Владимир Алеников
Звезда упала

© Алеников В. М., 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

К читателю

Мне бы хотелось поделиться некоторыми соображениями с будущим читателем, моё преимущество перед которым заключается в том, что я уже прочёл книгу, каковую он только ещё открыл.

Когда смотришь фильмы Владимира Аленикова или читаешь его книги, всегда находишься в атмосфере живой, а не придуманной жизни. Даже несмотря на то что он часто любит прибегать к гротесковым приемам. Но эти приемы не мертворожденные, а явлены самой жизнью. К тому же он преувеличивает что-то или заостряет, только преследуя определённые высокие художественные цели.

Равным образом меня всегда восхищает его любовное внимательное отношение к своим персонажам. Проникновение в суть образов порой доходит до ювелирной точности.

Эти же признаки хорошей литературы я увидел, когда прочёл роман Аленикова «Звезда упала». Рассказ о судьбах двух подруг, переживших страшные времена фашистской оккупации, потряс меня своей простотой и в то же время необычностью.

В настоящее время в России фронтовиков осталось совсем немного, основной контингент людей, помнящих войну, это люди, побывавшие в оккупации, работники тыла и дети военных лет. Этот роман как раз о них – для них эта история будет близкой и узнаваемой. И они давно заслуживают того, чтобы об их подвиге тоже знали.

Да и всем, не знавшим, не коснувшимся войны, будет интересен волнующий рассказ о живых, проходящих через удивительные драматические события людях. Когда я вижу такие необычные жизненные ситуации, которые изображены в романе, мне всегда на ум приходят слова Иоанна Златоуста: «Жизнь жительствует».

Но самое главное, что привлекает в книге, это правдивое изображение людей. Не картинное, не плоское, а живое. Духовные законы говорят нам о том, что человек существо поврежденное, пораженное грехом, порой совершенно не владеющее собой. Хотя человек имеет в себе и некоторое подобие Божие (он все же пытается стремиться к высшим идеалам, к сожалению, не всегда это у него выходит). И главные герои этой книги борются с собой, но порой, как и в жизни, греховные страсти их побеждают.

В Послании к Римлянам апостол Павел касается этой проблемы: «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, предан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Послание к Римлянам 7:14-15). Однако общий жизнеутверждающий пафос книги всё же даёт нам надежду на лучшую жизнь, показывает возможность преодоления себя и своих страстей. Без прямого чтения морали, ненавязчиво, в романе затрагиваются высокие нравственные вопросы чести, долга, верности и самопожертвования.

На мой взгляд это не просто талантливо написанная, а крайне полезная и своевременная книга, которая может принести неоценимую пользу нравственному совершенствованию современного читателя. Полагаю, что она оставит в его душе глубокий, возможно, неизгладимый след. И искренне завидую тем, кому ещё только предстоит познакомиться с Верой и Надей и полюбить их.

Архимандрит Исидор (Минаев), начальник православной миссии в Иерусалиме

Слово о книге

Перед вами, дорогие читатели, – книга Владимира Аленикова «Звезда упала». Автор – известный режиссёр, писатель, поэт и переводчик – впервые в своём многогранном творчестве обратился к теме Великой Отечественной войны.

Казалось бы, прошедших лет вполне достаточно, чтобы сказать всё, что хочется, что можно – и даже чего нельзя – к каждому Дню Победы появляется целый поток новой литературы, посвящённой войне. Но книге, подобной по замыслу и исполнению той, что так ярко и необычно написана Владимиром Алениковым, на нашей памяти пока ещё не было. Писатель обратился прежде всего к образу «человека на войне».

Почему-то считается, что война создала новый и совершенно особый вид людей, этакого homo militaris, оторванного от жизни в широком смысле слова. Нет, это совсем не так. Из любых воспоминаний простого солдата великой войны можно понять – и он тоже был на войне прежде всего человеком. От констатации этого факта солдатского мирового подвига не убудет, даже наоборот: вместо своеобразного советского «супергероя» появляется простой человек, поставленный в такую ситуацию, в которой он и совершил свой личный великий подвиг, – и здесь уже не так важно, в силу каких обстоятельств и по чьей воле.

«Звезда упала» – именно о таких, на первый взгляд, «простых» людях, которые в критический момент смогли возвыситься над собой, стать подлинно великими.

Владимир Алеников показывает читателю двойной ужас военного времени – ужас сталинизма и ужас гитлеризма, два зла, из которых приходится выбирать меньшее. Именно банальность и повседневная рутина становятся маской оправдания и маскировкой преступления.

«Звезда упала» обращается к теме отнюдь не популярной в советской и русской литературе о войне – проблеме оккупированных территорий. Перед нами рассказ о том, как несколько мужчин и женщин из сельской местности – со своими словами и делами, с грузом воспоминаний, переживаний и ответственности, с тяжёлым бытом, со своими судьбами, наконец, – оказались в ситуации экзистенциального выбора. В центре повествования – две подруги, жизнь которых война изменила и изуродовала. Владимир Алеников как будто спорит с тем, что «у войны не женское лицо», показывая женщину на войне: ведь особенно жестока война именно по отношению к женщинам. Однако, несмотря ни на что, хрупкий женский мирок, однажды уничтоженный войной, всё-таки может возродиться. Вот почему сюжет, события и диалоги книги своей (кажущейся) обычностью лишь подчеркивают масштабы трагедии войны – и величие Победы.

Автор говорит нам, что не всё так просто было в отношениях между населением оккупированных территорий и врагом. Этот острый угол старательно огибали многие советские писатели, в том числе и первого ряда. «Звезда упала» обращает внимание читателей на эту проблему: в тексте романа много «больных» мест. Обобщая, можно сказать, что главная тема книги – отношения «своих» и «чужих» в целом. Писатель напоминает нам, что и в этом вопросе не может быть однозначного ответа, что подчас не бывает «белого» и «чёрного», а всё гораздо сложнее. Отсюда – необычный реализм романа.

Владимир Алеников со свойственным ему тактом никого не осуждает, он воздерживается от суждения, как и полагается современному автору, смело предлагая своему читателю составить собственное мнение.

Была ли эта история на самом деле? Кто знает?.. Важнее другое: могла быть. Ответ будет трагическим в любом случае, потому что нет такого блага, которое искупило бы миллионы смертей и страданий войны – кроме уничтожения самой войны, раз и навсегда.

Как известно, антивоенное произведение не может не быть «военным». И конечно, «Звезда упала» – книга военная. Вот только в каком смысле? Здесь почти не встречаются натуралистически написанных сцен боёв, карательных операций эсэсовцев и диверсий партизан, совсем нет. Акцент верно поставлен на живописании «военной повседневности», на том, как человек всё же умудряется жить, а не просто существовать во время войны.

«Не бывает атеистов в окопах под огнём» – это про книгу Владимира Аленикова. Главные герои романа наделены особой верой: для кого-то это спасительная вера в товарища Сталина и силу Советского Союза, в мощь Красной армии, для кого-то – в Гитлера, Третий рейх и вермахт, для кого-то – в Бога, а для кого-то – во что-то общемировое, общечеловеческое… Но остаётся неизбывная писательская вера в человека, без которой, думается, не имеет смысла браться за этот труд.

Владимир Алеников принадлежит к поколению шестидесятников – к тем, кто впервые предпринял попытку осознания военного опыта на принципиально новом для советской культуры уровне. Именно они прошли путь в несколько военных званий, от «лейтенантской прозы» до «прозы солдатской» (и окопной правды обеих), оказавшийся в общественном сознании куда длиннее. Уроки шестидесятников, их победы и поражения, Владимир Алеников усвоил очень рано и усвоил очень хорошо. И перед нами – роман, в котором слышен уникальный голос уходящего поколения, следующего напрямую за теми, кто сражался и победил в Великой Отечественной войне.

Несмотря на кажущуюся простоту (которая, скорее, кинематографичность, вообще свойственная алениковскому письму), на то что книга легко читается, она ставит перед читателем много вопросов, ответы на которые далеко не очевидны. «Звезда упала» приглашает к диалогу, давая нам пищу для размышления и возможность ещё раз подумать, как это было – не «на самом деле», а для каждого отдельного человека.

Как может заметить читатель, я ничего не пишу о сюжете романа. Это намеренно. Ибо «Звезда упала», кроме всего прочего, захватывает и не отпускает с первой и до последней страницы, держит читателя в постоянном напряжении, это – мастерски написанная проза.

С исторической точки зрения книга Владимира Аленикова не вызывает возражений, а точность фабулы и почти детективный сюжет делают её доступной и воспитывающей в самом высоком смысле этого слова. Я очень надеюсь, что роман займёт своё место в ряду правдивых исторических произведений нового столетия.

Принятая тональность современных книг о войне – скорбная память и поиск хоть какого-то утешения, будь то чудесное спасение родных или героизм отдельных людей, которые не поддались на чудовищное воздействие разрушительных сил хаоса. Ни утешения, ни героизма такого рода в романе Владимира Аленикова нет. Но есть надежда, которая помогает людям пережить страшные годы немецкой оккупации. И ещё это наша надежда на то, что память о войне не увянет и что благодаря жестокой правде история не повторится снова.

Владимир Максаков, историк, литератор

1. Николай

Мне этот бой не забыть нипочём,
Смертью пропитан воздух,
А с небосклона бесшумным дождем
Падали звёзды.
Вон снова упала, и я загадал:
«Выйти живым из боя!»
Так свою жизнь я поспешно связал
С глупой звездою.

Владимир Высоцкий, «Звёзды»

Небольшое село Дарьино издавна уютно расположилось в самой что ни на есть российской глубинке, вдоль речки Пусть в Светозерской области. Однако за два десятка последних лет село разрослось настолько, что в тридцать шестом году получило статус посёлка, а к сорок первому уже гордо именовалось посёлком городского типа. Да и в самом деле места тут были настолько благодатные, что не только светозерские, но и более далёкие граждане, попав сюда, призадумывались, а не перебраться ли в эти тихие райские кущи, не пустить ли здесь корни основательно.

Подобному впечатлению, безусловно, способствовал и тот факт, что Дарьино, находясь не столь уж безумно далеко от города, в каких-нибудь двухстах километрах, тем не менее ухитрялось существовать почти автономно, оторвано от него. Это, в частности, объяснялось географическим положением посёлка, который вырос как бы на отшибе, вдали от основных магистралей. Через Дарьино проходила только одна сквозная дорога, да и по той, если ехать в обратную от Светозерска сторону, можно было после долгих зигзагов по густому лесу попасть разве что уже в самую глухомань – деревню Прудкино, где она благополучно и заканчивалась. Недаром среди дарьинцев бытовала поговорка – «ну ты прямо в Прудкино заехал!». Имелось в виду, что собеседник заговорился, заврался, зашёл в тупик.

Географическая эта оторванность сказывалась и на характере сельчан. Сведения, доходившие сюда из райцентра, как правило, сильно запаздывали, дарьинцы порой узнавали новости аж на два-три дня позже, чем те же светозерские, и потому выработали в себе некое философское отношение к протекавший вдали от них жизни. Отсюда шла и местная, годами укреплённая уверенность, что не стоит особо спешить выполнять начальственное указание, поскольку, может быть, оно и изменилось, пока докатилось до посёлка. Так что лучше погодить, а там видно будет.

Впрочем, несмотря на определённую изолированность от мира, разные периоды переживало Дарьино за свою долгую историю. До революции, скажем, оно насчитывало почти пятьсот дворов. Однако большинство селян при этом жили впроголодь, прокормить их дарьинская земля при всём своём плодородии не могла.

Потому селянские дети батраковали, возили соль и горшки на тот берег Пусти, в куда более богатую деревню Южная, где и меняли на хлеб. А принадлежало Дарьино в ту пору помещику Жинееву, позднее бесследно исчезнувшему в неизвестном направлении вместе со всей своей многочисленной роднёй.

От прежних же времён осталась на пригорке полуразвалившаяся церквушка, поначалу применявшаяся новой властью как склад, а нынче, в связи с полностью проваленной крышей, служившая только для детских игр, да старый, всё ещё крепкий помещичий дом, основательно перестроенный изнутри и названный в соответствии с новыми веяниями поначалу клубом, а теперь торжественно Домом культуры пос. Дарьино.

Во время Гражданской дарьинцам пришлось совсем туго, власть менялась постоянно, то деникинцы захватывали горемычное село, то махновцы, то ещё какие-то менее известные вооружённые формирования. Причём всякий раз происходило это неожиданно, какдля самих селян, так и для очередных, нередко заблудившихся захватчиков, с удивлением обнаруживавших вполне благополучное поселение в таком диковатом, оторванном от цивилизации месте. Население в те годы сократилось почти втрое, да и те, кто остался, еле выживали.

Собственно, это и понятно, каждая власть забирала себе всё, что могла, а землю ведь по-прежнему обрабатывали по старинке, деревянными сохами, каждый сам по себе. Только к тридцатому году селяне начали объединяться в колхоз. Причём вначале все дружно бросились, аж сто двадцать дворов записалось, а потом по одному стали назад выходить, всего лишь восемнадцать и сохранилось.

Разделили они между собой всё своё имущество, посевы, скот, инвентарь. Придумали инициативную группу, во главе которой сразу встал Павел Егорыч Дворяк, бессменный с тех самых пор дарьинский председатель. Сам колхоз после долгих споров назвали важно – «Пятнадцатый съезд». И пошла понемногу пробиваться, раскручиваться новая дарьинская жизнь.

Сначала, конечно, землю обрабатывали, как и раньше, живой тягловой силой. И пшеницу молотили катками, всего-то две молотилки и было на весь колхоз. И косили тоже либо вручную, косами, либо косилками, которые кони тянули, комбайнов-то тогда еще не видали. Но в тот же год, между прочим, те селяне, что из колхоза вышли, вернулись обратно. Так что целых шестьдесят пар волов насчитывалось тогда в быстро обновляющемся Дарьине.

Само собой, не всем колхозные дела нравились, постоянно кто-то поганые диверсии устраивал, дворяковские планы срывал. То скирду подпалят, то скот потравят, не без этого, одним словом. И всё же понемногу налаживалась жизнь, с каждым годом урожай был всё лучше. Особенно, когда МТС открыли и землю стали обрабатывать не просто так, по старинке, а созвучно новому времени, то бишь с применением всей передовой советской сельскохозяйственной техники.

К тому же ещё и ферму организовали. В тридцать втором на колхозной ферме было уже три десятка коров, полтораста овец, тридцать штук свиней. Причём всё это плодилось, размножалось, жирело, одно загляденье.

А платили в ту пору ещё не по трудодням, это уже потом началось, когда стали по пятнадцать копеек денег на один трудодень начислять. Тогда же просто выдавали зерно по двадцать пудов на едока в год, и всем, кстати, хватало, за милую душу.

Так вот не по дням, а по часам богател колхоз. Обзавёлся даже собственным автотранспортом: новенький грузовик-«полуторка» – ГАЗ-АА, автобус опять же.

В центре Дарьина теперь красовалось выкрашенное в яркий жёлтый цвет двухэтажное здание сельсовета, в просторечии контора. Вообще строительство на селе шло полным ходом. Меловые фермы построили для скота, красиво покрыли черепицей, парниковое хозяйство возвели на целых двести рам, школу, больницу, птицеферму на триста голов.

В общем, зажиточно стали поживать дарьинцы, чего и говорить. К нынешнему, сорок первому году получали уже до пяти килограммов зерна за трудодень да по пять рублей денег. А урожай, надо заметить, оказался в этом году просто чудо, такого ещё в Дарьине не видывали. Пшеница на полях стояла в рост человека, колосья наливались крупным, радующим глаз зерном.

Да и само деревенское лето выдалось особенно красным, уже в мае бурно зеленели бархатные раздольные луга, радостно стрекотали насекомые, как оглашённые восторженно орали птицы, а к июню, во второй его половине, жара установилась такая, что дарьинская пацанва по целым дням не вылезала из речки.

Так и сегодня на излучине Пусти, на круглом, песчаном её пляже, слегка напоминающем, если смотреть сверху, с косогора, цирковую арену, жарилось несколько ребятишек от семи до десяти лет.

Конопатый Серёга, которому просто невмоготу было лежать неподвижно больше пяти минут, поднял голову и тоскливо поглядел кругом. Какая-то неясная мысль брезжила в его стриженой голове, и он теперь тщетно пытался уловить её.

Выгоревшие на солнце голубоватые Серёгины глаза бесцельно остановились на лежавшей неподалёку Наташке Денисовой. Тут Серёга внезапно оживился. Туманная мысль окончательно оформилась во вполне конкретную, сулящую славное развлечение идею.

– Слышь, Наташка!.. – позвал он.

Лежавшая на животе Наташа, семилетняя сероглазая блондинка с длинной, доходившей до самой попки косой, лениво повернула голову в его сторону.

– Чего тебе? – процедила она.

– Давай на американку, я до бакена доплыву! – вызывающе предложил Серёга.

Наташа задумчиво смерила взглядом расстояние до бакена. Оно не произвело на неё сильного впечатления, и соответственно, Серёгино предложение не вызвало никакого энтузиазма. Было заведомо ясно, что американку она проиграет. А в этом случае пойди знай, чего ещё придумает Серёга, какое такое своё дурацкое желание заставит её (как проигравшую) выполнять.

– Подумаешь, – пренебрежительно сказала Наташа, – я сама могу хоть до камышей доплыть.

– Ни в жисть не доплывёшь! – тут же возразил хитрый пацан.

На самом деле никуда плыть он сам и не хотел, целью ловкой интриги было именно Наташку заставить поплавать, в чём Серёга и преуспел сравнительно легко.

– Спорнёй? – немедленно завелась она.

– Там омут у камышей, Федька сказывал, – встрял в разговор Костька, наголо бритый курносый паренёк.

– Это Федька так, пужает, нет там ни хрена! – возразил также прислушивавшийся к разговору щербатый Санька.

– Так чего, будешь спорить али спужалась? – подначивал Серёга.

– Ничего я не спужалась, – оскорбилась Наташа. – На одно желание спорнёй или на три?

– Три, как положено, – солидно ответил Серёга.

Наташа опять задумалась. Проигрывать она не собиралась, но мало ли что. Три желания это был явный перебор, несправедливо. Одно ещё куда ни шло.

– На три я не поплыву! – решительно заключила она, давая понять, что больше из неё выжать не удастся.

Серёга подобную жёсткую позицию тут же оценил, сдал назад.

– Ладно, чего там, я не жадный, давай на одно, – снисходительно уступил он и протянул Наташке руку.

Та, поколебавшись секунду, пожала её.

– Разбей! – обратился Серёга к бритому Костьке.

Костька встал, подошёл к спорящим. Вся эта затея ему не сильно нравилась. Он хорошо помнил, с какими круглыми от страха глазами рассказывал Федька про своё плавание к камышам.

– Зря вы это! – хмуро произнёс он.

– Тебя не спросили! – возмутился Серёга. – Без сопливых обойдёмся!

И, повернувшись к Саньке, попросил:

– Сань, разбей ты!

Санька, по большому счёту не имевший никакого специального мнения о предстоящем заплыве и возражавший Костьке просто так, от нечего делать, в свою очередь подошёл и небрежно разбил руки спорящих.

Серёга торжествующе посмотрел на девочку.

– Давай, Наташка, не боись! – осклабился он.

Наташа нерешительно посмотрела на казавшиеся теперь бесконечно далёкими камыши. Она сама была уже не рада, что ввязалась в эту историю, но деваться некуда. Мальчишки молча ждали, отказаться теперь невозможно, засмеют навсегда.

Наташа легко вскочила на ноги, подошла к воде, оглянулась. На неё внимательно смотрели три пары глаз.

– Нучё? Передумала? – насмешливо процедил Серёга. – Сдаёшься?

Наташа презрительно повела худеньким плечиком и бросилась в воду.

Троица с интересом глядела ей вслед.

Николай Антонов, хорошо сложённый, крупный мужчина, лёгкой уверенной походкой шёл по высокому берегу, вдоль реки. Он был местным, дарьинским, здесь родился и вырос, сюда вернулся после армии. К своим тридцати с небольшим годам окончательно уверился, что всё в жизни складывается исключительно удачно, а он, Николай, относится к редкой породе счастливчиков. Ведь ему не просто довелось родиться в лучшем на свете месте, он и женился на самой красивой дарьинской девчонке, и в друзьях у него сызмальства ходил замечательный парень Мишка Денисов.

Да и сам Николай вымахал видным мужиком, белозубым, здоровым, девки с юности на него оборачивались. И с работой ему изрядно повезло, довольно быстро стал бригадиром, пару лет назад единодушно выбран членом поселкового совета. Люди его уважали, любили, чувствовали, что и он платит им тем же.

Так что всё, по сути, складывалось превосходно. Здесь он родился и здесь умрёт, когда состарится, ничего больше ему не надо. Разве что неплохо было бы как-нибудь в Москву съездить, интересно всё ж таки попасть в столицу, походить по Красной площади, Мавзолей посетить, а если повезёт, то кого из вождей и живьём увидать.

Единственное, что печалило Николая, это то, что у них с Надькой детей не было. Но тут уж ничего не поделаешь, сам виноват. Обрюхатил её совсем рано, когда о женитьбе и речи не могло быть. Пришлось тайно везти в город, аборт делать. Вроде всё тогда обошлось, никто ничего не узнал, но с тех пор Надька никак не беременела. Врачи, правда, сказали, что отчаиваться не надо, может, вдруг ещё и получится, кто знает. Человеческий организм вещь загадочная, окончательно пока не исследован.

Так что унывать нельзя ни в коем случае!

Главное, что повезло жить в прекрасной стране, где есть такой мудрый вождь, который обо всём думает, всё знает, и где партия проявляет постоянную заботу о простых людях, таких как он, его жена и его друзья. Бывали, конечно, трудные времена, чего и говорить, но они, слава богу, позади, сейчас страна на подъёме, только глупый и ленивый не видит этого, не чувствует напряжённого бодрящего ритма, в котором они все теперь повсеместно существуют и которому совершенно необходимо соответствовать.

Наташа плыла вполне уверенно, энергичными саженками легко рассекала тёплую воду. Расстояние между нею и камышами быстро сокращалось. Она на секунду остановилась, чтобы передохнуть. До обозначенной цели оставалось немного.

Наташа даже подумала, что можно немножко схитрить и повернуть обратно, с берега ведь должно казаться, что она уже у самых камышей. Она оглянулась назад, чтобы окончательно проверить эту лукавую мысль, и в это время неожиданно ушла под воду. Что-то сильно потянуло её вниз.

Наташа напрягла силы, вынырнула и в ужасе закричала что-то бессвязное. Она отчаянно барахталась, но вода больше не расступалась, стала вдруг вязкой, тяжёлой и настойчиво всасывала её в себя.

Мальчишки, скованные внезапным страхом, неподвижно стояли на берегу, вытягивали тощие шеи, в безмолвии и ужасе наблюдали, как Наташа вновь и вновь скрывается под водой.

Отчаянный Наташин крик долетел до энергично шагавшего по берегу Николая. Сообразив, что происходит, он молниеносно сбежал с косогора и в чём был, не раздеваясь, бросился в воду. За несколько секунд преодолел расстояние до камышей и нырнул.

Наташа погружалась всё глубже. Но мочи сопротивляться этой утягивающей её в глубину силе уже не было. Какие-то странные, всевозможных размеров пузыри стремительно уносились вверх мимо неё. В голове всё затуманилась, она закрыла глаза и окончательно провалилась в бездонную темноту.

Вода была прозрачная, так что Николай увидел девочку почти сразу, ухватил за косу и вытянул её на поверхность. Бережно придерживая ей голову, поплыл к берегу.

Мальчишки, напряжённо вглядывающиеся в происходящее, с облегчением убедились, что всё в порядке и Наташка вроде бы спасена. Теперь они находились в некоторой нерешительности и переглядывались, не зная, ждать ли окончания событий, чтобы посмотреть, как Наташка очухается, или лучше уносить ноги, пока им всем не накостыляли как следует.

Поглазеть, конечно, было любопытно, но, безусловно, опасно, рука у Николая крепкая, это всем хорошо известно.

Сомнения разрешил Серёга, чувствовавший себя наиболее виноватым.

– Тикаем! – крикнул он и помчался вверх, по направлению к посёлку.

Остальные, уже больше ни о чём не задумываясь, тут же припустили за ним.

Николай вынес Наташу на берег и довольно быстро привёл её в чувство. Вода хлынула у неё отовсюду – из носа, изо рта, из ушей.

Наташа закашлялась, а потом огляделась и горько заревела. Ей всё ещё было страшно, но, по сути, плакала она из-за обиды. Самое главное, что подлого Серёги, из-за которого она попала в эту историю, и след давно простыл.

– Ладно, ладно, всё нормально уже, – утешал её Николай.

Он и сам изрядно переволновался. Помимо всего прочего, Наташа Денисова – дочка его ближайших друзей, Веры и Миши. Это просто удивительное счастье, что он оказался рядом. Воистину, он невероятно везучий человек, даже в карты всегда выигрывает.

Поэтому остальным надо держаться поближе!

Для них же будет лучше. Таким образом, и им тоже перепадёт удача.

– Никогда так больше не делай, слышишь! – мягко сказал Николай девочке. – Чего в камыши полезла? Чего тебя туда понесло?

Он вспомнил, что ему рассказывали, как Верин отец, дед Наташи, когда-то давно утонул в этой самой Пусти по пьяному делу, и внутренне поёжился.

Какой-то над Денисовыми, получается, прямо рок висит.

Николай ещё раз порадовался тому, что не дал осуществиться этому проклятому року, отвёл нависший над девчонкой удар судьбы.

Наташа, по-прежнему рыдая, кивала. Разумеется, она никогда больше не будет туда плавать. А с противным Серёгой даже разговаривать не станет, не то что спорить.

Николай разделся до трусов, выжал брюки, рубашку, носки, вылил из башмаков воду. Белозубо улыбнулся напуганной девочке. В конце концов, всё у Наташи, да и у них всех будет хорошо.

Потому что не может быть иначе под таким ясным и голубым небом!

Под жарким солнцем одежда высохла быстро.

Через полчаса они, мирно беседуя, уже шагали по поселковой дороге. По мере того, как удалялись от реки, недавнее происшествие постепенно бледнело и уже не казалось столь значимым и серьёзным.

Тем не менее что-то беспокоило Наташу.

– Дядь Коль, вы только мамке не говорите, ладно? – попросила она, бросив на Николая испытующий взгляд.

– Папке, значит, можно, а мамке нет! – рассмеялся он.

– Мамка у нас шибко переживательная! – серьёзно объяснила Наташа.

– Это мы знаем, – согласился Николай. – Ладно, так и быть, не скажу.

Вера Денисова действительно всё принимала очень близко к сердцу, вечно за кого-то переживала, тревожилась. Лишний раз её огорчать было вовсе не обязательно, тем более что всё уже позади, а девчонка свой урок явно получила, запомнит надолго.

– Дядь Коль, а можно кое-чего спрошу? – помолчав, сказала Наташа.

– Ну, валяй, спрашивай, – добродушно согласился он.

– А правду говорят, что папка на тёте Наде жениться хотел до того, как на маме женился?

Николай оторопел.

Было дело, Мишка действительно первый начал бегать за Надей, тем более что они учились в одном классе, далеко ходить не надо. Но Николай, когда глаз на неё положил, всё ему перебил, против него Мишка не потянул.

Это и понятно, Николай постарше на несколько лет, да и виднее, само собой, тут и спору нет. Конечно, жалко было Мишку, совестился перед ним, но в такихделах ничего не попишешь, сердцу, как говорится, не прикажешь.

А Мишка тогда даже драться с ним хотел. Но потом постепенно остыл, успокоился, всё ж таки друзья, чего теперь делать. Тем более относился к Николаю всегда с уважением, как к старшему. Так что в конце концов всё устаканилось, и женился Мишка на Вере. Как из армии пришёл, так через три месяца и женился.

И очень, кстати, удачно сложилось, потому что Вера – ближайшая Надина подруга, они с ней не разлей вода, так же как он с Мишкой. И, между прочим, получилась у них в результате отличная советская семья, вот, хорошая дочка растёт, красавица будет, сразу видно!

И совершенно ни к чему этой красавице дочке старую историю ворошить.

– Ты чего всякую болтовню слушаешь! – строго сказал Николай девочке. – Кто это тебе такое сказал?

– Петька Степанов, – тут же заложила своего информатора Наташа.

– Ты больше этого Степанова слушай! – возмутился Николай. – Просто папка с Надей в одном классе учились, и они дружили, вот и всё!

– А Петька говорит, что он на маме поженился, потому что она тёти-Надина подруга, – ничтоже сумняшеся заявила девочка.

Николай резко остановился. Следовало раз и навсегда выбить подобную чушь у ребёнка из головы.

Не хватало ещё, чтобы она это дома повторила!

Ну и вообще…

– Так! Значит, чтоб я больше этой ерунды никогда не слыхал! Понятно тебе?!. – жёстко, глядя прямо в глаза Наташе, произнёс он. – Иначе всё матери расскажу! И вообще, дружба врозь у нас с тобой пойдёт! А Петьку твоего увижу, так уши ему надеру, что на всю жизнь запомнит, как языком молоть!.. Уяснила?

– Уяснила! – пролепетала напуганная Наташа.

Больше уже до самого Дарьина ни тот, ни другая не произнесли ни слова.

Молча шагали они по пыльной дороге, каждый думая о своём.

2. Подруги

Вера Денисова, мать Наташи, торопливо шла по главной дарьинской улице, направляясь в поселковый Дом культуры. Была она одета в ситцевое платье лимонного оттенка, очень шедшее к её миловидному лицу и делавшее Веру совсем юной, почти девочкой.

Она приблизилась к старому дворянскому зданию с облупленной краской когда-то розового, а теперь просто грязного цвета и, потянув находящуюся между двух потрескавшихся колонн скрипучую дверь, исчезла, будто провалилась, в тёмном пространстве коридора.

В коридоре этом следовало свернуть направо, пройти вдоль актового зала (бывший бальный), ещё раз повернуть, и тогда уже там, в правом крыле здания, обнаруживалась дарьинская библиотека, куда, собственно, и стремилась Вера.

Зарывшись в книжки, за библиотечным столом сидела Надя Антонова, любимая Верина подруга аж с шестилетнего возраста, с тех пор, как они сделали свой первый совместный секрет, то бишь вырыли в укромном месте на берегу Пусти ямку, положили туда ракушку, целлулоидную куколку, перочинный ножик со сломанным лезвием, копеечку, пустой лекарственный пузырёк, ещё какие-то не менее важные мелкие вещи и накрыли всё это богатство стеклышком с тем, чтобы впоследствии, наведываясь сюда, заботливо очистив прозрачное стекло от нанесённого ветром песка, с удовлетворением любоваться сквозь него на свой, никем не тронутый (дружный вздох облегчения!), драгоценный секрет.

Давно это было. Теперь Надя совмещала сложные обязанности заведующей Домом культуры и библиотекой, что, впрочем, удавалось ей без особого труда, учитывая пока ещё недостаточно развитую социальную активность не шибко сознательных граждан посёлка Дарьино.

Надя подняла голову и, увидев входящую подругу, радостно улыбнулась.

– Вера! Хорошо, что ты зашла! – певуче произнесла она.

Голос у Нади был чуть-чуть хрипловатый, выговор мягкий, от этого речь её казалась насыщенной какой-то особой, неповторимой мелодикой.

– Смотри, что я тут вычитала, – блестя глазами, говорила она. – Помнишь блоковский вечер, который мы в прошлом году делали?

– Ну, помню, – усмехнулась Вера неизменному энтузиазму подруги.

Ещё бы ей было не помнить! Они, дурёхи, даже на радостях сфотографировались в тот день. Не подозревали, что из-за этого никем не санкционированного вечера у них обеих случится куча неприятностей. На следующее же утро оказалось, что выбранный ими Александр Блок – кандидатура для подобного мероприятия крайне неудачная, то бишь весьма сомнительная фигура. И стихи его, соответственно, тоже отнюдь не рекомендовались для публичного чтения. В общем, кто-то сообщил об этом вечере в город, приезжала комиссия, разбиралась. В результате она получила строгий выговор от Аллы Петровны, своего директора, а Надя чуть вообще не полетела с работы, только из-за мужа и удержалась, Николай её еле отстоял.

С другой стороны, ничего неожиданного в подобном развитии событий не было. Этот вечер, вызвавший такую бурю, был всего лишь логическим продолжением длинной цепи совместных, как они их называли, авантюр. Слово это первой открыла в какой-то книге Надя, ещё тысячу лет назад, во втором классе, и с тех пор они, замирая от восторга перед собственной отвагой, постоянно готовили всевозможного рода авантюры. К ним, за время их долгой дружбы, они привыкли относить всё подряд – от вполне невинного списывания контрольной, до куда уже более опасного и чреватого неприятностями приключения, такого как, например, кража яблок в колхозном саду. Эти постоянные авантюры окончательно сроднили их, сделали воистину неразлучными.

Позднее, когда центром их интересов на какое-то время стала танцплощадка, обе вроде бы несколько остепенились, но тем не менее даже после замужества по-прежнему периодически вовлекали одна другую в разного рода затеи, некоторые из которых потом приходилось довольно долго расхлёбывать, что, впрочем, охлаждало неуёмный темперамент подруг совсем ненадолго.

– Вот послушай!

Надя взяла в руки книгу, поднесла прямо к глазам. Она была близорука, читала в очках.

– «Блоку верьте, это настоящий – волею Божией – поэт и человек бесстрашной искренности». Это Горький пишет в письме, между прочим. А теперь смотри, что сам Блок пишет…

Она положила книгу, потянулась за другой.

– Да погоди ты с Блоком! – нетерпеливо прервала её Вера. – Ты хоть новость слыхала?

– Какую? – удивилась Надя.

– Я так и думала! – скептически скривила губы Вера. – Сидишь тут как книжный червь в своём клубе и знать ничего не знаешь…

– Да в чём дело-то?!.

Надя нахмурилась. Вообще-то глаза у неё были тёмно-зелёные, но сейчас, за стёклами очков они казались совсем чёрными.

– Колю твоего срочно в область вызвали, председателем его назначают, вот что! – торжественно объявила Вера. – Рубцов из обкома звонил!

Надя, нервничая, сняла очки и встала из-за стола. Она оказалась выше ростом чем Вера, с красивым, чётко очерченным лицом. Стоя рядом, они как бы дополняли друг друга, каждая по-своему хороша: изящная блондинка в жёлтом ситцевом платье и статная брюнетка в строгом тёмно-синем костюме. Обе свои, местные, вместе росли, вместе бедовали, чему, кстати, способствовало и то, что подруги росли без родителей.

Верин отец утонул, когда ей только исполнилось двенадцать лет, всего на полгода пережил мать, которая неожиданно померла от какой-то вирусной инфекции, сгорела за три дня.

Надя же своих и не знала толком, сызмальства жила у бездетных дядьки с тёткой. Люди они были, по деревенским понятиям, состоятельные, так что в один прекрасный день их раскулачили. Приехали, забрали свинью, лошадь, всё, что в чулане нашли. А потом ещё на прощание берёзу, что испокон веков во дворе росла, порубили. Так просто, из злобы, потому что на большее надеялись.

Дядька тогда не выдержал, вскипел, схватился за берданку, ну его и пристрелили тут же. Осталась Надя с тёткой Аксиньей вдвоем. Всё ничего, только Аксинья стала после того случая заговариваться, находило на неё, бывало по несколько дней боялась из дома высунуться. Но Надя уже стала взрослая тогда, справлялась.

Расставались подруги только однажды, когда Вера на несколько лет поехала учиться в город, в педагогический. Надя же никуда надолго из Дарьина не уезжала, сначала училась на медкурсах при больнице, работала там, а потом заочно закончила культпросветучилище.

– Не может быть! – живо воскликнула Надя. – Значит, Пал Егорыч всё же уходит?

– Ну да, на пенсию, с почётом, – подтвердила Вера. – Во мужик! Настоящий. Сказал, кроме Антонова никого на моём месте не будет, так и сделал!

Надя задумчиво покачала головой.

– Знаешь, даже не верится, – сказала она. – Что-то тут не то…

– Почему? – удивилась Вера.

– Да как тебе сказать… Коля, ну ты же знаешь… он красивый, честный… а теперь его ещё к тому же начальником делают… Как-то уж больно складно. На какую-то сказку похоже. Разве так бывает?

– Фома неверующая! – рассмеялась Вера. – Значит, бывает. Всё уже, я приказ в конторе видела. Я же тебе говорю, он завтра должен на инструктаж ехать. Ну и что ж, что сказка?!. Мы родились, чтоб сказку сделать былью, ты разве забыла?.. А потом, кого ещё назначать-то? Не Сапрыгина же. Он весь колхоз по миру пустит…

Она внимательно всмотрелась в глаза подруги.

– Ты чего, расстроилась, Надь? Муж на повышение пошёл, радоваться надо, гулять!.. Беги, давай, на стол накрывай!.. Или тебе всё равно?

Надя с грустной усмешкой пожала плечами, непохоже было, что новость так уж её радует. Она заметила удивлённый взгляд Веры, опомнилась, небрежно пожала плечами.

– Я его теперь вообще видеть не буду!.. – сказала она. – Его и раньше-то, сама знаешь, дома не застать, а теперь и подавно. Он и сегодня небось вернётся заполночь. А завтра они с Мишкой с утра на рыбалку двинут. Может, тогда завтра и отгуляем, а?

– Завтра так завтра! – легко согласилась Вера. – И вправду, Надь, завтра лучше, без спешки, красивый стол соберём, позовём всех, посидим от души, попоём… Обожди, завтра какое число?

– По-моему, двадцать второе. Надо же!..

Надя всё не могла успокоиться, переваривала новость.

– Теперь, может, хоть Дом культуры приведём в порядок!.. А то переименовать переименовали, а как был клуб, так и остался, вон всё сыпется, валится…

– И школу надо отремонтировать, – озаботилась Вера.

Она работала в дарьинской школе учительницей немецкого языка, считалась там редким и ценным специалистом, других иностранных языков в школе не преподавали.

В поселковом совете её тоже ценили за отзывчивость и деловитость. Пал Егорыч нередко просил помочь при составлении какой-то важной бумаги, так что Вера была в конторе своим человеком, потому зачастую и узнавала всякие новости раньше остальных.

– А то мне уже стыдно было в конце года в класс заходить, штукатурка на голову падает, – в сердцах проворчала она.

Вера снова поймала тревожный взгляд подруги и тут же мысленно отругала себя за то, что забыла спросить про самое важное. Ведь Надя опять была у врача, вчера только вернулась.

– Ну чего доктор-то сказал, Надь?

– Ничего нового, – печально покачала головой Надя. – Пустое это всё. Не буду я больше по докторам ходить, хватит. Не могу я родить, Вер. И не смогу никогда…

Она вроде бы хотела сказать что-то ещё, но смолчала. В её больших тёмных глазах появились слёзы.

Вера почувствовала, что и у неё тоже глаза на мокром месте. Она искренно жалела подругу и мучилась от того, что ничем не может помочь ей.

В последнее время она всё чаще ловила себя на том, что испытывает невольное чувство вины перед бездетной Надей из-за того, что у неё подрастала Наташка. Она даже старалась как можно меньше упоминать о дочке в Надином присутствии, чтобы не травмировать её лишний раз. Но получалось плохо, нарочито, и Надя, чувствуя это, сама в свою очередь расстраивалась из-за Вериных неумелых попыток проявить по отношению к ней особую тактичность.

Вера вздохнула и, не найдя нужных слов, молча обняла подругу. Та печально прижалась к ней, и так, задумавшись, они сидели долго, до тех пор пока за окном не начало смеркаться.

– Смотри, звезда упала! – наконец прервала молчание Вера.

– Ты загадала? – спросила Надя.

Вера радостно кивнула:

– Ага. А ты?

– Неа, я не успела.

Надя пожала плечами, как бы извиняясь за свою нерасторопность.

– Ничего, – подбодрила её Вера. – В другой раз загадаешь.

– И что, всё исполнится? – усмехнулась Надя. – Ты в это веришь?

– А то! Ещё как! Главное, чтобы у тебя желание уже было готово! Чтобы не думать, чтоб сразу! Тогда всё обязательно сбудется.

Надя ничего не сказала, внимательно разглядывала потемневший небосклон, словно пыталась угадать в звездной россыпи ту единственную судьбоносную звезду, которой предстояло вот-вот сорваться.

3. Восход

Уверенно всходило солнце, золотило прохладную утреннюю воду, словно опытный дирижёр невидимо, но умело управляло птичьим многоголосьем. Посреди реки Пусти, в самом широком её месте, тихо покачивалась на плавных волнах лодочка-плоскодонка. В ней вальяжно расположились двое рыбаков – Николай Антонов и Михаил Денисов. Они неспешно беседовали, не отрывая внимательных взглядов от поплавков.

Михаил чуть пониже ростом, но шире в плечах. Когда улыбался, по лицу во все стороны разбегались морщинки, делавшие улыбку необыкновенно обаятельной. Вообще, от него исходило ощущение добродушной медвежьей силы, хотя увальнем он никак не был, напротив, в движениях Михаил казался ловок и скор.

На дне лодки уже плескался солидный улов. Клёв с раннего утра шёл отличный.

– Коль, так ты мне теперь по блату может на МТС техники подбросишь? – подавив зевок, спросил Михаил. – Пару новеньких тракторов добыл бы, а? Ведь работать не на чем! А то Егорыч, паразит, меня заманал! Два года уже обещает, старый чёрт!.. А, Коль?..

Николай ответил не сразу. Сначала сбросил телогрейку, восходящее солнце уже начинало припекать, становилось жарко.

– Постараюсь, Миш! Что смогу, то сделаю. Я зря обещать не буду, ты ж меня знаешь.

Михаил согласно кивнул, умело подсёк и вытащил из воды заблестевшего в солнечных лучах пескаря. Николай одобрительно посмотрел на друга. Он всё никак не мог решить, заводить ли с ним разговор о том, что услышал от Наташи. Нужно ли возвращаться к старому, всё-таки для Мишки тогдашняя история была достаточно болезненной. Несколько лет понадобилось, чтобы вернулись их прежние тёплые отношения. Помогла разница в возрасте – сначала одного забрали в армию, спустя четыре года другого. А когда уже и Мишка отслужил и вернулся, то опять и сдружились. Кто старое помянёт, тому глаз вон.

– Я вот о чём хотел с тобой погутарить, Миш, – всё-таки решился он. – Насчёт Надьки…

– А чего насчёт Нади? – нахмурился Михаил. – Да вон она сама, глянь! – вдруг тут же улыбнулся он.

Весёлые морщинки разом побежали по его широкому лицу.

– Прямо как по заказу, да?

Николай повернулся в сторону берега, прищурился. По косогору и вправду сбегала Надя. Что-то кричала, призывно махала платком.

Михаил перестал улыбаться.

– Нас зовёт. Случилось, что ль, чего?..

– Да чего там могло случиться?!. – беспечно пожал плечами Николай. – Насчёт гулянки небось хлопочет, беспокоится… Ох, бабы-бабы, мать вашу за ногу, не могёте вы своим умом жить! Куда вы без нас!.. Ладно, поплыли!..

Михаил вытащил якорь, Николай сел за вёсла и погрёб к берегу.

– Так чего ты насчёт Надежды-то хотел сказать? – спросил Михаил.

Но Николай уже опять передумал. Толкового разговора сейчас всё равно не получится, раз Надя пришла. Как-нибудь в другой раз.

– Да потом поговорим, не к спеху, – подмигнул он другу. – У нас, Миш, с тобой ещё вся жисть впереди! Наговоримся выше крыши!

Через несколько минут берег приблизился настолько, что уже можно было услышать друг друга.

– Ну чего машешь-то, Надь? – обернувшись, проорал Николай. – Чего тебе уже невтерпёж?

Но Надя отчего-то молчала, вела себя странно, ничего больше не кричала в ответ. Николай пожал плечами и навалился на вёсла. Вскоре лодка мягко уткнулась в берег.

– Чего, Надь? – опять спросил он.

Надя по-прежнему молча смотрела, прикрыв глаза ладонью. Солнце взошло окончательно, жарко слепило её между пальцев.

Она подождала, пока оба они вышли на берег, и только потом ответила:

– Война! Война началась!

4. Мобилизация

К концу июня изнемогавшее от зноя дарьинское лето не выдержало. Небо словно прорвало, вниз хлынули нескончаемые потоки воды. Ливень шёл уже третьи сутки, размывая дороги, просачиваясь сквозь старые крыши. Вода в Пусти давно захлестнула пляжи, уровень всё время повышался, река грозила выйти из берегов.

Но дарьинцы не замечали этой угрозы, не обращали ни малейшего внимания на постоянно низвергающийся сверху водопад. Нечто куда более важное происходило сейчас в жизни посёлка.

На площади, около здания поселкового совета, отличающегося от остальных, скрытых за серой завесой домов, месторасположением, цветом и обмокшей красной тряпкой на флагштоке, толпились женщины и дети, провожавшие своих отцов и мужей. Три одинаковых, крытых серым брезентом грузовика стояли друг за другом, урча моторами, готовые вот-вот тронуться в путь. Вокруг машин толпились военные, поглядывали на мобилизованных, негромко переговаривались, курить из-за дождя не могли.

Мужчины рассаживались на скамейки в кузовах, толкались, стараясь оказаться поближе к краю, чтобы как можно дольше видеть тех, с кем предстояло расстаться на никому не ведомый срок. Слышались рыдания, они то и дело прерывались чьим-то отчаянным, тонущем в ливне криком.

Вера уткнулась в грудь мужа, крепко держа его обеими руками и не понимая, что струится по её лицу – дождь или слёзы. С другой стороны его цепко обхватила Наташа.

Михаил растерянно переводил взгляд с одной на другую, пытался найти подобающие такому важному моменту слова. Но они, как назло, никак не находились.

– Ну ладно, чего ты! – говорил он. – Люди смотрят. Берегите себя. Не скучайте. Слышишь, Наташка? Мамке помогай! А я к началу школы по-всякому уже дома буду!.. Так что вы… это…

Он не договорил, как-то неловко, будто клюнул, поцеловал дочку и жену, на секунду с силой прижал к себе обеих и, отцепляя их руки, полез через борт в грузовик.

Рядом, в двух шагах от них, Николай прощался с Надей. Она стояла с непокрытой головой, тёмные длинные волосы, как у русалки, падали вниз мокрыми прядями.

Николай озабоченно всматривался в огромные тёмно-зелёные глаза жены, поглаживал её по плечу. Хорошо, что она не убивается, как вон некоторые, держит себя в руках, сразу видно, что жена председателя.

Николай неодобрительно окинул взглядом рыдающих в голос баб. Не то чтобы он недооценивал серьёзности происходящего, но что-то внутри него сопротивлялось скорби, вопреки всему пело и играло, придавало особый задорный блеск его глазам, который он сейчас всячески пытался притушить. Он воспринимал эту внезапно свалившуюся на голову войну, как личный вызов себе, как редкое испытание, которое судьба посылает настоящим мужчинам.

Не зря он всё детство завидовал своему отцу, герою Гражданской. В определённом смысле и ему теперь повезло, он тоже вместе с остальными получил возможность проверить себя на крепость, в новых тяжёлых условиях показать, чего он стоит.

Николай не сомневался, что уж он-то с честью выдержит испытание, скоро вернётся домой уже совсем в ином качестве, овеянный неувядающей военной славой…

– Может, пока меня не будет, ты у Веры поживёшь? – предложил он. – Веселей будет, чем одной-то…

Надя печально усмехнулась в ответ.

– И правда, веселей, – произнесла она хрипловато. – Куда как весело! Ты обо мне не волнуйся, Коля. Ты лучше возвращайся поскорей!..

– По машина-а-ам! – раздался зычный, перекрывающий шум ливня крик.

Солдаты сразу забегали, рассаживались, закрывали борта.

– Три-четыре недели, я думаю, не больше, – быстро и уверенно заявил Николай. – Соскучиться не успеешь!

Он крепко поцеловал жену в пышный рот, оторвался от неё, обвёл площадь гордым мужественным взглядом. Михаил уже сидел в кузове, протягивал ему сверху руку, помогая забраться в грузовик.

Николай ухватился, ловко подтянулся, прыгнул через борт, и почти сразу грузовики тронулись с места.

Тут же все крики слились в единый отчаянный женский вопль.

Михаил ободряюще улыбнулся жене. Морщинки разбежались по мокрому от дождя лицу, превращая его в смеющуюся, залитую водой маску.

Вера пошатнулась, прикрыла лицо руками. Она чувствовал а, что больше не может, что сейчас упадёт, и этот нескончаемый ливень унесёт её куда-то навсегда.

Она, возможно, и в самом деле упала бы, если бы не подошедшая в эту секунду Надя, ласково обнявшая подругу.

Михаил увидел и оценил этот жест помощи. Их глаза встретились на мгновение.

– Надя, счастливо! – благодарно крикнул он. – Мы скоро вернёмся!..

– Не скучайте! – вторил ему Николай. – До скорого! Носы кверху, девчонки!

Он послал им свою знаменитую белозубую улыбку, которая еле виднелась теперь, исчезая за дождевой завесой.

Грузовики, медленно ворочая колёсами, удалялись по раскисшей дороге.

Женщины бежали вслед, орали что-то бессвязное, перекрикивая друг друга.

Мужчины в грузовиках, бледные, мокрые, с застывшими улыбками и влажными глазами, молча махали остающимся.

Парнишка, сидящий рядом с Николаем, неожиданно вскочил с места и закричал с непонятно откуда взявшейся силой так громко, что все вокруг опешили на секунду:

– Мама, не плачьте! Слышите! Не смейте плакать! Я же вам обещал, мама!!! Мы обязательно вернёмся!!! Очень скоро!!!

Наташа, несчастным замёрзшим зверьком прилипшая к мокрой Вериной юбке, вдруг встрепенулась от этого крика, оторвалась и бросилась за грузовиком.

– Пап-ка-а-а-а!!! – истошно орала она на бегу.

Внезапно Наташа поскользнулась на влажной грязи и со всего размаху шлёпнулась в лужу. Обе женщины, Надя и Вера, скользя, подбежали к ней, подняли, поставили на ноги, грязную и зарёванную.

Грузовики окончательно растворились в серой сырости.

Вдруг стало пусто. Шум дождя, казалось, навечно заменил шум мотора.

Наташа рыдала безутешно, так, как могут рыдать только дети, и они в отчаянии стояли рядом, не зная, что ей сказать, потому что плакали тоже.

5. Похоронка

Дождь лил бесконечно, и днём, и ночью, что было крайне необычно для Дарьина в это время года. Посельчане, и без того тревожно настроенные, с каждыми сутками всё более погружались в серую влажную беспросветность, уничтожающую всяческую надежду на нормальную жизнь.

Резиновых сапог в сельпо для детей не было, детская обувь за ночь либо ссыхалась у печки, либо не успевала просохнуть. Детям приходилось напяливать сырые башмаки, хлюпать ими по лужам, по грязи. От постоянно мокрых ног дети бесконечно простужались, болели.

Женщины ходили хмурые, молчаливые, скупо обменивались новостями, которых почти и не было, а если и появлялись, то какие-то непонятные. Радио регулярно сообщало о победах, но фронт при этом почему-то постоянно приближался.

Дождь однажды всё же закончился, так же неожиданно, как и начался. Утром вышли на улицу, всё ещё было очень мокро, но уже опять вовсю распевали птицы.

А к середине июля погода установилась окончательно, роскошное дивное лето вновь вступило в свои права, как будто и не было этой ужасной проливной недели.

В один из таких дней, ближе к закату, Надя и Вера поднимались по косогору, оставив внизу круглый, наполненный оживлёнными детскими возгласами пляж. Они только что искупались, шли с мокрыми головами, в платьях, надетых прямо на влажные, не обсохшие ещё тела.

– Вот жарища! – вздохнула Вера, когда они взобрались на пригорок и остановились передохнуть.

– Ага, – кивнула Надя.

Недолгое хорошее настроение её, вызванное купанием и ощущением свежести, уже улетучилось. Последние дни она жила с необъяснимым и непреходящим чувством тревоги. Жизнерадостные письма, которые ей присылал Николай, общим количеством три штуки, нисколько это чувство не развеивали, а почему-то, наоборот, делали ещё более острым. Линия фронта проходила где-то очень далеко, на Северо-Западе, о ведущихся боях дарьинцы почти ничего не знали. Войска, отправлявшиеся на передовую, двигались совсем стороной, в сотнях километрах от посёлка, неторопливая жизнь которого почти что не изменилась с начала войны.

– А им там, представляешь, каково в такую жару целый день топать? – хмуро спросила Надя. – Да ещё небось бог знает сколько килограмм на себе тащить!..

Вера ничего не сказала. Смысла травить себе душу не было. Всё, что они могли теперь, – это просто ждать. Миша обещал, что к новому учебному году он обязательно будет дома, война закончится. Так что не так уж долго и осталось.

Некоторое время они молча шли по просёлочной дороге, поднимая ногами лёгкие облачки мягкой белёсой пыли.

– Чего Коля пишет? – наконец спросила Вера, потому что дальше молчать становилось тягостно.

– Чего пишет! – криво усмехнулась Надя. – То же, что и Миша. Всё отлично, воюем хорошо, победа близко, кормят вкусно, от пуза, скоро буду дома!

Вера повернулась, внимательно посмотрела на подругу. Горечь, с которой говорила Надя, резанула её.

– Может, и вправду пока у меня поживёшь, а, Надь? – предложила она.

Надя ответила не сразу, сначала подумала.

Конечно, вместе было бы куда лучше, как Коля говорил, веселей. Но Вера жила не так уж близко, на другом краю посёлка, чуть-чуть на отшибе, на работу ходить будет очень неудобно, через всё Дарьино. И потом, ещё была одна тайная причина, в которой Надя ни за что бы не призналась никому, даже самой себе.

– Спасибо тебе, только смысла не вижу, – вежливо отказалась она. – Там у меня клуб под боком. А мы с тобой и так каждый день видимся. Потом, Миша с Колей вот-вот вернутся. Так чего я буду взад-вперёд с чемоданом таскаться. Нет, я уж лучше своего дома подожду. А то вдруг приедет, а меня нет…

Вера решила не настаивать. В конце концов, они и так видятся почти каждый день. А для Нади может стать лишней болью, если рядом постоянно будет крутиться Наташка, невольно напоминающая про её беду.

– Ну, как знаешь… Надумаешь, скажешь. Ты знаешь, я тебе всегда рада…

Надя уже не слушала, машинально кивала, удивлённо поглядывала по сторонам. Всякий раз, когда она теперь возвращалась в посёлок, ей бросалась в глаза непривычная безлюдность. Казалось бы, не так уж много народу ушло на фронт, не больше ста человек, а опустело вдруг всё необыкновенно.

В конце улицы показалась шедшая им навстречу пожилая женщина, почтальонша, грузно, как гусыня, переваливавшаяся с ноги на ногу.

– Глянь, вон тёть Паша идёт, – оживилась Надя. – Пойдём спросим.

Они ускорили шаг. Тётя Паша, однако, повела себя странно. Завидев подруг, отвернулась, неуклюже попыталась пройти незамеченной. Вера, разгадав её манёвр, устремилась прямо навстречу почтальонше.

– Здрасьте, тёть Паша, – приветливо поздоровалась она. – Чего-нибудь есть для нас?

– Для тебя нет, – хмуро ответила тётя Паша, по-прежнему глядя в сторону.

– А для меня? – хрипло спросила Надя.

Почтальонша, не отвечая, порылась в тяжёлой сумке, затем извлекла оттуда сложенный листок и так же молча отдала его ей. Надя быстро схватила бумажку, раскрыла, пробежала глазами. Вера в ужасе увидела, что лицо у неё стало совсем белым.

Надя задвигала губами, пытаясь сказать что-то, но звука не было, на него не хватало сил.

– Что это, Верочка? – еле услышала тихий шёпот Вера.

Она выхватила из рук подруги страшную бумажку, прочла и в свою очередь ахнула.

– Это чушь какая-то… – продолжала тихо бормотать Надя. – Этого же не может быть… Это же какая-то ошибка… Правда, Вер?

Вера согласно закивала. Это правда, такого не могло быть. Конечно же, ошибка, и думать нечего… Глаза у неё наполнились слезами.

– Что же делать? – спросила Надя.

Голос её вернулся, но звучал непривычно, был какой-то чужой, осипший.

– Надо же что-то делать!.. Надо куда-то обратиться… Что мне делать, Вер?..

Тётя Паша, всё это время безмолвно стоявшая рядом, вдруг резко отвернулась и быстро пошла прочь, так и не сказав ни слова. Утешать она не умела, к тому же не считала нужным.

У каждого своя доля, надо уметь её принимать.

Подруги растерянно смотрели вслед удалявшейся вперевалочку почтальонше.

Она свернула за угол, её длинная вытянутая тень ещё долго мелькала на дороге, пока наконец тоже не исчезла.

Они остались вдвоём на пустой, залитой июльским закатным солнцем улице.

6. Военкомат

Ранним утром следующего дня подруги уехали в Светозерск. Но в этот день им не повезло, до военкомата они добрались поздно. То есть на самом деле ещё была только середина дня, но нужный кабинет уже почему-то закрылся, им велели приходить завтра.

Донельзя измотанные долгим днём, уставшие не столько от дороги, сколько от нервов и бесплодных усилий, молодые женщины в конце концов получили ночлег в Доме колхозника, им повезло, в комнате на восьмерых чудом оказались свободны две койки.

Проснулись они очень рано – от непривычного грохота первых трамваев. К военкомату приехали задолго до открытия, но к дверям уже было не подойти, большая толпа, состоящая преимущественно из женщин самого разного возраста, осаждала двери.

Только через три часа ожидания подруги наконец смогли попасть в нужный им кабинет.

Теперь, поджимаемые со всех сторон возбуждёнными, озабоченными людьми, они стояли перед большим, заваленным грудой бумаг письменным столом, за которым сидел молоденький рыженький лейтенант, обречённо твердящий одно и то же.

– Я вам повторяю, гражданка Антонова, – говорил он, – никакой ошибки тут нет, ваш муж погиб смертью храбрых, представлен к награде. Про дальнейшее вам сообщат…

Надя слушала с каменным лицом. Она не понимала этих слов, решительно отказывалась их принимать.

– А как насчёт Денисова? – отчаянно выкрикнула Вера. – Михаила? Они вместе были? В смысле служили. То есть воевали, – поправилась она.

Лейтенант с утомлённым лицом вздохнул, полез в бумаги. Сзади давили, больно прижимали к краю стола.

– Да не напирайте вы! – не глядя, огрызнулась на кого-то Вера.

– Денисов Михаил Сергеевич? – уточнил лейтенант, не поднимая головы.

Вера замерла.

– Да.

Лейтенант посмотрел на неё. Она заметила, что глаза у него были серые, а ресницы и брови рыжие.

– А вы кто ему будете? – спросил он.

– Жена, – еле слышно выдохнула Вера.

Лейтенант снова опустил голову, будто совсем потерял к ней интерес после этого ответа.

– Денисов Михаил Сергеевич числится пропавшим без вести, – после небольшой паузы произнёс он механическим голосом. – Больше никаких сведений пока не поступало. Извещение мы вам выслали.

Он опять поднял глаза, виновато похлопал рыжими ресницами.

– Очень сожалею, гражданочка. Возвращайтесь на своё место жительства. Работайте, помогайте фронту. Как что узнаем, вам сообщим. Следующий! Пропустите, пожалуйста, следующего, гражданочка!

Вера, однако, даже не подумала сдвинуться с места.

– Как это без вести? – удивилась она. – Что значит без вести? Так он что, жив? Он, значит…

Она осеклась, не договорив, и поражённо уставилась на лейтенанта. Тот, страдая от беспомощности, растерянно развёл руками.

– Гражданка, это нам неизвестно. В окружение они попали… Ваш муж пропал без вести. Больше ничего не известно… Мы с вами свяжемся. Идите, гражданочки, мне работать надо, вон народу сколько… Больше ничем помочь не могу…

Вера слушала, согласно кивала. Она с трудом приходила в себя от ошеломляющего известия. Миша пропал без вести. Это ужасно, жутко. Но главное, что он жив, это же очевидно, она ведь не получила похоронку, как Надя…

Она вспомнила про подругу, оглянулась на неё. Та стояла с неподвижным лицом, смотрела остекленевшим взглядом.

– Пойдём, Надь!.. – пошевелила её Вера.

– Ага, – выдохнула Надя, не двигаясь.

Неожиданно её лицо резко побледнело, глаза закатились, и она начала медленно заваливаться на бок. Вера попыталась подхватить её, но не удержала, Надя упала на пол.

Люди сзади охнули, подались назад.

– Воды! Дайте воды! – испуганно закричала Вера, наклоняясь к подруге.

Из-за стола вскочил лейтенант, приподнялся на цыпочки, пытаясь увидеть, что произошло с женщиной. Схватил графин, проливая воду, быстро наполнил стакан, передал Вере.

Она села на колени рядом с подругой, подняла ей голову, пытаясь напоить. Стакан стукался о сжатые зубы. Надя бессознательно глотнула, вода попала не в то горло, она закашлялась, открыла непонимающие глаза.

Откуда-то из глубины кабинета к ним шагнул средних лет офицер.

– Что здесь происходит? – строго спросил он у лейтенанта.

– Да вот, женщина, товарищ капитан… – забормотал тот.

Капитан невозмутимо посмотрел на приходящую в себя Надю.

– Уберите истеричку отсюда! – жёстко скомандовал он и, больше не обращая на них внимания, вернулся на своё место.

– Что вы говорите! – возмутилась Вера. – Ей плохо, вы что, не видите! У неё муж погиб!

Она встретилась с сочувственным взглядом рыжего лейтенанта, умоляюще обратилась к нему:

– Откройте окно! Пожалуйста! Ей воздуха надо! Скорее!

Лейтенант метнулся к окну, рывком распахнул его. Внезапный сильный порыв ветра с улицы взмыл вверх ворох бумаг с его стола.

Они плавно оседали, падали на пол рядом с Верой. Она вдруг в ужасе осознала, что все эти бумаги – похоронки.

Глаза её судорожно выхватывали на листах бумаги отдельные фамилии, строчки:

…Иванов…

…Николаенко…

…Лившиц…

…Погиб смертью храбрых…

…Пропал без вести…

…Сорокин…

…Рабинович…

…Волков…

…При исполнении священного долга…

…Ваш муж…

…Ваш сын…

…Ваш отец…

…Ваш брат…

Окончательно пришедшая в себя Надя, приподнявшись, подняла лежавшую рядом похоронку, прочла, медленно шевеля губами, как малограмотная, огромными тёмными глазами посмотрела на Веру.

Лейтенант уже ползал по полу, подбирал бумаги.

– Документы не трогать! – взвизгнул он. – Руки прочь!

Надя вздрогнула, выпустила листочек, остановившимся взглядом проследила, как он спланировал на пол.

Лейтенант тут же схватил его.

– Идите отсюда, гражданочки! – сказал он, не глядя, глухим голосом. – И без вас тут… хватает…

– Пойдём, Надюша!

Вера мягко подхватила подругу, повлекла вон из кабинета. Толпа на секунду раздалась, пропустила их и опять сомкнулась.

7. Эвакуация

Учебный год в Дарьине тем не менее начался, как обычно. Первого сентября вся школа выстроилась на торжественной линейке.

Вера, как всегда взволнованная в этот день, повела в класс свой 3-й «б». На первом уроке рассказала детям о том, как идёт война, как под мудрым сталинским руководством их отцы бьют проклятых фашистов. Говорила тихим, надтреснутым голосом; о Мише по-прежнему не было никаких известий.

Потекли привычные, наполненные всякими повседневными заботами будни. Вера старалась подольше бывать в школе, это отвлекало её от тревожных мыслей. Тем более нагрузка большая, тридцать шесть часов, да и программа в прошлом году утверждена новая, усложнённая.

Но к середине сентября неожиданно пришёл приказ: занятия в школе прекратить, ученики и учителя срочно должны эвакуироваться, на сборы сутки. Приказ этот застал всех врасплох. В посёлке по-прежнему мало что было известно о фронте, никакие подробности боёв сюда почти не доносились. Сведения по радио передавались весьма скупые, понять по ним толком ничего не могли. Слухи, конечно, ходили разные, но, что бы ни говорилось, всё равно дарьинцы жили в полном ощущении, что война идёт где-то очень далеко и вряд ли когда до них докатится.

Эвакуация проходила спешно. С раннего утра к школе потянулись люди.

Учителя, а вслед за ними ученики и их матери складывали в грузовики свои нехитрые пожитки, школьный скарб, всё необходимое.

Несколько военных, приехавших из города, руководили погрузкой. Она шла молчаливо, сосредоточенно, без обычной в таких случаях суеты и шумихи. Все понимали значимость момента, пребывание в эвакуации может растянуться на необозримое время.

Надя старательно помогала и Вере, и всем остальным. Она сильно похудела, почернела лицом за прошедшее время. Помимо того, что было отчаянно жалко мужа, крайне тревожно из-за Миши, её к тому же грызло острое чувство несправедливости. Война, понятно, тут общее для всей страны горе. Но почему именно её, красивую, молодую, энергичную, жизнь внезапно лишила всего?!.

За что это с ней случилось? В тридцать лет она уже старуха, бездетная, никому не нужная вдова.

Вон, как хлопочет Вера, отправляя Наташу, как нервничает, посылая очередной запрос в военкомат. Это, конечно, ужасные переживания и страшные хлопоты. Но она, Надя, дорого отдала бы за них. Беда в том, что ей не о ком переживать, не из-за кого хлопотать.

Родителей своих она почти не помнила. Отец погиб на Гражданской, мать поехала куда-то его хоронить и никогда не вернулась, что с ней случилось, никто не знает. Надю с самого детства растила тётка Анисья, материна сестра, которая повесилась несколько лет назад.

После того как у неё на глазах убили мужа, Анисья уже никогда толком не оправилась. А в последние годы у бедной тётки совсем уже нехорошо стало с головой, всего боялась, от каждого шороха тряслась, всё ей казалось, что за ней придут. Надя чего только не делала – и к доктору её таскала, и отвары варила, – всё бесполезно.

В один из таких плохих дней и наложила Анисья на себя руки, успокоилась, стало быть.

Так что теперь Надя вообще осталась совсем одна. Самые близкие ей на свете люди – это Вера и маленькая Наташа, которая сейчас уезжает.

К полудню всё наконец было готово к отъезду. Директор школы Алла Петровна Басина, крупная усатая женщина лет пятидесяти, нашла взглядом Веру, подошла к ней. Молодой учительнице поручили ответственное дело – отправку поселкового архива, так что к эвакуирующимся она присоединится позже, уже в городе.

– Ну, кажется, всё, Верочка, – озабоченно вздохнула директриса. – Значит, мы с вами договорились, как только с архивом закончите, сразу выезжайте. Может, с ним до бетонки доедете?

Вера на секунду задумалась. Предложение соблазнительное, тогда она увидится с Наташей очень скоро. Но архив ехал в область, по другой, начинавшейся после развилки дороге, получалось, что надо давать кругаля, и в Светозерск она тогда попадёт поздно, совсем ночью. Пока доберётся до Дома пионеров, где их разместили, все уже, конечно, будут спать, придётся стучать, будить…

К тому же вообще неизвестно, как там в городе транспорт ночью ходит.

Лучше уж по утряночке, при свете, никого не беспокоя…

Один день всё равно ничего не меняет.

– Да нет, Алла Петровна, я уж как-нибудь сама, – решила Вера. – Чего я буду путаться, им всё равно в другую сторону.

– Ну хорошо, Семён Иваныч вас довезёт до шоссе, а там уж на попутках до города… В Доме пионеров завтра встретимся. Да, Семён Иваныч? – подчёркнуто официально обратилась директриса к седобородому дедуле, которого в Дарьине иначе как дядей Сеней или в крайнем случае дедом Семёном никто не называл.

– Доставим, – невесело отозвался тот.

Алла Петровна кивнула. Можно было уже отправляться, но она медлила. Ей хотелось произнести ещё что-то важное, внушительное, продлить напутствие.

– Только, Верочка, не задерживайтесь, пожалуйста. Фронт, говорят, быстро приближается… И главное, документы как следует спрячьте!..

– Да не волнуйтесь вы, ради бога, Алла Петровна, – грустно улыбнулась Вера. – Мне вон Надя поможет, – кивнула она на подругу. – Мы пока всё не погрузим, спать не ляжем. А завтра с утра выедем…

– Мы вдвоём всё быстро сделаем и вас догоним, – подхватила Надя. – Смотрите, какие облака висят! – вдруг воскликнула она.

– Как красиво!.. – в свою очередь поразилась Вера. – Будто никакой войны и нет!

– Красиво, это правда, – лаконично подтвердила Алла Петровна, поглядев на небо. – Только нам сейчас не до красоты. Ну, хорошо тогда. Дети, поехали! Садись в машину, Наташенька!

Но Наташа, всё время державшаяся вполне спокойно, весело, с интересом участвующая в погрузке, неожиданно крепко прилипла к матери.

– Мама, я не хочу без тебя! – заплакала она. – Я не хочу-у-у-у!

У Веры тоже моментально повлажнели глаза.

– Я тебя завтра увижу, доченька! – ласково начала уговаривать она Наташу. – Только один день, и я вас сразу нагоню. И больше уже не расстанемся, будем вместе всё время…

– А вдруг ты не приедешь? – горько всхлипывала Наташа. – Так же, как папка?

– Приеду, приеду, – утешала её Вера, – не беспокойся. И тётя Надя со мной приедет. Будем втроём жить…

– По-честному? – всё не успокаивалась Наташа. – Скажи правду, по-честному?

Вера не отвечала, по лицу уже вовсю катились слёзы.

Надя почувствовала, что надо вмешаться. Вся эта сцена, за которой наблюдала куча народу, начинала становиться слишком тяжёлой. Она шагнула вперёд, отлепила Наташу от материнской юбки.

– По-честному, – сказала она ей. – Посмотри на меня. Вот так. Езжай спокойно, Наташенька, не волнуйся. Я за мамой прослежу.

Это, как ни странно, внезапно подействовало. Наташа перестала рыдать, молчала, только изредка шмыгала носом. Подруги поочерёдно расцеловали её.

Алла Петровна, прерывая затянувшееся прощание, решительно взяла девочку за руку:

– Пойдём, милая, пора! И так уже задержались, совсем поздно приедем!

Они забрались в кабину головного грузовика, капитан, руководивший погрузкой, вскочил на подножку, махнул рукой, и вся колонна тронулась. Капитан спрыгнул, сел в машину, она быстро обогнала колонну, запылила впереди.

Около школы остались только трое провожавших – Надя, Вера и дед Семён. Дед тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что-то совсем не слышное.

Надя оглянулась на него, но переспрашивать не стала, ни к чему.

Последний грузовик неторопливо исчезал за поворотом. Ещё какое-то время слышался шум удаляющегося мотора, потом и он пропал.

Пыль рассеялась, вокруг теперь было тихо и пусто.

– Завтра, стало быть, когда поедем? – произнёс дед Семён уже громко. – Как рассветёт?

Вера безучастно кивнула, достала платок, вытерла мокрое лицо.

– Ну, стало быть, я в семь к сельсовету подъеду, лады? – снова спросил дед, но ответа опять не получил.

Подруги потерянно смотрели вслед исчезнувшим грузовикам.

– Ну, ладно, девчата, – покряхтев, сказал он. – Пойду я до дому. Стало быть, до завтреня.

– До завтра, дядя Сеня, – печальным эхом отозвалась Надя.

Дед Семён ушёл, слегка прихрамывая.

Вера по-прежнему стояла, всматривалась вдаль, будто ждала, что грузовики вот-вот вернутся.

– Пойдём, – мягко шепнула ей Надя, – дел ещё по горло.

– Ага, – безучастно сказала она, засунула в карман куртки мокрый платок.

Женщины повернулись и побрели прочь от опустевшей школы.

Надя неодобрительно косилась на подругу.

Та шла, крепко сжав губы, глядя прямо перед собой покрасневшими глазами. Веру, конечно, жалко, чего и говорить, но разве ж это несчастье – расстаться на несколько часов. Вот когда тебе не с кем встретиться ни через день, ни через год, ни через десять лет, тогда это настоящее горе.

– Не нервничай! Один день без тебя она переживёт, – утешительно сказала Надя. – Посмотри, какое небо необычное в самом деле! Облака, видишь, перистые! Завтра будет либо дождь, либо сильный туман.

– Ага, – снова равнодушно отозвалась Вера, не поднимая головы. – Сколько лет сама учила немецкий, потом детей ему учила… – сказала она через паузу. – Разве я думала, что вдруг так возненавижу этот язык…

– Язык-то здесь чем виноват?.. – пожала плечами Надя. – Это люди, а не язык.

– Разве ж это люди!.. – жёстко возразила Вера.

Больше они уже ни о чём не говорили, вплоть до самой конторы. Мысли бродили разные, но озвучивать их ни той, ни другой не хотелось.

Молча дошагали они до площади, молча вошли в здание, молча принялись за работу.

8. Туман

К рассвету всё Дарьино погрузилось в сильный густой туман. На расстоянии нескольких метров уже ничего не было видно.

Надя и Вера, с трудом пробираясь сквозь белёсое марево, подошли к сельсовету с разных сторон, Надя на пять минут раньше.

– Это ты, Вера? – окликнула она подругу, не столько увидев, сколько услышав её приближение.

– Я, кто же ещё, – тяжело дыша, сказала Вера, тёмным силуэтом возникая из молочной мглы. – Ну и туманище. И не спадает нисколько… Я с пяти утра на ногах, уже он вокруг лежал. А теперь, по-моему, даже сильней стал. Который час?

Надя посмотрела на наручные часы, Колин подарок на годовщину свадьбы.

– Без четверти семь. Сейчас уже появится. С минуты на минуту. Если, конечно, не заблудится в этой жути.

Вера поставила свой чемодан рядом с Надиным, села на него. Она устала, чемодан был тяжёлый, неудобный, тащила издалека, часто меняя болевшие теперь руки.

Надя, подумав, тоже уселась рядом.

Подруги напряжённо вглядывались в клубящуюся серую муть, тщетно прислушивались к ней. Звуки были обыкновенные, кричали петухи, брехали собаки, мычали коровы.

Прошло полчаса, деда всё не было.

– Похоже, и вправду заблудился, – забеспокоилась Вера. – Да и немудрено, я сама чуть не сбилась. Может, пойти навстречу, поискать?

– Погоди-ка… – прервала её Надя. – Тише!..

Ей всё явственнее слышался поначалу еле внятный шум приближающейся телеги.

– Да вот и он, лёгок на помине, – обрадовалась она. – Слышишь, колёса скрипят…

И, приложив ладони ко рту, закричала:

– Дядь Сеня-я-я-я-я!!!

Дед Семён, однако, не отозвался.

– Давай вместе, – предложила Вера.

И они стали кричать уже вдвоём:

– Мы зде-е-е-есь!!! Сюда-а-а!!

Ответа, однако, по-прежнему не было. Хотя скрип колёс, безусловно, стал сильнее. Правда, к нему добавился ещё какой-то необычный шум.

Только когда из белёсой тьмы начали возникать тёмные фигуры, стало ясно, что это был топот сапог.

Много людей шагали в ногу.

Вера и Надя, онемев от ужаса, наблюдали, как, постепенно вырисовываясь в тумане, возникали, словно в страшном сне, какие-то большие военные машины и многочисленные люди в чужой военной форме – немцы.

Раздалась отрывистая немецкая команда, и всё разом остановилось. Солдаты, оказавшиеся рядом с ними, с интересом поглядывали на перепуганных подруг, посмеиваясь, перебрасывались шутками.

В жутковатой давящей тишине неожиданно раздался новый звук, вскоре оформившийся в шум мотора. Шум быстро рос, дошёл до предела, и вот уже из тумана вывалился, как странное железное чудовище, огромный чёрный, блестящий автомобиль. Он остановился прямо напротив молодых женщин.

«Опель-адмирал» – машинально прочла Вера витиеватую надпись на капоте.

Дверца распахнулась, и из недр чудовища сноровисто выскочил молодой светловолосый человек в офицерской форме. Он обаятельно улыбнулся и, галантно раскланявшись, начал что-то неспешно говорить по-немецки.

– Что он говорит? – прошептала Надя. – Переводи. Ну!..

Вера, как будто только и ждала этой просьбы, тут же стала переводить. Офицер изъяснялся на очень хорошем немецком языке, почти классическом, она понимала его с лёгкостью, именно такому языку её учили в институте.

– Разрешите вас приветствовать, милые дамы, – говорил он, – от имени немецкого командования. Позвольте представиться, обер-лейтенант Генрих Штольц. Я буду комендантом вашего поселения. Вам не о чем беспокоиться. С этой минуты вы находитесь под моей опекой и защитой.

Немец замолчал, вопросительно перевёл взгляд с одной на другую, видимо, ожидал какой-то реакции.

– В общем, его Генрих зовут, – потерянно повторила Вера. – Он наш комендант теперь. Будет нас защищать.

– Дождались защитников!.. – горько заключила Надя.

9. Оккупация

Спустя полчаса туман внезапно начал редеть и ещё через час бесследно рассеялся. Взошло солнце, осветив полную народа площадь. Все оставшиеся в посёлке дарьинцы, главным образом женщины и старики, собрались здесь.

Вера и Надя стояли среди остальных. Разговор с любезным немцем продлился недолго. Приятно удивлённый Вериным знанием немецкого, новый комендант Дарьина рассыпался в комплиментах. Потом представил молодым дамам своего адьютанта Петера Бруннера, высокого худого человека с острым, как у кулика, носом, после чего раскланялся, сославшись на срочные дела.

Перед уходом, однако, комендант настоятельно посоветовал им никуда не уходить с площади, на которой очень скоро начнётся всеобщее собрание.

Идти домой действительно не имело смысла, так как немцы, наоборот, начали сгонять всех сюда, к сельсовету. Таким образом, подруги оказались по-прежнему привязаны к своим чемоданам, тащили их за собой, вызывая недоумённые взгляды односельчан.

Из дверей здания вышли трое – сам Генрих Штольц, уже известный Наде и Вере его адъютант Петер и третий, невысокого росточка человек в штатском, с серым лицом, оказавшийся переводчиком.

Генрих сделал шаг вперёд, поднял руку, и на площади воцарилась полнейшая тишина.

Он больше не улыбался, серьёзным, внушительным взглядом обвёл стоящую перед ним толпу и, выдержав небольшую паузу, начал говорить, периодически останавливаясь, чтобы дать возможность перевести свои слова.

Надя, которой Вера успела объяснить, что Генрих разговаривает на классическом немецком, который звучит весьма красиво, даже изысканно, раздражённо повела плечом. Для неё голос немца раздавался очень жёстко, отрывисто, звуки непривычной лающей речи производили ужасное впечатление.

Она поглядела по сторонам, на лица слушателей и с удовлетворением убедилась, что посельчане точно так же воспринимают эту незнакомую речь.

– Ваш посёлок оккупирован немецкой армией, – говорил Генрих Штольц через переводчика. – Немецкое командование поручило мне наладить в вашем поселении нормальную трудовую жизнь. И это поручение будет выполнено во что бы то ни стало. Комендантская рота, дислоцированная здесь, будет всячески этому способствовать. Все до одного обязаны трудиться и соблюдать трудовую дисциплину. Только так вы сможете обеспечить себе достойную спокойную жизнь. Исключением из этого правила могут являться только больные, освидетельствованные нашим врачом. Я не потерплю лентяев, отлынивающих от работы. Они будут жестоко наказываться. Также предупреждаю – в случае попыток бегства из посёлка, подобные преступники будут незамедлительно пойманы и приговорены к высшей мере наказания – смертной казни!

Генрих сделал большую паузу, вновь обвёл тяжёлым взглядом замершую толпу.

Надя поймала себя на том, что внезапная тишина стала больно давить ей на уши. Она была очень странная, эта тишина, неестественная для такого количества людей, собравшихся в одном месте.

– Теперь внимание! – продолжил Генрих. – Приказ коменданта номер один…

Надя, напряжённо вслушиваясь в незнакомые слова, покосилась на Веру, поразилась мучительному выражению её лица. Потом догадалась, в чём дело.

Вера благодаря своему знанию немецкого воспринимала информацию раньше, чем все остальные. Когда переводчик ещё только начинал говорить, она уже понимала, какую реакцию вызовет сейчас приказ номер один у её земляков.

– Завтра в девять ноль-ноль утра все женщины возраста от восемнадцати до тридцати пяти лет включительно обязаны собраться здесь на площади с вещами. Они отправятся на работу в Германию. Не явившиеся будут строго наказаны. Повторяю – у меня есть полномочия в случаях неподчинения и невыполнения приказов применять любые меры наказания вплоть до смертной казни!

На этот раз, как только переводчик закончил, в толпе послышались крики и плач.

Подруги переглянулись.

– Надь, я не могу в Германию, – сухими губами прошептала Вера. – Мне к Наташке надо.

– Я тоже не поеду. Я лучше умру, – коротко ответила Надя.

– Вы зря так волнуетесь, женщины, – тем временем говорил Генрих. – Вам не о чем беспокоиться, вы будете работать в превосходных условиях, сможете поддерживать ваших родных, посылать им деньги. Лучшие из вас будут определены в прислугу в хорошие немецкие дома. Великая Германия ценит качественных работников. Каждый должен честно работать на своём месте, и у вас не будет никаких забот и проблем.

Он сделал передышку, дал возможность перевести сказанное, потом сразу же продолжил:

– Приказ номер два. Весь скот, запасы зерна и продовольствия поступают в распоряжение немецкого командования. Продовольственная комиссия обойдёт все дома в течение сегодняшнего и завтрашнего дня. Все беспрекословно должны выполнять её требования. Утаивание каких-либо продуктов будет рассматриваться как саботаж и приравниваться к преступлению перед Германией.

Генрих Штольц снова замолчал, подождал, пока закончится перевод, затем добавил:

– А сейчас все свободны.

При этом он сделал лёгкое, как бы прощальное движение головой, взглянул на переводчика, а затем с удивлением уставился на толпу. Его предупреждали, что русские странный, упрямый народ. Похоже, что его не обманули. Несмотря на то что этим людям было чётко сказано, что они могут идти, все по-прежнему молча, по-бараньему, стояли на месте.

Генрих с усмешкой обратился к переводчику:

– Чего они ждут? Господи, до чего ж они глупы! Объясните им, что они могут расходиться.

– Хорошо, герр комендант, – поклонившись, ответил тот и, повернувшись к толпе, крикнул по-русски: – Идите по домам! Расходитесь!

Посельчане, находившиеся в полной растерянности, совершенно не понимавшие, что теперь следовало делать, и оттого по-прежнему не двигающиеся с места, осознали в конечном счёте, что ждать больше нечего, новое начальство уже ничего не добавит к сказанному, и уныло начали расходиться.

– Что будем делать, Вер? – в отчаянии прошептала Надя.

– Бежать надо, пока не поздно, вот что, – твёрдо ответила Вера. – Опередить немцев, пока они до Светозерска не дошли. Надо наших догнать…

– Может, попробуем от тебя? – предложила Надя. – Огородами и в лес. Только темноты дождёмся…

Вера задумалась.

Правильно, это безопаснее.

Хоть её дом и в другой, противоположной нужному им направлению стороне, но уходить лучше всего от неё. Дом на отшибе, за ним уже лес. А там, по лесу, они сделают большой круг, обойдут весь посёлок, и дальше уже прямо…

Только действовать надо немедленно, пока ещё не поздно!

– Нечего ждать, – сказала она. – До темноты они, может, всё Дарьино оцепят. Уходить надо прямо сейчас. Так и сделаем. Чемоданы сбросим и пойдём. Пошли, а то мы здесь сейчас одни останемся.

Подруги подхватили тяжёлые чемоданы и решительно зашагали в сторону Вериного дома.

Генрих Штольц всё ещё стоял на крыльце, беседуя со своим адъютантом. Фигуры молодых женщин, удалявшихся с чемоданами в сильно поредевшей толпе, тут же привлекли его внимание.

Он торопливо договорил и отпустил Петера. Адъютант кивнул в знак того, что понял приказ, отдал честь и удалился в сопровождении нескольких солдат.

Генрих повернулся в противоположную сторону. Прикрыв глаза от солнца рукой в лайковой перчатке, долго провожал уходящих подруг заинтересованным взглядом. Очаровательная русская пейзанка, к тому же, как выяснилось, свободно говорящая по-немецки с явным, но прелестным акцентом, произвела на него весьма сильное впечатление.

Каких только сюрпризов не преподносит загадочная дикая Россия!

Служба в этом богом забытом краю, вопреки его скептическим прогнозам, грозила стать далеко не такой тоскливой, как ему раньше казалось. Генрих вспомнил оберстгруппенфюрера Йодля, который в последний момент вместо изначально планировавшихся фронтовых частей отправил в эти глухие места комендантскую роту. «Вы меня ещё благодарить будете, Генрих!» – сказал тогда Альфред Йодль, старый приятель отца. И усмехнулся, будто знал что-то особое. Генриха ещё неприятно поразила тогда эта нелепая усмешка.

Посмотрим, насколько прав окажется старый лис!

10. Убийство

Когда Верин отец, молодой Никита Данилыч, строил свой дом, до деревни казалось далеко, больше двух километров, а вокруг шумел густой лес. Никита с юных лет был нрава сурового, гордого, насмешек не выносил. К тому же врачей не любил в принципе, не доверял им, считал зазнайками и самодурами.

Потому, когда начала у него сохнуть нога, в деревне решил не оставаться, ушёл в лес вместе с молодой женой Настей, Вериной мамой. Там, в лесу, и построились. Лечился же Никита Данилыч в основном травами.

Но пить в одиночку стал крепко, травы не помогали, вслед за ногой скрючило и руку, что-то происходило с сосудами, бестолковые врачи так и не разобрались, что именно. А по-чёрному запил, когда вдруг надломилась, скоротечно померла Настя. После чего и сам протянул недолго, полез по пьяни купаться и не вынырнул.

Вера к тому времени уже была подростком, тринадцатый год ей шёл, и перебираться в деревню отказалась напрочь, до крика. Упрямый нрав девчонка унаследовала от отца, который всё всегда делал по-своему, так что, в конце концов, плюнули на неё, пусть живёт как хочет. Так и осталась она одна на хозяйстве, только раз в три-четыре дня приходила бабка, помогала, пока жива была.

А потом уж, как замуж вышла, Миша сюда перебрался. Но к тому времени и деревня сама разрослась, придвинулась, уже и не казалось, что сильно далеко.

Дверь дома, тихо скрипнув, открылась, подруги выскользнули на крыльцо. Они полностью переоделись, напялили на себя всё неприметное, удобное для долгой ходьбы. На этот раз в руках были только небольшие узелки с самым необходимым. Огляделись внимательно, но ничего подозрительного вокруг не заметили.

Они сбежали с крыльца, обошли дом и через огород припустили к лесу.

Перед лесом шла просёлочная дорога. Она обходила посёлок и, углубившись в бор, тянулась километров на тридцать, до самого Прудкина. Осенью, после дождей, дорога превращалась в непролазную грязь, и больше уже до следующей весны по ней никто не ездил.

По счастью, и сейчас на дороге никого не было видно, ни чужих, ни своих.

Вера и Надя внимательно огляделись, а затем бегом пересекли её.

Они с облегчением вступили на лесную опушку.

– Смотри, какие красавцы! – саркастически сказала Надя.

Вокруг росло целое семейство и вправду роскошных, будто и не настоящих, ярко-красных в белую крапинку мухоморов.

– Можно всю немецкую армию потравить, а, Надь! – недобро усмехнулась Вера.

Но Надя, прерывая её, испуганно приложила палец к губам.

Обе остановились, замерли, боясь шелохнуться.

На опушке, в нескольких метрах от них, стояли две немецкие машины – легковая и грузовик. Рядом похаживал, покуривая сигарету, адъютант Штольца Петер Бруннер, которого они тут же узнали по росту и птичьему профилю.

Надя посмотрела на Веру, кивнула ей, предлагая вернуться обратно. Та отрицательно покачала головой, сейчас нельзя было двигаться, можно привлечь к себе внимание.

Вера предостерегающе подняла руку. Следует подождать, машины, возможно, скоро уедут, и тогда они смогут продолжить путь.

До ближайшего дерева – раскидистого дуба, за которым можно было схорониться, оставалось ещё метра два. Вера начала медленно двигаться к нему, Надя с осторожностью следовала за ней.

Из леса тем временем показались несколько немецких солдат. Дулами автоматов они подталкивали перед собой двух молоденьких девчонок лет шестнадцати-семнадцати.

Подруги тревожно переглянулись. Обе хорошо знали девочек, это были сёстры Семёновы, Зоя и Валя, погодки. Валя в этом году закончила школу, Зоя ещё училась. Сёстры часто заходили в Дом культуры, в библиотеку.

Петер Бруннер бросил окурок, тщательно затушил его хорошо начищенным сапогом, потом скомандовал солдатам:

– Поставьте их сюда! Вот так! Отойдите!

Девушки стояли прямо напротив него, всем своим видом напоминая провинившихся школьниц, вызванных на ковёр к директору.

Петер подошёл к ним вплотную, поочерёдно внимательно заглянул им в глаза. То, что он увидел там, ему не понравилось. Ему показалось, что кроме явного испуга в них мелькнуло что-то ещё.

– Значит, вы решили поиграть в прятки с немецкой армией, курвы! – с возмущением заговорил он. – Решили, что вы всех перехитрите, да? Куда вы намерены были бежать? Отвечайте!

Девчонки явно ничего не понимали, перепуганно смотрели на него.

– Что он говорит? – тихо спросила у сестры Валя.

– Я не знаю!.. – отчаянно прошептала Зоя. – Ругается…

Петер Бруннер рассвирепел. Эти безмозглые овцы, вместо того чтобы каяться и просить пощады, болтали прямо перед его носом на непонятном русском языке!

– Вы что перешёптываетесь?! – заорал он. – Думаете шутить! Тупоголовые идиотки! Я вам покажу, как шутить с немецкой армией!

Он быстро шагнул назад, одним движением выхватил из кобуры пистолет, высоко поднял его и, как учили на стрельбище, почти без паузы два раза спустил курок. Раздались сухие выстрелы. Обе девочки безмолвно повалились на землю.

Надя в ужасе отшатнулась назад, под ногой треснула ветка. Петер Бруннер тут же обернулся, увидел подруг, узнал их. Усмехнувшись, неспешным шагом направился к ним.

Они не смотрели на него, стояли как прикованные, не в силах отвести глаз от убитых.

Вокруг голов обеих девушек по бурой опавшей листве растекались тёмные лужицы крови. Зоя ещё тряслась, подрагивала мелкой дрожью, Валя уже замерла навсегда.

– Дурной пример заразителен, – приблизившись, произнёс Петер. – Можно узнать, куда это вы собрались?

– Что он хочет? – помертвевшими губами спросила Надя.

Она наконец оторвала взгляд от лежавших на земле девочек и поглядела в глаза убийце. Поразилась, что глаза были самые обыкновенные, карие, и смотрели на неё спокойно, слегка насмешливо.

– Спрашивает, куда мы идём, – без всякого выражения ответила Вера.

Вдруг вдалеке раздался нарастающий шум мотора. Петер Бруннер повернул голову, прислушался.

Через минуту на опушку въехала машина, та самая, которая вынырнула из тумана несколько часов назад, чёрный, блестящий «опель-адмирал».

Генрих Штольц был крайне доволен. Недаром ему пришла в голову идея объехать свои новые владения. Всё получилось очень кстати, как нельзя лучше.

Впрочем, в этой стороне Дарьина он оказался далеко не случайно. Он уже выяснил, где живёт заинтересовавшая его учительница немецкого, и хотел заодно взглянуть на её дом, а может быть, даже поболтать с ней ещё немного. Он прикинул, что в любом случае это будет полезно.

Завидев на опушке знакомые машины, Штольц велел шофёру свернуть туда, решил проверить, что происходит. Судя по сцене, которую он здесь застал, его появление оказалось весьма своевременным. Узелки в руках молодых женщин красноречиво говорили сами за себя.

Генрих вылез из автомобиля, с удовлетворением взглянул на пойманных беглянок. Побледневшее лицо Веры показалось ему сейчас ещё более привлекательным. Эта женщина сама шла к нему в руки. Лучшей роли, чем роль спасителя, для установления тёплых отношений между ними невозможно было придумать.

Он перевёл взгляд на тела застреленных девушек, поморщился. Петер Бруннер был, безусловно, исполнительным офицером, но зачастую понимал приказы слишком буквально.

– Вы несколько поторопились, Петер! – с раздражением сказал Штольц подошедшему к нему адъютанту.

– Я выполнял ваш приказ, герр обер-лейтенант!

В голосе Бруннера при этом прозвучалалёгкая обида.

Генрих вздохнул. В конце концов, солдафон есть солдафон, что с него взять, ничему другому Петер не обучен.

– Лучше это было сделать публично, в назидание остальным, – пояснил он адъютанту.

– Это не поздно сделать и сейчас, за примерами дело не станет.

Петер Бруннер небрежно махнул в сторону подруг.

– Этими женщинами я займусь сам, – спокойно произнёс Генрих. – Вы свободны, Петер. Уберите трупы и вернитесь в комендатуру, займитесь продовольствием.

Адъютант отдал честь и пошёл исполнять приказ. Генрих заметил, что, однако, вид при этом у него был весьма раздосадованный, как у голодного хищника, у которого прямо из-под носа увели добычу.

Солдаты закинули трупы в грузовик, забрались туда же и уехали вслед за Петером.

Генрих, убедившись, что всё исполнено, развернулся к по-прежнему неподвижно стоявшим подругам, с любезной улыбкой приблизился к ним и заговорил, обращаясь преимущественно к Вере:

– Фрейлен Вера и фрейлен… – Он напрягся, припоминая. – …Надя! Какая неожиданная встреча, милые дамы. Похоже, что нам трудно разминуться на этой вверенной мне территории. Впрочем, может быть, это судьба, как вы считаете? Вы верите в судьбу, фрейлен Вера?

– Фрау с вашего разрешения, – серьёзным тоном поправила его Вера.

Генрих перестал улыбаться.

– О, простите, я не знал, что вы замужем, – извинился он. – А ваша подруга?

– Она тоже, – всё так же серьёзно ответила Вера. – Наши мужья на фронте.

Генрих внимательно разглядывал обеих женщин, обдумывая дальнейший план действий. Новость была неприятной, но отступать он не собирался.

Подруги молча ждали, что он скажет. Вера вдруг почувствовала, что ей всё равно, как с ней поступят. Главное, что Наташа в безопасности (она всей душой надеялась на это!), а ей уже жизни нет. Лишь бы поскорее прозвучал приговор.

Вера только знала, что за сегодняшний день остро и навсегда возненавидела немцев, подлых отвратительных убийц, и этот, любезно улыбающийся, с хорошей литературной речью, был ещё хуже, чем тот, его помощник.

– Понимаю, – наконец произнёс Генрих, как будто читавший её мысли. – В первую очередь, я хотел бы извиниться перед вами за ужасную сцену, свидетелями которой вам довелось стать. Мне очень жаль этих юных девушек. Мой адъютант несколько превысил свои полномочия и, безусловно, понесёт за это наказание. Но вот что мне пришло в голову. Как вы отнеслись бы к тому, фрау Вера, если бы я предложил вам работу в комендатуре? Я понимаю, что вас может смущать. Ваши мужья на фронте, а вы будете работать на врага. Но, к сожалению, ситуация складывается далеко не в пользу русских. Немецкая армия победоносно наступает, Москва уже почти сдалась. Так что, поверьте, я вам предлагаю наилучший для вас выход, учитывая данные обстоятельства. Мне нужны люди, знающие немецкий. В этом случае, разумеется, вы никуда не будете отправлены, останетесь в Дарьине.

– А как с Надей? – тут же спросила Вера.

Слова про почти сдавшуюся Москву пропустила мимо ушей, мало ли что болтает немец, верить ему ни в коем случае нельзя!

Генрих прищурился. В заданном вопросе скрывался многообещающий потенциал. Если он пойдёт ей навстречу, поможет в таком непростом деле, то она не сможет этого не оценить.

Но спешить не следует.

– А что, вы так сильно привязаны к подруге? – поинтересовался он.

Вера кивнула:

– Да, очень, мы как сёстры. Росли вместе.

Генрих печально покачал головой:

– Боюсь, что ей придётся поехать в Германию. Но вы не волнуйтесь, я подыщу ей там хорошее место. Кто она по профессии?

Вера в испуге оглянулась на подругу. Надя потерянно переводила свои тёмно-зелёные глаза с одного на другого, пыталась хоть как-то догадаться, о чём идёт речь.

– Что ты ему говоришь? – нервно спросила она. – Что происходит?

– Он предлагает мне работу, – объяснила Вера. – Спрашивает, что ты можешь делать.

– Скажи, что я медкурсы заканчивала, – волнуясь, заговорила Надя. – И в больнице работала… Могу и сейчас там работать, если надо. Что угодно, Вер, только не в Германию!..

– У Нади есть начальное медицинское образование… – перевела Вера. – Она могла бы…

– Вот что, дорогие фрау, – решительно прервал её Генрих, – я приглашаю вас обеих отобедать со мной. Заодно обо всём и поговорим.

Он перевёл взгляд на узелки, которые они держали в руках, и снова улыбнулся.

– Надеюсь, я не очень нарушаю ваши планы, – лукаво произнёс он.

Вера в замешательстве оглянулась на Надю.

– Что он сказал? – беспомощно спросила та.

– Обедать с ним приглашает… Чего решаем? А?

Вера вопросительно подняла брови. Она искренно не знала, как поступить. Отказаться от приглашения немца означало лишить Надю, может быть, единственного шанса остаться в Дарьине.

– Езжай сама, я не поеду, – покачала головой Надя. – Я всё равно ничего не понимаю, что вы говорите.

– Нет уж, поедем вместе, – решила Вера. – Деваться всё равно некуда.

Она повернулась к Генриху, посмотрела ему прямо в глаза:

– Мы согласны, спасибо за приглашение.

Он вежливо поклонился, подошёл к машине, галантно распахнул дверцу. Вера твёрдо подхватила подругу под руку, и они вместе сели на пахнущее хорошей кожей сиденье.

Генрих разместился впереди, и машина уехала.

Ветер пронёсся по пустой лесной опушке, прикрывая сухой листвой тёмные, быстро высыхающие пятна крови.

11. Больница

В окно машины Петер Бруннер с усмешкой поглядывал на притихший посёлок. Он вполне мог гордиться собой. Отправка дарьинских молодух в Германию под его надзором прошла почти безупречно. Были, конечно, и крики, и вопли, и слёзы, но в целом никаких особых инцидентов не произошло. Потому что он всё организовал как надо.

Петер достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся. Главное, сразу показать этим олухам, что такое настоящая дисциплина. Тогда и впредь с ними не будет никаких проблем. Что же касается охраны посёлка, то герр Штольц может быть спокоен на этот счёт. Он так организует охрану, что пресловутые партизаны, о которых столько стали говорить в последние дни, сюда даже не сунутся. А если сунутся, то уж он, Петер Бруннер, постарается их встретить как следует.

Дарьино теперь опустело окончательно. Застыло, замерло, замкнулось в безмолвном горе. Люди затаились в своих домах, старались высовываться оттуда как можно реже. Старики да старухи появлялись за околицей теперь только по необходимости, стремились поскорее вернуться обратно, в спасительные, как им мнилось, стены. По улицам расхаживали в основном солдаты, да ещё периодически мелькала небольшая группа щеголявших новой формой полицаев.

К удивлению Нади, дарьинская больница, каждую пядь которой она знала превосходно, поскольку когда-то проработала там почти год, в считаные дни изменилась почти неузнаваемо. Она подумала, что так бывает, когда человек наденет новый костюм или форму. Он не только выглядит по-другому, но и ходить, держаться начинает совсем иначе, поскольку ощущает себя теперь другим.

Поселковая больница в одночасье превратилась в немецкий военный госпиталь с жёсткой армейской дисциплиной. Из прежнего персонала были оставлены немногие, только самые необходимые.

Надю по распоряжению коменданта зачислили в медсёстры, поставили на довольствие, даже зарплату определили. С Верой она теперь виделась редко, обе оказались сильно заняты, встречаться удавалось урывками. Краткие эти встречи не приносили никакого успокоения, обрывочные сведения, которыми они обменивались, только усиливали тревогу. Непонятно было, что происходит с их страной, что будет с ней дальше, возьмут ли немцы Москву и Ленинград…

Сегодня, на вторую неделю Надиной работы, в половине первого весь персонал срочно собрали внизу, в приёмном покое. Было объявлено, что главный врач госпиталя, герр оберартц Вернер Штефнер, выступит с сообщением. В принципе, ничего необычного в этом не было, главврач проводил подобные собрания почти через день.

Оберартц Штефнер был строгий поджарый мужчина лет сорока пяти, в золочёных очках на сухом лице. Говорил он, помахивая рукой, короткими отрывистыми фразами, будто рубил их на куски. Рядом с ним стоял тот же маленький переводчик с серым лицом, Надя уже знала, что его зовут Клаус.

– Господин Штефнер заявил, – невыразительным голосом бубнил Клаус, – что он не потерпит никакой безалаберности в своём госпитале. Вчера во время операции медсестра Антонова замешкалась, передавая шприц, господину Штефнеру пришлось ждать. Это совершенно недопустимо. Сегодня утром во время обхода в третьей палате была замечена пыль на подоконнике. Виновные в нарушениях – медсестра Антонова и санитарка Фролова лишаются зарплаты в этом месяце…

– Русских на всю больницу всего ничего, так чуть что, всё на нас и валят, – проворчала стоявшая рядом с Надей санитарка Фролова, она же баба Луша, пожилая нянечка, работающая здесь уже лет пятнадцать, с самого открытия. – Чтоб они подавились, сволочи, со своей зарплатой проклятой!

– Молчи, баба Луша! – испугалась Надя. – Ты что?!. Хуже будет!

– Мы ждём новый транспорт с ранеными, – всё так же коротко произнёс тем временем Вернер Штефнер. – Он ожидается в три часа. Должны прибыть тридцать восемь человек. Собрание окончено.

– Можете разойтись по своим рабочим местам, – перевёл Клаус. – Будьте готовы встречать раненых в три часа.

Все, кто был на собрании, – доктора, медсёстры, санитары – начали быстро расходиться.

– Ничего, баба Луша, – шепнула напоследок Надя. – Мы выдержим. Мы дождёмся. Это не может быть долго!..

– Господи, знать бы сколько ждать… – вздохнула нянечка.

Они расстались. Баба Луша отправилась в конец покоя, в уборную, за тряпками и ведром, а Надя поднялась к себе, в хирургическое, на второй этаж.

В коридоре её окликнул Сергей Петрович Астахов, единственный русский доктор, работавший в госпитале.

– Надя, вторая палата, третья койка, надо срочно перевязку сделать. Хофман, кажется. Прямо сейчас.

– Хорошо, Сергей Петрович, бегу.

Всё что просил Астахов, Надя выполняла немедленно и с особенным вниманием. Она помнила его ещё в прежние годы, относилась к нему с большим доверием.

Он был первый, к кому она всегда обращалась, будь то безумная тётка Анисья или, как в последний раз, её собственные проблемы с беременностью. Но, к сожалению, несмотря на все свои знания и опыт, ничем помочь он ей тогда так и не сумел.

12. Комендант

Всякий раз, когда Вера подходила к хорошо знакомому зданию конторы, которое теперь занимала комендатура, сердце её сжималось. Хотя она работала здесь уже полмесяца, но всё же никак не могла привыкнуть к режущим глаз надписям на немецком языке, к тому, что в кабинете председателя, там, где должен был бы находиться Коля Антонов, теперь расположился Генрих Штольц.

В этот день Вера только успела войти, сесть за свой стол и заправить чистый лист в новенькую пишущую машинку «Ундервуд», как дверь в кабинет коменданта открылась и на пороге появился Петер Бруннер.

– Фрау Вера, герр комендант почтительно просит вас зайти! – с плохо скрытой насмешкой произнёс он.

Вера пропустила мимо ушей эту вызывающую интонацию.

– Спасибо, Петер, – спокойно сказала она.

Адъютант по-прежнему стоял у открытого кабинета, ждал, высокомерно задрав свой острый, птичий нос. Вера неспешно встала, пересекла комнату, вошла внутрь, почти коснувшись его.

Петер Бруннер, холодно улыбаясь, тщательно закрыл за ней дверь.

Герр комендант находился за письменным столом, что-то писал. Он тут же встал ей навстречу, любезно предложил присесть.

Вера опустилась в мягкое старое кожаное кресло, в котором сидела десятки раз. Кресло приветствовало её знакомым скрипом ослабших пружин. С недавних пор ей нравился этот звук.

Когда при ней Генрих Штольц впервые вошёл в кабинет, он крайне презрительно отозвался о местной мебели, назвал её старой рухлядью, обещал всё здесь поменять. Но тем не менее мебель пока вокруг всё ещё была прежняя, советская, что незримо поддерживало Веру. Окружавшие предметы, в том числе и это старое кресло, были её сотоварищами, безмолвно соучаствовали в Верином тайном личном заговоре против новой власти.

– Дорогая, несравненная фрау Вера, – как всегда изысканно обратился к ней Штольц, – согласно новой бумаге, которую вы мне представили, в Дарьине почти не было коммунистов, а те немногие коммунистические семейства, которые вы указали, по удивительному стечению обстоятельств поголовно эвакуировались. Вы не находите, что это выглядит несколько странно?..

Генрих лукаво поглядывал на свою подчинённую. На этот раз она попалась. Ему надоели эти игры. Он всячески старается вести себя благородно, но она должна окончательно понять, что он, и только он, является её подлинным покровителем. Она, наконец, должна сделать хоть какой-то шаг навстречу. Хватит его игнорировать, делать вид, что она не понимает исключительность своего положения, не замечает, как он к ней относится.

– Я не знаю, я далека от этого, – равнодушно пожала плечами Вера. – Я ведь сама беспартийная, и с членами партии у меня не было никакой связи. Архива нет, у кого я могу выяснить?.. Никто не в курсе. Все партийные сведения держались в секрете…

Генрих нахмурился. Она, конечно, очаровательна, эта русская фрау, но с ним подобные фокусы не пройдут. Он продемонстрирует ей, насколько опасную игру она затеяла. Она увидит, как он великодушно щадит её, как рискует ради неё, и поймёт, что он вправе рассчитывать на ответную благодарность с её стороны.

– Согласно предоставленным вами сведениям, – заговорил он уже иначе, строго и официально, – в таком большом населённом пункте, как Дарьино, практически отсутствовала партийная сеть. Вся партийная ячейка сводится всего к нескольким фамилиям! Позвольте вам не поверить, дорогая фрау Вера! Я подозреваю, что вы просто лжёте!

– Я вам говорю, я понятия ни о чём не имела! – решительно заявила Вера. – Я – учительница! Я занималась детьми! Больше меня ничего не интересовало!

Генрих усмехнулся про себя. Эта молодая женщина, безусловно, обладала сильным характером. Ну что ж, тем большее восхищение вызывает она у него своим упорством. Но вывернуться ей сейчас не удастся, как она ни пыталась бы.

Он повысил голос, стал говорить жёстко, пристально глядя ей в глаза:

– Поговорим, например, о вашем муже. Возглавляя машинно-тракторную станцию, он просто по определению не мог занимать такого положения, не будучи коммунистом! Нам прекрасно известно, что советская власть не доверяла ни одной серьёзной должности беспартийным!

– Я ничего об этом не знаю! – упрямо твердила Вера. – Кроме того, при чём тут мой муж?.. С вашей стороны, просто некрасиво упоминать моего мужа! Вам прекрасно известно, что он пропал без вести, я вам сама об этом рассказывала!..

На глазах у неё появились слёзы, она достала платок, всхлипывая, уткнулась в него.

– Ну, хорошо, успокойтесь, пожалуйста! – растерялся Генрих. – Я не хотел так волновать вас…

– А что вы хотели?! – возмутилась Вера.

Она отняла платок от мокрого лица и заговорила гневно, уже не стесняясь продолжающих литься слёз:

– Я знаю что. Вы хотели просто поиздеваться надо мной! Вы прекрасно понимаете, что я в полной вашей власти… Вы можете замучать меня, убить меня, сделать со мной всё, что захотите!..

Генрих поморщился. Разговор принимал далеко не ту форму, на которую он рассчитывал.

– Ну, зачем вы так? – тихо произнёс он. – Разве я похож на зверя?!. Я готов закрыть глаза на эту бумагу… Представьте себе, что бы с вами сделал мой энергичный адъютанат Петер Бруннер, если бы узнал о моих подозрениях! Но даю вам честное слово офицера, вам нечего беспокоиться. Я никому не позволяю совать нос в мои дела. Никто ничего не узнает. Вы же видите, как я к вам отношусь, фрау Вера! На самом деле это я в вашей власти, а не вы в моей! Поверьте, мне жаль, что ваш муж погиб и вы остались одна, но таковы условия войны!..

– Он вовсе не погиб, он жив! – тут же возразила Вера.

Генрих Штольц медленно и печально покачал головой.

В комнате неожиданно стало тихо.

Вера перестала всхлипывать, в ужасе смотрела на него, ждала, что он скажет.

– Я интересовался судьбой вашего мужа, – начал Генрих, стараясь говорить как можно мягче. – Я связался с Генеральным штабом и проверил все данные. Среди военнопленных ваш муж не числится. В этом случае он находился бы в специальном лагере Германии или на одной из окупированных нами территорий. Но – увы!..

Она не сводила с него расширенных глаз, ловила каждое слово.

Генрих почувствовал, что настал очень важный, критический момент разговора. Сейчас важно было выразить подлинное сочувствие, найти нужные, правильные слова, чтобы она увидела, как он, несмотря на то что находится на другой стороне баррикад, способен понять её горе и готов утешить её, стать для неё настоящей опорой и единственным защитником в такое тяжёлое время.

Генрих глубоко вздохнул, поднялся, вышел из-за стола и, приблизившись к Вере, ласково взял её за руку.

– Мне очень жаль, – произнёс он со всей искренностью, на которую был способен. – Из такой мясорубки, в которую попал ваш муж, живыми не выходят…

Вера резко вырвала руку. Глаза её мгновенно просохли и теперь гневно блестели.

– Я вам не верю! – отчаянно выкрикнула она. – Не верю!

И опрометью вылетела из кабинета.

Дверь за ней хлопнула.

Генрих Штольц печально и озадаченно смотрел ей вслед. Эта женщина была совершенно непредсказуема.

А ведь, казалось, он уже совсем у цели, почти держал её в своих руках. В прямом и переносном смысле.

13. Приглашение

Прошло несколько дней. Дарьинская осень вступила в свою худшую пору. Периодически шёл дождь, облетали мокрые последние листья, ночью подмораживало.

Вера выходила на опушку, туда, где убили девочек, собирала последние грибы, в этом году их было много, слушала тоскливый, настороженный шум леса. Шум этот говорил об опасности, о невозможности побега. Больше никаких подобных попыток они с Надей не предпринимали, знали, что лес вокруг посёлка постоянно патрулируется.

Как-то, возвращаясь домой после такой краткой погулки, она, без какой-либо особой мысли, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, вместе с красными, рыжиками и сыроежками собрала несколько ещё сравнительно крепких мухоморов, положила их сушиться в чулане. Просто так, на всякий случай.

К разговору о Мише ни Вера, ни комендант Штольц больше не возвращались.

Вера, однако, знала, что затронутая тема не могла исчезнуть сама по себе, что рано или поздно она всплывёт с ещё большей остротой. Равным образом она понимала, что не сможет долго удерживать Генриха на той дистанции, которую ей не без труда удалось установить.

Всё это заставляло её постоянно нервничать, и чем дольше шло время, тем более она была напряжена, готовясь к новой атаке со стороны непосредственного начальства. Напряжению этому способствовало многое – и волнение за судьбу осаждённого, как она уже знала, Ленинграда, и тревога за будущее всей, ещё совем недавно такой, казалось бы, незыблемо благополучной страны. Постоянно мучила её и тревога за Наташу, о которой она совершенно ничего не знала. Оставалось только надеяться, что дети благополучно добрались до города и с ними всё хорошо.

Периодически она строила какие-то безумные, отчаянные планы, главной целью которых было бежать, добраться до города, найти людей, узнать какую-то информацию о Наташе!

Всякий раз всерьёз собиралась обсуждать это с Надей, но задолго до встречи с подругой понимала абсурдность подобной затеи, сникала, всё больше замыкалась в себе.

Свою долю в нервное состояние Веры вносило и растущее пренебрежительное отношение к ней посельчан, которое теперь она с каждым днём чувствовала всё острее.

Нынешним утром, к примеру, когда она шла на работу, почти у самой комендатуры ей навстречу попалась почтальонша. Никакой почты она уже давно не носила, работала кем придётся.

– Здрасьте, тётя Паша! – приветливо поздоровалась Вера. – Как вы?

Тётя Паша ничего не ответила, коротко мотнула головой, потом взглянула на комендатуру, мельком покосилась на Веру и, молча отведя глаза, побрела мимо.

Но как ни короток был этот взгляд, Вера успела уловить в нём легко прочитываемое презрение. Последнее время, встречая односельчан, она всё чаще наталкивалась на это презрительное, резкое, как пощёчина, выражение лица. Всякий раз, выходя из дома, она внутренне готовилась к нему, и всё же привыкнуть к этому было невозможно.

В здание она влетела, понурив голову, с трудом сдерживая слёзы. Вытерла ноги, сняла пальто, платок, подошла к своему письменному столу и, только усевшись за него, заметила на столешнице маленькую, обитую бордовым сафьяном коробочку.

Внутри оказалась необычайно красивая вещь. Старинной работы, гранатовая, оправленная в золото брошь.

Вера некоторое время разглядывала её, раздумывала, как быть. Потом вернула брошь обратно на место, встала из-за стола, решительно пересекла комнату и постучала в дверь комендантского кабинета.

– Войдите! – раздался из-за неё звучный голос Генриха.

Вера потянула за ручку, резко открыла, переступила порог, быстрым шагом приблизилась к коменданту и положила перед ним злосчастную коробочку.

– Я прошу вас, герр Штольц, больше не делать мне подобных подарков! – с достоинством заявила она. – Вы ставите меня в крайне неловкое положение! Вы…

– Генрих! – вдруг прервал её комендант.

– Что? – не поняла Вера.

– Я ещё раз прошу вас, фрау Вера, когда мы одни, что, согласитесь, бывает не так часто, называйте меня просто Генрих, я буду вам крайне признателен, – как всегда велеречиво, произнёс Штольц.

У Веры вдруг прошёл весь запал. На секунду ей стало страшно. Она остро чувствовала, что балансирует на краю, и совсем не знала, как себя вести при этом. Надя, единственный человек, с которым она могла бы посоветоваться, была далеко отсюда, в больнице, на круглосуточном дежурстве.

Выкарабкиваться следовало самой.

– Хорошо… Генрих, – смягчилась она. – Но обещайте, что больше вы не будете так поступать. Мне не нужны никакие подарки, тем более… сомнительного происхождения!..

– Я не знаю, о чём вы говорите, фрау! – возмущённо воскликнул Штольц. – Эта брошь принадлежала моей покойной матери и много значит для меня!

Вера совсем растерялась. Этого она никак не ожидала. Понимала, конечно, что вещь ценная, но никак не думала, что фамильная реликвия.

– Извините, – пробормотала она. – Я не знала!

Оба молчали, смотрели в разные стороны.

Вере неожиданно стало стыдно. В конце концов, от этого человека ничего, кроме добра, она пока не видела. Он закрывает глаза на всё, хотя уже давно мог бы её прищучить…

Конечно, он враг, фашист, такой же, как все они, но с другой стороны, если бы не он, Надя уже давно оказалась бы в Германии. Да и с ней самой тоже неизвестно что бы произошло.

– Я не хотела вас обидеть… – тихо произнесла Вера.

И тут же испугалась, что сказала это зря, он мог вовсе не так понять её.

– Но всё равно не надо этого больше делать!.. – поспешно добавила она.

Генрих по-прежнему обиженно глядел в окно.

На самом деле он просто не хотел сейчас смотреть на Веру, боялся выдать своё торжество.

Похоже, что лёд наконец тронулся!

Идея с брошью сработала превосходно. Теперь надо действовать очень осторожно, чтобы ненароком не спугнуть эту трепетную лань, шедшую прямо в поставленный для неё капкан.

Он повернулся, заглянул ей в глаза и медленно произнёс:

– Я хочу попросить вашего разрешения, фрау Вера, прийти к вам на ужин! Я давно думал об этом. Мне очень интересно взглянуть, как живёт школьная учительница в Дарьине. Я прошу вас!

– Вы здесь хозяин, – тут же напряглась Вера. – Вам не требуется никакое специальное разрешения! Вы же знаете, что можете прийти к комуугодно и когда угодно!

Генрих встал, сделал шаг вперёд, небрежно присел на краешек стола. Теперь он находился в опасной близости от неё.

– Хозяин – барин, кажется, так говорят у вас, в России? Я надеюсь, что это ко мне не относится. Я не собираюсь ни в коей мере пользоваться своим положением, особенно в вашем случае, дорогая фрау Вера! – вкрадчиво произнёс он. – Я просто хотел бы провести с вами пару часов в неофициальной обстановке. Мне необходимо поговорить с вами.

Вера отвела глаза, отчаянно пытаясь сообразить, что делать.

«Отказать?»

Но это значит сильно напрячь, а может быть, даже и совсем испортить отношения, лишиться единственного покровителя… А ведь если вести себя умело, то мало ли какие возможности могут открыться, мало ли кому она сумеет помочь…

«Значит, согласиться?»

Но это чревато, пойди знай, чем закончатся два часа в неофициальной обстановке…

«Всё может обернуться совсем ужасно…»

А если к тому же кто-нибудь увидит, что он к ней ходит?..

– Я очень прошу вас!.. – настаивал Генрих, прекрасно заметивший её колебания. – Для меня это будет большой подарок!

Вера снова взглянула на него. Её встретил просительный, искренний взгляд. Вид у него сейчас был какой-то щенячий, отнюдь не комендантский. В конце концов, он джентльмен, видно же, что хорошо воспитан. Чего она боится? Хуже уже не будет… Вон как посмотрела на неё тётя Паша…

«Выхода всё равно нет…»

– Хорошо! – решилась Вера. – Когда вы хотите прийти?

– Сегодня вечером! – просиял Генрих. – Если у вас нет других планов, разумеется.

Капкан захлопнулся. Теперь оставалось приручить это привлекательное грациозное создание. Ну уж здесь-то он не оплошает, опыт, слава богу, в таких делах есть. Провинциальной русской барышне придётся уступить, никуда она не денется.

И между прочим, правильно!

В конечном счёте Генрих Штольц не просто мужчина, сейчас он – завоеватель. Испокон веков завоеватели получали призы в виде самых красивых женщин побеждённых стран.

– В семь тридцать вас устроит? – учтиво осведомился он.

Вера кивнула, она очень устала от этого разговора, не было уже никаких сил его продолжать.

– В семь тридцать, – машинально повторила она.

Повторила не столько для него, сколько для себя, как бы утверждалась в принятом, роковом для всей её дальнейшей судьбы решении.

Вера вышла из кабинета.

Генрих повалился в мягкое кресло, стоявшее рядом со столом. Радостная улыбка не сползала с его лица. Больше всего он походил сейчас на мальчишку, которому наконец-то пообещали подарить на день рождения давно облюбованную игрушку.

Да, идея с брошью оказалась просто гениальной, как она только пришла ему в голову?!.

Безусловно, это очень дорогой подарок, покойная мама была бы крайне недовольна, но прелестная дарьинская учительница того стоила. Если бы мама её увидела, то, возможно, даже простила бы его.

А уж папа наверняка бы его понял!

14. Ужин

В одиноком доме, расположенном на отшибе, на самом краю посёлка, ярко горели окна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.