# Проклятие изгнанных

Альберт Юрьевич Байкалов

Когда-то давно, покидая пепелище великой Российской империи, семья Угрюмовых спрятала фамильные драгоценности в тайнике, оборудованном в стене дома, и поручила горничной проследить, чтобы никто не покусился на сокровища до их возвращения. Но вернуться эмигрантам на родину так и не пришлось. А вот их правнук, Виктор Угрюмов, узнал семейную тайну и решил поехать в Россию, чтобы разыскать фамильный клад. Но если бы о сокровищах знал только он один! К несчастью, на драгоценности объявились еще претенденты, и поездка Виктора обернулась опасной авантюрой.

## Пролог

Февраль 1925 г. Москва

Последние дни зимы непогода свирепствовала с особой силой. Метель, стремительно накрыв забывшийся в тревожном сне город, накрутила вдоль заборов сугробы. Редкие фонари из-за слабости электричества лишь обозначали проезд едва заметными, размытыми в темноте, дрожащими желтыми пятнами. Ветер гнал по заиндевелой брусчатке тротуаров белесый дым поземки, завывал, словно от дикой тоски, в сточных трубах, гремел, перебирая на крышах обрывками незакрепленных листов жести, трепал чудом уцелевший на фасаде дома напротив кусок кумача.

До позднего зимнего утра оставалось совсем немного. Татьяна поставила подсвечник с догорающим огарком на полку камина, подожгла от него лежащую тут же парафиновую свечу и накрыла уже затухающий огонек небольшим тигельком. Можно было просто дунуть, как мамка на лучину дома, в деревне, но Татьяне всегда доставляло превеликое удовольствие взять двумя пальчиками за витиеватую ручку и потушить похожим на большой наперсток колпачком. В такой момент она казалась себе больше похожей на барыню, Прасковью Ивановну, худенькую строгую женщину с грустными глазами, чем на девку, дочку крестьянина Кузьмича, отдавшего прошлой зимой богу душу от чахотки. Снова взяв подсвечник в руку, она прикрыла обретающий силу лепесток огня ладошкой и развернулась. Пробежала по стене, кривляясь, гигантская тень, и при виде ее екнуло от страха сердце. Как она, такая маленькая и хрупкая, кажется большой и корявой?

Осторожно ступая, Татьяна прошла и встала у стола, глядя на видневшуюся в дверях широкую спину барина. Федор Павлович сидел на табурете в небольшой кладовой над корытом с раствором.

«Вот дела, при царе-батюшке он такой важный был, а теперича? Как солдат вчерась ему сказывал: «Кто ты есть? Барин? Нет нынче ни баринов, ни князьев. Тьфу! Плюнь и разотри. Все нынче братья и сестры либо буржуйский класс!» Вона как! Глупый тот солдат! Раньше все равно лучше жилось! – рассуждала Татьяна. – А как же дальше будет? Вот и Федор Павлович с женой своей уезжают. Собирают только то, что большевики не заберут по дороге. Остальное схоронить решили, до лучших времен. Ой! – испуганно прикрыла она рот ладошкой, словно испугавшись, что от пришедшей в голову мысли сейчас вскрикнет. – На меня порешили все оставить! А как я не справлюсь? Воры залезут или эти, как их, экспроприаторы? Приедет после Федор Павлович из-за границы, а добра его и нет!»

Неожиданно словно кто-то постучал в подоконник.

– Господи, погода совсем взбесилась! – с опаской оглянулась Татьяна на плотно закрытые шторами окна.

– Вся Россия спятила! – неожиданно вздохнул Федор Павлович, поддел мастерком немного раствора, бросил на кладку и стал разглаживать. – Как высохнет, ты, Татьяна, на два слоя побели здесь и полки приладь. Сама-то смогешь?

– Да ко всему мы приучены, батюшка, не переживайте! – слегка наклонившись вперед, махнула она свободной рукой.

– Золотой ты человек, Танюша, – с теплой тоской проговорил Федор Павлович. – И грамоте обучена, и хозяйство вести. Чай, не пропадешь у большевиков.

– Не пропаду, батюшка, и добро ваше схороню. Голодать буду, умирать, но не притронусь. – Женщина резко развернулась к висевшим в углу образам и стала креститься: – Вот те крест…

– Верю, – успокоил он ее, – потому и доверил.

Вторые сутки Угрюмов работал без сна и покоя, вслушиваясь в доносившиеся с улицы и с лестницы звуки. Сначала собрал из разных потаенных мест все фамильные ценности, которые перед красным бунтом спрятал отец, бывший коллежский советник, граф Павел Герасимович. Потом все заново пересчитал и составил опись. Золотые царские червонцы и драгоценности уложил в специально сшитые мешочки, а посуду и столовое серебро обернул в бумагу. Все это с особой заботою было упрятано за стенку, которую построил в чулане.

С улицы послышался хлопок. Потом еще один.

– Стреляют почем зря, – прошептал Федор Павлович и зачем-то перекрестился…

Стена была готова и почти не отличалась от старой. Татьяна убрала инструмент и принялась наводить порядок. Федор Павлович оглядел результаты своего труда, потом прошел по коридору и заглянул в ванную. Снова вернулся и встал напротив входа в кладовую.

– Ну-ка, выдь, Татьяна! – попросил он, склонив голову набок.

Нет, не заметно, что в кладовой задняя стенка как бы толще, чем в ванной. Тем более двери на приличном расстоянии одна от другой. Вот если разом в обе заглянуть, так тут же вскроется неладное. А так не проболтается Татьяна – никогда не найдут тайник.

Едва слышно скрипнула паркетная доска, и на пороге залы полупрозрачной тенью возникла Прасковья Ивановна. Кутаясь в шаль, она нервно прошла и села за стол. Некоторое время, не мигая, смотрела на мужа, потом передернула худыми плечами:

– Все упрятал?

– Как есть все, – устало вздохнул Федор Павлович, вытирая тряпкой руки.

– Не найдут? – продолжала расспрашивать Прасковья Ивановна простуженным голосом.

– Коли искать будут, завсегда найдут. – Федор Павлович покосился на прислугу: – Татьяна Алексеевна присмотрит.

– Присмотрю, батюшка! – сразу встрепенулась та.

– А если возьмешь да комиссарам все расскажешь, что тогда? – прищурилась Прасковья Ивановна.

– Ну, зачем ты так? – с укоризной спросил Федор Павлович. – Я еще бабку ее знавал, ведь так, Татьяна?

– Так и есть, батюшка. – Татьяна нагнулась, выжала натруженными руками тряпку над корытом, встряхнула, подоткнула подол и стала заново протирать пол.

– Верой и правдой служили семейству нашему, – снова вздохнул Федор Павлович.

– Все они служили, – скривилась супруга, – теперь вот сатане прислуживают.

– Мы не из таких, – неожиданно выпрямилась Танюша и строго посмотрела на хозяйку. – Добро помним. Знаю, как папенька Федора Павловича батюшку мово от каторги спас, так бы и не народилась я.

– Послушай! – спохватился Федор Павлович, увидев округлившийся животик Татьяны. – Ты, никак, на сносях?

– Так и есть, батюшка, – зарделась Татьяна. – К осени сподобимся. Вот вдвоем будем за вашим добром присматривать…

– А кто отец-то? – вконец растерялся Федор Павлович.

– Да есть один. – Она вдруг стушевалась и снова принялась тереть доски…

Уже рассвело, когда Татьяна закончила прибираться. Солнце бесцветным апельсином застыло в сером от печной копоти небе. Когда метель вдруг, словно выдохнувшись, враз стихла, Федор Павлович вышел в зал и с торжественным видом оглядел все свое семейство, собравшееся здесь перед дальней дорогой. Прасковья Ивановна, в длинной, до пола, шубе, перемотанная шалями, прижимала к себе стоявшего у ее ног Коленьку. В коридоре, у выхода, рядом с нагромождением узлов, перетянутых бечевкой чемоданов и коробок, переминался с ноги на ногу дворник, который без всякого корыстного умысла взялся помочь спустить багаж до извозчика.

– Ну, что, с Богом? – сказал Федор Павлович, пытаясь говорить бодро, но дрожь в голосе выдавала его волнение. Видать, уже предчувствие недоброе было.

По лестнице спустились молча. Усадив семейство и дождавшись, когда уложат багаж, Федор Павлович обернулся последний раз к дому и перекрестил его.

До отхода поезда оставался час с небольшим. Поскрипывая копытами по снегу, покрытая кучерявым узором инея лошадь резво тащила санки по заиндевелому городу. Тоскливым и грустным взглядом окон дома провожали очередную семью русских эмигрантов.

«Вот и все, – размышлял, глядя на широкую спину кучера в теплом тулупе, Федор Павлович. – Может, и не придется увидеть мне до смерти этих заснеженных улиц, услышать скрипа полозьев по снегу. Как оно все повернуло!»

Сзади гремела резиновыми колесами повозка, запряженная ломовой лошадью. Ее пришлось брать специально под багаж, они втроем и так с трудом уместились в санках.

Федор Павлович посмотрел на сидевшего между ним и женой мальца, заботливо прикрыл его меховым пологом. Николай вздрогнул и открыл глаза.

– Что, не привыкши рано вставать? – насмешливо спросил Федор Павлович, пытаясь, слегка понизив голос, скрыть тоску.

– Зябко, папаня, – по-взрослому вздохнул мальчуган.

– Рано выехали, – проворчала Прасковья Ивановна.

Вдруг впереди послышался крик, и почти сразу за ним выстрел.

– Тпр-рру! – натянул вожжи извозчик. Лошадь встала. Сзади фыркнула груженная багажом кобыла, и донеслись бранные слова извозчика. Прасковья Ивановна прижала мальчишку к себе и прикрыла муфтой его ухо, чтобы не слышал, как мужики бранятся…

Снова прогремели два выстрела. Раздались голоса и топот ног бегущих людей. Кучер заволновался, развернулся на сиденье и потянул повязанный на самой груди кушак:

– Вертаться, барин, надобно!

– Чего уж там, небось пьяные большевики балагурят! – нарочито бодро ответил Федор Павлович.

Неожиданно кучер отшатнулся, словно перед его лицом пролетело что-то невидимое, и стал вылезать из санок.

– Ты куда собрался, братец?

– Стой! – раздался зычный окрик, и рядом с санками возник огромного роста человек. Он был без головного убора и в распахнутом полушубке. Глаза злые, волосы растрепанные.

– Что происходит? – пропищала Прасковья Ивановна.

– Освободи сани! – прохрипел мужчина.

– Да как же можно?! – начал было возмущаться Федор Павлович, как мужчина сунул ему в лицо ствол нагана. В нос ударил резкий кислый запах сгоревшего пороха.

– Именем революции! – крикнул кто-то сбоку.

– Живее, гнида буржуйская! – вопил громила. – Раненого нам надо до лазарета свезти!

– Чего ты этой морде буржуйской объясняешь? – раздался другой голос, сзади возник еще один мужчина. Он был, в отличие от здоровяка, в кожаной куртке и фуражке и тоже держал в руке пистолет. – Что стряслось, Егор Кузьмич?

– Буржуйская морда супротив меня прет! – завыл, обдав запахом перегара, гнилых зубов и табака, громила.

– Господи Иисусе! – прижала к себе Коленьку Прасковья Ивановна.

Неожиданно громила вытянул над головой руку с наганом и выстрелил вверх:

– Доколе ждать буду?! Живо!

– А-аа! – закричал сын.

Прасковья Ивановна попыталась встать на ноги, но полог не дал этого сделать, и она упала.

– Шутки шутить вздумала?! – взревел, окончательно выйдя из себя, громила, которого назвали Егором Кузьмичом, и бросился вокруг саней. Через мгновенье возникнув со стороны, где сидела Прасковья Ивановна, он грубо взял ее за грудки и поволок прочь.

– Да что вы себе позволяете! – Федор Павлович выскочил из санок и бросился на помощь жене, однако дружок громилы расставил руки и преградил ему дорогу. Но Федор Павлович был не робкого десятка, да и к труду приучен, и силой не обижен. Сшиб он комиссара плечом и устремился дальше. Прасковью Ивановну громила уже выволок из саней и бросил в снег. В тот момент, когда Федор Павлович оказался рядом, он уже тянул к себе Коленьку.

Федор Павлович, не раздумывая, двинул ему кулаком в висок. Громила охнул и отлетел под ноги к извозчику, который стянул с головы шапку, отороченную по кругу мехом, и перекрестился…

– Ах ты, каналья! – раздался за спиной возглас.

Не зная, как поступить, – то ли жене помогать, то ли сына из санок доставать, – Федор Павлович обернулся назад, увидел направленный на него пистолет и ужаснулся, ведь за спиной его Коленька в санках. Он шагнул навстречу комиссару, и показалось ему, что вдохнул он с воздухом кусочек льда, застрявший где-то в груди и вмиг уколовший холодом прямо в сердце.

## Глава 1

Штат Монтана, городок Ричард, наши дни

Сэм проскользнул в открывшиеся перед ним прозрачные двери банка. Мгновенья хватило, чтобы разглядеть стоящего в тамбуре парня в униформе сотрудника службы безопасности. Голубая рубашка с коротким рукавом, на левом кармашке которой была именная табличка, рация на поясе и электрошокер. Секьюрити окатил прошедшего мимо клиента банка ничего не выражающим, ленивым взглядом и вновь уставился в сторону улицы. Створки закрылись, спрятав охранника и Сэма за отражением бирюзового неба и расположенного напротив офисного здания.

«Господи, только бы все прошло гладко! – молился про себя в машине Виктор. – Ведь если что-то пойдет не так, мы все закончим жизнь в тюрьме или вовсе на электрическом стуле».

– Чего ты нервничаешь? – раздался с заднего сиденья голос Бэрда. Сорокалетний крепыш еще совсем недавно носил форму солдата американской армии. Воевал в Ираке, однако в один из дней его угораздило с двумя «латинос», которые вместе с отбросами из других слаборазвитых стран составляли в двадцать первом веке костяк американской армии, помочиться на трупы расстрелянных боевиков. Все бы ничего, но один из дружков, сфотографировавший такой способ демонстрации величия Америки, выложил фото в Интернете. Так Бэрд, верой и правдой служивший на благо великой страны, едва избежал тюремного срока, но оказался в составе другой, не менее грозной армии безработных.

– Я не нервничаю! – огрызнулся Виктор.

– Нервничаешь, – стоял на своем Бэрд. – Я же вижу. Все русские очень нервные.

– Ты раньше видел русских? – усмехнулся Виктор и посмотрел на его смуглое лицо в зеркало заднего вида.

– Вас всегда заботит то, как мы, американцы, решаем свои проблемы…

– Почему ты говоришь, мы, американцы? – вспылил Виктор. – Я никогда не был в России. Мой прадед расстрелян большевиками, а дед едва уцелел.

– Но ты сам сказал, что даже думаешь на русском языке, – не унимался Бэрд.

– Ну, и что с того? – Виктор забарабанил пальцами по рулевому колесу. – Америка – свободная страна, думаю, что хочу.

– Но ты не американец! – продолжал возмущаться Бэрд.

– Я – канадец, и что с того? – чувствуя, что еще немного, и взорвется, пожал плечами Виктор.

– Нет, ты – русский.

– Хорошо, я – русский, – сдался Виктор. – Но вашей Америке всего двести лет. Вы сами сюда приехали со всего мира. У тебя почти черная кожа. Ты никогда не задумывался, может, твоих предков привезли сюда в качестве рабов из Африки!

– Повтори, что ты сказал?! – взревел Бэрд и, подавшись вперед, вцепился в подголовник кресла, на котором сидел Виктор.

– Вы можете помолчать? – не выдержал Кейси. – С минуты на минуту выйдет клиент. Не хватало, чтобы вы еще подрались.

– Не волнуйся. – Бэрд ударил Виктора по плечу ладонью: – Я люблю русских, вон как ты утер меня! Никто так не смеет говорить с Бэрдом. Конечно, я не негр, и ты это знаешь, но умеешь зацепить, – примирительным тоном тараторил он. – Ваша мафия – головная боль Америки…

– Но я никого не знаю из мафии, – развернулся на сиденье Виктор.

– Сиди тихо! – цыкнул на него Кейси.

Виктор снова уставился на двери банка, за которыми скрылся Сэм.

Сегодня Виктор со своими дружками собрался сорвать куш. Вернее, дружки уговорили его еще раз попытать счастья и разбогатеть в один день. Одна из подружек Кейси, работающая в компании Би-Си, недавно проболталась ему, что каждую неделю месяца, в пятницу, двое их сотрудников и водитель привозят в этот банк довольно внушительную сумму наличных. Причем из оружия есть только пистолет у парня, который остается сторожить снаружи. Это всегда одни и те же люди. Месяц назад девушка показала их Кейси, и тот принялся за разработку плана, претворение в жизнь которого сулило почти миллион долларов на четверых.

– Я вернусь, ты жди… Обязательно, только пройдут дожди, – замурлыкал на заднем сиденье Бэрд, и Виктор улыбнулся. Он знал, что дружок всегда, когда нервничал, начинал петь.

Створки дверей снова разъехались в стороны, и на пороге банка появился Сэм. Он быстро сбежал по лестнице и остановился на тротуаре. В рыжем парике и с усами он был неузнаваем. Если к этому прибавить очки, то даже если Сэм попадет под все камеры наблюдения Нью-Йорка, наверняка его никто не сможет опознать. Вот он сунул руку в карман джинсов, и лежащий на панели телефон тут же издал тихую мелодию.

– Это Сэм, – бросив взгляд на определитель, выдохнул Кейси, взял лежавшую на коленях маску и наклонился так, чтобы с улицы не было видно, как он ее надевает.

– Проезжай вперед! – заволновался Бэрд.

Дозвон был условным сигналом. Дело все в том, что сидящие в машине люди из-за припаркованных у банка машин не могли увидеть подъезжавший от перекрестка «Форд», и именно для этого был придуман такой ход. Один из них должен был наблюдать за тем, когда появится машина.

Виктор проследил за взглядом Сэма. Судя по всему, машина останавливалась где-то позади них.

– Не надо вперед! – бросил он.

Сзади послышались возня и звуки, характерные при надевании масок. В салоне запахло резиной. Виктор повернулся – за его спиной сидела розовощекая свинья с изуродованным правым глазом. Дырочки на масках были очень маленькими, и поэтому на случай стрельбы их расковыряли.

Потом он снова взглянул на Сэма. В это время тот как раз смотрел на них и показывал взглядом куда-то за спину сидящих в машине дружков.

– Пошли! – скомандовал Бэрд.

Они уже отработали свои действия за городом. Все понимали друг друга с полуслова, по жестам и движениям.

Разом открывшиеся с правой стороны дверцы впустили в салон шум улицы. Бэрд и Кэйси выбежали на тротуар, на ходу доставая оружие.

Послышался сдавленный крик.

Неожиданно Виктор заметил в припаркованной перед ним машине какое-то движение. Корпус джипа зашатался, и на дорогу вывалилось четверо людей в штатском. У всех в руках было оружие. Первым среагировал Сэм и закричал, показывая Кейси рукой.

Виктору сразу все стало ясно: их здесь ждали. Скорее всего, подружка Кейси рассказала все полицейским, и те устроили засаду.

– Парни, это ловушка! – быстро повернул он ключ в замке зажигания.

Неожиданно один из полицейских посмотрел прямо ему в глаза и встал перед машиной.

– У-уу! – взвыл от досады Виктор, не зная, как быть. В его обязанность входило привести дружков к банку, а потом увезти отсюда уже с захваченными деньгами. Он лучше всех водил машину, а днем раньше дважды проехал по этому маршруту. В какой-то паре кварталов стоял с ключами в замке зажигания «Форд». На нем они планировали доехать до Семнадцатой авеню, а уже там пересесть в машину Кейси, взятую утром в прокат по поддельным документам. Виктору было достаточно нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию. Зная, как работает полиция штата, можно просчитать их действия, предшествовавшие этому захвату. Наверняка после того как подружка Кейси рассказала им о намерениях своего бойфренда, они подстраховались и нашли в команде гангстеров слабое звено. С большой долей вероятности можно предположить, что это Бэрд. Ведь в себе Виктор был уверен, в Сэме тоже. В случае ареста его ждет электрический стул за два убийства. Кейси, главарь их небольшой банды, тоже не ждет ничего хорошего после суда. Если Бэрд сотрудничает с полицией, значит, той уже известен способ отхода, и у машин, оставленных в разных частях города, уже наверняка засады.

В этот момент Сэм выстрелил в бегущего к нему парня в футболке и джинсах и тут же неестественно вздрогнул, а на его рубашке появилось несколько алых точек.

Виктор не помнил, как отпустил педаль сцепления. Полицейский с трудом отпрыгнул в сторону, а машина понеслась вперед, пересекая разделительные полосы. Чудом никого не задев, на первом же перекрестке Виктор включил левый поворот и повернул на Двадцать третью авеню. Просвистев резиной, машина понесла его к окраине города, но он знал, что так продлится недолго. Наверняка на его пути уже все экипажи полиции получили сигнал и сейчас несутся наперерез под вой сирен.

Он слабо знал этот район, поэтому, руководствуясь лишь интуицией, свернул под арку небольшого дома и оказался в стесненном камнем и бетоном дворике. Выезда отсюда не было, однако имелся небольшой проход для пешеходов, и через несколько минут Виктор был уже на соседней улице…


Дальнее Подмосковье

Ступая по украшенному россыпями желтых цветов ковру сочно-зеленой травы, выстреливающей на каждый шаг кузнечиками, Матвей подошел к палатке и поставил сумки на землю.

– Ты что там потеряла? – глядя на два торчащих из прохода палатки полушария ягодиц, обтянутых синими шортами, спросил он.

– Спальники расправила, – раздался изнутри шатра глухой голос Марты.

Смешно пятясь задом, она выползла из палатки, и Матвей помог ей подняться.

– Спасибо, – развернулась к нему всем телом Марта и чмокнула в щеку.

От прикосновения ее губ по телу пробежал разряд тока, дыхание сперло, и его вмиг переполнила волна желания.

«Скорее бы ночь», – подумал он, переводя взгляд на водную гладь озера.

Вот уже больше года Матвей не может насытиться так нежданно свалившейся на него любовью. Марта ворвалась в его жизнь порывом ветра свежих ощущений в разгар весны. Тогда Матвей Кораблев переживал не лучшие дни в своей жизни. Шла ломка в полном смысле этого слова всех его жизненных устоев. Он был вынужден оставить армию, развестись с женой, привыкать к гражданской жизни и вообще искать новый смысл своего существования.

У Марты были пронзительно-зеленые глаза, с какой-то колдовской чертинкой в глубине, и черные, с отливом, волосы. Чувственные губы не требовали никакой помады, впрочем, как и лицо – косметики. Марта стала в его глазах самим совершенством, и он попросту не представлял себе жизни без нее. Часто в порыве нежных чувств Матвей пытался понять, испытывал ли он нечто подобное к своей первой жене. Если брать бездумные поступки и порывы страсти, то да. Но то, что он ощущал сейчас, затмило переживания прошлых лет. Однако от первого и пока последнего брака был сын, которого он обожал. По сути, именно размолвка с женой стала причиной того, что он оказался в одну из ночей на безлюдной улице, где к шедшей из круглосуточной аптеки Марте пристали наркоманы.

– Ты о чем задумался? – неожиданно отвлекла его от размышлений Марта. Она заглянула ему в глаза и потрясла за руку, смешно взявшись за указательный и средний палец.

– Не о чем, а о ком, – поправил ее Матвей.

– Удовлетвори мое любопытство! – игриво заглянула она в глаза Матвею.

– О тебе…

Неожиданно в камыше, росшем почти вдоль всего берега озера, раздался всплеск.

– Что это? – насторожилась Марта.

– Крокодил, – пошутил Матвей.

– Давай разводи костер, – испуганно проговорила она.

– Хорошо. – Матвей наклонился, взял лежавший на земле топорик и отправился за дровами.

Углубившись в лес, он стал шарить по сторонам взглядом в поисках подходящего дерева или хвороста. Для костра могли бы сгодиться нижние ветки сосен. По мере роста они отмирают, а высохнув, превращаются в хорошее топливо для костра.

Боковым зрением Матвей уловил справа от себя какое-то движение и обернулся. Небольшой бурундук, едва ли чуть больше хомяка, с тремя полосками на спине, смешно подпрыгивая, вбежал на какую-то корягу и замер столбиком, уставившись на Матвея двумя бусинками глаз. Потом неожиданно резко повернул головку вбок. По-видимому, светловолосый, с серыми глазами и волевым подбородком великан, так неожиданно возникший в пределах его личного пространства, не внушил зверьку доверия, и он быстро исчез.

Матвей прошел через ерник и огляделся. На глаза попалась упавшая от ветра и старости сосна. Хвоя давно облетела с торчащих вверх черных веток. Он несколько раз махнул топором, сшибая высохшие палки, собрал их в охапку и побрел обратно, когда до слуха донесся вскрик. Матвей остановился, весь превратившись в слух. В кронах вековых сосен прибоем шумел ветер, в звук которого вплеталось пение лесных птиц. Где-то стучал дятел, эхом лениво вторила ему кукушка. Но больше никто не кричал и не звал на помощь. Озеро располагалось на границе Московской и Владимирской областей, вдали от населенных пунктов, и люди сюда наведывались редко. Именно за это Матвей полюбил эти места, где редко кто мог помешать наслаждаться отдыхом. Вдруг он уловил в воздухе легкий запах дымка. Они с Мартой еще не успели развести костер, выходит, где-то поблизости остановился кто-то еще. И тут же раздался громкий возглас:

– Скоты!

Озадаченный таким оборотом дел, Матвей почти бегом бросился к палатке. Марта стояла на берегу, повернувшись лицом к озеру. Лицо было напряжено, отчего он сделал вывод, что она тоже слышала крики. Когда Матвей бросил дрова на землю, Марта обернулась на звук и сказала:

– Кто-то звал на помощь.

– Уверена?

– Не знаю, – пожала она плечами.

– Я тоже слышал. – Матвей подошел и встал рядом. – Но, возможно, это просто резвятся такие же, как и мы, отдыхающие.

– Давай разводи костер. – Марта вернулась к установленному рядом с палаткой раскладному столику и стала выкладывать на него пластиковые контейнеры и свертки.

Матвей принялся вырубать топориком дерн, готовя небольшую площадку под мангал. Июнь был жарким, а верхний слой из хитросплетения сухой и зеленой травы и хвои вперемешку с прошлогодней листвой мог вспыхнуть как порох даже от небольшой искры. В его памяти еще свежи были пожары прошлых лет, когда москвичи бежали от смога куда угодно, лишь бы подальше от столицы, увозя с собой детей и престарелых родственников.

Он быстро установил на расчищенное место мангал, вдавив металлические ножки в грунт, насыпал в него для растопки мелкие ветки, придавив палками потолще, и замер, определяя направление ветра. По-прежнему тянуло с озера. Убедившись, что дым не будет нести на палатку и установленный рядом с ней столик, достал спички.

Странный, протяжный вздох, сопровождаемый хрипом, заставил снова замереть. Показалось? Да нет. Вот хрустнула ветка, раздались торопливые шаги и всхлипы.

Матвей посмотрел сначала на Марту, потом в сторону звуков и выпрямился.

– Куда ты здесь убежать хочешь, дурочка? – раздался совсем рядом мужской голос. – Кругом одни медведи и волки…

– Не надо! Оставьте меня! – с надрывом крикнула женщина.

– Чего ты из себя строишь?..

В зарослях мелких берез и кустарника что-то промелькнуло, и на полянку выскочила молодая женщина. Она была в футболке, облегающей роскошную грудь, и в красных спортивных штанах с белыми вставками по бокам. Каштановые волосы волной разметались по спине, раскрасневшееся личико выглядело испуганным. В больших карих глазах с длинными ресницами смятение и растерянность, смешанные с ужасом и отчаянием. Увидев палатку и людей, она встала как вкопанная.

– Здравствуйте! – поприветствовал ее Матвей, уверенный, что женщина нуждается в помощи.

За ее спиной раздался треск веток и хрипы. Услышав эти звуки, она вдруг втянула голову в плечи и бросилась к Матвею. Забежав за него, незнакомка выглянула в сторону вывалившегося на полянку огромного бугая в одних спортивных трусах и тапках.

«И почему, как что-то случается, так обязательно рядом со мной?» – с досадой подумал Матвей.

Увидев перед собой двух незнакомых людей, мужчина оторопел. Было видно, что это оказалось для него полной неожиданностью. Некоторое время громила растерянно и зло шарил маленькими, глубоко посаженными глазками по поляне, пытаясь понять, есть здесь еще кто-то или нет, потом сглотнул слюну и кивнул Матвею, что можно было воспринять как приветствие.

– Я смотрю, вы тут весело время проводите, – размышляя, что все это может значить, протянул Матвей, разглядывая преследователя.

– Что происходит? – удивленно захлопала глазами Марта.

– Даша, – выдохнул бугай, – пошли!

– Никуда я с вами не пойду! – выкрикнула женщина, которую, как оказалось, зовут Даша. – Уходите, Леонид Геннадиевич!

– Ну что ты, в самом деле! – Пунцовый от погони и злости, Леонид затравленно посмотрел на Марту, потом вновь уставился на свою подружку: – Не видишь, люди отдыхать приехали, а ты здесь со своими принципами.

– Я не помешаю им, – заверила его Даша. – Как только вы уйдете, тоже уйду.

– Куда? – усмехнулся он. – До ближайшего населенного пункта километров сто…

– Ну и пусть, – осмелев, вышла из-за спины Матвея женщина.

– Я сказал, пойдем со мной! – Вновь темнея от негодования, бугай шагнул к Даше.

Матвей сделал шаг вперед, заслоняя ее собой:

– Я не знаю, что между вами произошло, но вижу, что эта женщина не имеет желания уходить отсюда в вашей компании, поэтому, – сделал он рукой жест, понятный на всех языках, – проваливай!

– Эк, как мы красиво говорим! – воскликнул мужчина и двинулся на Матвея.

– Эй, постойте! – встревожилась Марта. – Почему вы так себя ведете?

Но Леонид уже ничего не хотел слышать. Вытянув перед собой руки, он попытался дотянуться до горла Матвея.

– Леонид Геннадиевич! – закричала Даша и выскочила вперед, встав между ними. – Я согласна. Я пойду… Только не надо! – Она смешно расставила руки, закрывая собой своих спасителей.

– Позвольте, – бесцеремонно взял ее за плечи Матвей и убрал в сторону.

Он сделал это так быстро, что бугай не успел ничего понять и, шагнув к Даше, оказался нос к носу с Матвеем. Его лицо исказила злость.

– Ах, ты! – Он вновь попытался схватить Матвея.

– Леонид! – повисла на его предплечье Даша.

Но обиженный мужчина уже, казалось, видел перед собой только одно ненавистное лицо Матвея. Нежданно возникший на пути заступник спутал все планы. Было видно, что Леонид относился к той породе людей, которые считали себя хозяевами жизни, а все остальные не достойны уважения и созданы лишь для того, чтобы обеспечивать их существование.

Он небрежно стряхнул с себя Дашу и снова приблизился к Матвею.

– Что вы себе позволяете?! – крикнула Марта.

Матвей, поняв, что мужчина потерял над собой контроль и его уже ничто, кроме силы, не остановит, поймал его за запястья, слегка потянул на себя, заваливаясь на спину, и броском через голову опрокинул бугая на спину.

Оказавшись на земле, Леонид на какое-то мгновенье растерялся. Еще бы, только что стоял на ногах, уверенный в том, что сметет со своего пути этого парня, как тут же мир перевернулся, и вот он уже беспомощно лежит, а ненавистный заступник сидит на нем верхом.

Пользуясь замешательством, Матвей схватил не успевшего прийти в себя мужчину за подбородок и сдавил:

– В следующий раз сделаю инвалидом!

Леонид лежал, хлопая покрасневшими глазами, и тяжело дышал.

Матвей встал, отряхнул джинсы и отошел к столу.

– Ну, все. Ты у меня еще пожалеешь… – перевернувшись на живот и медленно вставая на четвереньки, процедил Леонид и, выпрямившись окончательно, пошел прочь.

– Кто это? – глядя вслед громиле, спросил Матвей.

– Обломкин Леонид Геннадиевич, мой директор…

Матвей с Мартой переглянулись и прыснули со смеху.

Уж очень фамилия этого человека соответствовала сейчас обстоятельствам. Однако реакция Даши была совсем другой. Она вдруг громко всхлипнула, закрыла лицо ладошками и разрыдалась.

– Ну, что вы, в самом деле? – осуждающе посмотрела на Матвея Марта, взяла раскладной стульчик и поставила рядом с Дашей: – Садитесь…


Лизунов Колька, подобно жуку, попавшему в плевок, работал руками, чувствуя, как немеют плечи. Еще немного, и вот он уже погрузился с головой в тягучую и зловонную массу. Сделав над собой неимоверное усилие, Колька снова устремился вверх, с ужасом понимая, что на этот рывок ушли последние силы, и теперь его ждет неминуемая гибель от удушья в этой вязкой и липкой темноте. Обреченность и страх вырвались из глотки криком. Колька даже подумал, что, не выдержав напряжения, лопнут голосовые связки, однако, к своему удивлению, услышал лишь жалобный писк.

«Неужели все?» – молнией пронеслась в затухающем сознании мысль.

Однако обреченный организм сопротивлялся, как мог. Очередная доза попавшего в кровь адреналина заставила сократиться мышцы с новой силой. Странно, но куда-то вмиг пропала непонятная и страшная субстанция. Колька вдруг увидел яркий квадрат окна, заваленный разным хламом подоконник и батарею отопления. По мере того как окружавшие предметы обретали очертания, а размытое ломкой сознание собирало по кусочкам обстоятельства его нынешнего положения, в голове появились мучительные квакающие звуки, вызывающие странное ощущение безумного дискомфорта. Так он, наконец, понял, что лежит на брошенном на пол матраце, а в углу, правее окна, склонилась над детской кроваткой Кома. Худенькая, почти прозрачная, с жиденькими, слипшимися от грязи и пота волосиками блондинка была без какого бы то ни было намека на одежду. Две острые лопатки, разделенные неимоверно выпирающим позвоночником, делали ее похожей на увеличенного насекомого, которому оторвали крылышки. Кома лишь месяц сидит на «крокодиле», но он успел изрядно поживиться ее хрупким тельцем. В вены она уже колоть не может и делает уколы внутримышечно. Худые синюшные бедра были покрыты язвами. Странно, Колька закрыл глаза, когда Кома поднялась и направилась успокаивать зашедшуюся криком малышку, а открыл, когда она лишь склонилась над ним. Ему же за это время приснился сон, в котором он успел прожить целую жизнь.

Ребенок вновь заплакал, напоминая звуками квакающего лягушонка.

– Чего тебе не хватает? – с надрывом простонала Кома.

– Ширнуться хочет, – пошутил Колька, неожиданно удивившись своему остроумию.

– Уак-ква! – вскрикивала дочь.

– У-уу! – гудела Кома, пытаясь успокоить ее. Делала она это больше из-за того, что издаваемые крохой звуки добавляли внутренним ощущениям кошмарности.

Чей это был ребенок, ни она, ни, тем более, Колька не знали. Вернее, то, что девочку родила Кома, было понятно, но кто ее отец, оставалось загадкой, и, наверное, останется ею навсегда. В каждодневной свалке разгоряченных очередной дозой людских тел участвовали десятки районных наркоманов обоего пола. Половина их принадлежала к мужским особям, по крайней мере, внешне. И где-то треть еще не до конца утеряли репродуктивную способность. Уму непостижимо, что у Комы вообще смог кто-то родиться. Нет, врожденных недостатков и отклонений у нее не было. Еще пять лет назад хрупкая, с большими голубыми глазами Ковалева Татьяна Сергеевна встречала вместе с выпускниками столичных школ рассвет первого дня взрослой жизни, даже не подозревая, что он же станет и ее закатом. Мама не могла нарадоваться успехам дочери, поступившей в престижный вуз, и делала все, чтобы она ни в чем не нуждалась. Все чаще в доме появлялись развеселые компании, а в холодильнике надежно прописалось пиво и разного рода алкогольные коктейли. Ко второму курсу их сменили более тяжелые напитки, а Танечка уже узнала стоимость услуг врача-нарколога. Виня во всем напряженную учебу и стремительный темп жизни, мама продолжала вкалывать на трех работах и закрывать глаза на новые пристрастия дочери. Так, энергетические напитки объяснялись необходимостью посидеть над учебниками ночью, а таблетки – улучшить качество мыслительного процесса на сдаче сессий и зачетов. Постепенно, сама того не замечая и уверенная в том, что в любой момент может начать все заново, Таня «села на иглу», вылетев за неуспеваемость с последнего курса университета и превратившись в Кому. А в конце весны у нее «завис» Колька. Тогда она уже была беременной.

Кому увезли в родильный дом с улицы. Она была под кайфом, да и не собиралась еще рожать на седьмом месяце. Хотя, возможно, она вообще не собиралась этого делать. Уже утром Кома сбежала из больницы в казенном халате за очередной дозой, прихватив с собой два телефона соседок по палате. Кражу женщине простили из-за сложных обстоятельств. Дочь, натренированная бороться за свое существование с самого зачатия, росла на удивление крепким ребенком. Но было у нее три недостатка: она иногда кричала, хотела есть и еще ходила под себя, поскольку добраться до туалета в месячном возрасте самостоятельно пока не могла, чем сильно раздражала молодую мамашу.

Колька вновь вернулся в реальный мир и с удивлением обнаружил, что у кроватки уже никого нет. Каким-то чудом материнскому инстинкту, вынужденному в наше время приспосабливаться под непредсказуемый норов алкоголичек и наркоманов, удалось отправить Кому на кухню, чтобы приготовить смесь. Благо подруги-наркоманки попутно с кодеиносодержащими препаратами покупали в аптеке на сдачу детское питание.

Колька ощутил новый прилив страха. В какой-то момент ему показалось, что по внутренностям провели кисточкой под напряжением. Воздух вдруг застрял в легких, а сердце замерло. Он резко сел, но тут же упал на правый бок. Прислушиваясь к своим ощущениям, закрыл глаза, и в голове сразу словно что-то лопнуло, а по телу пробежала волна неприятного жара, оставив за собой липкий и мерзкий пот.

– Кома! – позвал он и, не дождавшись ответа, снова повернулся на другой бок: – Надо что-то делать…

– Снимать штаны и бегать! – огрызнулась девушка, каким-то чудом вновь оказавшаяся у детской кроватки.

Ребенок уже не плакал, а жадно чмокал грязной соской, надетой на немытую бутылочку. Покормив дочь, Кома попыталась выпрямиться, однако, ухватившись руками за край кроватки, так и осталась стоять, согнувшись.

– Кумарит меня! – простонал Колька и сгреб под себя простынь.

– Не тебя одного, – выпрямилась, наконец, Кома.

– У-ух! – содрогнувшись, попытался сесть Колька.

– Чего стонешь? – взорвалась она. – Иди, придумай что-нибудь! Еще немного, и загнемся.

– Может, придет кто? – с надеждой посмотрел он на нее.

– Кто к тебе придет? – продолжала злиться Кома. – Все на нуле…

– И что ты предлагаешь? Идти убивать?

– Кого ты сейчас сможешь убить? – расстроенно проговорила она. – Может, твои в долг дадут?

– Мать, что ли? – не удержался Колька и разразился отборными матами. – Ты чего несешь?!

Ольга Васильевна Лизунова так же, как и ее чадо, вела асоциальный образ жизни, но, в отличие от него, считала себя своего рода интеллигентной верхушкой айсберга маргинальной части общества, плавающего в мутных и зловонных водах грехов, потому как предпочитала убегать от действительности с помощью старой русской традиционной водки. И не беда, что Ольга Васильевна давно забыла вкус настоящего напитка, заменив его разного рода спиртосодержащими жидкостями на основе денатуратов. Половина страны так живет. Причем эта половина отчего-то считает, будто именно водка обеспечивает величие русского народа.

Мыслительный процесс давался Кольке хоть и тяжело, но идеи приходили, одна изощреннее другой. Измотанный дурманом мозг, страшась усиления ломки, работал, что называется, на износ. Казалось, в такие моменты, дай не сведущему в математике Кольке самую сложную задачу и пообещай дозу, и проснется в нем потаенная гениальность. Так неожиданно из вязких воспоминаний выплыло сморщенное личико соседки матери. Варламова Анфиса Евгеньевна проживала одна в двухкомнатной квартире. Сколько Колька себя помнил, она была старой, сгорбленной, сварливой старушкой, с трудом передвигающейся по квартире и почти никогда не появлявшейся на улице, которой предпочитала посиделки на балконе. Ему казалось, что она родилась уже седой и дряхлой. Родственников у нее не было, а из гостей приходили лишь социальные работники. Пару раз, еще будучи просто хулиганистым школьником, Колька бегал по ее просьбе в булочную и аптеку. Поразили его тогда картины на стенах комнат, старинная мебель и шкатулка, из которой она доставала деньги.

«А как я про старуху-то забыл? – Неожиданно пришедшая в голову идея заставила его встать. – Одна живет, пенсию почти не тратит… Неужели по старой памяти не займет?»

Колька подспудно понимал, что идет вовсе не в долг брать, тем более что отдавать ему нечем, но не хотел даже думать о том, что решил, с ходу и без всяких размышлений, эту старуху порешить. Он как-то враз проникся к ней острой ненавистью и презрением. Заполнив его собой, эти чувства не оставили места ни для жалости, ни для страха в его пустой душонке.

– Ты куда? – удивилась Кома, увидев, как Колька торопливо надевает на себя спортивные штаны с отвислыми коленками.

– Надо! – боясь тратить последние силы на ответы, бросил он.

– Принесешь? – с затаенной тревогой спросила она.

Он промолчал.

– Коля!

– Ну, чего тебе?!

– Ты не пропадай, – простонала Кома. – Плохо мне.

– Не пропаду, – пообещал Колька.

## Глава 2

Штат Альберта, Канада. Наши дни

Размышляя, что на этот раз соврать деду, Виктор не спеша поднимался по широкой мраморной лестнице. На душе было тоскливо. Отчего-то всегда, когда он появлялся в стенах хосписа, ему начинало казаться, будто кто-то смотрит в спину. Несмотря на огромные окна, обилие цветов, светлые тона мрамора и пластика, здесь все казалось каким-то холодным, чужим и мрачным, так бывает, наверное, лишь в залах прощания крематориев. Каким бы торжественным ни было их убранство, человеческое отчаяние и страх незримо довлеют над всеми другими чувствами. Впитавшие горечь переживаний потолки и стены давили своей незримой массой, и ему всегда хотелось побыстрее уйти отсюда.