Алан Карлсон
Шведский эксперимент в демографической политике. Гуннар и Альва Мюрдали и межвоенный кризис народонаселения

© 1990 by Transaction Publishers

© АНО «ИРИСЭН», 2009.

От издателя

Социологическую серию ИРИСЭН продолжает книга Алана Карлсона «Шведский эксперимент в демографической политике». Ее автор – один из ведущих консервативных социологов и политологов США, заслуженный профессор политических наук Хиллсдейл Колледжа и президент Говардовского центра семьи, религии и общества.

Предлагаемая вниманию русскоязычного читателя работа посвящена одному из ключевых эпизодов в истории западной социологии и общественных наук в целом – началу шведского эксперимента по построению гуманного социалистического общества, основанного на идеалах разума, науки, социальной защищенности и свободы самореализации личности. В этом движении, начавшемся в 30-х годах прошлого века, большую роль сыграли тогдашние передовые наработки социальных наук, которые через посредство выдающихся ученых и общественных деятелей Альвы и Гуннара Мюрдалей были встроены в процесс принятия политических решений. Автор подробно рассматривает как сами эти идеи, так и политические перипетии, в ходе которых они стали превращаться в «материальную силу», радикально преобразившую общество.

Исследование Алана Карлсона представляет значительный интерес по целому ряду причин. Прежде всего, оно кратко и емко показывает внутреннюю логику формирования современного «государства всеобщего благосостояния», или «социального государства», – каким образом одни меры государственной социальной помощи порождают потребность в других и как все это в конце концов приводит к тотальному правительственному контролю над жизнью и судьбой граждан и к разрушению традиционных общественных институтов. Эта внутренняя логика описывается не абстрактно, а на материале конкретных исторических событий. В этом отношении данная книга хорошо дополняет работу Пола Готфрида «Странная смерть марксизма»[1], выходящую одновременно в рамках нашего проекта, в которой описывается идеологическая эволюция, сопровождавшая становление и рост современного европейского «государства благосостояния».

Не менее важно и интересно описание того, каким образом теоретические идеи и «институциональная логика» пробивали себе дорогу в конкретной парламентской и правительственной политике Швеции, каким образом и под воздействием каких аргументов и обстоятельств вырабатывался консенсус различных политических сил. Этот материал представляет не только исторический интерес, но и весьма поучителен с точки зрения современной политики. К этому примыкает и важная тема, которая проходит красной нитью через авторское изложение – тема роли личности в истории. Создание шведского государства благосостояния является ярчайшим примером того, как небольшая группа талантливых и энергичных интеллектуалов может решающим образом повлиять на судьбу своей страны.

Наконец, есть и еще одна, самая важная причина того, что книга «Шведский эксперимент в демографической политике», вышедшая 19 лет назад, остается актуальной в наши дни. Она состоит в том, что «шведская модель» была и остается образцом последовательно реализованного проекта современного государства благосостояния. Логика функционирования и эволюции этого института ничуть не изменилась с 30-х годов XX в. Поэтому все интеллектуалы и политики, ставящие перед собой задачу его поддержания, неизбежно встают перед социальными дилеммами, с которыми столкнулись шведы более 70 лет назад.

Русское издание книги Алана Карлсона «Шведский эксперимент в демографической политике» с любезного разрешения автора дополнено его обзорным эссе, посвященным проблемам и дилеммам современного государства всеобщего благосостояния (социального государства) в сфере семейной политики. Хотя эта работа включена в качестве послесловия к книге, она представляет и самостоятельный интерес.

Мы рассчитываем, что книга Алана Карлсона будет полезной и интересной для российских социологов, демографов, а также для всех, интересующихся социальной политикой или работающих в этой сфере.

Валентин ЗАВАДНИКОВ,

Председатель Редакционного совета

Февраль 2009 г.

Моим родителям

Благодарности

Моя работа о Мюрдалях и об истоках шведской семейной политики началась с работы над диссертацией на историческом факультете университета Огайо. Я должен поблагодарить моего профессора Карла Густавсона, который направлял и подбадривал меня на этом этапе проекта.

Работая в Швеции, я получал полную поддержку работников Архива рабочего движения. Особого упоминания заслуживают Стеллан Андерссон, архивист коллекции Мюрдалей, вместе со Свеном Боденом и Евой Карлссон. Я благодарен Оргкомитету Социал-демократической рабочей партии и социал-демократической фракции парламента за разрешение ознакомиться с материалами ограниченного доступа. Мою работу с документами Шведского национального архива направляла Анн-Катрин Хатье, которая и сама изучает данный круг вопросов. Мои коллеги по Рокфордскому институту, и прежде всего Брюс Кристенсен и Томас Флеминг, помогли мне сформулировать собственное понимание подлинного значения и значимости шведского эксперимента. Хейди Брадфорд координировала машинописные работы.

Я безмерно признателен моей жене Элизабет за ее помощь и поддержку на всех этапах проекта и за то, что она неустанно подбадривала меня, когда я поддавался хандре. Наконец, я должен поблагодарить моих родителей, которые убедили меня, что все это стоит труда, и которым я и посвящаю эту книгу.

Введение

Шведские дебаты 1930-х годов по «вопросу народонаселения» представляют собой первое решительное вторжение современной социальной науки в процесс формирования государственной политики. Вооруженные новыми методами статистического анализа, Альва и Гуннар Мюрдали использовали резкое падение рождаемости в Швеции для обоснования новой фазы социальной реформы, ставшей беспрецедентным вмешательством демократического правительства в доселе частные вопросы пола и сексуальности, и нового понимания отношений между человеком, семьей и государством. Использовав убедительные аргументы и политический нажим, Мюрдали сумели перехватить инициативу в демографическом вопросе у консерваторов и националистов, и поcтавили его на службу целям социализма. Всего за четыре года они сумели воплотить в реальность бóльшую часть своих идей, преобразовав природу шведского государства. Это был интеллектуально-политический подвиг, имеющий мало аналогов. Как модель использования социальных наук в политических дебатах их труд до сих пор является образцом для подражания, который и поныне вдохновляет и прельщает современных политиков.

Сегодня Швеция служит моделью современной семейной политики для всего мира; это страна, признавшая необходимость преобразовать общество ради воплощения в жизнь идеала равенства полов и полной индустриализации социальной жизни. В частности, американские политические аналитики видят в Швеции образцовую модель организации центров дошкольного воспитания, прогрессивного школьного образования, оплачиваемого отпуска отца или матери по уходу за детьми, пособий на детей и детского здравоохранения, которая дает возможность совместить стремление и к поддержанию рождаемости, и к равенству полов. И по своей идеологии, и даже в деталях шведская модель восходит к тому, что было заложено Мюрдалями. Любопытно, что в межвоенный период для самих Мюрдалей источником вдохновения, образцом активной позиции социальной науки и соблазнительных политических идей служили США. Заимствованные оттуда методы опросов, демографической статистики и социологического анализа придали новую силу политической аргументации и помогли полностью отмести традиционалистские настроения. Но и мрачная сторона современной Швеции – наступивший вследствие всего этого распад социальных связей – отчасти точно так же происходит из плохо понимавшейся то время слабости использованных ими данных социологии.

Опыт Мюрдалей бросает яркий свет на вопрос о роли отдельного человека в политических переменах. Является ли деятельность каждого политика отражением широких общественных и интеллектуальных тенденций, сопротивление которым бессмысленно и бесполезно? Или исполненный желания действовать человек может, опираясь на силу идей, изменить путь развития общества или страны?

Новейшие истолкователи шведских демографических споров видят в Мюрдалях главным образом популяризаторов уже распространенных в то время политических идей, вставших на службу непреодолимых изменений в организации общественной жизни. Например, историк Анн-Катрин Хатье уверена, что Мюрдали просто воспользовались существовавшими политическими теориями и вовсе не заботились об изменении роли женщин и сексуальной жизни, так что все перемены в этой области стали результатом социально-экономического развития. Анн-Софи Кальмарк, рассуждая о последствиях принятой в 1930-е годы политики повышения рождаемости, описывает изрядную путаницу в вопросе о целях, средствах и результатах, склоняясь к мнению, что историческое развитие шло независимо от идей и политики. В своем дерзком анализе упадка семьи в современной Швеции социолог Дэвид Попоноэ подчеркивает первостепенное значение социально-экономических тенденций, породивших то, что он называет «постнуклеарной семьей». Высказываясь достаточно осторожно, он тем не менее показывает, что участие Мюрдалей было по сути лишь затейливой рябью на приливной волне исторических перемен[2].

Однако при внимательном изучении Мюрдалей как исторических деятелей открывается иная картина: приложенные ими интеллектуальные усилия, а также политический и институциональный опыт изменили направление развития их общества. Ни порицаемые ими тенденции, ни предлагавшаяся ими политика, ни достигнутые ими результаты не были непреложным итогом исторического процесса. Мюрдали использовали силу идей, чтобы направить Швецию по радикально новому пути. В своем стремлении к социальной революции они исключили другие варианты и возможности развития, в результате став основателями постсемейного государства благосостояния.

Участие Мюрдалей в шведских дебатах и масштаб их влияния следует рассматривать еще и в контексте страхов по поводу демографических проблем, охвативших европейцев в межвоенные 1919–1939 гг. Тогдашняя политика прямо-таки зациклилась на перепадах демографического давления. Например, в значительной части Восточной Европы сохранялся высокий уровень рождаемости. Такие страны, как Польша, Словакия, Югославия, Румыния, Греция, Италия не знали, что делать с растущим числом безземельного сельского населения и с промышленностью, не способной, как казалось, разрешить эту ситуацию. Проблема явного «перенаселения» привлекала большое внимание[3], осложняясь тем, что в возникших после войны государствах Центральной и Восточной Европы существовали значительные этнические меньшинства, отличавшиеся более высоким и политически взрывоопасным уровнем рождаемости[4].

В то же время народы Западной и Центральной Европы, Британское содружество наций и Северная Америка столкнулись с совершенно иной проблемой – с резким и явно ускорявшимся падением рождаемости с перспективой «депопуляции». В этот период были предложены новые демографические показатели, и в частности чистый коэффициент воспроизводства населения, которые привлекли внимание к сокращению числа детей. С конца XIX в., а особенно быстро после 1918 г. в Западной Европе развивается и крепнет движение, нацеленное на обеспечение политической поддержки семьи и высокой рождаемости.

Везде имелись свои местные и национальные особенности, но в целом мотивы авторов и организаций, участвовавших в движении за повышение рождаемости, были общими. В их основе лежали националистические и даже «племенные» эмоции. После полутора столетий непрерывного роста населения и демонстрации расовой жизненной силы многие европейцы посчитали тяжкой и унизительной перспективу сокращения и старения населения, притока «цветных» иммигрантов, смешанных браков и утраты национальной и расовой чистоты. В этот период в соответствующей литературе открыто обсуждается вопрос об упадке белой расы и неизбежности ее поглощения черными и цветными. Широко распространились страх и мрачные предчувствия[5].

С этим была связана тема озабоченности геополитическими последствиями старения и падения численности населения. Для немецких и скандинавских авторов источником угрозы были быстро растущие славянские народы на востоке. Перед британской и французской империями встал вопрос об их способности сохранить свои заморские владения в условиях быстрого умножения численности колониальных народов. Францию тревожила демографическая угроза со стороны Германии[6].

Третий общий мотив был экономическим. В отличие от неомальтузианцев, предсказывавших, что понижение численности населения приведет к повышению среднего уровня жизни, европейские борцы за повышение рождаемости доказывали, что по мере старения населения расходы на социальное обеспечение и здравоохранение будут расти и лягут на плечи численно слабеющего экономически активного населения. Они также указывали, что пожилые люди потребляют меньше, что ведет к сокращению спроса, к падению темпов прироста основного капитала и к общему сокращению хозяйственной деятельности. Падение численности населения приведет к экономическому кризису – после 1929 г. этот аргумент звучал особенно весомо[7].

Анализ причин падения рождаемости тоже имел общие черты. В межвоенный период большинство сторонников повышения рождаемости усматривало главную причину его снижения в духовном упадке Запада. Во всем была виновата буржуазная мораль среднего класса с характерным для нее стремлением к личному успеху, жаждой чрезмерной роскоши, индивидуалистическим эгоизмом и нежеланием идти на жертвы ради детей. Неомальтузианская пропаганда противозачаточных средств как средства борьбы с бедностью и эмансипация женщин вызывали презрение. При этом в бедности, отсутствии жилья, безработице и распаде расширенной семьи исследователи видели всего лишь второстепенные причины, хоть и заслуживающие порой внимания[8].

Что касается конкретных политических мер, то сторонники повышения рождаемости призывали государство вознаграждать тех, кто проявляет социальную ответственность, и наказывать неженатых и бездетных. Они выступали против работы замужних женщин по найму и поддерживали политику, целью которой было удержать или вернуть женщину к традиционной роли жены и матери. Не доверяя городу и не любя все городское, они призывали людей переселяться в «зеленые пригороды», чтобы придать новую энергию селу и аграрному сектору. Сторонники повышения рождаемости обычно были противниками добровольной стерилизации генетически здоровых индивидов. Они поддерживали законы, запрещавшие половое воспитание, продажу или использование противозачаточных средств и аборты.

Позитивные социально-политические меры обычно включали введение или увеличение семейных налоговых вычетов, введение особого налога на холостяков и бездетных, установление выплат за рождение детей и кредитов новобрачным, пособия для семей с тремя и более детьми, надбавки к заработной плате или введение выплат в соответствии с числом детей, использование таких моральных стимулов, как медали многодетным матерям; программы предоставления жилья многодетным семьям и пропаганда, подчеркивающая ценность для нации семейной жизни и детей.

Во Франции и Бельгии в движении за повышение рождаемости были и демократические, и католические группы. Ассоциации многодетных семей, обычно связанные с церковными приходами, к 1920 г. слились в мощные общенациональные лобби, боровшиеся за предоставление многодетным семьям пособий и налоговых льгот. Католические лидеры опирались на папские энциклики «Rerum Novarum» и «Quadragesimo Anno», которые благословляли усилия государств по перераспределению дохода в пользу многодетных семей. Успех, которым движение гордилось больше всего, заключался во всеобъемлющей системе семейных пособий, установленных сначала в добровольном порядке на уровне отраслей, национализированных в 1930-е годы, а впоследствии превратившихся в общенациональную систему[9]. Фашистская Италия пристегнула движение за повышение рождаемости к своей борьбе с гедонизмом и за возрождение духовной силы западного человека. Государство обложило холостяков внушительным налогом и обеспечило многодетным семьям право бесплатного проезда, льготы по оплате коммунальных услуг, преимущества при найме на работу, женские консультации, гарантированные отпуска по беременности и родам, оплачиваемый в двойном размере восьмидневный отпуск новобрачным и программу семейных пособий[10].

Забота о поддержании рождаемости не обошла стороной и Веймарскую Германию (к примеру, в конституции 1919 г. содержалось несколько уважительных упоминаний о семье и многодетных семьях), где демократический режим предоставил налоговые и иные льготы семьям с пятью и более детьми. Несмотря на это, в 1928–1933 гг. рождаемость в Германии резко упала, что способствовало нагнетанию панических настроений и пессимизма, охватившего Германию в эти годы. Вскоре после того, как в 1933 г. к власти пришли национал-социалисты, министр внутренних дел Вильгельм Фрик призвал к перестройке всей политической системы и подчинению ее задачам демографической политики. Особую известность получил принятый в июне 1933 г. закон о ссудах новобрачным, по которому «расово приемлемые» пары могли получить кредит в размере 1000 дойчемарок на покупку мебели и обзаведение хозяйством, причем с рождением каждого ребенка прощалась четверть основной суммы долга[11].

Тем временем в Англии озабоченность убежденных империалистов вопросами повышения рождаемости наткнулась на требования сторонников евгеники и на классовые различия в уровне рождаемости. В то время как организованная в частном порядке Национальная комиссия по уровню рождаемости в своем докладе за 1916 г. предостерегала от опасности прекращения роста населения с точки зрения национальных интересов, другие обращали внимание на «вымирание высших классов» и беспорядочное размножение «низших»[12]. В Великобритании серьезные дебаты о «прожиточном минимуме» и пособиях на детей редко затрагивали вопрос о повышении рождаемости, поскольку рассматривались как элемент политики социального обеспечения[13].

Вопрос рождаемости породил интеллектуальную тревогу и политические решения во многих других европейских странах[14], в том числе в Швейцарии, Австрии, Голландии, Эстонии, Латвии, Венгрии, Испании и Болгарии. Сходные опасения дали о себе знать в Канаде, Австралии и США[15]. К середине 1930-х годов создалось впечатление, что все европейские народы вот-вот рухнут в пропасть демографического кризиса.

Вот в эту бурлящую идейно-политическую среду и вмешались в 1934 г. Альва и Гуннар Мюрдали, предложившие свой, уникальный подход к демографической проблеме. Мюрдали разделяли обеспокоенность других борцов за повышение рождаемости поддержанием расовой или этнической однородности, национальной обороной и негативными психологическими и демографическими последствиями сокращения численности населения. Они объявили своей целью повышение уровня рождаемости в Швеции на 40 % и отстаивали масштабное государственное стимулирование браков и рождаемости.

Но в остальном Мюрдали не соглашались с борцами за повышение рождаемости. Занявшись причиной снижения рождаемости, они отвергли идею о «духовной слабости западного человека» как анахронизм, выдвинув на передний план изменившееся в материальное положение семей, у которых пропало желание рожать детей. Они с энтузиазмом подхватили лозунг о «женской эмансипации» и другие феминистские сюжеты, заклеймив домохозяек как старомодных приживалок. Если другие борцы за рождаемость мечтали о переустройстве сельской местности и пригородов и создании там семейных гнезд, то Мюрдали прославляли городскую жизнь как неизбежное и желанное будущее. Еще скандальнее было то, что они потребовали введения в школах программы полового воспитания и широкой продажи противозачаточных средств. Если на континенте борцы за рождаемость с тоской вспоминали о лучших временах, то Мюрдали призывали ускорить приспособление к современности, видя в этом единственную надежду семей и детей. Идеологически они стремились – не больше и не меньше! – примирить меры по увеличению рождаемости и национализм с неомальтузианством, социализмом и феминизмом.

Настоящая книга, которую можно назвать интеллектуально-политической биографией, посвящена влиянию личной идеологии на науку об обществе, а социологов – на государственную политику. Деятельность Мюрдалей в ней рассматривается в двойной перспективе: как специфическая реакция на общеевропейскую проблему и как целостная сила, способствовавшая становлению современного шведского государства благосостояния. В книге приводятся сведения об истоках, содержании, политической реализации и долговременном влиянии уникальной совокупности идей, созданных, заимствованных и адаптированных двумя людьми. Если не считать революций и войн, наше столетие не знает лучшего примера того, как сила идей и человеческой воли меняют ход национальной истории.

В главе 1 дается обзор демографической, интеллектуальной и политической ситуации в Швеции, где Мюрдали развернули свою деятельность. Глава 2 прослеживает истоки интеллектуального арсенала Мюрдалей через анализ влияний, формировавших их мышление и карьеру до 1934 г. Сами новые идеи и доказывающие их аргументы изложены в главе 3. Следующая глава описывает политические дебаты, вспыхнувшие в Швеции в 1934–1935 гг. Глава 5 рассказывает о чрезвычайном интеллектуальном влиянии Мюрдалей на созданную в 1935 г. Комиссию по народонаселению, а также на связанные с ней государственные и частные организации. Глава 6 отслеживает политические отклики и развитие новых направлений политики в 1936–1938 гг. Последняя глава формулирует выводы о способности идей, связанных с современными социальными науками, влиять на людские дела и содержит предположения о том, как шведские дебаты 1930-х годов могут получить второе рождение в дебатах об американской внутренней политике на 1990-е годы.

Глава 1
Социальная и идеологическая обстановка

Мюрдали со своим новым подходом к проблеме падения рождаемости появились на уже основательно заполненной шведской сцене, выдержавшей шестьдесят лет энергичных споров о политическом смысле демографических изменений.

Для полноты картины важно учитывать и значительные экономические перемены. В начале XIX в. в Швеции посредством огораживания общинных полей была разрушена старая система сельского хозяйства. В тот период Швеция, которую нередко и весьма точно называли «укрепленной хижиной», испытывала застой заработной платы и явное обострение нищеты в сельской местности. Но фундамент нового экономического порядка был уже заложен. В 1846 и 1864 гг. парламент принял законы, отменившие систему гильдий и упростившие регламентирование промышленности. Закон о бедных 1847 г. превратил помощь беднякам из благотворительной милостыни в упорядоченную систему общественного призрения. В Швеции началась эпоха буржуазного либерализма, продлившаяся с 1850 г. по 1930 г.

В период 1850—1870-х годов в ответ на общий подъем хозяйственной деятельности в Европе в Швеции началось расширение лесозаготовительной и лесопильной промышленности. Но настоящая индустриализация началась только в 1870-е годы, сопровождаясь хорошо известными явлениями – обезлюдением сельских районов, урбанизацией и массовой эмиграцией. В то же время в городской культуре на первый план вышли интересы деловых кругов и буржуазная сентиментальность. Еще в 1870 г. 72,4 % шведского населения проживало в сельской местности. К 1880 г. эта доля упала до 67,9 %. И это было только началом процесса миграции из деревни. К 1910 г. в сельской местности проживало уже менее 50 % населения страны[16].

Миграционные потоки, и прежде всего молодежи, направлялись в города и в Северную Америку. В 1900 г. 21,5 % шведов были горожанами. К 1935 г. таковых стало 34 %[17]. Эмиграция в Северную Америку началась еще в 1840-х годах, но массовый характер приобрела только к середине 1860-х годов. За период 1840–1930 гг. около 1,1 млн шведов – примерно четверть населения страны – перебрались в Северную Америку, а пики миграции пришлись на 1866–1874, 1878–1884, 1896–1893, 1902–1907 и 1924–1926 гг.[18]

Массовой миграции способствовал ускоренный рост населения Швеции, которое удвоилось за 1720–1840 годы и еще раз удвоилось к 1930 г. До 1800 г. общие показатели рождаемости и смертности почти не менялись, но относительно мирное столетие после 1700 г. ознаменовалось уменьшением числа катастрофических всплесков смертности, что и отразилось в неуклонном росте населения. Общий коэффициент смертности начал уменьшаться в Швеции после 1800 г. и от среднегодовой величины 28,4 на 1000 жителей в 1801–1810 гг. снизился до 21,7 в 1851–1860 гг., до 15,5 в 1901–1905 гг. и до 12,1 в 1926–1930 гг. При этом, в соответствии с классической моделью демографического перехода, рождаемость оставалась стабильной и даже выросла от 30,9 на 1000 населения в 1801–1810 годах до 34,6 в 1821–1830 гг. и все еще составляла 29,1 в 1881–1890 гг.

Однако после 1890 г. рождаемость в Швеции начала снижаться так же, как снижалась смертность на протяжении всего XIX в. Она упала до 26,1 в 1901–1905 гг., до 21,2 в 1916–1920 и до 15,9 в 1926–1930 гг. В 1933 г. общий коэффициент рождаемости достиг в Швеции 13,8 и стал самым низким для мирного времени для современной страны. Абсолютное число рождений за год увеличилось с 51 900 в 1721–1840 гг. до 135 800 в 1881–1890 гг. и упало до 87 400 в 1930–1935 гг.

В 1934 г. наблюдатели могли отметить и существенное изменение коэффициентов брачности, брачной рождаемости, внебрачной рождаемости и младенческой смертности в Швеции. Например, коэффициент брачности, отражая модель, общую для стран Северо-Западной Европы, снизился за период 1750–1870 годов наполовину, а к 1900 г. стабилизовался примерно на уровне 60 на 1000. Коэффициент брачной рождаемости (число рождений на 1000 замужних женщин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет), сохранявшийся на одном уровне до 1900 г., с 274 в 1900 г. понизился до всего лишь 114 в 1933 г., т. е. на 60 % всего за 30 лет. При этом коэффициент внебрачной рождаемости (рождений на тысячу незамужних женщин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет) подскочил от 11,0 в 1750 г. до 45,0 в 1912 г., когда началось снижение, и к 1933 г. он опустился до 23,0[19].

Наблюдателей особенно тревожил упадок института брака в Швеции. Если в 1830 г. были женаты 25 % мужчин в возрасте до 25 лет и 48 % в возрасте от 25 до 30 лет, то к 1880 г. эти показатели понизились до 8 % и 40 % соответственно. Аналогичное, хоть и менее резкое падение имело место среди женщин. По общему мнению, до 1850 г. причиной позднего вступления в брак было огораживание общинных земель и распространение мелких индивидуальных фермерских хозяйств, а впоследствии повышение мобильности и неблагоприятное соотношение полов как в сельской местности, так и в городах заставило еще больше ограничивать и откладывать браки.

Более понятной была причина повышения уровня внебрачной рождаемости в период с 1750 по 1912 г. В некоторых сельских районах Швеции существовала достаточно строгая система регулирования половых связей у молодых, вместе с тем допускавшая добрачный секс. Эта практика, известная как frieri – или «ночное ухаживание», – гарантировала, что в случае беременности виновник будет известен и дело почти наверняка кончится свадьбой. Поскольку после 1850 г. жизнь в деревне радикально переменилась, добрачные связи стали более рискованными. После 1912 г. внебрачная рождаемость понизилась, что было результатом распространения знаний о контрацепции и нелегального использования противозачаточных средств.

В конце XIX в. происходили и другие социальные изменения, подготовившие почву для уникальной инициативы Мюрдалей в области демографической политики. Шведское общество, в котором в 1800 г. еще господствовали знать, король, духовенство государственной церкви и жесткая классовая система, постепенно созрело для восприятия новых идей и для народных политических движений. Массовая миграция шведов в Северную Америку после 1845 г. стимулировала мощный приток заокеанских идей и нравов, что разрушающе действовало на традиционный образ жизни. Письма из США, эти бесчисленные Amerikaböker, т. е. «американские сборники», наполненные рассказами о достоинствах свободных и тучных новых земель за океаном, и влияние эмигрантов, которые после десяти или двадцати лет пребывания в Соединенных Штатах возвращались домой в американской одежде, с американскими манерами и презрением к старой жизни, – все это разрушало влияние традиционной народной культуры. С 1840-х и до конца 1920-х годов прогрессистские американские идеи и подход к жизни почти безраздельно владели воображением шведских крестьян и рабочих. Тогда говорили, что дети «растут, чтобы уехать». Как записал наблюдатель в 1907 г.: «Многие побывали в Америке и вернулись – об этом догадываешься, когда идешь по дороге и видишь на полях мужчин в американской одежде и шляпах с полями, одетых как где-нибудь на ферме в Миннесоте. Многие, и молодые и старые, учат английский язык, чтобы было легче, когда они «попадут» в Америку. Все выглядит как подготовка к эмиграции. Такова и цель образования, и на билет в Америку занять денег легче, чем на дорогу в Стокгольм»[20].

Вместе с людьми в страну приходили новые идеи и движения. Например, влиятельное движение «Миссия Завета»[21] обрело законченную организационную форму только в 1878 г. с созданием Шведской конференции «Миссии». Но в США еще девятью годами ранее была организована Шведская евангелическая лютеранская миссионерская ассоциация Чикаго, и американское движение начало присылать в Швецию множество проповедников, которые привлекали людей на свою сторону и спровоцировали позднейший раскол государственной лютеранской церкви. Или вот похожая история. Хотя у ширящегося религиозного неприятия пьянства корни были чисто шведскими, движение за запрет алкоголя сформировалось в шведской общине в Америке, где в середине 1870-х годов был создан Орден добродетельных храмовников (Good Templar Order)[22]. В 1879 г. эта организация пересекла Атлантику и в одном шведском селе был устроен первый из сотен центров Добродетельных храмовников. К 1907 г. в рядах возникшего в Америке Международного ордена добродетельных храмовников состояло более двухсот тысяч шведов, активно боровшихся за запрет продажи пива, вина и крепких спиртных напитков[23].

Во-вторых, эти народные движения – так называли профсоюзы, движения за трезвость, независимую церковь – сами разрушали традиционный жизненный уклад Швеции, пробивая бреши для нового видения жизни и истины. Как объяснил историк Свен Лундквист, они служили инструментами замены «вертикальных лояльностей», коренившихся в Gemeinschaft, т. е. в традиционном обществе, «горизонтальными лояльностями», обычными для Gesellschaft, т. е. для современной модели общества[24]. Эти успешные протестные движения представляли собой фундаментальный вызов традиционным лояльностям, и их успех означал, что среди трудящихся города и села утвердился новый образ жизни. Уже к 1920 г. в этих движениях числилось, по их собственным данным, 830 000 взрослых членов, и многие их участники состояли сразу в нескольких организациях. В городах профсоюзные клубы служили местом отдыха и индоктринации, а в сельской местности помещения Добродетельных храмовников превратились в центры общинной жизни, где люди, решившие воздерживаться от алкоголя, собирались на лекции, танцы и развлечения.

Народные движения способствовали политизации шведского общества. Каждое из них считало, что старое Шведское королевство аморально и что возродить страну можно только с помощью новой нравственности. И каждое предлагало альтернативные «системы нравственности», требовавшие политических реформ. Работа в политических партиях, в движениях трезвости и в независимой церкви давала замечательные плоды в виде продвижения своих кандидатов во Вторую палату Риксдага, шведского парламента. К 1911 г. четверть парламентариев были членами «независимой церкви», а почти ²/3 входили в общество трезвости. Движение за трезвость добилось не только права «местного вето» – возможности запрещать продажу алкоголя с помощью референдума, но и ввело в шведскую жизнь всеобщее избирательное право и прямую демократию[25].

В-третьих, волна религиозного энтузиазма, поднявшаяся в середине XIX в., к 1900 г. выродилась в тяжелый случай секуляризации. Взбунтовавшись против безличной теологии и классовой по своей сути государственной церкви, в 1830— 1840-х годах религиозные миряне обратились к запрещенному законом кружковому изучению Библии и распеванию гимнов. Несмотря на случаи арестов (а возможно, и благодаря им), число таких незаконных тайных собраний множилось, вызвав к жизни секты разного толка. В 1873 г. им удалось-таки продавить через риксдаг закон, даровавший Швеции свободу вероисповедания. Получив новый жизненный импульс от движения за трезвость, в течение следующих 35 лет независимые церкви продолжали расширять свою активность и привлекать новых членов, достигнув пика численности примерно к 1910 г. Однако государственная церковь продолжала претендовать на лояльность подавляющего большинства шведов, и уже в 1880-х годах наблюдатели отметили первые признаки истощения религиозного энтузиазма и нарастающего охлаждения к религии. Преисполнившись решимости не просто сохранить прихожан, но и завоевать их, государственная церковь быстро изменила вероучение в соответствии с модными либеральными принципами: были изданы сборники новых гимнов, новые молитвенники и катехизисы, отвечавшие требованиям пиетистов. Но эта стратегия не сработала. Даже в сельских районах, исторически отличавшихся консервативностью и пылкой приверженностью лютеранству, наблюдатели отмечали рост безразличия к религии, часто приписывая это влиянию импортированного из США материализма. В ХХ в. усиление секуляризации продолжилось, и число еженедельно приходящих к причастию сократилось с 17 % населения в 1890 г. до всего лишь 5,6 % в 1927 г.[26]

Наконец, последствия революции в промышленном и сельскохозяйственном производстве начали разрушать натуральное хозяйство шведской семьи, объединявшей несколько поколений. При всех региональных различиях расширенная семья оставалась общей характеристикой традиционного шведского образа жизни, особенно среди крестьян-землевладельцев. Изучение двух приходов середины XIX в. показало, что почти 2/3 семей прошли через фазу расширенной семьи, когда под одной крышей обитало три поколения (хотя в любой данный момент лишь треть семей можно было отнести к категории расширенных). В таких семьях дети оставались ценным экономическим активом, а сохранение земли для потомства было признанным обязательством старших[27].

К 1890 г., однако, появились признаки ослабления уз привязанности к расширенной семье и наследственному участку земли. Например, к этому году число расширенных семей резко сократилось: теперь 52 % крестьянских вдов жили одни, а столетием раньше таких было всего 25 %. Возможно, это выделение стариков из семьи было связано с растущей практикой undantag, неформального варианта системы пенсионного обеспечения, когда крестьянская чета передавала хозяйство сыну или племяннику с обязательством содержать их до конца жизни. По мере того как сокращалась доля независимых землевладельцев, свою роль могло сыграть и распространение системы statare, при которой землю сдавали в аренду издольщикам. Не менее значительными были последствия того, что у людей исчезало благоговейное отношение к земле, так как старый крестьянский обычай передавать все хозяйство одному сыну стал жертвой притязаний других детей на некоторую часть семейного наследия. Обычным итогом этого была продажа земли с торгов и переезд всей семьи в города или в США[28].

К началу 1930-х годов в центре интеллектуальных споров оказался вопрос о причинах падения рождаемости в шведских семьях. Более быстрое, чем в любой другой стране Европы[29], падение рождаемости в Швеции отчасти можно объяснить необычно низким коэффициентом брачности, а отчасти – стремительной индустриализацией после 1870-х годов. При этом Швеция в годы Первой мировой войны оставалась нейтральной, что позволило ей избежать самых разрушительных социально-экономических последствий. Да и Великая депрессия затронула Швецию не столь значительно, как другие западноевропейские страны. Тем не менее к 1933 г. страна оказалась в самом низу международной демографической шкалы.

Подобные явления возбуждают политические дебаты. В начале XIX в. демографические изменения привлекли интерес академических кругов, а в центре внимания оказалась масса бездомных и неприкаянных «излишних» сельских рабочих. У теории Томаса Мальтуса нашлась восприимчивая аудитория. Но после 1850 г. мальтузианство пошло на убыль. Появлявшиеся в тот период работы (например: C. E. Ljungberg, Sveriges befolknings for hallanden (1857)) просто повторяли старые аргументы[30]. В конце 1870-х годов в Швеции возникло неомальтузианство[31], вызванное к жизни массовым оттоком сельской молодежи в города и в США, заметным ростом числа внебрачных детей и серьезным экономическим спадом. Порывая с пессимизмом и религиозным морализаторством Мальтуса, неомальтузианцы доказывали, что рост населения можно замедлить с помощью разумных мер ограничения рождаемости. Исходный импульс пришел из Великобритании, где в 1876 г. состоялся судебный процесс над Чарльзом Брадло и Анни Безант, обвиненными в переиздании трактата о методах ограничения рождаемости, что обеспечило английскому движению шумную славу, превратив его в международную силу. Созданный в следующем году Мальтузианский союз занялся переводами и изданием основных неомальтузианских сочинений.

В Швеции ключевой фигурой нового движения стал молодой экономист из Упсальского университета Кнут Викселль. В основе его социально-политических взглядов лежали либеральные идеи Джона Стюарта Милля. Проблемой численности населения Викселль заинтересовался в 1878 г., прочитав анонимную брошюру (написанную Джорджем Драйсдейлом), которая была незадолго до того переведена и издана на шведском языке под названием «Основы социологии» (George Drysdale, Samhällslärans grunddag). Она оказала глубокое и устойчивое влияние на его восприятие социальных проблем. Есть указания и на то, что Викселль мог еще до 1880 г. прочитать работы Драйсдейла «Проблема народонаселения» (Population Question) и Анни Безант «Закон народонаселения» (Annie Besant, Law of Population). Дополнительное влияние могло исходить от группы немецких социалистов, в частности от Карла Каутского, стремившегося примирить социализм с модифицированным мальтузианством[32].

Днем настоящего «прорыва» для шведского мальтузианства стало 19 февраля 1880 г., когда на собрании движения за трезвость в Упсале Викселль прочел лекцию о причинах алкоголизма. Доказывая, что люди обращаются к пьянству вследствие бедности, а не по причине моральной распущенности или неверия в Бога, он затронул попутно вопрос о том, почему средний брачный возраст шведов так высок, сделав вывод, что и тут все дело в бедности. При этом Викселль доказывал, что способ справиться с бедностью есть, что он достаточно эффективен и уже доказал свою действенность во Франции: добровольное ограничение числа детей.

Викселль провел различие между абсолютным и относительным перенаселением. И если первое трудно диагностировать, то о втором можно говорить всякий раз, когда экономика оказывается не в состоянии удовлетворить потребности людей. Подняв вопрос о мерах сдерживания рождаемости, Викселль заявил, что ни одна женщина не должна вынашивать более двух или трех детей. Для «разумного прироста населения» достаточно в среднем 2,5 ребенка на семью, и при этом большее число людей смогут завести семью, не создавая явного избытка населения[33].

В замкнутой академической атмосфере Упсалы лекция произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Писали, что студентов она «взбудоражила так, как редко когда бывало», и еще было отмечено, что лекция была «глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере». Университетское начальство пригрозило Викселлю увольнением. Но не прошло и месяца, как он повторил ту же лекцию в битком набитой университетской аудитории. Он также оплатил перевод на шведский язык еще одной брошюры Драйсдейла[34], в которой развивалась та же мысль о связи между пьянством и чрезмерным количеством детей. Ученый А. Г. Хёгборн, вспоминая о своей жизни в Упсале, связывает радикальные перемены, наступившие после 1880 г., с двумя событиями: с выступлением Арнольдсона в пользу свободы вероисповедания в 1882 г. и с лекцией Викселля об алкоголизме, бедности и проблеме избыточного населения. Эти события, пишет Хёгборн, стали рубежом между двумя эпохами в жизни университета[35]. В следующие несколько десятилетий Викселль, поддерживаемый, в частности, университетским коллегой Яльмаром Эрваллем, продолжил кампанию за легализацию мер по ограничению рождаемости. Послание Викселля звучало все громче, но оставалось неизменным. Источником таких острых социальных проблем, как бедность, алкоголизм и проституция, является относительная перенаселенность. Самым простым решением является добровольное ограничение численности семьи с помощью противозачаточных средств. В последующих экономических работах Викселль, опираясь на идеи Милля, разработал теорию «оптимальной численности населения» как идеального равновесия между числом людей и возобновляемыми ресурсами земли[36].

По мере того как Викселль раздувал в интеллектуальных и радикальных кругах неомальтузианские настроения, зазвучали и голоса консерваторов, выступавших за высокую рождаемость. Типичным представителем последних являлся историк Понтус Фальбек, который заявил, что семья с двумя детьми стала причиной гибели Греции и Рима. Европейские народы, предостерегал он, вступили на ту же дорожку, в отличие от «цветных народов» мира. Неомальтузианство, заключал Фальбек, представляет собой национальное самоубийство[37].

В первые годы нового столетия шведские демографы пришли к выводу, что падение брачной рождаемости носит устойчивый характер, и это обеспечивало Швеции место в ряду других «культурных народов». Густав Сандберг, начальник одного из отделов шведского Центрального бюро статистики, проследил падение рождаемости до 1888 г. и предположил, что страна входит в совершенно новый и весьма беспокойный период демографического развития[38].

Встревоженный риксдаг в ходе расследования причин продолжающегося оттока шведов в Северную Америку собрал большой объем информации об условиях жизни в стране. В отчете 1913 г. был сделан вывод, что эмиграция порождается материальной нуждой, что еще больше укрепило позиции неомальтузианцев. Такие консервативные критики, как Фальбек, отвечали, что в основе этих социальных проблем вовсе не перенаселенность, а нерациональное использование ресурсов[39].

Тесную, хоть и неофициальную связь шведских радикалов с неомальтузианством еще больше укрепила агитация Хинке Бергегрена, лидера синдикалистского Социал-демократического Союза молодежи. В знаменитой лекции «Любовь без детей», впервые прочитанной группе женщин в 1910 г., Бергегрен шокировал буржуазных шведов и восхитил юных радикалов открытым отстаиванием освобождения женщин, добрачного секса и ограничения рождаемости и в том числе откровенным разговором о разных способах контрацепции.

Указав на нуждающихся женщин, которых «шведские христиане» отправляют за решетку за попытку прокормить свою ораву детей с помощью мелкого воровства, и на доведенных до отчаяния шведок, которым приходится сообщать своим безработным мужьям, что они опять ждут ребенка, Бергегрен предложил выход из положения – любовь без детей. Он отверг и свободную любовь, и воздержание в браке, а также обрушился с нападками на двойной стандарт в отношении добрачных связей для мужчин и женщин. Сексуальное влечение у женщин, заявил он, ничуть не меньше, чем у мужчин, и требует равного признания.

Сексуальных партнеров Бергегрен призвал отказаться от легкомысленного отношения к рождению детей. Принимая решение завести ребенка, нужно помнить о высокой детской смертности и об опасности врожденных уродств. Он признавал, что любовь к детям вещь замечательная и может дополнять любовь родителей друг к другу. Незамужние матери, тут же добавил он, должны быть защищены законом в той же мере, что и замужние, а закон об абортах нужно сделать более понятным и менее суровым. А главное, утверждал Бергегрен, женщинам, замужним и незамужним, в существующих условиях необходимо использовать противозачаточные средства: «В великой проблеме секса самое важное – предохраняться, предохраняться и предохраняться».

В своем подходе к демографическому вопросу Бергегрен был непреклонен. Он отметил, что чем беднее социальный класс, тем больше у него детей. Больше всего шведских детей рождается в темных, нездоровых, перенаселенных городских квартирах. Он отверг старые аргументы, что предохранение противоречит слову Божьему, что оно греховно, противоестественно или вредно для здоровья, и он напомнил слушателям, что регулирование рождаемости – это не аборты. Потом он перешел к откровенному обсуждению методов предохранения, включая метод естественного цикла, прерывание полового акта, презерватив, противозачаточный колпачок, маточное кольцо и спринцевание. Бергегрен особенно рекомендовал использование презервативов и противозачаточных колпачков, потому что они позволяли женщине контролировать половой акт. В заключение он заявил, что «любовь без детей… это лучше, чем дети без любви»[40].

В ту же точку били и другие радикальные неомальтузианцы. В сочинении «Бедность и дети» Антон Нюстрем подчеркнул, что, решая завести ребенка, родители прежде всего должны думать о его благополучии. Он указал на доказательства связи между числом детей в семье и бедностью, перенаселенным жильем, высоким уровнем детской и женской смертности и болезнями. Он не соглашался с тем, что единственная причина бедности коренится в неправильном устройстве общества – стоит заглянуть чуть глубже, и становится ясно, что у бедных слишком много детей. Выход, заключил он, только в ограничении рождаемости. Если заводить детей позже и рожать меньше, браки станут счастливее, а социальное бремя бедности снизится. По сути дела, ограничение рождаемости было профилактической социальной политикой: «От медицины мы ждем не только помощи в случае болезни, но и – по мере того как расширяются наши знания об их причинах – предотвращения болезней, и точно так же следует не только помогать бедным, но и стремиться с помощью разумных мер предотвращать бедность, когда это возможно»[41].

Между тем остальные социалисты оставались верны классическому марксизму, отвергающему «перенаселенность» как понятие-обманку[42]. Рикард Сандлер, позднее ставший в социал-демократическом правительстве премьер-министром и министром иностранных дел, писал в 1911 г., что причина бедности и эмиграции шведов – не перенаселение, а неравное распределение доходов и недостатки общественного устройства. Природа в изобилии наделила Швецию полезными ископаемыми, заключил он, и страна прокормит куда большее население[43].

Отто Гримлунд, опубликовал в «Tiden» (политический ежемесячник социал-демократов, особенно влиятельный в среде молодых интеллектуалов) анализ последних данных о народонаселении Франции. Он заключил, что источником падения рождаемости во Франции является несправедливость капитализма. Когда утвердится социализм, продолжал он, дети будут расти в безмятежности, в атмосфере родительской любви и общественной заботы. Каждый ребенок будет принят как потенциальный труженик, который в свое время сделает общество еще более богатым и счастливым, еще более целомудренным, чистым и благородным. У Гримлунда не было уверенности в том, насколько прекращение роста населения отвечает интересам рабочего класса. С одной стороны, пролетариату суждена победа именно благодаря его многочисленности, а с другой – чрезмерное количество детей ослабляет выносливость пролетариата и лишает его сил[44].

В ответ на растущий напор неомальтузианцев и во имя христианской благопристойности консервативное правительство по инициативе премьер-министра Арвида Линдмана в 1910–1911 годах утвердило две поправки к закону: так называемые законы «против регулирования рождаемости». Во-первых, к 18-й главе шведского уголовного кодекса был добавлен параграф 13, запрещавший публичную демонстрацию предметов, предназначенных для «непристойного применения» или для предотвращения последствий полового акта. Во-вторых, была изменена глава 8 Закона о свободе печати, который теперь запрещал рекламу, распространение или упоминание этих предметов в публикациях[45].

В следующие два десятилетия демографические дебаты в Швеции разделились и пошли по пяти разным руслам.

Неомальтузианцы

В ответ на законы против регулирования рождаемости активисты неомальтузианского движения усилили агитацию и добились немалого успеха в левых кругах. В 1911 г. был создан Шведский мальтузианский союз. Через несколько лет возникла Национальная ассоциация полового воспитания (Riksförbundet för sexuellupplysning), к 1933 г. насчитывавшая 40 тыс. членов.

Социалист из Гётеборга Йон Андерссон в своем неомальтузианстве дошел до крайности. Рабочий класс, заявил он, обречен на ожесточенную и безжалостную классовую борьбу. Многодетность ослабляет рабочих и стесняет свободу рабочего движения. Именно многодетные чаще всего оказываются в роли штрейкбрехеров: «Во многих случаях они предавали дело рабочего класса, потому что не могли не откликнуться на плач своих голодных детей».

Это бедность, продолжал Андерссон, побудила рабочих к обсуждению проблемы народонаселения. Родители не имеют права рожать детей, чтобы обречь на страдания, ожидающие их в существующих условиях. В семьях рабочего класса, обвинял он, дети не приносят счастья своим родителям. Больше детей означает больше голодных ртов, больше нужды в одежде и больше тесноты в грязных, мрачных, нездоровых городских квартирах. В рабочих кварталах очень велика детская смертность. Он особо подчеркнул, что промышленность использует дешевый женский труд, законы о найме малолетних не соблюдаются и смертность в бедных слоях намного выше, чем среди богатых. «Капитализм с его системой эксплуатации массами убивает наших детей». Капиталисты поощряют высокую рождаемость, заявил Андерсон, чтобы наращивать численность «резервной армии» безработных. Нужно больше детей, потому что нужны будущие налогоплательщики и пушечное мясо для ведения империалистических войн.

Андерссон отвергал призыв «некоторых немецких социалистов» рожать больше детей в рабочих семьях, потому что они станут солдатами революции. Этот путь сулит лишь дальнейшее ухудшение положения рабочего класса. Только «уменьшив число детей, рабочие, и мужчины и женщины, смогут превратиться во вполне сознательных индивидуумов… и деятельных социалистов»[46].

Другие использовали более традиционные неомальтузианские аргументы. Яльмар Эрвалль предостерегал, что Швеция не может позволить себе такого же удвоения населения, как в XIX в. Целью должна быть неизменная численность населения, соответствующая наличию земельных ресурсов. Он считал, что замедление роста населения будет способствовать установлению мира во всем мире, потому что цивилизованным народам больше не нужно будет сражаться за место под солнцем. Тех представителей высшего класса, которые выступают против ограничения рождаемости исходя из националистических и экономических соображений, но сами не хотят иметь много детей, Эрвалль обвинял в ханжестве. Он приветствовал уже начавшееся в Швеции падение рождаемости как «удовлетворительное» развитие событий[47].

Кнут Викселль до своей смерти в 1926 г. продолжал активную пропаганду идей неомальтузианства и укрепление его связей со шведским социализмом. В лекциях перед Неомальтузианским обществом и в радикальной «Clartesection» в Лундском университете он неустанно подчеркивал три главные цели: позволить родителям рожать меньше детей, чтобы лучше обеспечить уже имеющихся; установить более гармоничное соотношение между численностью населения и природными ресурсами Швеции; бороться с проституцией и другими «сексуальными отклонениями», чтобы позволить каждому вести более здоровую, естественную и счастливую жизнь. Он отмечал, что вторая цель предполагает более всеохватные действия, в том числе совершенствование законов, регулирующих половые отношения, и обобществление всех секторов экономики, где наблюдается склонность к монополизму. «Но, с другой стороны, – продолжал он, – все эти усилия останутся втуне и будут простым сотрясением воздуха, если одновременно не добиться разумного решения вопроса о численности населения»[48].

В более общем плане Викселль приветствовал снижение рождаемости во всей Западной Европе, полагая, что это обернется повышением уровня жизни для всех, а особенно малообеспеченных слоев, и станет положительной мерой для установления мира во всем мире. Если растущее население ищет возможности увеличить свою территорию и ресурсы, то стабильное или сокращающееся население сможет удовлетвориться имеющимися ресурсами. В самом деле, продолжал Викселль, в настоящее время хозяйственная жизнь Западной Европы, построенная на обмене своей промышленной продукции на сырье и продовольствие, привозимые из-за океана, «крайне неестественна». Когда заморские страны создадут свою промышленность, Западной Европе придется довольствоваться собственными ресурсами. Он утверждал, что падение рождаемости необходимо для восстановления равновесия и избавления от перенаселенности. Этот аргумент, заявлял он, безусловно справедлив для Швеции, которая слишком сильно зависит от импорта сырья и продовольствия. Сокращение уровня рождаемости и численности населения представляет собой жизненно важное приспособление к экономическим реалиям. Викселль радовался тому, что законы, направленные против регулирования рождаемости, не достигли цели, и восхвалял Хинке Бергегрена за его пропаганду в среде рабочего класса. Вместе они, констатировал Викселль, предотвратили появление на свет еще одной стотысячной резервной армии безработных[49].

Викселль принял участие и в дискуссии об абортах, где доказывал, что в существующих условиях аборт бывает необходим. Заметив, что общество не может решать, когда аборт «необходим», а когда он не обязателен, Викселль предложил предоставить решение тем, кто в нем заинтересован, разрешив аборт в первые три месяца беременности[50].

Сходные аргументы преобладали в дискуссиях между молодыми социалистическими интеллектуалами. Г. Вестин Силверстолпе в статье в «Tiden» доказывал, что установление ограничений на въезд такими странами, до сих пор принимавшими иммигрантов, как США, представляет собой поворотную точку для Европы. Он предостерегал читателей, что население Западной Европы вышло за пределы «оптимального». Падение рождаемости, предположил он, было благотворным и неизбежным приспособлением к этой реальности[51]. В книге Folkmängd och välstånd Силверстолпе сформулировал проблему яснее: «Если принимающие иммигрантов земли заполнены, то ясно как день, что земли, поставляющие эмигрантов, переполнены». Он доказывал, что падение рождаемости уже начало вносить стабильность в экономические, социальные и политические отношения в Европе. Он призвал отменить законы, препятствующие ограничению рождаемости, и открыть людям доступ к противозачаточным средствам из соображений «демографической политики»[52].

Франс Северин, опять-таки в «Tiden», повторил аргумент Викселля, что, поскольку индустриализация уже преобразила старые колонии и они больше не нуждаются в европейских товарах, следует привести численность населения Европы в соответствие с ее природными ресурсами. Он превозносил благотворное влияние падения рождаемости на духовное и экономическое положение рабочего класса[53]. Экономист Свен Брисман, выступая в 1925 г. в Стокгольме перед собранием Национального экономического общества (National ekonomiska föreningen), доказывал, что Швеция – с населением 6 млн чел. – «несомненно» превысила оптимальный уровень. Он полагал, что продолжение эмиграции и дальнейшее сокращение рождаемости приведут к повышению среднего уровня жизни[54]. Бертиль Могард подошел к анализу мальтузианской проблемы с точки зрения доступности сельскохозяйственных земель. Опыт XIX в., когда, благодаря индустриализации и наличию свободных земель в обеих Америках и Австралии, Европа смогла позволить себе высокие темпы роста населения, он назвал особым случаем. В нынешних условиях, полагал он, необходимо сокращение населения[55].

Им вторили и другие видные социалисты. Нильс Карлебю, молодой и очень влиятельный интеллектуал, включил обсуждение демографической проблемы в свою главную работу «Социализм: лицом к лицу с реальностью» (Socialismen inför verkligheten). Хотя в ней Карлебю говорит преимущественно о миграции, он признает, что угроза перенаселенности продолжает «окрашивать» тревоги столетия[56]. Ева Вигфорс, адаптируя предложенную Г. Д. Коулом «семейную заработную плату» к шведским условиям, задалась вопросом, не приведет ли эта самая семейная заработная плата к повышению рождаемости. Она доказывала, что, судя по французскому и итальянскому опыту, стимулировать рождаемость не так-то просто. Она признает, что пособия, растущие пропорционально числу детей, все же могут повысить рождаемость.

И в связи с этим, заключает она, они окажутся нежелательным побочным эффектом предлагаемой схемы[57].

Под влиянием неомальтузианцев оказался самый центр социал-демократической партии. Эрнст Вигфорс, муж Евы и министр финансов в ряде социалистических правительств 1920—1930-х годов, в 1930 г. подготовил рукопись о взаимосвязи между заработной платой, процветанием и ростом населения, а основой всех построений была идея «оптимальной численности населения»[58].

Марксистские сторонники высокой рождаемости

Несмотря на то что социалистические круги явно находились под влиянием неомальтузианских идей, в Швеции имелась и небольшая группа сторонников старого взгляда на Мальтуса как на лакея капитализма. П. Й. Велиндер, повторяя аргумент Маркса, отверг «распространенное мнение», что у рабочего класса есть единственное решение – радикальное снижение численности населения. Он отметил, что рабочему классу внушают мысль о перенаселении в то самое время, когда промышленность извергает на рынок предметы роскоши, а фермеры жалуются на перепроизводство. Велиндер обвинил последователей Мальтуса в том, что они в очередной раз заставили рабочий класс поверить в то, что его собственный труд не стоит ничего и рабочие сами являются причиной собственной бедности: «Я принял социалистический взгляд на мир, потому что обнаружил в нем жизнеутверждающий принцип. Я понял его как стремление утвердить суверенитет человечества над всем живущим, признание достоинства человека как высшей ценности, а не как исчезновение человечества. Если я ошибся, если социализм – это синоним самоубийства человеческого рода, что ж, тогда мне придется бороться с этим движением»[59].

Отвергая мальтузианские экономические теории, Велиндер доказывал, что ресурсы земли неограниченны и что труд и усилия каждого поколения увеличивают материальное и научное наследие, передаваемое в будущее. Причина бедности и страданий – не перенаселение, а капиталистические производственные отношения, лишающие рабочий класс плодов его труда. В Бельгии плотность населения в 29 раз выше, чем в США, объяснял он, но в обеих странах рабочие подвергаются одинаковой эксплуатации. Он указал на то, что после 1914 г. в Европе рост населения практически остановился, и спрашивал, стала ли жизнь рабочего класса в результате этого лучше.

Велиндер подтверждал полезность регулирования рождаемости и планирования семьи, но отвергал «бездумную» жизнененавистническую пропаганду неомальтузианцев. Материнство – не пытка и не наказание, а естественная функция, дающая женщине удовлетворение. Половой акт дает только мгновенное удовольствие, а настоящим и устойчивым источником радости, заключал он, являются дети[60].

Консервативные сторонники высокой рождаемости

Смешивая христианские, меркантилистские, расовые и националистические аргументы, шведские консерваторы активно выступили против неомальтузианской угрозы. Самым выдающимся результатом их усилий были принятые в 1910–1911 годах законы против регулирования рождаемости. Консерваторы вносили в риксдаг предложения об установлении особого налога на холостяков в 1892, 1893, 1908, 1915 и 1916 годах. В последнем случае, например, речь шла об особом подоходном налоге на холостяков, бездетные пары и семьи с одним или двумя детьми. Консерваторы говорили о богатых природных ресурсах Швеции и о социальной, экономической и «национальной» потребности в растущем, здоровом работоспособном населении, предупреждая о серьезных последствиях уменьшения числа браков и рождаемости. К счастью, говорилось далее, в сельской местности еще сохранилось достаточное число больших шведских семей, но эти ячейки общества нуждаются в защите[61].

Поскольку после 1920 г. падение уровня рождаемости в Швеции продолжилось, так называемые «буржуазные»[62] экономисты усилили критику неомальтузианства. Давид Давидсон опубликовал в 1926 г. в газете «Aftonbladet» статью, в которой критиковал теорию «оптимальной численности населения». Обществу вредно, заявил Давидсон, когда самые передовые расовые группы ограничивают рождаемость в то время, как другие, более примитивные народы, продолжают размножаться. И умножение вторых со временем станет источником угрозы для целостности и богатства первых. В серии газетных статей в «Svensk tidscrift» Эли Хекшер подверг критике одновременно и экономическую логику, и моральные основы неомальтузианства. Использование методов предотвращения беременности, заявил он, слишком часто основывается на похоти и гедонизме. Хекшер защищал семейные ценности и необходимость идти на жертвы ради детей[63]. Й. Гэншар и Г. Силен, применив к шведским данным новый нетто-коэффициент воспроизводства (Net Reproduction Rate, NRR), обнаружили, что в 1926 г. значение NRR для Швеции составило всего 0,95 (1,0 означает нулевой рост). Для Стокгольма они насчитали шокирующую величину 0,389[64]. Экономист Бертиль Улин, ставший впоследствии лидером шведской Либеральной партии, выступая в 1929 г. перед Копенгагенским союзом студентов, предупреждал их о последствиях падения рождаемости в Скандинавии[65]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Готфрид П. Странная смерть марксизма. М.: ИРИСЭН, Мысль, 2009.

Вернуться

2

См.: Ann-Katrin Hatje, Befolkningsfrågan och välfärden: Debatten om familjepolitik och nativitetsökning under 1930-och 1940-talen (Stockholm: Allmänna Förlaget, 1914); Ann-Soﬁe Kälvemark, More Children of Better Quality? Aspects of Swedish Population Policy in the 1930’s (Uppsala: Historiska institutionen, 1980); David Poponoe, Disturbing the Nest: Family Change and Decline in Modern Society (New York: Aldine de Gruyter, 1988).

Вернуться

3

J. D. Black, “The Problem of Surplus Agricultural Population,” International Journal of Agrarian Affairs 1 (1939): 5—90; Josef Poniatowzki, “Le Probleme du sur peuplement dans l’agriculture polonaise,” L’est Europeaen agricole 5 (April 1936): 21–60; Oscar Jazzi, “The Economic Crisis in the Danubian States,” Social Research 2 (February 1935): 98—116.

Вернуться

4

См. Eugene M. Kulischer, Europe on the Move: War and Population Change, 1917–1947 (New York: Columbia University Press, 1948); Institut National de la Stitistique et des etudes economiques, Les Transferts internationals de populations (Paris: Presses Universitaires de France, 1946).

Вернуться

5

О распространенности расовых страхов могут дать представление следующие работы: Henri Decugis, Le destin des races blanches (Paris: Librairie de France, 1936); Fernand Boverat, Le race blanche en danger de mort (Paris: Alliance nationale pour l’accroissment de la population francaise, 1938); Friedrich Burgdörfer, Volk Ohne Jugend (Berlin-Grunewald: Kurt Vowinckel Verlag, 1932); Friedrich Burgdörfer, Sterben die weissen Volke? Die Zukunft der weissen und fabriger Volker im Lichte der Biologiske Statistik (Munich: Georg D. W. Callwey Verlag, 1934), pp. 49–71; Roderich von Ungern-Sternberg, De Sorge Europas (Berlin: Verlag von George Stilfe, 1936); Otto Helmut, Volk in Gefahr (Munich: J. F. Lehmanns Verlag, 1930).

Вернуться

6

См.: Hans Weigert, Generals and Geographers: The Twilight of Geopolitics (New York: Oxford University Press, 1942); Roderich von Ungern-Sternberg, “Die Biologisch-demographische Lage und die Weltgeltung Westeuropas,“ Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik 149 (February 1939): 160–178; Robert P. Meade, “Population Trends and the Future of European Democracies,“ South Atlantic Quarterly 37 (July 1938); Karl Loesch, Die aussenpolitischen Wirkungen des Geburtenrückganges dargelegt am Beispiel der Französen (Berlin: Junkder und Dunnhaupt, 1938); Anton Reithinger, Why France Lost the War: A Biological and Economic Survey (New York: Veritas Press, 1940); Pierre Nobecourt, “Le Denatalite Francaise,“ Revue des questions de defense nationale 1 (June – August 1939): 213–235, 241–251; “The Birth Rate and the Empire,“ Round Table 106 (March 1937): 308–318; Ernst Schultze, “Befölkerungssorgen des britische Weltreichs,“ Reichs-Gesundheitsblan 14 (6 December 1939): 1001–1012; Paul de Valliere,“Natalite et defense nationale,“ Revue militaire suisse 85 (December 1940): pp. 501–509.

Вернуться

7

О спорах по поводу взаимосвязи между сокращением численности населения и экономикой см.: A. Loveday et al., The World Economic Future (London: George Allen and Unwin, 1937); Louis I. Dublin, The Population Problem and World Depression (New York: Foreign Policy Association, 1936); William Adams, A Financial Ofﬁcer’s Concern in the Probable Decline of Population (London: Institute of Municipal Treasurers and Accountants, 1939); W. B. Reddaway, The Economics of a Declining Population (New York: Macmillan, 1939); Georg Schönbrunn, Die Befölkerungsbewegnung der Gegenwart und ihr Einﬂuss auf die sozialen und wirtschaftlichen Verhaltnisse der Statten Mittel-Europas (Vienna: Selbst-Verlag, 1935); John Maynard Keynes, “Some Economic Consequences of a Declining Population,” Eugenics Review 29 (April 1937): 13–18; Roderich von Ungern-Sternberg, Bioligie und Ökonomie (Berlin: Schoetz, 1936); Fernando Gazzetti, Economica del declino demographico: Premessa alla politica demograﬁca (Rome: Mediterranea, 1938); Fritz Huhle, “Ist Frankreichs Nationalwirtschaft durch den Geburtenrückgang dedraht?” Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistic 15 (February 1940): 186–211; Johan Åkerman, “Bevolkerungswellen und Wechsellagen,” Schmoller Jahrbüch 61 (February 1937): 91–98; August Lösch, “Population Cycles as a Cause of Economic Cycles,” Quarterly Journal of Economics 51 (August 1937): 649–662; “Le Probleme de la natalite,” Bulletin de la Chambre de commerce de Paris 46 (8 July 1939): 652–685; Henri Brenier, “De Quelques Consequences economiques prochaines de la denatalite en France et en Europe,” Congress international de la population, Vol. 7 (Paris: Hermann et Cie, 1937), pp. 118—26.

Вернуться

8

См.: Max Von Gruber, Ursachen und Bekampfung des Geburtenrückgangs im Deutschen Reich (Munich: J. F. Lehmann Verlag, 1914), pp. 1–6, 55–69, 73–76; Fritz [Friedrich] Burgdörfer, Das Bevölkerungsproblem: Seine Erfassung durch Familien Statistik und Familienpolitik: Mit besonders Berücksichtigung der Deutschen Reformplane und der Französischen Leistungen (Munich: Verlag von A. Buchholz, 1917), pp. v – x, 1—46; Roderich von Ungern-Sternberg, “Die Ursachen des Geburtenrückgangs im Welteuropäischen Kulturkris wahrend des 19. und 20. Jahrhunderts,“ Archiv für befölkerungswissenschaft und befölkerungspolitik 8 (January 1939): 1—19; Fernand Boverat, L’Effrondrement de la natalite (Paris: Alliance nationale contra la depopulation, 1935); V. M. Palmieri, Denatalita (Milan: S. P. E. M., 1937).

Вернуться

9

Во Франции страхи перед депопуляцией страны породили обширную литературу. См.: Jacques Bertillon, La depopulation de la France (Paris: F. Alcan, 1911); Joseph J. Spengler, France Faces Depopulation (Durham, N. C.: Duke University Press, 1938); Robert Talmy, Histoire du Mouvement familial en France, 1896–1939, Vols. 1, 2 (Paris: Union Nationale des Caisses d’Allocations Familiales, 1962); Jean Pinte, Les Allocations familiales – Origines regime legal (Paris: Librarie de Recueil Sirey, 1935). О ситуации в Бельгии см.: E. Dembour, La Questtion de la population (Brussels: Ligue des Familles Nombreuses de Belgique, 1933); Valere Fallon, Famille et population (Tournoi: Casterman, 1942).

Вернуться

10

См.: Benito Mussolini, La politica demograﬁca (Rome: Pinciana, 1937); Filippo Robatti, Il Problems demografico sul piano del l’impero (Torino: La Stella di San Domenico, 1937); Orazio di Marco, La legislazione fascista per l’incremento demografico e l’assistenza sociale (Campobasso: DiNunzio e Santorelli, 1938).

Вернуться

11

См.: Max Reuscher, Der Kampf gegen den Geburtenrückgang früher und heute (Stettin: Ostsee-Druckerei und Verlag, 1935); Siegfried Boschan, Nationalsozialistische Rassen— und Familiengesetzgebung, praktische Rechtsanwendung und Auswirkungen auf Rechtspﬂege Verwatung und Wirtschaft (Berlin: Deutscher Rechtsverlag, 1937); Elisabeth Nutt, Die Bevölkerungspolitische Auswirkungen des Ehestandsdarlehen (Berlin: Pfau, 1940); Frank H. Hankins, “German Policies for Increasing Births,” American Journal of Sociology 42 (March 1937): 630—52.

Вернуться

12

James Marchant, Birth Rate and Empire (London: Williams and Norgate, 1917); National Council on Public Morals, National Birth Rate Commission, The Declining Birth Rate: Its National and International Signiﬁcance (London: Chapman and Hall, 1916); W. C. D. and C. D. Whetkam, “The Extinction of the Upper Classes,” Nineteenth Century (July 1909): 97—108); R. B. Catell, The Fight of Our National Intelligence (London: D. S. King and Son, 1937).

Вернуться

13

C. D. H. Cole, The Next Ten Years in British Social and Economic Policy (London: Macmillan, 1929), pp. 183–199; Eleanor F. Rathbone, The Case for Family Allowances (Harmondsworth: Penguin Books, 1940).

Вернуться

14

Лучшим обзором межвоенного движения за повышение рождаемости остается классическая работа Д. В. Гласса: D. V. Glass, Population Policies and Movements in Europe (Oxford: Clarendon Press, 1940).

Вернуться

15

О кризисе рождаемости в Британском содружестве наций см.: A. E. Mauder, Alarming Australia (Sydney, London: Angus and Robertson, 1939); H. I. Sinclair, Population: New Zealand’s Problem (Dunedin: Gordon and Gotch, 1944); A. N. MacKenzie, “Problems of Population and Persons,” Canadian Defense Quarterly 14 (October 1937): 84–92. В Соединенных Штатах тон в дебатах задавали поклонники евгеники. См.: Henry Pratt Fairchild, People: The Quantity and Quality of Population (New York: Henry Holt, 1938); Ernest Kulka, The Causes of the Declining Birth Rate (Cold Harbor, N. Y.: Eugenics Research Association, 1932); J. C. Litzenberg, “Presidential Address: Challenge of the Falling Birthrate,” American Journal of Obstetrics and Gynecology 27 (March 1934): 317—29; Joseph J. Spengler, “Population Policy in the United States: The Larger Crisis in American Culture,” Vital Speeches (1 January 1941).

Вернуться

16

Самым известным обзором этой темы является Eli F. Heckscher, Svenskt arbete och liv. Från medeltiden till nutiden (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1941). О демографических изменениях см. в особенности с. 171–184, 240ff., и 362–364. Существует английский перевод: An Economic History of Sweden (Cambridge: M. I. T Press, 1954). См. также: Karin Koch, “Nymalthusianismens genombrott i Sverige,” Studier i ekonomin och historia till agnade Eli F. Heckscher på 65-årsdagen den 29 november 1944 (Uppsala: Almqvist and Wiksell, 1945), pp. 79–80; Carl-Erik Quensel, “Landbygdens avfolkning och ﬂ ykten från jordbruket,” Ekonomisk tidskrift 42 (September 1940): 137–154; Erland von Hofsten, Hur den svenska landsbygden avfolkas (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1940).

Вернуться

17

См.: Jane Moore, Cityward Migration: Swedish Data (Chicago: University of Chicago Press, 1938); Staff of the Institute for Social Science at Stockholm University, Population Movements and Industrialization, Swedish Counties, 1895–1930 (Stockholm: Norstedt, 1941); Gösta Ahlberg, Befolkningsutvecklingen och urbaniseringen i Sverige, 1911–1950 (Stockholm: Stockholms Kommunalförvaltning, 1953).

Вернуться

18

См.: Florence Edith Janson, The Background of Swedish Immigration, 1840–1930 (Chicago: University of Chicago Press, 1931); A. Friedrich, “Schwedens Geburtenmangel und Auswandererschwund,” Archiv für Wanderungswesen und Auslandkunde 1 (Autumn 1942): 93–96.

Вернуться

19

Литература о демографической ситуации в Швеции очень обширна. В дополнение к указанным выше источникам см. также: Ernst J. Hoĳer, Svensk befolkningsutveckling genom tiderna (Stockholm: Svenska Bokförlaget, 1959); Gustav Sundbärg, Bevolkerungsstatistik Schwedens, 1750–1900, Einige hauptresultate (Stockholm: P. A. Norstedt och Söner, 1907); Erland Hofsten and Hans Lundstrom, Swedish Population History: Main Trends from 1750 to 1970 (Stockholm: National Central Bureau of Statistics, 1976); Statistiska Centralbyrån, Historisk statistik för Sverige. Part II: Befolkning andra upplagen, 1729–1967 (Stockholm: Statistiska centralbyran,1969); Eva Bernhardt, Trends and Variations in Swedish Fertility: A Cohort Study (Stockholm: Statistiska centralbyrån, 1971); Sven Wicksell, Ur befolkningsläran (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1931), особенно pp. 13–58; Norman B. Ryder, “The Inﬂ uence of Declining Mortality on Swedish Reproductivity,” Current Research in Human Fertility (New York: Milbank Memorial Fund, 1955), pp. 65–81; Carl Erik Quensel, Den äktenskapliga fruktsamheten i Sveriges städer 1911–1953 efter äktenskapets varaktighet och hustruns alder (Lund: Statistiska Institutionen, 1956).

Вернуться

20

Gerhard Magnusson, цит. по: Florence Edith Janson, The Background of Swedish Immigration, 1840–1930 (1934; New York: Arno Press and the New York Times, 1970), p. 434. * Имеется в виду Mission Covenant Church of Sweden, т. е. Шведская церковь Миссия Завета. – Прим. перев.

Вернуться

21

Имеется в виду Mission Covenant Church of Sweden, т. е. Шведская церковь Миссия Завета. – Прим. перев.

Вернуться

22

Известен также как Великая ложа Скандинавии и др. – Прим. перев.

Вернуться

23

Janson, The Background of Swedish Immigration, pp. 208–209, 219.

Вернуться

24

Sven Lundkvist, Folkrörelserna i det svenska samhället, 1850–1920 (Stockholm: Almquist and Wiksell, 1977).

Вернуться

25

Ibid., p. 299; Sven Lundkvist, “Popular Movements and Reforms, 1900–1920,” in Steven Koblik, ed., Sweden’s Development from Poverty to Affluence, 1750–1970 (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1975), pp. 180–193.

Вернуться

26

Janson, The Background of Swedish Immigration, pp. 213–219; Göran Gustafsson, Religionen i Sverige: Ett sociologiskt perspektiv (Stockholm: Norstedts Tryckeri, 1981), p. 41.

Вернуться

27

См.: Ingrid Eriksson and John Rogers, Rural Labor and Population Change: Social and Demographic Development in East-Central Sweden During the Nineteenth Century (Stockholm: Almqvist and Wiksell, 1978), pp. 161–166.

Вернуться

28

Ibid., pp. 161–171.

Вернуться

29

Только в Австрии рождаемость падала быстрее, чем в Швеции, но Австрия в полной мере испытала военную и послевоенную разруху и «потерю целеустремленности», так что это особый случай. См.: Ivar Iverus, Versuch einer Darstellung der Zusammenhanges Zwischen Bevölkerungsentwicklung, Familienpolitik und öffentlichen meinung in Sweden (Helsinkikir: Japaino o. y. Sana, 1953), pp. 20–21.

Вернуться

30

См.: Karin Koch, “Nymalthusianismens genombrotti i Sverige,” Studier in ekonomie och historia tillägnade Eli F. Heckscher på årsdagen den 24 November 1944 (Uppsala: Almqvist and Wiksell, 1945), pp. 84–88.

Вернуться

31

Термин неомальтузианство, введенный в 1879 г. вице-президентом Международного мальтузианского союза С. ван Хутоном, выражал веру в способность человеческого разума поставить рождаемость под контроль с помощью противозачаточных средств. См.: D. V. Glass, Population Policies and Movements in Europe (Oxford: Clarendon Press, 1940), note IAA, p. 425, and pp. 30–46. См. также: F. H. Amphlett Micklewright, “The Rise and Decline of English Malthusianism,” Population Studies 15, no. 1 (1961–1962): 32–51.

Вернуться

32

Torsten Gardlund, Knut Wicksell: Rebell i det nya riket (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1956), p. 46; также см.: Koch, “Nymalthusianismens genombrott i Sverige,” p. 84. В число основных работ Каутского входят: Der Einﬂ uss der Volksmehrung auf der Fortschritt der Gesellschaft (Vienna: Boch and Harbuck, 1880) и Vermehrung und Entwicklung (Stuttgart: J. H. Dietz Nachf, 1910).

Вернуться

33

«Каковы наиболее серьезные причины алкоголизма и как их можно устранить?» Позднее на основе лекции была издана брошюра: Knut Wicksell, Några ord om samhällsolyckornas virktigäste orsak och botemedel med särskilt afseende på dryckenskapen (Uppsala: n. p., 1880).

Вернуться

34

Charles R. Drysdale, Om fattigdom såsom orsak till förtidig död samt nödvändigheten af nativtetens inskränkning (Uppsala: Esaias Edqvist, 1880).

Вернуться

35

См.: Gårdlund, Knut Wicksell, pp. 49–54, 68–69; Koch, “Nymalthusianismens genombrotti i Sverige,” pp. 75–76; Georg Borgström, Malthus om befokningsfrågan (Stockholm: LT’s Förlag, 1969), p. 215.

Вернуться

36

Knut Wicksell, De sexuela frågorna: Granskning af hrr Emil Svensens, Bjornstjerne Bjornsons samt professor Seved Ribbings brochyrer (Stockholm: Kungholms Bokhandel, 1890), в особенности pp. 56, 58; а также Wicksell, Föreläsningar i nationalekonomi (Lund: Gleerup, 1928).

Вернуться

37

Цит. по: Gustaf Alegård, Befolkningsrågan genom tiderna (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1926), pp. 69–70.

Вернуться

38

Sundbärg, Befolkningsfrågan genom tiderna, pp. 71–75.

Вернуться

39

См.: Alegård, Befolkningsfrågan genom tiderna, pp. 71–75.

Вернуться

40

Hinke Bergegren, Kärlek utan barn (Stockholm: Ungsocialistiska Partiets Förlag, 1910), pp. 8—17, 30–31, 48.

Вернуться

41

Anton Nystrom, Fattigdom och barnalstring (Stockholm: Björck and Börjessen, 1911), p. 15.

Вернуться

42

См.: Karl Marx and Friedrich Engels, Marx and Engels on Malthus, ed. Ronald Week (London: Lawrence and Wishart, 1953).

Вернуться

43

Richard Sandler, Samhället sådant det är (Stockholm: Frams Förlag, 1911), pp. 6—11, 27–38, 51–86.

Вернуться

44

Otto Grinlund, “Några ord i befolkningsfrågan,” Tiden 4 (1912): 272—77.

Вернуться

45

См.: Ulf Cervin, “Kris i befolkningsfrågan,” in 1900-talet: Vår rids historia i ord och bild (Helsingbort: Bokfrämjandet, 1975), p. 46.

Вернуться

46

John Andersson, Barnalstringsfrågan och arbetarklassen (Gothenburg: John Andersson Förlag, 1916), pp. 6, 19, 31.

Вернуться

47

Hjalmar Öhrvall, I vår befolkningsfrågan (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1917), pp. 11–12, 20–21, 24–26.

Вернуться

48

См.: Knut Wicksell, “Befolkningsfrågans nuvarande lage,” Tiden 16 (June 1924): 193–208.

Вернуться

49

Wicksell, “Befolkningsfrågans nuvarande lage,” pp. 195–200. Этот памфлет был также переиздан как Barnalstringsfrågan: Föredrag, hållet vid nymalthusianska sällskrapet (Stockholm: Federatives Förlag, 1925).

Вернуться

50

Knut Wicksell, Fosterfördrivning: Några reﬂ ektioner till en aktuell rättsfråga (Stockholm: Bokförlaget Brand, 1927), pp. 5, 7–8.

Вернуться

51

См.: Westin Silverstolpe, “Malthus och nutidens nationalekonomi,” Tiden 19 (January 1927): 11–20.

Вернуться

52

G. Westin Silverstolpe, Folkmängd och välstånd (Stockholm: Bokförlaget Brand, 1926).

Вернуться

53

Frans Severin, “Fackföreningsrörelsen och befolkningsfrågan,” Tiden 19 (June 1927): 206, 216–217.

Вернуться

54

Цит. по: Alegård, Befolkningsfrågan genom tiderna, p. 85.

Вернуться

55

Bertil Mogård, “Folkökning och försörjning,” Tiden 19 (June 1927): 218—23.

Вернуться

56

Nils Karleby, Socialismen inför verkligheten: Studie over socialdemokratisk åskådning och nutidspolitik (Stockholm: Tidens Förlag, 1926), pp. 271–272.

Вернуться

57

Eva Wigforss, Arbetsinkomst och familiförsörjning (Stockholm: P. A. Norstedt och Söners Förlag, 1929), pp. 6–7, 9—12, 18, 25, 55–56. В 1920-е годы были опубликованы и другие работы о «семейной заработной плате»: Eva Wigfross, Familje försörjning för industrinsarbetare (Fackföreningsrörelsen pamphlet no. 25 (1925); Ella Anker, Modralön, familjetillägg (Stockholm: Stockholms Fackliga kvinnliga samorganization, 1929).

Вернуться

58

Непронумерованная рукопись, датированная 4 февраля 1930 г., хранится в архиве EVW (Eva Wigforss Collection), Arbetarrörelsens Arkiv, boxes 68–69.

Вернуться

59

P. J. Welineder, Fattigdom och folkökning (Gothenburg: Arbetarekurirens Förlag, 1928), p. 4.

Вернуться

60

Ibid., pp. 14–15, 26, 37–39.

Вернуться

61

Цит. по: Alegård, Befolkningsfrågan genom tiderna, p. 76.

Вернуться

62

Здесь термин буржуазный (по-шведски borgerliga) имеет особое политическое значение, поскольку обозначает политиков и экономистов, располагавшихся в политическом спектре справа от социал-демократов. Сюда включали консерваторов, «манчестерских» либералов и сторонников аграрной партии, но не крайне правых, исповедовавших идеологию фашизма или ультранационализма.

Вернуться

63

Цит. по: Alegård, Befolkningsfrågan genom tiderna, pp. 79–80, 85–86.

Вернуться

64

J. Guinchard and G. Silen, En befolknings generationsreproduktions förmåga (Stockholm: K. L. Beckmans Boktryckeri, 1929).

Вернуться

65

Bertil Bohlin, Memoarer: Ung man blir politiker (Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 1972), p. 132.

Вернуться