# По небу полуночи ангел летел… Рассказы и афоризмы вчерашнего дня

Саша Игин

Представленные рассказы участвовали в различных литературных конкурсах. Все они отмечены всевозможными наградами. Некоторые из них опубликованы в «Российской газете», другие в литературных сборниках в Германии, Польше и Чехии. Афоризмы в сборнике появились не случайно. Для меня каждый афоризм представляет собой сжатую квинтэссенцию большой литературы. Литературной полифонии всех жанров и направлений…

© Саша Игин, 2020

ISBN 978-5-4498-0120-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## К МОЕМУ ЧИТАТЕЛЮ…

Я, Саша Игин, – часть целого, которую

мы называем Вселенной.

Куцый фрагмент в пространстве и времени.

Я ощущаю себя, свои мысли и эмоции

как нечто отдельное от всего

чувственного мира, что является своего

рода оптическим обманом.

Эта иллюзия стала темницей, ограничивающей

меня мирком собственных желаний и

привязанностью к узкому кругу близких мне людей.

Моя задача – освободиться из этого узилища.

Расширить сферу своего участия в создании

цельного, уникального мира каждого,

кто полюбит меня, и кому я подарю своё сердце.

Никто не сможет выполнить такую задачу до конца.

Но уже сама попытка постичь эту цель,

станет частью освобождения

и основанием для внутренней уверенности.

P.S. Искренне ваш, Саша Игин, – часть целого…


## ПО НЕБУ ПОЛУНОЧИ АНГЕЛ ЛЕТЕЛ…

> Его улыбка, чудный взгляд,

> Вливали в душу хладный яд.

> А. С. Пушкин

Рафаэль. Ангел Воскрешение Христа. 1499—1502 гг.

В центре Москвы, по улице Большая Дмитровка, двигалось очень хрупкое и нежное, при этом не зависящее ни от веса, ни от размера одежды, создание. Аннушка Киреева, а это была она, несколько минут тому назад вдрызг разругалась со своим любовником Васо Ломтатидзе, с которым встречалась два года.

Пальто кислого цвета незрелого яблока, шейный платок и перчатки желто-зеленого тона летнего пляжа на лесном озере, светились на ней, будто пронизаны солнцем.

Вся эта палитра цветов в одежде плавно перетекала из одного в другой и заканчивалась светлым пятном высветленных природой золотистых прядей и кончиков волос, выгоревших до желтизны. Волосами завидного цвета, который другим женщинам достается ценой месячной зарплаты и часами, просиженными у парикмахера.

Первое, что бросалось в глаза – это цвет кожи. Почти прозрачная, очень светлая, как будто светящаяся изнутри, кожа как у вампира. – Её дед, профессор, потомственный хирург Боткинской больницы, Киреев, замечал с любовью, – у тебя, Аннушка, кожа цвета слоновой кости.

Легкий, выступивший румянец, розоватого персикового отлива на веснушечном лице, говорил о взволнованном состоянии девушки. Случайный прохожий, заглянувший под капюшон в её светлые глаза, выделенные омарово-красным цветом, увидел бы в них отражавшееся голубое небо, зеленое дно моря или золотистый цвет заката.

Меж тем, когда Анна вышла от Васо из гостиницы «Пламенная Колхида», где её приземистый и толстый кавалер трудился заведующим, было сумрачно, серо и пасмурно. Собирался дождь. Ветер гонял облака по небу. Недолго. Не прошло и секунды, как небо затянуто тучами, пошел дождь. При этом дождевые облака расположились в форме, очень напоминающей огромную птицу или парящего в небе ангела.

– Весенний ангел мокнет под дождем!? Некрасиво волочит растрепанные крылья? – Анна рассмеялась. – Чуда сегодня мы не дождемся. Кому расскажи, что весенний ангел вдруг не смог взлететь, не поверят. Но и куда ты теперь бредешь один, не замечая людей, бедолага? Ну, чисто растрепанный воробей! Заходи ко мне на чашку чая, вместе погрустим.

– Я пригласила его на чай! – Она позвонила Кирееву в больницу.

– Дед всполошился: – вспомни, как пушкинский Дон Гуан пригласил на свидание статую командора. Я, внученька, думаю, это была неуместная шутка.

– Анна рассмеялась: – дед, ты можешь мне верить, не верить, но я не шутила. Я теперь готова встречаться хоть с кем: – хоть с ангелом, хоть с чертом. Только не с Васо, этим гурийцем из Поти. Представляешь, что он сегодня вытворял, когда мы пили чай? То из водяного пистолетика меня обрызгает, то из детского лука в лицо выстрелит. И, взгляд у него был совсем не детский. Это он, скорее Демон, нежели мой приглашенный гость.

***

Когда Анна, скинула с себя верхнюю одежду, в прихожей зазвонил телефон. Трубка рыдала голосом Васо. Отключив аппарат, Анна направилась на кухню. Войдя, оцепенев, замерла. Круглый заварочный чайник, накрытый цветастым полотенцем и две чайные чашки, из которых вился дымок, стояли в центре стола. За столом, в окружении невиданных цветов, трагически сцепив руки, сидел странный юноша. Во рту у него, словно зубочистка, торчала большая кубинская сигара.

Сразу понять: – кто он? откуда? – было невозможно. Его безрадостный и печальный взгляд, пронзая старый кухонный гарнитур, упирался где-то в районе плинтуса. За спиной, на стене вместо обоев с абстрактными мотивами, поклеенных там со времен царя гороха, высилась величественная гряда Гурийских гор, своими верхушками утопающая в серовато-белой вате кучевых облаков. Тело юноши, в алом закате, было словно соткано из кристаллических граней. Это делало его похожим на героя витража или панно, нарисованного художником с помощью плоских мазков, выполненных мастихином. Анне он напомнил Демона Врубеля. – В голове зашумело – Он был похож на вечер ясный: Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!

– Кто вы? – выдохнула девушка.

– Внезапно, оказавшийся рядом с ней, незнакомец прошепелявил:– Падший ангел, лишившийся милости Господа нашего.

– Демон? – она, отстранившись, мягко проговорила, – бес.

– Не услышав ответа, помолчав, добавила: – моя мама считает вас, злыми слугами Сатаны, обитающими в аду, способными только бродить по миру и выискивать склонные к падению души. Если Вы пришли по мою душу, то я вам заявляю, – ко мне рано. Хоть у меня в сердце между Богом и дьяволом ведётся «невидимая брань», я чувствую, – с вами мне не по пути. С Богом – да! Вот придет он ко мне сам и скажет: – иди, – я и пойду.

– Сам Бог не придёт, – юноша прервал монолог Аннушки, – И на недоуменный взгляд девушки, тихо добавил, – он доверяет нам, ангелам, донести волю Свою. Такой порядок установлен Творцом, чтобы не нарушать свободы людей, не способных выдержать личного явления Бога во всей Его славе. – Говоря это всё тихим вкрадчивым голосом, юноша мало-помалу приближался к девушке.

Почувствовав опасность, Анна попыталась оттолкнуть его от себя. Не встретив препятствия в виде белкового тела, её руки провалились в пустоту. Вакуум, как будто только этого и ждал: вздрогнул, оживился.

Всё начало тонуть в сиреневом мареве. Мутный туман заполонил комнату душным и нетающим облаком. В молочной взвеси стали стираться чёткие черты юноши. Когда Анна попыталась открыть окно и прыгнуть в вату с высоты, что-то невидимое вцепилось в её руки и ноги. Она закричала, но спёртый воздух, запаха тухлых яиц, не пропускал звуки. Из коридора потянуло горьким миндалем, вперемежку с цитрусом и сероводородом. На секунду комната превратилась в самое холодное место во Вселенной.

Аннушка, оглядываясь, попыталась пуститься в галоп, но в следующую минуту ощутила, как сотканные из кристаллических граней, пальцы юноши, сомкнулись на её шее. Появились небольшие кровоподтеки овальной формы, числом от шести до восьми. На фоне кровоподтека образовались дугообразные ссадины от ногтей.

В глазах потемнело. Дыханье стало реже. И, захрипев, Анна завалилась на пол. Воцарилась звенящая тишина. Притих даже в коридоре любитель выводить рулады, волнистый попугайчик Кеша.

***

В голове у Анны кружилось. В глазах туманилось, словно нёбо залепила плоть. Телесность, превратившаяся в слизь, била в ноздри молоком и потом. Что это: – запах всего человечества?

– Её мозг, взывая к небу, плевался на дыру в человеческой ткани, всю в рубцах и язвах, – получите!В голове, словно в калейдоскопе, кружилось: – ан—гел; гел—ан; де—мон; мон—де.

В секунду сознания увидела, словно наяву: как старец в постели обгадился; старуха—ночь вымарала мочой белоснежную простыню; солнышко радостно взошло, восхищаясь смертью звёзд. Кто—то проблевался кровью, осушив кишечник.

Все шло к самоуничтоженью.

Перед глазами Анны замельтешило прыщавое, гнилозубое существо. По его срамным действиям виделось – существо это мужского рода. По горящему взору, раскосым глазам и недовольным выражением на лице, читалось, – мнит он себя богом. Понять косой он или безглазый было невозможно. Улыбка на лице расплывалась из-за заячьей губы, а когда простынь соскальзывала с тела, бросалось в глаза, что он был без яиц. И, почему—то предлагал всем понюхать его пальчики.

– Ах, белые голуби, – девушка всхлипнула, – как не хватает вас! Паренье! Вдохновение! Полет!! Черновик будней. Бог привязан к пошлости и гадости. Как бубенец. Звенит на всю Москву.

– Анну пробила дрожь: – О, добрый пастырь наш! О, чувство сопричастности Творенью! Хомячку. Чуть ветер и тошно без хомячка. Жизнь и смерть. Оплодотворение и рождение. Комочек слизи в теплом, срамном месте. Тайна наших животворящих соков.

Слова закончились, и всё завертелось, замелькало перед глазами: листки водоросли, холмики дюны, оторванные головы стрекоз, оторванные крылья чаек. И далеко вроде, а страданий так много. Презренные влюбленные, насмешники, несчастные, умирающие от тоски и надежды поближе, а тоска та же.

Ну, вот и долгожданная, томительная бухта. Глухой сон леса. Звезды – расползающиеся как тяжелые комья снега. Леопард прыгает бесшумно сквозь деревья. Всё – берег. Бессмертно зовущее море. Своим вечно открытым и беззубым ртом.

***

…У лежащей на полу Анны, в голове торчали две стрелы, пришлепнутые ко лбу резиновыми присосками. Рядом с телом валялся детский лук, с порванной тетивой и несколько белых пёрышек от крыльев крупной неизвестной птицы.

Ровно в три час сорок минут, появившийся из коридора котик, по кличке «Красноармеец», осмотрев внимательно развернувшуюся перед ним панораму, начал играть с перышками. Загнав их все под диван, успокоился. Сделав потягушечки, зевнул, и, с чувством исполненного долга, отправился досматривать сон. Грёзу, прерванную осторожно захлопнутой входной дверью.

Вслед ему из разомкнутых век внимательно смотрела, бездвиженно лежащая на полу, Аннушка. И лишь, когда из коридора послышался чирикающий голос попугайчика Кеши, выводившего рулады: –  – её стеклянный взгляд, сотканный из кристаллических граней, вздрогнул, заискрился и ожил… По небу полуночи ангел летел, И тихую песню он пел,


## ШЛАК

Альберт Лефевр. После работы. 1885.

– Мне в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь я – Я! – стану женой вахтёра! – Люся Штерн была в шоке.

– Аскольд, ответь, пожалуйста, – Люся, усадив его на табуретку за кухонным столом, тихо прошипела в лицо, – как это получается, что об этом кошмаре я узнаю не от тебя, а от самой близкой подруги? – Как это так получилось, что за моей спиной только и слышится: – Надо же, Аскольд – то! Вахтёр! – Никогда бы не подумали… А ведь подавал такие надежды…

Для Аскольда Рубиновича Штерна, в его 50 лет, это не было каким-то сюрпризом. Его бывшие сослуживцы, и те, узнав о его новой работе, смотрели на него с брезгливой жалостью.

– Кто-то иронически декламировал вслед: – Жалует царь, да не жалует псарь, – намекая на «Синдром вахтёра» – болезнь, поражающую низшие формы высших приматов.

– Более глумливые и интеллигентные, шутя и толкая в плечо, громко подхватывали строчки из эпического гимна вахтёров «По просьбам трудящихся» Александра Башлачёва: – «Этот город скользит и меняет названия. Этот адрес давно кто-то тщательно стёр. Этой улицы нет. А на ней нету здания, Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтёр».

– На все эти эскапады в свой адрес Аскольд, усмехаясь, говорил жене: -Луция (ему нравилось звать её на латинский манер эстетика в жизни – брезгливость вместо совести. Я думал, что мои друзья, услышав крик боли, постараются подобрать к этому крику музыку. А всё вышло наоборот. ),

***

Сколько помнил себя Аскольд в прошлом веке, он только и делал, что вкалывал с утра до утра, начальником отдела сбыта в одной серьёзной компании.

– Люся (его первая любовь, и как казалось, на все времена), спокойно замечала: – Да, вы Аскольд Рубинович, – шлак!

– Он пытался бунтовать: – я строю свою карьеру и зарабатываю деньги.

– Люся, также спокойно, резюмировала: – Карьеру строят другие, а ты, Аскольдушка, после очистки от ценных компонентов своей личности, отправляемых в отвал, превращаешься в побочный продукт, шлак.

…Аскольд Рубинович Штерн всю жизнь продавал. Продавал ночью, продавал днём. Товары, услуги, движимое и недвижимое имущество и, что-то там еще, что продавалось. Продавал, когда бодрствовал и когда спал. И, даже, когда занимался сексом с Люсей, тоже продавал.

На работе – постоянная конкуренция, гонки «на выживание». Дома – жена, красавица – Людмила, Люся, Луция, и… вездесущая, набившая оскомину, «бытовуха».

В какой-то момент наступила точка невозврата, выразившаяся в странном диагнозе врачей. Застрявшему на несколько дней в больнице Аскольду, объяснили его состояние как «профессиональное выгорание».

***

Когда он рассказывал Люсе о своей проблеме, она качала головой, как болгарская гражданка из стороны в сторону, что, тем не менее, означало «да»!

К этому времени, Аскольд уже точно знал, что профессия продажника, наряду с – учителями, менеджерами и полицейскими, входит в первую четвёрку предрасположенных к эмоциональному выгоранию. Лично он сверкал как комета Галлея!

А в башке булькала сплошная каша из цитаты: «Проблема крысиных бегов в том, что даже если ты прибежишь первым, ты по-прежнему крыса».

***

На работе периодически лихорадило. С попаданием компании в «зону турбулентности», у Аскольда начались проблемы. Пара месяцев метаний и попыток остаться на плаву, не привели ни к чему. Он оказался на улице. Поиски работы затягивались. Настоящих предложений не было. Через полгода закончились деньги. И Аскольд, плюнув на все условности мира, устроился… вахтёром в районную поликлинику. Район выбрал подальше от дома (соседи увидят, – стыдно!). Зарплата только-только на прокорм. График удобный – сутки через трое.