Евгений Сухов
Джоконда улыбается ворам

Часть I
Заказ на «Мону Лизу»

Глава 1
Апрель 1911 года. Париж. Роковая красотка

В последний год известный археолог Омоль Теофиль занимал должность директора Лувра, однако не собирался отказываться от своей основной профессии и ежегодно выкраивал время, чтобы съездить на раскопки в Грецию, где снискал международное признание. Пресс-конференция, созванная дирекцией музея, была посвящена отчету о его работе в новой должности, а также последним научным исследованиям, и Омоль Теофиль чувствовал себя по-настоящему именинником. Для удобства приглашенных были принесены стулья, однако их не хватило, и большая часть журналистов разместилась у входа и вдоль стен. Вооружившись блокнотами, они записывали выступление директора.

Пренебрегая кафедрой, принесенной для удобства, Омоль Теофиль, заложив руки за спину, прохаживался перед журналистами и с присущим ему терпением отвечал на самые неудобные вопросы.

– И последний вопрос, господин директор, вам не приходила мысль о том, что кто-то способен украсть «Мону Лизу»?

Поправив пальцем сползающие очки, Омоль Теофиль с удивлением посмотрел на эффектную журналистку, закованную, словно в броню, в длинное приталенное темно-красное платье; ее хорошенькую головку украшала шляпка с небольшими полями, кокетливо наклоненная набок. Звали журналистку Жаклин Ле Корбюзье. Несмотря на молодость, девушка была весьма успешным репортером и являлась одной из немногих, кто был допущен в консервативное мужское братство журналистов.

Как же тут не потесниться, когда встречаешь столь прекрасное и одухотворенное личико! Впрочем, наивное личико девушки было весьма обманчивым, она принадлежала к самому радикальному крылу феминистского движения, которое в последнее время все активнее набирало силу, и вполне серьезно полагала, что женщины ничем не хуже мужчин. Устроившись на стуле в центре зала, она покуривала длиннющую тонкую сигарету из какого-то неестественно черного табака, хотя надо признать, что ей шло абсолютно все: от шляпки со страусиными перьями до громкого смеха. Директору было известно, что Жаклин Ле Корбюзье преподносила себя как женщину независимых взглядов, лишенную предрассудков, тем самым значительно увеличив число своих поклонников (в списке значились три важных чиновника из департамента искусств, а в число горячих обожателей входил сам министр Батист Шале). Имея серьезное покровительство, она нередко позволяла себе весьма скандальные выводы.

Волевым усилием подавив нарастающую улыбку, Омоль Теофиль подумал о том, что и сам был бы не прочь (в разумных пределах, разумеется) поволочиться за очаровательной журналисткой. Впрочем, в соперничестве с самим господином министром его шансы приближались к нулю. Так что единственное, что ему оставалось, так это лепить любезные улыбки и делать вид, что его совершенно не интересуют ее гипертрофированные прелести.

Вместо того чтобы рассказывать о сенсационных находках в храме Аполлона, где он был не только руководителем, но также идейным вдохновителем проекта, вынужден рассказывать о малоинтересных экспонатах Лувра.

Последний вопрос несказанно удивил. Он выбивался из разреза всего того, о чем на протяжении последнего часа шла речь, но отвечать на него следовало. Журналисты, привыкшие к провокационным вопросам молодой напористой коллеги, взяв в руки карандаши, с любопытством посматривали на директора Лувра, ожидая его ответа.

– Понимаете, дорогая Жаклин… Ничего, если я вас так буду называть? – обезоруживающе улыбнувшись, поинтересовался Омоль Марсель Габе Теофиль.

На красивых губах промелькнуло нечто похожее на усмешку.

– Разумеется, господин директор, мне это просто необходимо.

В зале послышался сдержанный смешок.

– Вы всерьез полагаете, что кто-то способен украсть «Мону Лизу»? На сегодняшний день в Лувре самая надежная система защиты. Ваше предположение выглядит так же неправдоподобно, как если бы вы предположили кражу колокольни собора Парижской Богоматери! – уверенно объявил Омоль Теофиль, хлопнув крышкой серебряного брегета, красноречиво показывая, что выделенное время подошло к концу.

– Браво, господин директор! – захлопал в ладоши крупный журналист в зеленом сюртуке. – Весьма достойный ответ, лучше и не скажешь.

Вперед вышел главный хранитель музея Фернан Луарет:

– Позвольте от вашего имени поблагодарить господина директора за содержательную беседу.

Зашаркав стульями, журналисты поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Завтра на первых полосах газет будет опубликован его отчетный доклад в новой должности директора Лувра, и это было приятно!

Последней уходила Жаклин Ле Корбюзье. Омолю Теофилю показалось, что она как будто бы искала повода, чтобы остаться с директором наедине: проходя мимо его стола, девушка задела стопку бумаг, лежавших на краю, тотчас рассыпавшихся веером по просторному залу. Обескураживающе улыбнувшись, Жаклин уверенно наклонилась, чтобы поднять исписанные листки бумаги, лежавшие в двух шагах от директорских ног.

– Извините, господин директор.

В какой-то момент Омоль Теофиль замер, ожидая, что узкое платье, не выдержав насилия, разойдется по швам. Однако катастрофы не случилось: женщина с грацией молодой тигрицы подняла листки.

– Позвольте я вам помогу, – переполошился директор, сгребая рассыпанные бумаги в кучу.

Призывно улыбнувшись, Жаклин произнесла:

– Ну-у… если вам это будет не трудно.

Омоль Теофиль сделал вид, что ничего не произошло. Молодая бесстыдница считала его доисторическим экспонатом, точно таким же, какие он откапывал в античной Греции.

– Совсем нет, – устремился директор за листками, валявшимися в самом углу зала.

Директор едва не крякнул от досады, почувствовав, что вдоль спины ощутимо потянуло (застудил поясницу лет десять назад во время одной из экспедиций и теперь постоянно мучился болями), и с ужасом подумал о том, что может не разогнуться. Эта скверная журналистка о его пассаже разнесет всему Парижу!

Преодолевая болевые неудобства, Омоль Теофиль сумел разогнуться, даже вылепил нечто похожее на доброжелательную улыбку. Весьма жаль, что журналистка не оценит его подвига, совершенного во имя ее очаровательных глаз.

– Кажется, эти уже ваши.

– Благодарю, – ответила Жаклин, забирая протянутые листочки.

– А может, у вас как-нибудь найдется для меня время, чтобы выпить по чашечке кофе? – набравшись смелости, предложил Омоль Теофиль.

– Непременно, – легко согласилась Жаклин. – Но только после того, как вы возьмете меня в свою археологическую экспедицию. Вы так вдохновенно о ней рассказывали.

– Боюсь, что это случится нескоро. В настоящее время я все-таки директор Лувра, а это ко многому обязывает… Вот только если вдруг меня неожиданно уволят, – очень серьезно произнес Омоль Теофиль, – тогда у меня будет очень много времени, и я смогу пригласить вас даже в кругосветное путешествие.

– Что ж, в таком случае мне придется немного подождать, – лукаво ответила шалунья. – Всего хорошего, господин Теофиль. Рада случаю поболтать с вами.

Уверенной быстрой походкой девушка заторопилась к выходу. Слегка наклонившись, чтобы не задеть страусиными перьями дверную перекладину, ушла, оставив после себя лишь васильковый запах духов.

– Да-с, – невольно вздохнул Омоль Теофиль.

От таких встреч только одни сплошные разочарования. Пожалуй, нужно ограничить встречу с подобными роковыми красотками. Все-таки ему уже не двадцать пять лет.

Глава 2
Девушка в голубом

Лучшего кофе, чем в ресторане «Галеон», Луи Дюбретону пить не приходилось. А все оттого, что готовили его по старинному рецепту, привезенному из Центральной Африки, державшемуся в строжайшем секрете. Из-за чашечки раскаленного напитка Луи Дюбретон готов был проехать половину города.

Сам же ресторан располагался в старинном арочном подвале с высокими потолками, заложенном еще в пятнадцатом веке, где в давние времена хранились бочки с вином, предназначенные для королевского двора. Но пять лет назад предприимчивый хозяин решил обустроить в подвале ресторан, который вдруг стал пользоваться невероятным спросом у парижан.

Подвал, лишенный штукатурки и выложенный красным огнеупорным кирпичом с клеймами королевского дома, уже сам по себе внушал немалое уважение. Одно время в этих подвалах размещалась темница для государственных преступников: до сих пор в них сохранились чугунные кольца, торчавшие из стен, к которым привязывали злоумышленников (сейчас всего-то декорация к необычной обстановке ресторана; проснись в них красноречие, так они могли много бы чего поведать).

– Что желаете, месье? – подскочил официант в красном фраке, угодливо склонившись.

Одежда официантов была еще одной особенностью заведения, в них гарсоны напоминали заплечных дел мастеров, будто бы материализовавшихся из прошлого.

Улыбка у официанта выглядела плотоядной. Луи Дюбретон невольно задержал взгляд на крупных зубах гарсона, которыми впору переламывать косточки заключенным.

– Вот что, милейший… – Луи Дюбретон перевел взгляд на меню. От обилия наименований невольно разыгрался аппетит, он вдруг почувствовал, что невероятно голоден и в один присест способен слопать половину блюд меню. – Принеси мне для начала утиную грудку с гарниром из фиг.

– У вас хороший вкус, месье, – одобрительно закивал официант, широко чиркнув карандашом в раскрытом блокноте. – Хочу вам сказать по секрету, утка у нас сегодня отменная.

– Очень надеюсь… За такую-то цену! – буркнул Луи. – И еще вот что, принеси мне трюфели.

– О-о! – восторженно протянул официант, подняв глаза к сводчатому потолку. – Очень хорошо понимаю ваш выбор. Трюфели доставили на нашу кухню всего лишь несколько часов назад. Уверяю вас, вы не разочаруетесь.

– Насчет трюфелей не уверен, но вот кофе здесь и вправду замечательный. Так что принесите мне чашечку, пока я буду дожидаться своего заказа.

– Уверяю вас, месье, вам не придется долго ждать, – заверил официант и, махнув полами сюртука, быстро удалился.

За соседним столиком сидела привлекательная девушка в голубом платье и шляпке, делавшей ее облик еще более женственным, и крохотной серебряной ложечкой ковырялась в растаявшем мороженом. Не столь часто можно встретить женщину сидящей в полнейшем одиночестве, а уж со столь изящным профилем – тем более. Такие женщины встречаются лишь в сопровождении кавалеров и толпы неугомонных поклонников. Здесь же, на глубине средневекового подвала, она выглядела экзотической райской птахой, случайно запорхнувшей в убогую клетку.

Подняв голову, девушка уверенно встретила взгляд Луи Дюбретона.

– Извините меня, мадемуазель, мне не хотелось бы выглядеть навязчивым, но такая красивая девушка, как вы, не должна сидеть в одиночестве.

Отведав очередную ложечку мороженого, мадемуазель равнодушно ответила:

– Вы хотите сказать, что это неприлично?

– Ну-у…

– И что сидеть в одиночестве может только девушка легкого поведения? – голос прозвучал столь же безучастно.

– Не подумайте чего-нибудь плохого, мадемуазель, но наше общество весьма консервативно.

– А разве по мне не видно, что я не из того разряда женщин и пришла сюда только для того, чтобы отведать мороженого, оно здесь невероятно вкусное.

– Ваше одиночество просто бросается в глаза окружающим, вас могут не так понять. Например, вот те молодые люди, что стоят у входа, – слегка кивнул Луи Дюбретон на двух мужчин в коротких пальто, – они весьма заинтересованно посматривают в вашу сторону. Вы позволите мне оградить вас от нежелательного знакомства?

Красивая головка чуть качнулась:

– Вы очень настойчивы. Впрочем, пожалуйста, место не куплено.

Луи Дюбретон расположился напротив девушки. Теперь, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, она казалась ему еще привлекательнее. Весьма выразительными были крупные миндалевидные глаза, взиравшие с откровенным любопытством. Но что самое удивительное, они были разного цвета: правый светло-зеленый глаз взирал внимательно и выглядел невероятно серьезным, зато левый, с голубым оттенком, был бесшабашно вызывающим.

– Вы позволите мне один вопрос? – спросил Луи Дюбретон, понимая, что всецело угодил под гипноз необычных глаз.

– Разумеется, если он, конечно, не будет бестактным.

– Чем может заниматься такая красивая девушка?

– Вполне мужским занятием – журналистикой.

– О! Не так часто приходится встречать женщину-журналиста или репортера.

– Вы правы! Но со временем нас будет больше.

– Уверен, что журналистика от этого только выиграет, у женщин очень цепкий взгляд. Они все подмечают и ничего не упускают из вида.

Подошел официант и, не выражая удивления, выложил на стол заказ. Трюфели аппетитно благоухали, вызывая зависть у клиентов, сидящих за соседними столиками.

– А вы гурман, – констатировала незнакомка.

– Не без того, – согласился Луи Дюбретон, вооружившись вилкой и ножом. – Не люблю себе отказывать в удовольствиях. – Если желаете, я могу вам заказать порцию. Официант мне по секрету сказал, что на кухню их доставили сегодня утром.

– Мне не нравится марсельская кухня, – поморщилась девушка.

– А я как раз от нее в восторге!.. Простите, я не представился, меня зовут Луи Дюбретон.

– А меня Жаклин Ле Корбюзье. А чем вы занимаетесь, господин Дюбретон?

Молодые люди, с интересом прежде поглядывавшие на молодую журналистку, прошли в соседний зал в надежде отыскать новый предмет обожания. Однако место для этого они выбрали не самое подходящее.

Луи Дюбретон чувствовал себя охотником, сумевшим изловить жар-птицу. Вот только не обжечься бы!

– Я художник.

– И что вы рисуете?

– Например, сейчас я копирую «Мону Лизу».

– Вот как, весьма интересно. И ваше занятие приносит вам прибыль?

Трюфели и в самом деле оказались необыкновенно вкусными. В это заведение следует заглядывать почаще.

– Да, у меня кое-что получается. Надеюсь, что со временем я преуспею. Сейчас я как раз над этим работаю.

Крохотными глотками девушка поглощала кофе, с откровенным интересом наблюдая за тем, как Луи Дюбретон разделывался с утиными грудками. Луи не опасался за манеры, швейцар-гувернер, проживавший в их доме, прививал ему правила этикета тоненьким прутиком, настоянным на соляном растворе. Так что наука пошла впрок и даже в самом изысканном аристократическом обществе он чувствовал себя весьма комфортно. Но сейчас, находясь под прицелом девичьих глаз, Луи Дюбретон испытал некоторую робость и очень опасался, что столовые приборы могут выскользнуть из его пальцев.

– Настолько удачно, что вы можете позволить себе трюфели?

С утиными грудками было покончено, и теперь косточки аккуратной кучкой лежали на краю тарелки. Настала очередь ароматного кофе. Собственно, ради этого он и явился в ресторан «Галеон».

Отпив маленький глоток, Луи равнодушно произнес:

– Просто мне иногда везет.

– Вы играете в рулетку?

– Что-то вроде того… Вот сейчас встретил вас. И мне почему-то кажется, что наше знакомство будет продолжительным.

– Вы так считаете? – пожала плечами Жаклин. – А вот мне думается, что напрасно. Знаете, мне нужно идти, я сюда зашла всего-то на полчаса.

– Позвольте проводить вас. Все-таки в наше время и одной…

– Хорошо, – согласилась Жаклин, вставая из-за стола. – Вы очень убедительны. Но не хотела бы вас обнадеживать, у вас нет никаких шансов.

Луи Дюбретон поднялся следом. Разговор принимал неприятный оборот. Следовало спасать положение.

– Неужели я так плох?

– Вовсе нет! Просто вы не в моем вкусе.

Приподняв длинными тонкими пальчиками край платья, девушка ступила на лестницу.

– Дайте мне шанс убедить вас в противоположном! – в отчаянии воскликнул Луи Дюбретон. – У меня получится! А потом – вкусы меняются.

– Не уверена.

– Неужели мы с вами никогда не увидимся?

– Возможно, что как-нибудь случайно.

– Ради вас я готов совершить невозможное.

Поднимавшаяся по лестнице девушка приостановилась и внимательно посмотрела на Луи.

– Вот как? Вы говорите «невозможное»?

– Именно так.

– Два часа назад я была на пресс-конференции директора музея Лувра господина Омоля Теофиля, и он нам сказал, что украсть «Мону Лизу» столь же невозможно, как украсть колокольню собора Парижской Богоматери.

– Очень смелое заявление.

– Мне тоже так показалось. Он весьма остроумен, – сдержанно высказалась Жаклин. – Так вы способны на невозможное?

– Что вы имеете в виду? Чтобы я украл колокольню собора Парижской Богоматери или «Мону Лизу»? – невольно удивился художник.

– Вы меня так и не поняли. Я начинаю даже жалеть, что эта наша встреча последняя.

– А если я все-таки сумею сделать для вас нечто невозможное?

– В таком случае приходите в редакцию «Пари-Журналь». И прошу вас, не провожайте меня! Здесь недалеко, я доберусь сама.

Близость красивой женщины кружила голову, от нее пахло ароматом лесных цветов. Интересно, она знает о том, насколько она хороша? Подозревает ли она о своей власти над мужчинами?

– Как скажете, но я уверен, что мы не расстанемся надолго.

Женщина едва улыбнулась и быстрой походкой, насколько ей позволяло зауженное книзу платье, направилась к угловому зданию с вывеской «Пари-Журналь».

Глава 3
15 апреля 1452 года, Винчи. Я назову его Леонардо

Роженица лежала на узкой деревянной кровати подле высокого узкого оконца, укрытая тонким холщовым одеялом. Лицо бледное, измученное, на высоком широком лбу обильно проступали бисеринки пота. Прикрыв отяжелевшие веки, женщина протяжно застонала, а две свечи, стоявшие в изголовье, пустили под самый потолок облачко копоти.

– За доктором послали? – строго спросила тощая старуха с высушенным желтым лицом у хозяйки дома – крепкой черноволосой женщины.

– Послали, – отвечала одна из женщин, находившихся в комнате, – вот только никак не является.

– Наш доктор все время так, – недовольно пробубнила старуха, – когда он нужен, так никогда его не дождешься. Наверное, опять где-нибудь с приятелями в трактире сидит.

Старуха присела на стул рядом с роженицей и, растянув бесцветные губы в щербатой улыбке, спросила:

– Как ты себя чувствуешь, деточка?

– Болит, – пожаловалась роженица, – внизу живота…

Отхлынувшие воды на какое-то время принесли облегчение, а потом вновь, скривившись от новой раздирающей боли, Катерина завопила в голос:

– Не могу более!

– Конечно, милая, ты ведь рожать собралась. Без боли ребеночка не родить. – Потрогав упругий живот роженицы, старуха неодобрительно покачала головой: – Ребенок очень большой, как бы не перевернулся. Вот что, ждать больше не будем. А то совсем худо станет… Литта, принесите кувшин с водой.

– Сейчас! – Придерживая длинное платье, девушка выскочила за порог.

Через открывшуюся на мгновение дверь в комнату хлынул поток весеннего воздуха, остудив раскрасневшееся лицо роженицы. Через минуту девушка вернулась с кувшином и протянула его старухе.

Взяв кувшин, старуха заглянула женщине в глаза, расширенные от боли.

– Ничего, Катерина, потерпи, скоро все закончится.

– Моченьки моей больше нет терпеть, что же он меня так мучает! – прошелестела она пересохшими губами.

– Это всегда так бывает, значит, потом много радости принесет. Ну-ка, деточка, подними головку, испей водицы, – поднесла она ко рту роженицы чашку с водой. Заливая белую рубашку, роженица сделала несколько судорожных глотков. – Вот так, миленькая, вот так… Отпей еще.

Катерина вдруг выгнулась и закричала, расплескав на подушку остатки воды.

– Ой, не могу! Розалина, голубушка, сделай же что-нибудь!

– Сейчас, милая, сейчас! – забеспокоилась старуха. – Стянув с роженицы одеяло, сказала: – Ноги согни, дуреха! Ноги… Вот так. А теперь тужься, милая, что есть силы тужься!

– Больно мне! – завопила Катерина.

– Потерпи, немного осталось… А вот и головка его показалась… Пошел, сердешный, – протянула повитуха ладони. – Сейчас я его вытяну. Эх, ты!.. Еще и не с такими справлялась! Все хорошо будет! Потерпи малость. Эх, какой громадный уродился, – всерьез подивилась старуха. На лице разродившейся женщины отразилось блаженство. Пересохшие губы растянулись в улыбку. – Сейчас мы тебя освободим, милок, – пообещала старуха и коротким несильным ударом отсекла остро заточенным ножом пуповину, предоставив младенцу свободу. Младенец сморщил красное личико и громко закричал.

– Сынок у тебя родился, – старуха поднесла ребенка к лицу Катерины. – Посмотри, какой он у тебя красивый. Копия мессер Пьеро!

Дверь с шумом распахнулась и в комнату вошел доктор в темном плаще с капюшоном. Следом за ним проскользнула молодая румяная девушка:

– Сюда, доктор.

– Ну-с, где роженица? – слеповато глянул он по сторонам.

– Разродилась Екатерина, – посмотрела на вошедших Розалина. – Мальчик у нее!

– А я-то думал. Оно и славно…. – спокойно отреагировал доктор.

– Ну чего стоишь, Литта? – повернулась повитуха к девушке. – Беги к мессеру Пьеро, порадуй его вестью о сыне. Глядишь, отрезом на платье пожалует.

– Бегу, Розалия, – обрадованно пискнула девушка. И опрометью бросилась в распахнутую дверь.

– Да смотри не упади, – напутствовала старуха, – а то лоб расшибешь!

* * *

– Мессер Пьеро! У вас родился сын! – вбежав в комнату нотариуса, восторженно воскликнула Литта.

Новость о рождении сына мессер Пьеро встретил безмятежно, если не сказать равнодушно. Не обремененный брачный узами, он мог назвать еще три дома в Винчи, где за прошедшие два года у него народились наследники. Их появление на свет никак не повлияло на его судьбу и не прибавило оснований для радости. Принадлежавший к потомственным нотариусам, мессер Пьеро мог позволить себе некоторые фривольности, а так как он был мужчиной видным и весьма состоятельным, то редко какой девушке удавалось устоять перед его обаянием и настойчивыми ухаживаниями. Но с Екатериной, в отличие от прежних его возлюбленных, Пьеро связывали длительные отношения и в Винчи упорно говорили о том, что после рождения ребенка он непременно на ней женится.

Едва улыбнувшись, мессер подошел к буфету, где в высоких стеклянных бутылках настаивалось домашнее вино, и разлил его в два высоких бокала. Девушка, не решаясь пройти в комнату, дожидалась ответных слов Пьеро. Ободряюще улыбнувшись, Пьеро взял бокал и, протянув один из них девушке, спросил:

– Как тебя звать?

– Литта.

– Давай выпьем, Литта.

– Господин Пьеро, я не пью, – отрицательно покачала головой девушка.

– Ты не хочешь выпить за рождение моего сына? – нахмурившись, спросил Пьеро.

– Разве только один глоток, – смущенно произнесла девушка, сдаваясь.

– За здоровье младенца пьют всегда до конца, – напомнил Пьеро. – Неужели ты хочешь, чтобы мой наследник заболел?

– Как вы могли о таком подумать, мессер Пьеро! – обиделась девушка, взяв у нотариуса бокал.

– Вот и прекрасно! – весело произнес Пьеро, слегка дотронувшись краем бокала до ее фужера, извлекая тонкий звон.

Выпив содержимое в три глотка, мессер ревностно проследил за тем, как девушка выпивает вино. Последние глотки давались ей с трудом, но она, преодолевая отвращение, вливала в себя напиток.

– Еще немного! Вот так, – удовлетворенно произнес Пьеро, забирая у девушки пустой бокал. – Уверен, теперь он будет здоров!

– Кажется, я опьянела, – произнесла Литта. – Вино очень крепкое. Меня не держат ноги.

– Тебе нужно ненадолго прилечь, – проявил участие Пьеро. – Давай я провожу тебя в спальню.

– Я зашла к вам на минутку.

– Тебя никто и не задерживает. Немножечко полежишь, придешь в себя, а потом пойдешь по своим делам.

Бережно ухватив девушку за талию, Пьеро провел ее в смежную комнату.

– Вот сюда, тебе здесь понравится.

– Господин Пьеро, я падаю, – девушка обхватила шею мессера. – Даже не знаю, что со мной.

– Ничего страшного, я тебя поддержу, – взяв девушку на руки, сказал мессер, – это всего лишь вино.

Он подошел к кровати и аккуратно положил ее на темно-красное покрывало. Горячее девичье дыхание невероятно волновало его, обжигало кожу.

– Ты прекрасна, Литта, – произнес Пьеро, поцеловав обнаженные плечи.

Темно-каштановые волосы девушки разметались на атласной подушке. Крупные карие глаза взирали на него снизу вверх в покорном ожидании, серебряная цепочка с крохотным распятием упряталась под прозрачную блузу. Тугая ткань платья обтягивала крепкую девичью грудь, и не будь на них прочных тесемок, сплетенных в узор, платье с треском разошлось бы по швам.

Лицо у девушки было скуластое, с аккуратным заостренным маленьким подбородком; нос прямой, чуть удлиненный, с чувствительными ноздрями; лоб высокий, выпуклый, а кожа, подсвеченная многими свечами, выглядела матово-желтой.

– Я хочу посмотреть на тебя всю, – признался Пьеро, все более волнуясь.

Поспешно расстегнув на девушке блузу, он провел ладонью по длинной шее и, преодолев с ее стороны легкое сопротивление, потянул за тесемки платья. Освободив аккуратную высокую грудь, он принялся ласкать ее пальцами, наблюдая за увеличивающимися багровыми пятнами на шее, а потом поцеловал каждый сосок.

Стянув платье с девушки, взиравшей на него со страхом и желанием, Пьеро невольно воскликнул:

– Бог ты мой! Я в жизни не видел ничего прекраснее!

– Господин Пьеро, вы так говорите всем своим женщинам?

Приложив палец к губам девушки, Пьеро произнес:

– Только прошу тебя, больше не говори ни слова.

Сняв камзол, мессер аккуратно перекинул его через спинку стула и лег рядом с Литтой, почувствовав прохладу ее ног.

– Ты вся дрожишь, – заметил Пьеро, касаясь ее обнаженного живота.

– Со мной такое впервые, – призналась девушка. – Я боюсь…

– Я знаю… Обещаю, Литта, быть с тобой нежным. А теперь немного потерпи, – Пьеро повернулся, почувствовав под собой еще никем не тронутое девичье тело…

* * *

– Надеюсь, я тебя не разочаровал? – спросил мессер, надевая камзол.

– Мне не с чем сравнивать, господин Пьеро, – потупила взор Литта.

– Да, конечно…

– Как вы назовете своего сына? – спросила девушка, поднимая со стула свое платье. В Литте проснулось чувство вины, и хотелось как можно быстрее скрыть наготу.

Вопрос застал мессера врасплох. На его любовные приключения местные красавицы смотрели весьма снисходительно, зная, что, кроме ласк, каждую из них он задаривал дорогой одеждой, обеспечивал деньгами. Две из них в прошлом году от любвеобильного нотариуса благополучно разродились дочерьми, которых Пьеро назвал Биатриче и Лизой. Каждая из матерей и сейчас не была обделена вниманием Пьеро, взявшего на себя все расходы по содержанию детей. Никто не сомневался, что так будет и в этот раз, тем более что Катерина родила мальчика.

– Пожалуй, я назову его Леонардо, – уверенно проговорил Пьеро. – С греческого это означает подобный льву. Леонардо да Винчи.

Достав из комода кожаный кошель, мессер развязал шнур и, отсчитав сто пятьдесят дукатов, протянул его девушке.

– Пятьдесят дукатов можешь оставить себе… Эта плата за твою красоту, а остальное передай Катерине. Скажи, что я появлюсь у нее послезавтра.

– Хорошо, господин Пьеро, – ответила девушка. – А что же в таком случае вы будете делать завтра?

Мессер положил ладони на плечи девушки, еще не остывшие от его поцелуев.

– Завтра я хотел бы побыть с тобой. Ты получишь еще столько же, если согласишься прийти.

– Хорошо, господин Пьеро, – слегка поклонилась Литта, – я буду у вас.

Закрыв за девушкой дверь, Пьеро подошел к расправленной кровати и накинул на испачканную простыню покрывало (будет теперь прачкам работа!). Криво усмехнувшись, подумал: «Если бы кровать умела разговаривать, так поведала бы немало трогательных любовных историй».

Пьеро налил себе бокал вина и выпил одним махом. Красивое сухощавое лицо нотариуса тронула легкая надменная улыбка. Сын… Что ж, подобное происходит не каждый день, событие надо отметить по-настоящему – следует угостить друзей хорошим сладким вином!

Счастливо улыбнувшись, он подумал о том, что вряд ли кто из его приятелей может похвастаться столь значительным потомством в двадцатипятилетнем возрасте.

* * *

Дверь неожиданно распахнулась и в комнату вошел отец – нескладный долговязый мужчина лет пятидесяти пяти с длинными руками и дынеобразной головой. Высохшее ссутулившееся тело пряталось под синим плащом; на тощих ногах туфли с большой золоченой пряжкой и загнутым носком. Макушку покрывала бархатная черная шапочка, из-под нее, напоминая проволоку, торчали желтого цвета волосы, из-за которых в городе его прозвали Соломенный Беллини.

Глянув на смятую кровать, Беллини, неприязненно поморщившись, укорил:

– Не хотел бы я вмешиваться в твою жизнь, Пьеро, ты уже взрослый человек и имеешь право на собственную жизнь…

– Я это знаю, отец.

– На лестнице мне попалась девушка, просто я хотел у тебя спросить, это случайно не твоя…

– Можешь не продолжать, отец, – быстро произнес Пьеро, – эту девушку зовут Литта. Я встречаюсь с ней уже полгода.

– Ах вот как, – безрадостно протянул Беллини, осмотрев стул, стоявший рядом. Тонкие ножки, изогнутые в виде звериных лап, выглядели невероятно хрупкими. Существовал риск, что они прогнутся под нелегкой ношей и беспомощно разойдутся в стороны.

Соломенный Беллини решил рискнуть: пододвинув к себе стул, он осторожно на него присел. Дощечки, выразив неудовольствие, лишь коротко пискнули.

– Но, кажется, у тебя была Катерина? Ты с ней расстался?

– Она родила мне сына… Как же я могу отказаться от него?

– Все правильно, я как раз хотел с тобой поговорить об этом, – голос отца оттаял. – Городок у нас небольшой, каждый человек на виду. Тем более наша семья, потомственные нотариусы… Сейчас в городе много судачат о тебе и Катерине. Я бы не хотел, чтобы о нашей семье говорили плохо. Это может скверно отразиться на нашем семейном деле.

– Ты предлагаешь оставить Катерину? – удивился Пьеро, присаживаясь рядом.

Комната была залита солнечным светом, и Пьеро имел возможность рассмотреть на лице отца каждую пору. Увидел, что за последний год тот изрядно постарел и рыжая борода, всегда являвшаяся предметом его гордости, значительно посеребрилась, а под глазами, ставшими вдруг печальными, набухли темные старческие мешки.

Сердце Пьеро болезненно кольнуло от жалости, – отца он любил.

– Ты неправильно меня понял, Пьеро, – примирительно продолжал Соломенный Беллини. – Грех оставлять родных детей, пусть даже незаконнорожденных. Дело в другом… Я пришел тебе сказать, что ты должен жениться.

– Но, отец, ведь я…

– И не спорь со мной! – в голосе отца прозвучал металлические нотки. В такие минуты возражать ему было нельзя. – Уже все решено. Ты женишься на дочери судьи, шестнадцатилетней Анжеле, несравненной Анжеле. Она сущий ангел, – губы старика разошлись в мечтательной улыбке. – И знаешь, я тебе где-то даже завидую.

– Хорошо, отец. Когда же свадьба?

– Через месяц. Времени вполне достаточно, чтобы подготовиться к женитьбе.

– А что же делать с Катериной и сыном?

Вопрос не застал Беллини врасплох, к предстоящему разговору с сыном он подготовился обстоятельно:

– Я думаю, что им лучше всего на время съехать из Винчи. Мне бы не хотелось, чтобы на моего незаконнорожденного внука показывали пальцем. Лучше всего им отправиться в деревню Анхиано, там живет мой кузен, он присмотрит за ними.

Глава 4
22 августа 1911 года. Париж. Где «Мона Лиза»?

Луи Дюбретон подошел к зеркалу и застегнул черный выходной сюртук на все пуговицы, затем тщательно повязал на шее желтый атласный галстук. Поморщился – явно не в тон! К черному цвету подобает что-нибудь понейтральнее, не столь вызывающее. После некоторых колебаний он предпочел синий галстук в тонкую белую полоску. Отошел на два шага от зеркала, чтобы осмотреть себя в полный рост, и остался доволен: черный сюртук и визитные полосатые брюки с высоким цилиндром выгодно подчеркивали его стройную ладную фигуру.

Весьма, весьма!

Для завершения облачения требовался штришок, который не будет бросаться в глаза и вместе с тем еще более подчеркнет выходной костюм. Открыв шкаф, Луи Дюбретон вытащил трость из черного коралла, инкрустированную золотом. То, что требуется! Теперь можно выходить.

Сложив карандаши и эскизы в папку, Луи Дюбретон вышел из дома и, поймав проезжавший мимо экипаж, распорядился:

– До Лувра, любезнейший! Домчишь быстрее – получишь сверху пятьдесят сантимов, – пообещал Дюбретон.

– Оглянуться не успеете, как домчу, – заверил кучер, энергично взмахнув вожжами.

За последнюю неделю это был четвертый визит в Лувр.

Не останавливаясь перед прочими выдающимися экспозициями, он по длинному коридору прямиком направился в «Квадратный салон», где размещалась «Мона Лиза». Луи работал над написанием картины «Мона Лиза» в Лувре и терпеливо, не обращая внимания на посетителей, заглядывающих через плечо, делал эскизы. Оставалось всего-то поймать ее знаменитый печально-улыбающийся взгляд, и можно было считать, что задумка исполнена.

Замысел картины к нему пришел давно, в тот самый момент, когда он впервые перешагнул Лувр и самая знаменитая женщина мира буквально пленила его своим взглядом. Но у холста все время стояли почитатели, кто с любопытством, а кто с откровенным изумлением взиравшие на полотно. Равнодушных не находилось. Оставалось лишь удивляться, каким это чудным образом картина, написанная четыре столетия назад, не имевшая ничего общего с наступившей действительностью, продолжала будоражить воображение современников.

Гений Леонардо да Винчи сумел преодолеть запредельное: проник туда, куда доступ простым смертным был запрещен, пересек границу непостижимого и остался навсегда в современности со своими творениями. При этом великий тосканец поднял планку мирового художественного творчества на такую высоту, что просто уничтожил своим гением многие поколения художников, пришедших после него, но так и не сумевших своим дарованием дотянуться даже до его пояса.

В бесшабашную юность из-за этой картины Луи Дюбретон хотел переехать в Париж, втайне рассчитывая заполучить от Леонардо да Винчи хотя бы искорку его гениальности.

Направляясь в Лувр к картине «Мона Лиза», Луи Дюбретон одевался во все самое лучшее из уважения как к величайшему творению, так и к его гениальному создателю. Всякий раз, когда он пребывал перед картиной, тщательно копируя ее, он испытывал значительное волнение, неизменно его вдохновлявшее. Так должно быть и на этот раз…

Луи почувствовал, как при подходе к «Квадратному салону», где долгие годы висела «Мона Лиза», учащенно забилось сердце. Слегка умерив шаг, Луи Дюбретон даже принялся считать шаги. Эту дорогу он помнил наизусть и мог бы дойти до картины даже с закрытыми глазами.

А вот и «Квадратный салон»… Луи Дюбретон уверенно пересек зал и в недоумении остановился подле того места, где должна была висеть «Мона Лиза». Вместо картины было всего-то четыре металлических колышка, на которых некогда висела «Мона Лиза».

– Проклятье! – невольно чертыхнулся копиист.

Служащие сняли картину, даже не предупредив. А ведь он проснулся в самую рань специально только для того, чтобы рисовать «Джоконду» в одиночестве; чтобы не слышать едких замечаний посетителей о том, что копия значительно уступает оригиналу. Порой они назойливы и возникает желание поломать кисточки о головы критиков.

Луи Дюбретон испытал неподдельное разочарование. Встреча с прекрасным откладывалась на неопределенное время.

– Послушайте, – обратился художник к смотрительнице, худой, преклонного возраста женщине, сидящей на стуле в углу зала. – Вы не могли бы мне подсказать, куда подевалась «Мона Лиза»?

Подслеповато глянув на подошедшего художника, она произнесла:

– Что, простите?

Луи Дюбретон невольно закатил глаза: старушка не только подслеповатая, но еще и глухая – и этому чудовищу доверяют оберегать величайшую картину мира. Будь он служителем музея, так не отошел бы от шедевра ни на шаг.

– Мадам, я хотел у вас поинтересоваться, где картина «Мона Лиза»? – указал художник рукой на свободное место между двумя картинами.

Пробудившись от грез, старуха с удивлением воззрилась на четыре колышка, на которых прежде висела картина. Поднявшись со стула, она подошла к стене, как если бы хотела убедиться, что это вовсе не обман зрения, не фокусы иллюзионистов, не игра воображения. Однако картина не материализовалась. Ее просто не было!

– Странно, – удивленно проговорила смотрительница. – Куда же она подевалась?

Губы Луи Дюбретона невольно скривились в ядовитую насмешку: смотрительница говорила так, будто разговор шел не о великой картине, а о франке, закатившемся под диван.

– Именно это я и хотел у вас выяснить.

– Но ведь «Мона Лиза» все время висела на этом самом месте, – продолжала удивляться старуха, показывая на торчавшие из стены колышки.

– Я полностью с вами согласен. А может, ее украли? – смело предположил художник.

И вдруг неожиданно для самого себя разволновался от высказанного предположения. Галстук вдруг сделался невыносимо тесным, и он рывком ослабил узел.

Старушка рассмеялась мелким неприятным смешком.

– Занятная шутка! Вы это всерьез?

– Я вовсе не шучу, мадам, – голос художника окреп. – Это вполне могло произойти.

– Это каким же образом, молодой человек? – сурово спросила старушка, посмотрев на Луи Дюбретона поверх очков.

– Самым обыкновенным. Любой из посетителей мог снять ее со стены, затем сунуть в мешок и вынести из здания.

– Здесь есть смотрители, хранители, – боевито уперла она руки в бока. – Охрана, наконец! И вы думаете, они позволят вынести?

В старушке понемногу просыпался демон. Не самая подходящая минута, чтобы вступать с ней в перепалку, но Луи Дюбретона было уже не остановить.

– Извините, мадам, но какой от вас может быть толк, если вы сидите в своем углу и не видите дальше своего носа?

– А вы нахал, молодой человек! – взвизгнула старуха. – Сегодня же я обращусь к господину директору, чтобы он распорядился не пускать вас больше в музей!

Продолжать разговор дальше не имело смысла. Подхватив под мышку папку, художник вышел из «Квадратного салона» и быстрым шагом направился в служебное помещение, где размещался кабинет начальника охраны.

Служебные помещения Лувра как бы существовали отдельно от музея. Не уступавшие ему по площади, они представляли собой изолированный мир, совершенно незнакомый посетителю, со сложной системой переходов, длинных извилистых коридоров и потайных дверей. Возможно, что он был не столь торжественным и помпезным, как представительская, центральная, часть музея, – с залами, заполненными впечатляющими картинами, гравюрами и статуями великих мастеров прошлых исторических эпох, – но не менее интересная. В служебных помещениях музея существовала своя жизнь, которая не была видна посетителям музея, здесь пребывала административная служба, охрана, реставраторы и все те, кому вменялось следить за блеском фасада музея. Впечатляли многочисленные узкие коридоры, зачастую лишенные лоска, собственно, они были точно такими же, какими существовали сотни лет, невольно погружая в атмосферу средневековой Франции, и по которым можно было кратчайшим путем пройти из одного корпуса до другого. Узкие коридоры как будто были нужны для того, чтобы перемещаться по временным эпохам.

Потянув на себя служебную дверь, Луи Дюбретон оказался во времени Ренессанса. На овальном потолке, затертом толстым слоем штукатурки, просматривались фрагменты фрески «Тайная вечеря», нарисованной неизвестным мастером эпохи Возрождения. Лица были изображены настолько искусно, отражая противоречивые эмоции памятного вечера, что их можно было принять за живые. А вот одежды апостолов лишь неряшливо собраны в складки, как если бы их расписывали подмастерья. Кто знает, может быть, так оно и было в действительности.

Луи Дюбретон прошел по небольшому холодному коридору и остановился перед высокой деревянной дверью со старинной медной ручкой. Прежде в этом крыле проживали фрейлины королевы, и, дотронувшись до металлической поверхности, Луи Дюбретон невольно подумал о многих поколениях любовников, что тайком, со свечой в руках пробирались темными коридорами к своим возлюбленным. Сейчас в этой комнате находился кабинет начальника охраны, добродушного сорокапятилетнего здоровяка Пьера Мориса.

Коротко постучавшись, художник дождался снисходительного «войдите» и, приоткрыв нешироко дверь, прошел в комнату.

Круглый, краснощекий (не то от благодушного настроения, не то от выпитого бургундского), он располагал к себе с первого же взгляда, и у Луи с начальником охраны сложилось нечто вроде приятельских отношений.

– О-о, Луи, дружище! Какими судьбами? – удивился Пьер Морис. – Опять пришел рисовать «Мону Лизу»? Она тебя явно очаровала. – Неожиданно сделавшись серьезным, добавил: – Впрочем, не только одного тебя. Я тут тебе такое могу порассказать…

– Господин Морис, картина…

– А может, ты хочешь нарисовать с нее копию и продать ее как подлинник какому-нибудь американскому толстосуму? – погрозил пальцем Пьер Морис, добродушно улыбаясь. Заметив, как сконфузился художник, миролюбиво произнес: – Ну что ты в самом деле? И пошутить нельзя? Так в чем там у тебя дело?

– Господин Морис, «Моны Лизы» нет на своем месте, – приглушенно произнес Луи Дюбретон.

– Что значит «нет»? – рыжеватые ресницы начальника охраны невольно затрепетали, как если бы их потревожил ветер.

– Я пришел, чтобы дорисовать копию, а вместо нее увидел только пустую стену, – развел он руками.

– Забавно, однако! Ха-ха-ха! – энергично рассмеялся Пьер Морис. – Ты меня рассмешил. Хочешь сказать, что картину «Мона Лиза» кто-то украл? Я правильно тебя понимаю? Никогда не подозревал, что ты такой шутник. Да ты присаживайся, чего стоишь.

Луи Дюбретон потерянно опустился на стул.

– Признавайся, любезный Луи, ты, видно, вчера очень хорошо провел время, вот тебе и мерещится всякая чертовщина. У нас в музее ничего не пропадает, тем более «Мона Лиза». Ты давай прими со мной рюмочку, подлечи голову, а там все встанет на свое место. – Достав из шкафа две рюмки и бутылку «Бордо», он аккуратно налил вино в приборы по самую кромку.

– Послушайте, господин Морис, я прекрасно себя чувствую, мне не нужно никакого «Бордо»! – протестующе отставил он от себя рюмку с вином.

– И все-таки ты его выпей, – настаивал Морис.

– Даже если я сейчас выпью, то картина вряд ли появится!

– Эх, знаю я вас, художников, сначала всю ночь курят абсент, а потом мерещится невесть что!

Покосившись на разлитое в рюмки вино, начальник охраны взял стопку за длинную ножку, после чего аккуратно выпил содержимое в два глотка.

– Господин Морис, я вас умоляю пройти со мной в «Квадратный салон» и убедиться, что «Моны Лизы» на месте нет.

Промокнув салфеткой испачканные губы, произнес:

– Что ты с ним будешь делать! Давай взглянем.

Спрятав фужеры с бутылкой вина в стол, Пьер Морис вышел из кабинета, увлекая за собой художника. Вышагивая по паркету, он повел его по длинному коридору, где прежде бывать Луи не доводилось.

– Ты женат, Луи? – неожиданно спросил начальник охраны.

Уверенные шаги начальника охраны гулко звучали в пустынном коридоре. Луи Дюбретон с живым интересом разглядывал росписи на стенах. Надо полагать, что к ним приложило руку не одно поколение художников. Поражало другое: через многослойную мазню неизвестных придворных художников неожиданно проглядывали творения великих мастеров, заставлявшие приостанавливаться.

Лувр хранил немало секретов, в том числе и тайну настенной росписи, и Луи Дюбретон невольно поежился при мысли, что в это самое время за ним наблюдают толпы привидений почивших художников. Странно, что подобного не чувствовал начальник охраны, – энергично стуча по ореховому полу подковками, он заставлял приведения в страхе шарахаться по сторонам.

– Не женат, но у меня есть любимая девушка.

– Вот видишь, не женат, – довольно протянул Пьер. – А если была бы семья: жена, дети, то это ко многому бы тебя обязывало… Иначе сказать, тебе было бы чем заняться. Ну да ладно, что с тобой поделаешь, – обреченно отмахнулся начальник охраны.

Прошли в «Квадратный салон». Там, где прежде висела картина «Мона Лиза», неприглядно зияла пустота.

– Ну что я вам говорил? – сказал художник, указав на свободное место между двумя картинами.

Пьер Морис выглядел слегка озадаченным. Чувствовалось, что в этот самый момент ему не хватает бутылки «Бордо», спрятанной в столе кабинета. По нескольку раз в день он проходил через «Квадратный салон», не обращая никакого внимания на развешанные картины. Большей частью он их просто не различал, впрочем, как и остальные полотна, висевшие в других коридорах. Для него они были нечто вроде декора или обоев в комнате, когда к ним привыкаешь, и вот теперь он вдруг сделал для себя неожиданное открытие – стена без «Моны Лизы» выглядела пустой и невероятно уродливой.

Скривив губы, Пьер Морис пристально рассматривал четыре крюка, торчавших из стены. К своему немалому удивлению он обнаружил, что те были ржавыми и бросали вызов великолепию полотен, развешанных в «Квадратном салоне». «Интересно, где они взяли такие безобразные крюки? – пришла первая мысль. – Наверняка отвернули в каком-нибудь клозете. Уж для картины Леонардо да Винчи могли бы подобрать нечто более эстетичное».

Неожиданно губы начальника охраны разлепились в довольной улыбке. Повернувшись к расстроенному художнику, он проговорил:

– Как же я мог запамятовать? Какое у нас сегодня число?

– Двадцать второе августа, – удивленно отозвался художник. – А что?

– Ну, вот видишь! – обрадованно продолжал начальник охраны. – Именно в этот день ее должны были забрать фотографы.

– Какие еще фотографы? Почему же мне не сказали об этом, ведь я копирую картину каждый день?

– Ну, знаешь ли, – вплеснул руками Морис.

– И для чего она им?

– Они делают альбом, состоящий из картин Лувра, и у них есть разрешение брать любое полотно. Им здесь в Лувре выделили отдельную комнату.

– Но когда они успели? – изумился Луи. – Я пришел с открытием музея, а картины уже не было.

Пьер Морис нахмурился. Этот художник его изрядно раздражал, а ведь при знакомстве показался весьма симпатичным малым.

– Ее забрали вчера.

– Но ведь вчера был санитарный день и Лувр был закрыт!

– Значит, они ее забрали позавчера, – нашелся Морис.

– Но позавчера я рисовал картину до самого закрытия Лувра и ушел последним. Никаких фотографов я не видел.

До чего же он может быть надоедливым!

– Значит, они пришли ночью и забрали картину, у них есть договоренность с господином директором, – раздраженно произнес начальник охраны, давая понять, что вопрос закрыт.

– Господин директор решил отдать им картину ночью? – обескураженно переспросил Луи Дюбретон.

– Да, именно так. У тебя есть еще какие-нибудь вопросы?

Художник лишь пожал плечами. Удовлетворенно кивнув, Пьер Морис сказал:

– Завтра подскажу главному хранителю, чтобы на место «Моны Лизы» повесили какую-нибудь другую картину. А то эта пустота весьма скверно действует на мое настроение.

Едва кивнув на прощание, начальник охраны зашагал в свой кабинет, где его дожидалась недопитая бутылка «Бордо».

– Проклятье! – невольно выругался Луи Дюбретон, посмотрев на пустующее место между двумя полотнами, где еще позавчера висела картина Леонардо да Винчи.

– Что вы сказали? – подошла смотрительница и смерила художника недовольным взглядом.

– Я говорю, что вы сегодня замечательно выглядите, – буркнул Луи Дюбретон и поплелся прочь из зала.

Прояснить ситуацию с исчезновением «Моны Лизы» мог главный хранитель музея – Фернан Луарет, проработавший в музее без малого тридцать лет. Прирожденный искусствовед, знавший историю едва ли не каждой картины, помещенной в Лувре, он сочетал в себе обширность знаний с недюжинными организаторскими способностями, и, как шутили сотрудники музея, без его ведома не шевелился даже веник. Фернан Луарет без конца что-то организовывал и выдумывал, чтобы улучшить представленные экспозиции. Порой он превращал Лувр в одну большую строительную площадку, чем несказанно раздражал не только сотрудников, вынужденных перешагивать через сваленные в коридорах доски и брусья, но и посетителей, которым невозможно было прислониться без боязни, чтобы не вляпаться в искусство вечерними и выходными костюмами. Как бы там ни было, но дело понемногу двигалось, и залы, сбросив с себя паутину лесов, вскоре представали в обновленном виде.

Омаль Теофиль, являясь директором Лувра, в действительности больше исполнял представительские функции: любил встречать многочисленные международные делегации, что неизменно посещали Лувр; не упускал возможности предстать в обществе видных политиков и вел себя таким образом, как если бы намеревался в ближайшие недели перебраться в кресло премьера. Или, по крайней мере, министра. А потому он с удовольствием спихивал организаторское бремя на своего незаметного, но такого незаменимого помощника. Так что в действительности истинным хозяином Лувра являлся господин Фернан Луарет.

Глава 5
Вызывайте полицию!

Кабинет Фернана Луарета располагался на втором этаже близ древнегреческой экспозиции, через окна просматривался прекрасный вид – широкий двор, разделенный идеально прямыми аллеями. Может быть, именно поэтому главного хранителя нередко можно было увидеть, стоящим у окна со сложенными на груди руками. Фернан Луарет не чурался мечтательности, хотя среди маляров и штукатуров его можно было встретить гораздо чаще, чем в собственном кабинете.

Дюбретон прошел по длинному коридору, по обе стороны которого висела нескончаемая череда шедевров многих стран и различных исторических эпох. На подставках стояли бюсты великих политиков и полководцев, о которых нынешнее поколение людей даже не слышало; по углам были установлены скульптуры античных богов и богинь, и всякий, кто на них взирал, ощущал собственное несовершенство.

Луи спустился по широкой мраморной лестнице на одни пролет вниз и, нырнув в небольшой узкий коридор, остановился перед небольшой дверью. Сдержанно постучавшись, терпеливо дождался приглашения и вошел в кабинет главного хранителя, крохотный, будто бы монашеский, чулан. Из роскоши в кабинете только лишь медная пепельница, лежавшая в центре стола, заполненная окурками (надо полагать, что место ее было среди организованного хаоса, названного музеем, но по капризу случая она оказалась в кабинете Фернана Луарета), и темно-синий костюм господина хранителя, в котором он, собственно, и пребывал.

Впрочем, в комнате была еще одна достопримечательность – фикус, стоявший в самом углу кабинета. Огромный, с широченными листьями, поднимавшийся под самый потолок, он вполне мог быть современником египетских пирамид. Поглядывая на эту зелень, невольно возникало ощущение, что Фернан Луарет расположился в тропическом лесу.

– Чем могу быть полезен? – холодно произнес главный хранитель, увидев посетителя.

Учтивую, наполненную холодом фразу можно было воспринимать как проявление откровенного недовольства: «Я весьма занят, и если у вас нет ко мне серьезного дела, так можете проваливать на все четыре стороны».

– Господин главный хранитель, я художник… – начал было Луи Дюбретон.

– Я знаю, кто вы такой, – неожиданно ответил Фернан Луарет, – мне уже докладывали о вас. Вы копируете «Мону Лизу». Вы весьма искусный копиист. Мне приходилось видеть и ваши картины, они выставлены в художественном салоне у мадам Морини.

Луи Дюбретон выглядел слегка смущенным: оказывается, его популярность распространяется гораздо дальше «Квадратного салона». Действительно, он выставил две картины в одном модном салоне, но вот никак не думал, что на них обратят внимание.

– Совершенно верно, я передал ей кое-какие картины. А потом мы с ней договорились…

– Так что вы хотели мне сообщить? – перебил хранитель, давая понять, что время дорого. – Вы закончили копировать картину?

– Не закончил, господин Луарет. Сегодня «Моны Лизы» на месте не оказалось.

Фернан Луарет внимательно посмотрел на художника. На полоумного тот не походил; в нем не было ничего такого, что роднило бы его с уличными художниками, околачивающимися на Монмартре. Вполне респектабельная внешность преуспевающего человека. Правда, галстук оказался немного не в тон сюртуку, но такую погрешность можно назвать нарочитой небрежностью. Сейчас неаккуратность весьма популярна в среде художников.

– Что значит «не оказалось»?

– Ее нет на месте. Там пусто! Вместо картины четыре ржавых колышка. Я спрашивал у смотрительницы, но она не знает, где находится картина.

– Вы говорили об этом с господином Морисом, начальником охраны?

– Разговаривал. Начальник охраны сказал, что картину забрали фотографы.

– Кхм… Вот оно как… Что-то я об этом ничего не слышал. Минуточку, – полистав блокнот, он озабоченно хмыкнул: – Что-то у меня ничего по этому поводу не записано. А он случайно не сказал, к каким именно фотографам отнесли картину?

– Он сказал, что они работают в Лувре.

– Может, это директор отдал распоряжение, о котором я ничего не знаю? – задумчиво протянул хранитель. – В нашем деле такое случается. Один говорит одно, другой распоряжается по-своему, а в результате потом невозможно отыскать концов. В этом музее никогда не будет порядка! Филипп! – громко позвал секретаря главный хранитель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.