо, нараспев раздавался нарастающий рокот, разбегался огромной всепоглощающей волной, стремительно летящей вперёд, всё ближе и ближе, всё громче и яростней, и наконец, разражался над головой ужасающим грохотом, и ребятишки визжали, испугавшись грома, а женщины набожно крестились, глядя на небо, и уводя скорее детишек в избы. Запах дождя и влаги уже чувствовался в прохладном воздухе и люди замирали в предвкушении ливня. Но нет! Стихия, неожиданно начавшись, так же внезапно успокаивалась, затихала, и уходила дальше, за холмы, неведомо куда, унося за собой очередную несбывшуюся надежду на желанный всеми дождь.

Сегодня, проснувшись, как обычно, ранним утром, Степановна собралась в город за нитками мулине и бисером, которые закончились у неё накануне вечером. А пропустить хоть один вечер без рукоделия она не желала, да ведь и дело-то было важное! Вышивала Степановна ко престольному празднику их храма, который должен был наступить уже через неделю, икону Казанской Божьей Матери.

В деревне работы много, да и жила старушка одна, но едва только опускались на деревню сумерки и в деревянных домиках загорались тёплым светом окна, доставала Степановна из шкафа свою отраду, садилась к столу, зажигала настольную лампу и, нацепив на нос очки, принималась за рукоделие. И струился от лампы мягкий свет, и бежала по канве ниточка, и, казалось, Ангел был на конце иголочки, что в руках у Степановны, и управлял её старыми, узловатыми пальцами, иначе, отчего ни разу не спутается у неё ниточка, не порвётся, не завяжется узелком? А может это от того, что за работой пела она псалмы да молитвы, чуть дребезжащим старушечьим голосом, благо знала многие наизусть, ведь уже много лет пособляла она в храме.

А бывало, начнёт вздыхать, да жаловаться Владычице Небесной на тоску свою о сыночке ненаглядном Павлушеньке. Несколько лет сын не приезжал с далёких краёв к матери, лишь редкие звонки по телефону заменяли ей радость встречи с единственным дитём, просила она Божью Матерь, чтобы не умереть раньше того, как успеет повидаться хоть разок ещё с Павлушей. А пуще того тревожило её материнское сердце то, что забыл сын всё то, что прививала она ему с молоком – веру православную, частую исповедь, воскресные походы в храм. Лишь посмеивался теперь сын над «недалёкой матерью», ежели Степановна несмело задавала по телефону вопрос о том, давно ли сынок ходил к причастию, а то и раздражался на неё, и, буркнув «перезвоню» бросал трубку, а затем снова пропадал на пару месяцев.

– Матушка Владычице, – склоняясь над вышиванием, шептала Степановна, – Пусть хоть вовсе меня сынок забудет, но лишь бы Бога он не забывал, наставь Ты его, Заступница усердная, на путь истинный, верни его к вере чистой, сердечной.

Почти уже готов был образ. Радовалась душа Степановны, глядя на Лик Богородицы, и слезинки скатывались порой из глаз старушки, прячась в морщинках её лица. И вот сейчас стояла Степановна на остановке, поджидая автобус из города, что приезжал в деревню два раза в день, в шесть утра, да в четыре часа пополудни. Мимо проплыло деревенское стадо, напустив пыли, мыча протяжно и гулко на все лады. Следом ехал на своей лошадке пастух с кнутом в руке:

– Здорово, Степановна! Далёко ли собралась?

– Здравствуй, Мишаня! Да вот в город надо бы съездить мне, к вечеру вернусь, а может, и какая попутка подвернётся, наших кого встречу, в городе-то, – ответила пастуху Степановна.

– Ну, счастливо съездить, – уже почти проехав мимо, крикнул Миша.

– И тебе доброго дня, сынок, с Богом! – крикнула старушка, стараясь перекричать бурёнок.

Новый день начался в родной её сердцу деревне, выкатывалось из-за горы солнце, прогоняя туман с речки Вертушки, высушивая капли росы, блестевшие на крапиве, горланили на заборах петухи, просыпались ребятишки, хозяюшки уже вовсю хлопотали по хозяйству, кормили скотину, шли в огород, повязав волосы платочками. Привычная картина.

Здесь родилась Степановна и выросла, здесь вышла замуж за кудрявого тракториста Матвея, народили они сыночка Павлушу, одно всего дитя дал им Бог, так уж вышло. Всю жизнь и прожили на родной земле, работала Степановна в колхозе, как и все. Дружно жили, весело. Колхоз крепкий был, добротный, не бедствовали. Работали много, но никто не жаловался, земля она руки хозяйские любит. Ленивых да нечестных не привечает деревенский народ. Нынче, конечно, уже было не то, колхоз развалился в девяностые, прежней мощи не было, но не пропала деревенька, кто-то из городских выстроил тут деревоперерабатывающий завод, и нашлась всем работа.

И как-то незаметно и пролетела вся жизнь, вот уже и Матвей годков двадцать, как покоится на погосте, за деревней, в кудрявых берёзах, вместе с отцами и дедами. И ей, Степановне, уж почитай, восьмой десяток стукнул. Вспоминая прожитые годы, Степановна никогда не печалилась, всё она в жизни успела, достойно прожила, и умирать не страшно. А когда, уж это одному Богу ведомо. Заслонив рукой глаза, старушка смотрела на бегущую вдаль дорогу, высматривая автобус, щурилась.

Наконец показался вдали ПАЗик, развернувшись перед Степановной, притормозил. Старушка забралась в открывшуюся дверь и устроилась поудобнее на сиденье, ехать было минут тридцать, по пути автобус заезжал ещё в две такие же деревеньки. Заурчал мотор, тронулись в путь. Замелькали за окном придорожные столбы, поля, да холмы. Вот выехали с грунтовой, тряской дороги на трассу и автобус поехал плавно, мерно гудел мотор, в открытый на крыше люк задувал лёгкий, приятный ветерок, укачивая, убаюкивая пассажирку.

И вот уже перед взором её возникла их деревенская церковь, была она раньше, да и сейчас, на несколько деревень одна – деревянная, выстроенная ещё отцами, сразу после окончания войны, она и сейчас была ещё крепка, силами местных жителей отремонтировали и отреставрировали колокольню, шатёр и небольшой купол, с венчавшим его крестом. Увидела себя Степановна молоденькой, тридцати с небольшим годочков, в ситцевом нарядном платье, белом платочке на голове: на дворе воскресенье, семья собиралась к службе. Матвей ждал на крыльце. А она одевала к первой исповеди сыночка Павлушу, достала из шкафа, перешитую из отцовской, голубенькую рубаху, чисто умыла мальчишку, и вытерла насухо его загорелое лицо холщовым полотенцем, затем пригладила непослушные вихры (ну весь в отца), и придирчиво оглядела сына с головы до ног:

– Помнишь ли, о чём сказывала? – волнуясь, спросила она у Павлика.

– Помню, – протянул мальчишка, – Да не маленький я, мам, и в храме не в первый раз, всё я знаю, и как руки сложить и как к Чаше подойти.

– Ишь ты, – строго сказала мать, – Деловой какой, да я тебе про исповедь толкую, не забыл ли, что сказать-то хотел отцу Алексию?

– Не забыл, пошли скорее, мам, – нахмурившись, ответил Павлик.

И вот они уже в церкви. Плывёт по воздуху сладостный фимиам, окружает клубами густого пряного дымка, исходящего из кадила, мерцают звёздами огоньки свечей, певчие стройными голосами славят Пресвятую Троицу, отец Алексий читает молитвы для тех, кто приготовился сегодня к Таинствам Исповеди и Причастия. Первыми подходят к исповеди дети. Степановна вытягивает шею, чтобы разглядеть через головы взрослых маленького Павлушу, он уже накрыт епитрахилью и что-то говорит батюшке, тот склонился к мальчику близко-близко, смотрит на него строгими и в то же время такими ласковыми, отеческими глазами, спрашивает о чём-то, кивает понимающе.

Сердце матери трепещет, в волнении она прижимает к груди свои ладони, шутка ли, первая в жизни исповедь у её сына! Как отзовётся она, чем останется в детской душе? Найдёт ли отклик в чистом, юном разуме? Возгорится ли в нём пламя веры истинной, веры нерушимой, веры отцов, дедов и прадедов? Тем временем отец Алексий уже прочитал разрешительную молитву и благословил Павлушу на Причастие. Степановна почувствовала, как к глазам её подступили слёзы радости и благодарности Господу за всё свершившееся:

– Поздравляю, сынок, – прошептала она сыну, подошедшему к ней.

– Спасибо, мам, – ответил мальчик.

Вскоре подошла очередь и самой Степановны с супругом. Шла служба, запели уже Символ Веры и вот оно, то ради чего и свершается в храмах с апостольских времён и поныне Литургия, ради чего и существует наша Церковь и вера православная – Таинство Евхаристии. Отец Алексий с диаконом вышли на амвон и священник воздел руки с Чашей:

– Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живого, пришедый в мир грешные спасти, от них же первый есмь аз. Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия самая есть честная Кровь Твоя. Молюся убо Тебе: помилуй мя, и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов и в жизнь вечную.

Замирает сердце в груди при этих словах, сколько бы раз ты их не слышал, и так трепетно, так сладостно переполняет тебя любовь Господа, к нам, Его чадам – неразумным, грешным, немощным, охватывает душу осознание величия того, что свершается сейчас, в эти минуты, под сводами старого храма, от того дара, что даёт нам Бог – вместить в себя невместимое, и так трепетно, и так страшно стаёт от этого осознания, и именно это чувство называется Страхом Божиим.

Подходит к Чаше человек – слабый, согнувшийся под тяжестью грехов своих, со стыдом, и раскаянием за проступки свои, а отходит от Чаши – осветлённый, умиротворённый, наполненный благодатью Божией, внутренний свет виден сейчас на всём его облике, легко и радостно человеку, хочется и плакать и смеяться от того, что внутри ОН, и видим мы, в отошедшем от Чаши, уже и не земного жителя, а Образ Божий, таким, каким задумал его Творец, по Образу Своему и Подобию. Можно ли предстоять перед этим Таинством Таинств, пред которым трепещут самые ангелы, с холодным, равнодушным сердцем? В минуты эти неслышно, таинственно является во плоти на земле Сам Христос Спаситель. Изгоняет из сердца всякую злую силу, дарует нам узреть любовь Свою, беседовать с Собою, возносить молитвы и обращать прошения. Нет таких скорбей, которые не излечились бы безграничной любовью Живаго Бога.

Выходит из церкви деревенский люд, поздравляет друг друга с воскресным днём, да расходится по домам – пора и скотине корм задать, и воды для баньки вечерней натаскать с колонки, и обед сварить для большой семьи. Никогда почти не отдыхает деревенский житель, да только не в тягость ему эти заботы, привык он для земли родной трудиться. Пословица есть такая: «Кто землю лелеет, того и земля жалеет». Земельке-то в пояс поклониться надобно, пот пролить, тогда и она – матушка, добром тебе отплатит, урожаем богатым вернётся.

Давно уже нет отца Алексия, много лет служит у них другой священник, отец Димитрий, любит его народ. А Степановна, как на пенсию ушла, так и в храме помогает постоянно: где что прибрать, помыть, да и на клиросе подпоёт, благо все службы наизусть выучила за долгую жизнь.

Воспоминания Степановны прервались от того, что автобус вдруг резко затормозил. Старушка стряхнула с себя остатки дум и выглянула в окно, оказалось, что они уже доехали до первой деревни и автобус стоит на остановке. В салон входили люди, кто налегке, кто с корзиной, кто с сумками, кто с вёдрами, рассаживались по местам. Рядом со Степановной присел мужчина средних лет, одетый, как городской, по-модному не из наших, сразу определила старушка. Мужчина был одет в светлые брюки и белую рубашку с коротким рукавом, на голове белая панама, на ногах лёгкие сандалеты на босу ногу, через плечо перекинута небольшая кожаная сумка-планшет, в руке дорожная сумка. Рассмотрев своего попутчика, старушка снова повернулась было к окну, но услышала вопрос:

– Мать, подскажи, скоро ли мы до города доберёмся?

– Так минут через двадцать будем, милок.

– Ну, если через двадцать, то отлично, – погладив подбородок рукой, ответил мужчина, и, обратив взгляд на Степановну, продолжил, – приехал я вот к родителям в отпуск, неделю не успел погостить, как на работу вызывают. Что ж такое, говорю, неужели без меня нельзя вопрос решить? Нет, отвечают, и, помолчав, добавил, – инженером я работаю на строящемся объекте. А тут сроки заказчик подгоняет, открываться хочет раньше намеченного срока, надо объект сдавать. Сейчас до города доберусь, а там, на поезд и к себе, живу-то я далеко отсюда. Вот и погостил. Думал весь месяц тут провести, а вон как вышло.

Степановна ответила не сразу, словно не слышала речи мужчины, затем, развязав платочек на голове и снова завязав его на узелок, выдохнула:

– А я своего сыночка уж лет пять не видела, не приезжает вовсе. Да ты не подумай, что он меня бросил, – вдруг спохватилась она, – нет, он мне звонит, ну правда разок в недели три, так что поделать, далеко он живёт, дорого, наверное, звонить-то сюда. Да и ведь работает, занят всегда. Ну и семья, конечно, заботы. А я что? Я справляюсь потихоньку.

– Далеко живёт-то сын? – поинтересовался мужчина.

– Далеко, в Якутии. Закончил он у нас после школы училище, в армию сходил, а потом надумал в институт поступать, геологический. Стал геологом. Уехал сразу же после учёбы по распределению в те края, да потом так и остался там. Редко приезжает он. Женился, дети пошли. Да скоро, поди, и сам уж дедом станет, внуку-то моему уже двадцать два года. Наверное, и невеста есть на примете. До меня ли им? – словно оправдывая и защищая сына, ответила старушка.

Оба замолчали. Каждый думал о своём, наболевшем.

– А я своих на море отправил, а сам сюда к старикам. На что, говорю я жене, сдались мне ваши моря-курорты? У меня тут самый лучший в мире отдых: и банька тебе русская, и рыбалка, и речка за огородами, а леса-то кругом какие! Душа всё плохое забудет, на такую красоту глядя, засверкает как новенькая, засияет. Да и тело обновится и помолодеет лет на десять. А уж старикам какая радость, что я рядом. Глаза-то так и горят, мать суетится, то блинов мне напечь, то молочка у соседки взять, и кажется мне, будто я малец, как прежде. Да ведь вот и отдохнуть не дали, уже вызывают, эээх! – махнул мужчина рукой.

Автобус завернул с трассы во вторую деревню, следующая остановка была уже город. Пролетели незаметно пятнадцать минут, и вот уже показались из-за поворота многоэтажки на городской окраине.

– Ну, мать, прощай. Сейчас будет вокзал, выхожу, – улыбнулся мужчина Степановне.

– Счастливого пути тебе, сынок, – ответила ему старушка.

День пролетел, как не бывало, после магазина пошла Степановна к своей давней подруге, землячке Евдокии, та уж давно в город перебралась, к детям. Попили чаю с черносмородиновым вареньем и мятой, поговорили по душам, вспомнили и годы прежние, как это у старух водится, и всех знакомых перебрали, кто как живёт, да чем болеет. Маленький внучок Евдокии всё крутился возле старушек, ластился к ним, показывал Степановне свои игрушки и рисунки. Но вот часы показали три часа, пора было и в обратный путь собираться. Простились подруги до следующего приезда:

– В наши годы, – посмеялась Степановна, – И не знаешь, где в следующий раз встретимся, здесь ли, али уж на том свете.

– Да ну тебя, Степановна, с такими шуточками, – махнула на неё Евдокия, – Ты вон какая у нас шустрая, тебе ещё жить да жить.

– Мне недавно сон такой приснился, – вдруг, посерьёзнев разом, продолжила Степановна, – Будто вижу я Саму Богородицу, нет, ты подумай, это мне-то грешной такое видится. Ну, вот значит, иду я будто по дороге, каменистой такой, твёрдой, как в пустыне, ни кусточка кругом, ни травинки. Сил у меня уже нет, пить хочу, а воды не видно, ни речушки, ни лужицы даже, ну, как есть говорю, пустыня. Я и идти уже не могу, на колени упала, взмолилась к Божьей Матери, помоги, говорю, Заступница. А пустыня огнём горит, пламя кругом появилось, откуда ни возьмись, ох, и страшно мне стало, Евдокия! И вижу я, как с неба падает вдруг верёвочка – не верёвочка, тоненькое что-то, голубенькое, гляжу я наверх, а там стоит Она – Владычица Небесная, ласково на меня так глядит, и держит в Рученьках Своих Пречистых поясок голубой, и один конец его ко мне свешивается. Я, недолго думая, ухватилась за этот поясок, и чую, ввысь полетела, да тут и проснулась.

– Да, чего только не привидится во сне, – сказала Евдокия, – всему верить-то не надо.

– Может и не поверила бы, – ответила Степановна, – Да и вовсе бы забыла давно, если бы не кое-что. Уж не знаю, говорить ли, никому я не сказывала пока.

– Так уж заканчивай, коли начала!

– Когда проснулась я, в кровати-то, чувствую прямо горю вся, сердце так и бьётся в груди, надо думаю водички выпить, начала я с кровати вставать, а в руке у меня что-то есть, я пальцы разжала, а там, Евдокия, обрывочек голубенький… Тот самый знать, от пояса.

Евдокия смотрела на подругу круглыми глазами, не находя слов.

– То-то и оно, – вздохнула Степановна, – Я и людям сказать боюсь, решат, что выдумала, для гордости своей и важности, или головой попуталась, а это всё чистая правда.

Пока ехала Степановна в обратный путь, всё перебирала в голове разговор с утренним попутчиком, сравнивая его мысленно со своим сыном, который уже несколько лет не навещал мать. И снова материнское любящее сердце находило ему оправдания и тешило себя тем, что уж в следующее лето непременно приедет Павлуша, с женой и сыновьями, может и на всё лето.

Прошло несколько дней, Степановна закончила свою работу, с любовью положила она Образ Казанской Божией Материна полку шкафа, для того, чтобы завтра передать его в дар сельскому храму, с которым, и в котором, прошла вся её долгая жизнь. Голубой лоскуток с трепетом и благоговением вшила она в хитон Богородицы. Идя на вечернюю службу, Степановна думала, что после окончания подойдёт она к отцу Димитрию и всё ему расскажет как есть про свой сон и про обрывок голубого пояска.

Небо заносило тяжёлыми, нависшими над землёю тучами, за деревней было уже совсем темно, солнце померкло, будто резко наступила ночь, молнии рассекали небесный свод широкими зигзагами, ветер ворошил на лугах стога сена, поднимал пыль на дороге, гудел в листве берёз, росших вдоль улицы, тряс их ветви с такой силой, словно намеревался выдрать деревья вместе с корнями. Во дворах завыли собаки, пастух Михаил спешно гнал стадо в деревню, погоняя коров, щёлкая хлыстом по дороге и покрикивая. В воздухе запахло свежестью, приближалась гроза.

Степановна остановилась, глядя на небо, что-то неведомое тревожило её сердце, предчувствие того, что эта гроза несёт с собой нечто особенное, доброе ли страшное ли, она не понимала, но ясно чувствовала внутри неиспытанную доселе торжественность, словно перед чем-то великим, таким, что изменит, перевернёт всё её существо. Зазвонил колокол к вечерней, и Степановна, словно очнувшись ото сна, встрепенулась и поспешила в храм, благо находился он почти рядом с её домом, разделяли их лишь постройки на церковном дворе – старый покосившийся сарайчик, где хранилась садовая и хозяйственная утварь, да здание воскресной школы, деревянный сруб, крытый шифером.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.