# Дитя короля

Диана Билык

Мой муж – преступник и тиран. Десять лет он желает зачать ребенка, но у нас ничего не получается. Будто сама Вселенная не хочет этого, да и я с ней солидарна, потому что устала от избиений и издевательств. Моей насыщенной болью жизни не хватает только беременности… И одной ночью происходит нечто странное, а через время тест показывает «заветные две полоски», которые подписывают мне приговор. Ведь отец ребенка не мой жестокий муж, а человек, которого не существует – человек из моих грез.

## Пролог

Сквозняк треплет тонкими занавесками, будто крыльями испуганного мотылька. Полная луна заглядывает в дом неоновым глазом, заполоняет дымным светом комнату, избегая темных-темных углов, сползает по стенке тонким лучом и раскрашивает пол салатовой акварелью.

Тело ломит от усталости, будто по косточкам проехался бульдозер: после города несколько дней не разгибаться на запущенных грядках – не только спина будет болеть – руки и ноги отвалятся.

Тяжелые веки прячут вид на лес из высокого бабушкиного окна, и открывать глаза Дара не пытается. Просто лежит и слушает приятную тишину.

Где-то мяукает Топазик. Протяжно так, будто зазывает невесту-кошку, а Дара пытается расслабиться, отпустить тревоги и уснуть.

Но все равно не спится.

Сколько не вертись в мокрой постели, легче и спокойней не становится.

Сердце глухо тарабанит под ребрами, сбивая дыхание, а в голове полный мрак и туман. Ни воспоминаний, ни раздумий. Ни-че-го.

Кроме предчувствия.

Острого, будто игла, вошедшая под ребро.

Хлопает форточка, и в накаленную летней жарой спальню врывается пряный аромат луговых трав и терпкий запах стоялой воды. Река давно покрылась ряской и забродила на этой жаре. Сухой камыш выгорел длинными черными полосами вдоль берега, от этого на языке катается горечь.

Земля изнывает, плавится, днем мучится на палящем солнце и лишь к вечеру выдыхает, прячась под пушистым пледом вечерних облаков.

– Она-а-а… – шепчет кто-то за окном расслоенным низким голосом, отчего по телу расползается необычное волнение. Нет страха, нет беспокойства. Только чувство необратимости: все так, как нужно. Все предрешено…

Предчувствие распирает, добирается до лопаток и вонзает новую иголку.

Хочется повернуться и выглянуть на улицу, но тело становится тяжелым, почти свинцовым, словно приклеенным к кровати.

Дара вдыхает полной грудью, и к ароматам деревни добавляются запахи серы и озона.

Может, дождь пойдет? Жара тогда отступит, и можно будет поехать домой.

Хочется повернуться, раскрутиться, смять простынь, распахнуть ноги, раскинуть руки, чтобы словить живительную прохладу ночи, но мышцы кажутся налитыми и неповоротливыми, будто сверху кто-то налег, давит на грудь и вминает в постель.

И, когда теплое дыхание плотно ложится на губы, Дара с трудом приоткрывает глаза, но не пугается, а лишь удивленно разглядывает темноволосого гостя. Ищет в его облике что-то знакомое и родное.

Его взгляд затягивает, гипнотизирует, заставляет задержать дыхание.

– Ты избранная… – пролетает над головой и ложится на темечко мелкой дрожью.

Хочется говорить, спрашивать, кто он и откуда, узнать о нем все-все-все. Никакой паники или ужаса. Словно Дара в сладкой иллюзии, где можно делать, что угодно. Даже запретное, даже то, о чем в жизни не посмела бы помыслить.

Сильная рука мужчины комкает мокрую от пота рубашку, задирает ее до груди, и Дара слышит тихий вытянутый вздох и треск ткани.

Поцелуи и прикосновения ненастоящие, смазанные ощущением полета и невесомости. Иллюзия затягивает в свои объятия, качает, вынуждает прогибаться в постели от назойливых прикосновений, подаваться навстречу, вплетать пальцы в длинные волосы гостя. Они на ощупь, словно шелковые нити, и каждое движение оставляет на коже трепетное ощущение слабого тока.

Комната светится, дрожит в пламенных сполохах над головой, и Даре кажется, что они не одни, что за ними наблюдают, а мужчина продолжает изучать ее тело: трогает плечи, скользит по шее вверх, касается пальцами губ, оглаживает их контур.

А затем опускается всем весом на изнывающее от жары и желания тело, отчего его сильные ноги объединяют их в одно целое.

Ночной гость целует осторожно, но глубоко, а вкус его, будто заморский неиспробованный фрукт или что-то неземное.

Кожа горит и плавится под шероховатыми крупными пальцами, а сильные плечи перекрывают потолок, где скачут пушистые светляки. Два соскальзывают по темным волосам, будто акробаты по канату, и, окрашивая смуглое серьезное лицо мягким теплым светом, замирают на конце прядей сияющими точками.

Пальцы мужчины настойчиво пробираются ниже, щекочут живот и ныряют между ног.

Дара стонет и не боится быть собой, не замыкает свою страсть в страхе все испортить. Она шепчет что-то несвязное, тянет за темные волосы, заставляя ее целовать еще глубже, еще острей, и только тогда разрешает испробовать мужчине свою глубину.

Он движется в ней пальцами неистово, толкаясь, как поршень, а сам стискивает крепкую челюсть от напряжения.

– Давай, девочка, покажи мне свой огонь, – подает руку вперед, и по его пальцам мчит немыслимая для Дары сила.

Первые искры откидывают ее назад, слово от цунами-волны, руки впиваются в подголовник, ноги обнимают широкие бедра – тянут мужчину на себя, а спина до хруста выгибается, превращая ее в натянутую струну.

Сильный, крупный и невыносимо теплый. Он не причиняет боль, не заставляет чувствовать себя сломанным цветком жизни. Наоборот, его близость раскрывает Дару все больше и больше.

Под веками ритмично мерцают несносные гирлянды, а над головой кружат пушистики, что оседают золотыми звездами в его волосах.

Сказка. Иллюзия. Сладкая иллюзия, о которой Дара никогда и никому не признается.

– Ты теперь моя… – он подвигается ближе, чтобы пристроится поудобней, запирает Дару между крепких рук.

Она замечает, как вьются-переплетаются вены под светлой кожей, как набухают напряженные мышцы, как тело мужчины покрывается мелким бисером пота.

Чуткие губы снова шепчут, еле-еле приоткрываясь:

– Только моя… Любой, кто посягнет – умрет.

И от невозможности противостоять Дара раскрывается ему навстречу, впускает, позволяет наполнить одним рывком и вмять во влажную постель.

Матрац поскрипывает под весом их тел, занавески шелестят от легкого ветра, а луна все смотрит и смотрит на страстно-обреченный танец любви…

И Дара разрывается искрами второй раз, выстрадав на пике томный стон, расцарапав в порыве страсти сильные плечи мужчины и вонзив зубы в плоть возле ключицы.

Он с рыком опускается вниз и со стоном отодвигается.

Быстро. Мощно. И разрушает протяжно-глухим криком сладкую иллюзию…

Неоново-лимонный круг небесного светила плавно раздваивается, и Дара видит глаза: голубые, светящиеся, как два топаза. Глаза приблудного кота, что сидит на подоконнике.

Дара тяжело приподнимается на локтях, но тут же падает назад от пульсирующей по всему телу приятной слабости. Волосы перекрывают влажное от жары лицо, рубашка во сне поднялась до груди и, кажется, порвалась.

Пусть.

Между ног сладко потягивает, и Дара стыдливо прикрывает лицо ладонью, надеясь, что такое не повторится дома. Что она сможет уничтожить эти внезапные грезы за пределами деревни.

Почему это происходит? Уже которую ночь она беспричинно кончает во сне и чувствует себя невыносимо грязной. Будто пошла на измену, будто легла под другого.

– Топасся, иди сюда, – Дара хрипло подзывает кота, и рыжий-полосатый, мяукнув, спрыгивает на пол и перебирается на постель. Вытягивается вдоль Дары и переворачивается на спину. На ошейнике ярко поблескивает маленький камушек нежно-голубого цвета в золотой оправе: – Я не смогу тебя взять, малыш, – шепчет Дара и чешет любимцу лохматое пузо. – Тебе придется здесь остаться, с бабулей. Ты только не пропадай, а я буду приезжать.

Кот мурчит и, словно соглашаясь, трогает мягкой лапкой ее щеку. Дара долго поглаживает его за ушком и незаметно засыпает.

## Глава 1

=Дара=

– Ты беременна! – радостно выкрикивает приговор гинеколог и спешит к столу. Она перекладывает с места на место карточки, бумаги, разноцветные скрепки и пластиковые линейки.

Камень в груди разрастается, слышу, как женщина второй раз говорит о невозможном, а сама мотаю головой и кусаю до крови губы.

Сползаю с кресла и дрожащими руками надеваю трусики. Сарафан мерзко липнет к телу, лямки режут кожу. Поправляю одежду и только тогда беспомощно врезаюсь плечом в стену. Хочется разбудить себя, выгнать из сна и никогда не вспоминать о случившемся.

Но тело болит, а сознание сужается до точки, но не просыпается. Да потому что я не сплю, даже щипать запястье не нужно, чтобы убедиться. Утром мне муж синяки наставил, пришло надевать в летнюю жару болеро с длинным рукавом. Так что я знаю толк в боли…

Духота невыносимая, лето сходит с ума (почти, как мой гинеколог, что сейчас несет ерунду) – с июня стоит жуткая засуха, из-за этого бабушка совсем расхворалась, и мне пришлось за ней присматривать.

– Вы шутите? – шевелятся губы, а я хочу раствориться в белых стенах больницы и никогда не выходить наружу. Спрятаться в скорлупу или превратиться в птицу и стрелой взмыть в облака.

– Да какие уж тут шутки! – беспечно радуется женщина и поплясывает у стеклянного шкафа. Что-то ищет, достает, выкладывает на стол. – Предлежание на первый взгляд нормальное, молочные железы мягкие. Сдашь еще анализы и забежишь завтра на УЗИ, – она двигает ко мне клочок бумаги, а я все еще стою у стены и хлопаю глазами, чтобы прогнать происходящий бред.

– Этого быть не может…

– Ну-у-у, попытки зачать ребенка десять лет должны были привести к результату. Ведь диагноз «бесплодие» мы так и не поставили.

– Лучше бы поставили, – шепчу, потому что это крах моей жизни. Прячу лицо под ладонью и стараюсь не паниковать. Вдруг это нелепая ошибка?

– Беги, мужа обрадуй. Чего ты такая бледная, деточка? А ну присядь, – врач поднимается и спешит к двери, а я не успеваю остановить ее, потому что в горле взрывается тошнота, и мир идет кругом. – Счастливый папочка, зайдите.

Марьян молча заходит в кабинет, я вижу острые носки начищенных туфель и сжимаюсь от страха. Он меня просто убьет… Убьет, и все. Не поверит в то, что я ни с кем не спала.

Ведь не спала же!

Воспоминания странных снов врезаются в голову и скручивают меня в ржавую спираль. Это же всего лишь сны!

– Папочка, значит? – голос мужа вязкий, удушающий без прикосновения. – И какой срок?

– Восемь-девять недель, не больше.

Я сдерживаю рвотный позыв и поднимаю беспомощно взгляд. В темно-синих глазах пылает ненависть. Он меня без этого ревнует к каждому прохожему, а сейчас… воздух можно резать ножом от его ярости.

– Я не знаю… Это ошибка, Марьян. Пожалуйста…

Муж опускает голову, на выстриженных висках вспыхивает заметная седина, и смотрит на свои большие изрисованные шрамами руки, складывает их в тугой узел на груди.

– Никакой ошибки, – неуместно лепечет гинеколог, все еще не понимая, что закапывает меня заживо.

– Замолчите! – беспомощно вскрикиваю. – Я не могу быть беременна. Замолчите! Прошу…

Женщина вздрагивает, смотрит испуганно то на меня, то на мужа. Его все в городе знают, потому лучше не нарываться. Пулю в лоб всадит и не поморщится. Прежнего врача, что вела меня почти семь лет, так никто и не нашел после того, как она попыталась сказать, что я бесплодна. Даже думать боюсь, что с ней произошло.

Марьян поворачивается к дверям и спокойно выходит, а на пороге бросает через плечо холодным голосом со звоном стали на окончаниях:

– Жду тебя в машине.

И я понимаю, что это все. Можно уверенно ставить на себе крест, потому что за последние десять лет замужества у меня и так была не жизнь, а тюрьма. Я с трудом отпросилась в деревню к больной бабушке, и то благоверный дал согласие только потому, что сам несколько месяцев был в отъезде и приставил охрану в виде двух амбалов. Я в туалет не могла сходить без компании.

Меня трясет и вновь бросает на стену.

– Ваш талончик на анализы, – неуверенно говорит врач. Я оборачиваюсь, сдерживая слезы, а она отклоняется, будто увидела ужас. – Ладно, время терпит, на двенадцатой неделе придешь.

Я мотаю головой.

– Не приду. Не ждите меня.

## Глава 2

=Дара=

Гинеколог поджимает сухие губы, поправляет аккуратно-завязанные в гульку волосы и резко встает со своего места.

– Не его ребенок? – спрашивает она вкрадчиво. – Что ж ты, глупая, не сказала? Мы бы тихонько аборт сделали, чтобы и не знал.

Бормочу, боясь, что кто-то услышит:

– Я не могу быть беременна, Вера Павловна, у меня три месяца никого не было, даже мужа. Вы ошиблись.

Женщина смотрит недоверчиво из-под седых бровей, защелкивает замок на двери и зовет меня к столу.

– Присядь. Сейчас проверим, но с такими вещами не шутят, Дара, – она осуждающе качает головой, вытирает рукавом вспотевший лоб и отодвигается от стола. – Такого у меня еще не случалось. И надо же было именно с Егоровым! Вот тебе и шуточки.

Стопка тестов падает на столешницу, и врач жестом просит пройти в соседний кабинет, где есть кушетка, ширма и туалет. Частная клиника, большие кабинеты, лучшее обслуживание. Марьян платил за все, платил щедро – очень хотел ребенка. До фанатизма хотел, а я его тихо ненавидела за это.

У нас много лет назад была девочка, но она умерла сразу после рождения, мы даже имя дать не успели. Муж сам ее хоронил: я была в очень плохом состоянии, думала, что не выживу, и свою малышку не подержала на руках. Годы забрали у меня боль, а жестокое обращение Марьяна не позволило страдать – он запрещал плакать, когда пронзал собой до жуткой боли и жжения, дергаться, когда замахивался, скулить, когда разбивал пощечинами губы.

Я приучила себя отключаться в эти моменты, научилась существовать, но не жить. Ради чего держусь не знала, просто дышала и радовалась, что еще не сдохла.

Позволяла ему себя терзать в надежде, что появится ребенок, муж остынет, увлечется воспитанием. Он винил меня в смерти дочери, трахал, как зверь, отчего я днями не могла выползти из кровати, а когда восстанавливалась, он приходил снова и снова, издевался и обвинял во всем.

Я молча покорялась.

Но, будто в насмешку, много лет не получалось забеременеть. Врачи хором говорили, что отклонений у нас нет, вот-вот наступит долгожданное зачатие, а две полоски на пластиковой палочке не появлялись, будто проклятые. Если честно, я уже отчаялась. Если честно, я уже и не хотела ребенка. Ничего не хотела. Разве что изредка приезжать к бабушке, обнимать ее, как в последний раз, притворяться счастливой, смотреть на деревенский красочный закат и верить, что где-то там есть счастливый мир, и я смогу в него попасть, когда умру.

С Марьяном мы познакомились случайно. Я выпустилась в восемнадцать из интерната и хотела поехать в столицу, а в автобусе меня обобрали до нитки. Смогла чудом добраться до вокзала, на попутках, а там три дня ночевала на улице. Когда захотелось жутко есть, устроилась уборщицей территории и случайно накатила на Егорова ведро с мусором.

Вот тогда все и началось.

До свадьбы он казался нормальным, хотя и безудержным в сексе, немного невнимательным ко мне и моим пожеланиям. Иногда он пугал меня взглядом, но я сбрасывала на разницу в возрасте, ведь он уже взрослый тридцатилетний мужчина с большим опытом и процветающей строительной компанией. Я – наивная девочка с улицы, без родителей и семьи, без крова и пропитания попала в шикарный особняк, где у меня была своя комната, куча одежды и жених-богач. Марьян не был красивым, скорее харизматичным, с жестким подбородком, сединой на висках, сломанным носом и шрамом через бровь. Но тогда я видела в нем принца с железным конем и кирпичным замком.

И все это рассыпалось, стоило после свадьбы сказать, что хочу пойти на работу. Он монотонно избивал меня целый час, а потом плюнул под ноги и сказал, чтобы я не мечтала жить, как захочу. Егоров ясно дал понять, что мне придется слушаться и существовать, как ОН захочет.

Муж непростой человек – жестокий, злой и беспощадный. Несколько лет держит в страхе город и пригород, от его рук пали десятки, а может, и сотни невинных людей. Это я уже позже узнала и увидела. Я всегда его боялась, всегда позволяла больше, чем нужно. Молчала, когда нужно было кричать, терпела, когда нужно было бежать.

Но у меня кроме него никого не было, да и Марьян бы меня и в другом мире нашел, потому я даже не мыслила сделать шаг назад. Приучила себя отрешаться от насилия, жить маленькими радостями: солнечными лучами в окне спальни, запахами роз в саду, щебетанием птиц на яблоне.

Ну, куда мне бежать? К старенькой бабушке, которая мне неродная? Нет, это было невозможно, я даже не пыталась, просто смирилась с рабской жизнью и старалась быть покорной и тихой. Закрывала глаза на измены, бесконечных шлюх в нашем доме, крики, гам, запах чужих тел и ядовитой ярости мужа.

А когда в нашем доме случались бандитские разборки и убийства, которыми был окружен Марьян, я пряталась в своей комнате под кроватью, потому что хотела жить. Не знаю зачем, но цеплялась за ниточку, будто вера не умирала, а заставляла меня просто перетерпеть этот жуткий период.

Когда становилось совсем тяжело, я откладывала копейки на черный день, прятала драгоценности и мечтала сбежать.

Однажды Марьян нашел мой тайник и избил меня до полусмерти: сломал бедро, несколько ребер и руку, а на губе теперь навсегда отпечатались две кривые черточки от пощечины тыльной стороной его грубой ладони, когда крупный перстень разорвал кожу, как бумагу.

Вот тогда я сдалась. Перестала пытаться что-то изменить. Сми-ри-лась.

Потому дома я побоялась делать тест, всячески скрывала тошноту и недомогание, будто что-то подсказывало мне, что нельзя, а сейчас две полоски на тесте казались чем-то нереальным.

Я хочу проснуться! Пожалуйста, пусть это будет просто сон. Пожалуйста…

## Глава 3

=Дара=

В коридоре меня ждут. Невысокие и жилистые охранники, что ездили со мной в деревню. У одного левый глаз с бельмом, а на лысине пятнистый шрам. Второй, помоложе, похож на гоблина в костюме, с татуированной иероглифами рукой. У них нет имен, они никогда не говорят, только взглядом приказывают.

Пока идем по коридору, меня не трогают и, зажав с двух сторон, выводят из больницы, словно преступницу. Везут домой на другой машине, не на той, что мы ехали с Марьяном. Куда делся муж, я не знаю, и это пугает. Мне хочется выпрыгнуть на ходу и размазаться по асфальту, потому что знаю, что будет дальше.

Глотаю горечь и непроизвольно прижимаю руку к животу.

Недолго тебе, малыш, осталось. Этот изверг не позволит, не оставит в живых. Судорожно думаю, как себя спасти, как выбраться из этого капкана, но мы слишком быстро подъезжаем к воротам. Я не паникую, не истерю, стараюсь не шевелиться и не думать о будущем. А о волшебной беременности и подавно. В мире людей так не бывает, но я чувствую ребенка внутри, будто он добавляет в мою кровь уверенность, что все вокруг – настоящее и реальное.

Почувствовать себя мамой, когда отчаялся, стать капсулой для новой жизни – это ли не волшебство? Да, я умею находить прекрасное в ужасном. Как и в Марьяне я старалась видеть сильного мужчину со сложным характером, училась просто терпеть его рядом. Я не испытывала ненависти, но и не искала в себе любовь к нему. Я не доверяла и боялась, но глубинно уважала. Мне всегда казалось, что его действия, его злость – это отголоски нашей с ним потери и почему-то с годами стала винить себя за смерть дочери. Наверное, слова мужа выгравировали в душе обвинительное заявление, оно проникло под кожу, влилось в кровь, и я согласилась принять все, лишь бы не злить и не провоцировать на новые удары.

Это кому-то покажется глупым, кто-то скажет, что Дара – слабачка, но я держалась за эту вину, чтобы не сойти с ума, когда зверь приходил в мою комнату.

В машине из головы не идут слова мужчины из грез: «Кто посягнет – умрет». Как хочется, чтобы это была не иллюзия. Чтобы, как в сказке, никто не посмел тронуть меня пальцем. Но сказки с такими девочками, как я, случаются крайне редко. Да и я не желаю Марьяну смерти, разве что наказания. Глупая я, глупая…

Иду по тропинке к дому, еле передвигаю отекшие ноги. На пороге ждет Марьян. Стоит, как титан. Прищуренный взгляд режет вены, кромсает кожу, отчего я непроизвольно ежусь и замедляюсь, но все равно иду, потому что маленькая Дара все еще надеется получить шанс.

Но случается странное: дорогу пересекает Топаз. Он прижимает уши и шипит на мужа, золотистая с черными полосами шерсть встает дыбом, отчего кот кажется крупнее в два-три раза.

Охранники возле меня оживают и бросаются на животное, но он, будто молния, отскакивает в сторону, вспахивает когтями землю, отбрасывает лысого охранника взмахом лапы. Другой хватает Топаза за шиворот и со всей дури швыряет об бетонную плитку.

Я натягиваюсь, но не смею кричать.

Муж выхватывает из кобуры пистолет и прицеливается в кота, а я, дура, бросаюсь защищать.

– Стой! Не убивай, прошу тебя! Марьян, умоляю, он же ничего не сделал.

– Ненавижу этих тварей, – он ведет дулом мимо кота, игнорируя его грозный рык, и замирает на молодом охраннике. Звучит выстрел, и мужчина падает возле меня, окатив лицо пучком крови. – С ним спала? Или с ним? – переводит дуло на второго. Лысый моргает здоровым глазом, но не отступает – они все смертники, знают, что работать у Егорова – это путь в один конец.

От шока мотаю головой, хочу сказать, крикнуть, но не могу. Это будет звучать, как оправдание, муж не поверит.

Дрожащей рукой стираю чужую кровь со щеки, разглядываю ошарашено алые пальцы и теряю равновесие. Впервые за десять лет ужаса падаю в обморок.

Холодная вода наполняет рот, обжигает лицо. Пытаюсь сделать вдох, но хватаю ртом жидкость, которая заливает гортань и режет легкие. Кто-то давит на шею, а потом тянет за волосы вверх.

– Приходи в себя, сучка… – шипит Марьян. – С кем ты трахалась, скотина? Кто тебя отоварил? Говори! Я его на потроха пущу. Не-е-е, я его сгною медленно, чтобы знал, как хрен свой совать в мою ненаглядную.

– Не было ничего, – откашливаюсь и пытаюсь освободить волосы, но муж тянет меня по полу ванны и отшвыривает к стене. Что-то хрумкает в плече, и резкая боль прошивает от лопатки вниз. Скуля и тихо плача, прячу руками живот, только бы ногами не бил, пожалуйста…

Марьян всегда был очень сильным. Он мог сломать шею противника одной рукой, но больше всего он любил побеждать исподтишка. Когда враг, или тот, кто ему мешал идти к цели, даже не подозревает об опасности, когда невинно живет и радуется, а потом приходит Егоров и разрушает бизнес, построенный тяжелым трудом, изнутри подрывает крепкие семьи, будто медленным ядом проникает в жизнь человека и убивает его монотонно и постепенно. Марьян часто ехидно ржал, когда рассказывал о своих «победах», а я не смела сказать, что все это мне противно до глубины души. Я и так получала с лихвой.

– Сюда иди, – говорит муж, стоя возле умывальника. Он смотрит на себя в зеркало и скалится знакомой улыбкой.

– Прошу тебя…

– Или идешь сама, или я руками из тебя вырву этого ублюдка. Ты мне должна была сына родить! Мне! Я для чего тебя столько лет держу? Думаешь, что пылаю великой любовью? – он покачивает головой и морщится, отчего его шрам сильнее выделяет бровь. – У меня тысячи баб, что готовы лечь по первому зову, и ты возомнила, что такая единственная и особенная? Да просто никто не может мне сына родить, су-у-у-ка…

– Я не спала ни с кем, я не вру. Это был сон, просто сон, я не знаю…

– Что?! – он поворачивается, и глаза превращаются в страшные две щелочки. У него красивые глаза, голубые, ясные, но в них есть необъяснимая тьма.

Он подходит медленно, тащит меня вверх и наклоняет над ванной. Меня трясет, но я понимаю, что не могу противостоять ему, а когда вжикает молния, хочется снова уйти во мрак, чтобы ничего не чувствовать.

– Буду тебя рвать, пока ты не скинешь, а потом буду снова рвать, пока не залетишь. Ты родишь мне ребенка! Живого сына, – его пальцы грубо задирают порванный сарафан, царапают нежную кожу и подбираются к бедрам. Он напирает сильнее, почти вбивая меня животом в обод ванны. Я безмолвно кричу. Меня никто не спасет, никто не поможет…

## Глава 4

=Эмилиан=

– Это невозможно, ты только послушай! – Верный советник-маг ходит по ковру туда-сюда, подтягивает жаккардовый синий наряд-халат выше колен, стряхивает невидимую грязь с подола, ругается, как шугр, и нервирует меня битых полчаса. – Твой старший брат жив! Это невозможно. Ты понимаешь, чем это грозит?

– Понимаю. – В горле разливается горечь, будто я наелся чистотела. – Что ты предлагаешь, слирий Месс?

– Что я предлагаю… Что я предлагаю… – кривляясь, бормочет Месс. – Я тебе говорил не тянуть – забрать девушку сразу, – он взмахивает руками, словно разгоняет насекомых. – А теперь, о, Великий Шорг! А теперь… – хватается за голову и терзает длинные поседевшие волосы. – Не миновать нам конца света! А если Мариан убьет избранницу? Он же в двадцать лет своих девиц голыми руками душил! Ох, Эмилиан, не слушаешь старика, а теперь и ты, мой мальчик, под угрозой! Нужно было забрать девушку, а потом уже проводить ритуал Зачатия.

– Не болтай, ради Стихий! – говорю хрипло, а в груди распускает корявые ветки жуткое предчувствие. Корежит меня, крутит, издевается. – Я не мог ее забрать, ты лучше меня знаешь! Я король, а не прихвостень. Никогда не стану рисковать четырьмя народами!

– Все равно уже ввязались в запретное, что теперь нос воротить?

– Думай, что говоришь!

Советник небрежно отмахивается и продолжает бесконечное шествие по ковру. Замирает у круглого стола и проводит ладонью над картой мира.

Магическая пыльца вздрагивает, приподнимается и золотом рисует в воздухе ландшафт Ялмеза, а затем синим свечением отделяет Эфир от Материального мира.

Эфир над Мэмфрисом все еще червоточит, будто кто-то пролил в пастельно-голубую краску чернила. Если сейчас полететь на Землю, рана магической оболочки расширится, и прятать ее уже не получится.

Последние несколько дней меня мучает необъяснимая тоска – съедает изнутри, будто я сок риэйсы выпил и теперь медленно умираю. На кончиках пальцев горят, пульсируя зеленовато-лимонным, знаки пары, тонкие нити вживляются в кожу рук и прячутся под камзолом, огибают плечи и исчезают на груди – все должно быть наоборот – сначала пион внизу живота, потом ростки вверх, и после закрепления войдут в сердце, а наша с Избранной метка не реализована, мы ходим по краю Темного Измерения и вот-вот слетим туда вдвоем. Стигма не раскроется, пока женщина не окажется в нашем мире, а если умрет на Земле – умру и я. Да, рискованно было зачинать ребенка на Земле, но другой возможности не было и времени оставалось все меньше.

Как оказалось, что брат нашел ее раньше?

Как он вообще жив остался после Жатвы четырнадцать лет назад? Такое невозможно!

Молча стою у высокого окна, смотрю на распростертое в низине королевство. Мемфрис на закате всегда прекрасен, с легким оттенком золотого свечения. Маруньи цветут, прекрасное время года – лето, бери и радуйся жизни, а у меня сердце не на месте. Словно его вынули из груди, а вместо него теперь клокочет часовой механизм. Отсчитывает секунды до моей кончины.

Так долго не получалось вернуться на Землю, что я уже изорвал на голове все волосы, отрастил усы и бороду и совсем исхудал. Я хочу забрать то, что мне принадлежит по закону Древних, хочу забрать то, что нужно моему сердцу, то, что хочет мое тело…

Но Орден Стихий свергнет меня, если выходка раскроется. Не только свергнут – казнят. Быть королем на Ялмезе – это еще не значит, что ты можешь нарушать законы магии и природы. Есть власть выше – и это Жрецы Ордена. Им поклоняется весь мир.

Потому никто не должен знать о том, что я сделал. Нельзя раскрыть портальную руну и перетащить мать ребенка из другого мира – это приведет к разрыву плоти Эфира, Исполнители обнаружат точку исхода и найдут нас в считанные минуты. А еще, каждая телепортация ускоряет гибель Ялмеза и приближает Ритуал Жатвы, а я, как Повелитель человеческих земель, не должен этого допускать. Потому что речь о судьбах четырех сильных магов планеты. Если ускорить разрушение, придется принести их в жертву раньше срока.

Понадобилось несколько месяцев, чтобы найти нужные камни и почти заживить разрыв Эфира после моих перелетов, а теперь столько же времени нужно, чтобы забрать избранную женщину. Сложность в том, что мои перемещения едва ли задевали магическую плоть, а не инициированного человека Ялмез примет враждебно, распознает, как инородное тело, и будет пытаться выплюнуть, сгноить…

От внезапного невидимого удара в грудь приваливаюсь к трону и припадаю на колено. Советник подбегает и помогает пересесть на сидение.

– Месс, нужно спешить, – шепчу и откашливаюсь. Соленый вкус катается на языке, а на ладони появляются кляксы крови. Новые удары, каждый сильнее прежнего, врезаются под ребра. – Он убивает ее… Ме-е-есс..

– Выродок Мрака! – старик шуршит одеждой, стучит рунами и, накрывая мою голову ладоням, пытается излечить. Это поможет и Избранной, но не надолго.

– Месс, моя защита скоро разрушится, она против брата бессильна, – я с трудом встаю и, покачиваясь, иду в соседний зал. Там есть портальные колонны.

– Он же прошел через Жатву, – советник обеспокоен и бледен, – должен был хотя бы магию утратить, сучий Мрак.

– Открывай портал, Месс! Нет выхода! Не будем испытывать судьбу и надеяться, что Мариан пуст. Я в это не верю…

– Но как же… – старик переводит влажный взгляд на карту мира, что все еще дрожит над столом. Я знаю, что он боится. Я и сам боюсь, но твердо говорю:

– Ты помнишь проклятие? Ты помнишь пророчество?

Советник кротко опускает голову, а я продолжаю:

– Мне нужен наследник от истинной пары. Только так я смогу защитить свои земли от вымирания.

И очередной удар выбивает меня из равновесия: я хватаюсь за угол и снова откашливаюсь с кровью. На этот раз хомут стягивает шею, до темных мушек перед глазами запирая дыхание, а затем резкая боль простреливает плечо.

– Стихии, помогите ей! – выкрикиваю, прежде чем рухнуть на каменный пол замка и уплыть в темноту.

## Глава 5

=Дара=

Когда отключаюсь от слабости и шока, Марьян снова меня топит. Я не могу прийти в себя, чувствую, как вкус хлорки и горько-соленой крови катается по языку, как воздух покидает легкие, как меня сдавливает изнутри, выжигает глаза, продирает нос, наполняет отчаянием рот, но сознание не включается. Будто оно придерживает меня в полудреме от угрозы, будто вода придает сил и ощущения покоя. В глубокой тишине, что обвивает меня, как кокон, неожиданно, но отчетливо слышится ласковое пение…

«Ты капли собери в ладони,

раскрой секрет…

Избавит от тоски и боли

твой яркий свет».

В животе скручивается тугая пружина, и я резко открываю глаза под водой. Вижу, как застыли пузырьки воздуха, как замерло время. Тик-тик-тик… Та-а-ак.

Я дышу, но и не дышу.

Мысль о том, что могу потерять ребенка, взрывает мышцы и, добавляя необъяснимой ярости и уверенности, выдергивает меня из-под толщи воды.

Я стану мамой! Мысль такая яркая, мощная, будто волшебный импульс, что врывается в мой кровоток и делает меня супер-женщиной. Наверное, я умерла… Наверное, я болтаюсь на грани иллюзии и все еще мечтаю выбраться из лап зверя. Наверное, наверное, наверное…

Потому что я не умею быть такой сильной, такой смелой и безрассудной.

Отмахиваюсь на автомате и задеваю локтем колючий подбородок мужа. Он, будто тертое стекло, раздирает кожу рук. Бью еще раз до мерзкого чавкающего звука. Голос Марьяна глушится в мычании за спиной, а его большие пальцы сдавливают шею и пытаются меня задушить.

– Ах ты, сука! – шипит он и, резко стягивая волосы в кулаке, обжигает кожу яркой болью, наклоняет в воду, чтобы снова топить, но я, на какой-то последней силе воли, упираюсь в борт ванны и отталкиваюсь.

До того сильно отталкиваюсь, что отлетаю на несколько метров.

За спиной что-то хрустит, захват слабеет, рука мучителя срывается с волос, и грузная туша летит на пол. Меня сбивает с ног резкий рывок, и я окончательно выбиваю ударенное ранее плечо. Под кожей раздается невыносимый хруст, а стрела огня прошивает лопатку и вонзается в спину.

Пока, согнувшись от тошноты и боли, пытаюсь дышать и перекатиться набок, в ванной творится что-то странное. На стене огромной воронкой раскрывается черная муть, Топаз выпрыгивает на Марьяна, будто собирается его съесть, и только здесь я замечаю, какой кот огромный. Больше человека в два раза, отчего в ванной места становится слишком мало. Я задыхаюсь. От тошноты, от боли, от неправильного ощущения свободы.

Из воронки, что вспыхивает алыми искрами, появляется высокая темная фигура. Я смотрю сквозь муть слез и не могу объяснить себе, почему не боюсь того, что происходит.

Марьян лежит рядом, вывернувшись в спине, будто он сломанный Пиноккио, а из его губ, что терзали и рвали меня столько лет подряд, льется темная жидкость. Растекается бурой лужей по белому кафелю, что муж заставлял меня вымывать после того, как избивал меня, а я откашливалась с кровью и не могла пошевелиться. Едва двигала руками, но терла этот белый-белый чертов камень, а потом получала снова за то, что пропустила несколько полосок между кафелинами, не вычистив своей же зубной щеткой.

Как я такое терпела? Да все просто. Каждый раз, когда Марьян злился, я молилась Богу, чтобы он, наконец, меня убил и не больше мучил. Но он знал меру. Бил по лицу, рукам, ногам, животу, но всегда придерживал на грани. Будто всегда знал, что вот за следующим ударом я уже никогда не встану – потому отпускал и уходил.

Не успеваю подумать, что убила его, не понимаю, как это вообще получилось. Фигура из воронки подходит ко мне и берет на руки. Все тело – сплошной фарш из боли. Мужчина закутывает меня в мягкий теплый плащ, что пахнет спелым яблоком, говорит кому-то на красивом мелодичном языке и несет меня к черной дыре в стене.

Пусть хоть на небо меня забирает, пусть хоть в пропасть – все равно. Я хочу, чтобы этот ад закончился.

Пытаюсь вытянуть руку и обвить крепкую шею спасителя, но вспышка боли в сломанном плече окунает меня в горячку и туман.

Что-то щелкает над ухом, и меня съедает спасительный мрак.


***

– Она должна быть в сознании, – говорит густой низкий голос. – Я выйду, а ты разбуди ее.

В сторону уходят шуршащие шаги, хлопает натужно дверь, гаснут вдалеке чужие голоса. Я вдыхаю солоноватый воздух и пытаюсь поднять тяжелые веки.

Теплое прикосновение ползет по щеке, сухие пальцы вплетаются в мои волосы, и губы накрывает горячим воздухом.

– Просыпайся… – говорит знакомый голос, оглаживая яблочным дыханием лицо. С нотой стали, капелькой хрипотцы, крошкой власти.

И, открыв глаза, я неосознанно вздрагиваю, а затем замираю. На меня смотрит Марьян, а я отчаянно сдавливаю одеяло в ладонях, ожидая удара за неповиновение.

## Глава 6

=Эмилиан=

Девушка ожидаемо пугается. Сердце бьется пичужкой, я слышу каждый гулкий удар под ребрами, дыхание со свистом проходит по гортани, а кожа на трогательном лице бледнеет. Она сжимает крошечные кулаки и сжигает меня зеленым взглядом.

– Тише… – хочу взять ее за руку, погладить по пальцам, чтобы успокоить, но девушка зажмуривается и вжимает плечи. Волосы падают вперед, будто ширма.

– Не бей, прошу тебя, – говорит тихо. – Марьян, пощади… – и накрывает одной ладонью голову, второй живот.

Бережет дитя. Моя надежная и истинная.

Хочется встать, уйти в оружейную и выбить из манекена миллионы искр, чтобы уничтожить в корне свою ярость. Король не может выходить из себя, я должен держать разум ясным и сердце холодным. А я не могу. Не. Мо-гу.

У меня перед глазами кровь на светлом глянцевом камне, разорванное платье, вывернутая тонкая рука. Я ведь забыл, как дышать, когда женщина обмякла в моих объятиях. Лучше бы били меня самого.

Так долго искать истинную и узнать, что брат нашел ее раньше. Использовал, ломал, мстил роду Авианнов и всем Стихиям, что выбрали его для Жатвы…

Но нужно спешить, я не могу сейчас показывать свои эмоции, и слабости – удел побежденных, а я еще поборюсь.

– Я – Эмилиан Авианн, король Мемфриса, – выравниваюсь в полный рост, чтобы девушка могла меня оценить, увидеть, признать. Мантия из эльфийского муасса, что тоньше шелка, хлопает по голени и, заворачиваясь за спину, приоткрывает полочку темно-синего кителя с золотыми пуговицами.

Девушка от моего движения еще сильнее сжимается, зелено-морозные глаза распахиваются, а губы сминаются в тонкую нить.

Неужели мы с Марианом так похожи? Он ведь старше на год, и его черты лица всегда были заостренней, волосы светлей, радужки темней. И ростом он немного ниже, а еще у него шрам на брови, полученный от моей руки.

Признает ли меня истинная пара, ведь стигма – это еще не все. Тем более, у нас с этой девушкой все идет неправильно. Метка пары не реализована, землянка не инициирована – все это привлекает внимание Стражей Стихий.

И все бы ничего, если бы не брат. Он нависает над нами ржавым орочьим мечем. Брат, который якобы погиб много лет назад, но чудом выжил. Чудом ли? Кто провернул такой хитрый продуманный план?

Это настоящий удар ниже пояса с разворота, и от четкого осознания, что легко не будет, что над моей страной нависла угроза, что мой нерожденный наследник в жуткой опасности, перед глазами вспыхивают черные мушки, а меня утягивает в конец комнаты и вминает в стену.

Маруньи дрожат по углам и раскрашивают волосы гостьи в золотой, а меня по-настоящему валит с ног.

Я – правитель, я не имею правда поклоняться перед подданными, хотя едва держусь, чтобы не молить у девушки прощение за то, что так долго не мог помочь.

Когда я пробил Эфир портальной руной, когда шагнул за парой сквозь пространство, я увидел то, что хотел бы теперь забыть. Изломанная, измученная, окровавленная. Я думал, что потерял обоих, и женщину, и сына, думал, что не успел. Мне было так плохо, что я едва передвигался. Наша крепкая связь вытаскивала из меня силы, пытаясь залечить девушку, потому Мессу пришлось истратить все заготовленные камни лечения и восстановления.

Сколько лет брат ее мучил? И как сумел найти? Неужели из-за него я столько времени не видел, куда зовет меня связь истинной пары? Из-за него не мог помочь своей стране?! А теперь успею ли…

Мариан ведь знал, что я буду искать, знал, что мы с истинной парой рано или поздно встретимся – этому нельзя препятствовать. Он. Все. Знал!

На Ялмезе истинная связь случается редко, и судьбы пар заведомо предрешены. Это всегда сильные маги, это всегда те, кто подходит друг другу идеально, как две половинки целого.

Можно оттянуть и даже изменить истинный путь связи, обмануть природу, но для этого нужно очень много энергии – это бы изломало Эфир Ялмеза, и магия бы утекла в расколотую луну, приблизив новую Жатву. Не мог брат такое сделать, он не настолько силен! И он погиб, я ведь видел своими глазами, я был на Жатве.

Кто тогда этот Марьян-мучитель с моим лицом? Кто столько лет насиловал мою женщину?

И как с этим жить?

По покалыванию в груди и пульсации узоров на коже, я понимаю, что этот человек пытался перекинуть ростки метки на себя. Уж очень изворотливый и знающий, как для простого землянина. Он – маг, не было сомнений, но иллюзии такого рода – это почти невозможно… Как теперь узнать, брат это был или нет?

Ступи он с девушкой на Ялмез до моего появления, она бы стала его парой. Вот тогда мы бы увидели конец света.

Я белею и качаюсь, представляя, сколько пришлось пережить моей паре за эти годы. Магия Древних защищала ее от зачатия, но не смогла укрыть от издевательств.

И теперь, глядя на меня, она будет видеть изверга.

Ужас и покорность читаются в ее ясных глазах. Гематомы почти сошли, плечо встало на место, кости сложились, заплывшие кровью склеры побелели, но болезненный ужас остался. Я бы убил Мариана снова, только бы не видеть во взгляде будущей жены столько скрытой ненависти.

Она неосознанно кусает пальцы, подтягивает колени к себе и почти прячется под одеялом и ворохом светлых курчавых волос.

– Как тебя зовут? – спрашиваю осторожно, а она смотрит и плачет. Только безмолвно, не проливая слез. Это невыносимо! Поджимаю губы и придерживаю в себе гнев, от этого голос звучит глухо: – Ты обязана ответить.

– Дара, – тихо, сдавленно и обреченно.

– Ты помнишь, как я приходил? – не двигаясь, не наклоняя головы, смотрю прямо, и под моим взглядом девушка еще сильнее закрывается – будто бутон розы передумал распускаться.

– Я ведь была замужем, – она сипит и снова кусает пальцы, изгрызла уже до крови. – Зачем вы меня трогали? Кто вы?

– Я все расскажу, но позже. Сейчас будет ритуал инициации, тебе нужно подготовиться, принять силу нашей планеты, а это не каждый выдержит.

Девушка стягивает одеяло в комок, прячет ноги, краснеет, и покатый лоб покрывается бусинками пота. Она понимает, что под тканью полностью раздета. Лекари отмыли с нее кровь, залечили раны, проверили, жив ли ребенок, и ничего ли не угрожает его жизни. На это ушло трое суток, а я чуть не поседел до кончиков своих длинных волос от беспокойства. Мне нельзя было даже входить в ее комнату, чтобы не спровоцировать стигму – женщина и ребенок от такого шока могли не выжить.

Дара обкручивает себя руками и забивается в угол.

– Не трогайте меня. Пожалуйста.

– Ты в другом мире, Дара, если не вшить в Эфир твою личность, тебя найдут Стражи, и тогда я не смогу вас с ребенком защитить.

– Я не понимаю, – она шепчет и не сводит с меня влажных глаз.

– Чтобы тебя спасти, я должен прикоснуться. Один раз, Дара. Позволь.

## Глава 7

=Дара=

Когда ты смотришь в глаза своему ужасу, единственный шанс выжить – поддаться и согласиться на его доминирование, позволить его власти преобладать. Но мое тело и душа сопротивляются, впервые в жизни хочу бежать, потому не отвечаю мужчине, а стискиваю зубы до острой боли в челюсти и смотрю затравленно, желая испепелить его на месте. Как же он жестоко похож на мужа.

Сжимаюсь в тугой клубок, потому что последние удары Марьяна и угроза ребенку оказались для меня границей, за которую я не могу и не хочу переходить. Во мне нет сил противостоять мужской силе, но именно сейчас я не готова сдаваться. Лучше умереть, чем терпеть снова издевательства, только от другого мужчины.

Меня воротит и крутит от недомогания, чтобы не вырвать собравшейся во рту слюной, обнимаю живот руками и набираю побольше воздуха. А в голове назойливо повторяется хруст. Бесконечный хрум-хрум-хрум… И муж, сломанный в позвоночнике, истекающий кровью. Меня мутит от одного воспоминания, зажимаю ладонью губы и кусаю себя, чтобы прогнать невыносимые картинки.

Кожа горит, тело, словно истыкано иголками, в голове набатом стучит пульс, а голос мужа-не-мужа до того знакомый, что я с трудом понимаю, как не свихнуться. Как такое могло случиться? Я, наверное, все еще сплю…

– Дара, – говорит настойчиво Эмиль… не помню, как точно назвался… король? Он ступает ближе. Ровно ступает, без резких движений, но я все равно закручиваюсь в свой панцирь до треска ткани. – Время уходит, нужно спешить, – мужчина приседает на край кровати и протягивает руку, раскрыв широкую ладонь. Такой, если ударит, от меня мокрого места не останется. Вблизи он даже крупнее Марьяна. – Я не сделаю тебе больно.

Но мое безумие только входит в апогей, потому что в движениях его губ, поворотах головы я вижу только изверга…

Король кажется копией мужа. Форма губ, голубые глаза, прикрытые густыми щетками ресниц. Но только кажется. Его черты сглаженные, ровные, более нежные, брови густые, без шрамов, будто черные нити, а нос длинный, чуть с горбинкой, но без выраженного излома по переносице, которую получил Марьян во время облавы.

Пока король смотрит в пол, будто думает, что делать дальше, я осматриваю украдкой место, куда попала.

Необъятная комната, уходящая стенами в небо. Купол нежно-голубого цвета в центре закручивается окном и похож на ромашку. Я вижу, как за стеклом кучкуются легкие белоснежные облака.

– Дара, прошу тебя, – чувствую, как кровать прогибается под тяжелым весом, и снова впиваюсь ненавидящим взглядом в копию Марьяна. Слишком больно смотреть в лицо ужасу, который, казалось бы, только отпустил тебя. – Это очень опасно. Ты можешь погибнуть, если мы не сделаем этого, – мужчина поджимает губы и сжимает кулак, когда я мотаю головой.

– Уходите…

Меня, словно я – мчащийся на полном ходу поезд, что врезается в преграду, накрывает не то паникой, не то горячкой. Глаза заливает потом, волосы липнут к вискам и щекам. Разворачиваю резким движением руки одеяло, потому что задыхаюсь от жара, но снова прячусь под тяжелую ткань из-за наготы.

В глазах от резких движений темнеет, а затем меня подбрасывает в приступе яростной трясучки, и я беспомощно слетаю с края кровати на ковер.

– Дара! – мужчина кричит и оказывается рядом. Хватает меня за плечи, тянет на себя, прижимает к горячему животу. Я отмахиваюсь, но сильные руки запирают меня в клеть, и тяжелое частое дыхание замирает возле виска.

– Марьян, пожалуйста, не бей, – шепчу и обессиленно падаю на его плечо. Перед глазами все плывет, дрожит, кружится. – Пощади…

– Дара, я должен это сделать, прости меня, – шепчет низкий голос над ухом.

– Нет, пожалуйста… – сил вырваться нет, голос пропадает, в горле жуткий ком из иголок.

Сильная рука отворачивает одеяло и насильно раздвигает мне ноги. Нет-нет-нет, только не это…

– Извини, прошу тебя, но иначе никак, нам нужно закрепить связь, – говорит ласково голос, а горячее дыхание щекочет щеку. – Дара, просто прислушайся к телу, не сопротивляйся.

– От-пу-сти… – все, на что хватает сил, когда горячие пальцы раскрывают меня и проталкиваются внутрь. Мне невыносимо больно и неприятно, я плачу и вяло бьюсь в его руках.

– Умница, тише… Сейчас отпустит, станет легче. Дара, закрой глаза и представь, что мы в деревне, в той самой комнате, где легкие шторы трутся о стену и маленькие маруньи освещают твои волосы. Иначе вы с ребенком погибнете. Пожалуйста, Дара, всего один раз, – он находит горячо-колючие точки внутри меня, отчего боль отходит в сторону, по крови спешит пламя, живот окатывает приятными колючками. Не могу сдерживать распирание и огненное желание разрядиться, дойти до пика, как в иллюзии, как во сне.

Наверное, я все-таки брежу…

Мужчина качает рукой вниз-вниз-вниз, касается второй ладонью моей груди, мягко сминает ее и шепчет:

– Ты моя женщина, моя пара. Я никому тебя не отдам и никогда не обижу. Ты сможешь его забыть, обещаю. Дара-а-а… – его толчки выбивают из груди сдавленный крик. Меня вжимает в мужское тело, чувствую за спиной его каменное возбуждение и лечу вперед, но король не дает упасть. Он нежно и ласково целует шею, скользит языком за ухом, прикусывает подбородок. – Теперь нужно закрепить, милая. Еще немного потерпи. Доверься!

Он не отпускает, тянет мою руку к себе и заводит ее между нами. Заставляет опустить ладонь ниже и почувствовать его налитость.

– Ты сможешь, – хрипит, когда я сжимаю пальцы и веду вниз.

Наверное, из-за того, что в голове настоящий пожар, наверное, потому, что мне кажется, что это – сон или бред, я позволяю ему снова нарастить темп, толкая в меня пальцы, и вырвать из моей груди хрип.

Пока я пульсирую под его ловкими и горячими ладонями, король вбивается в мой кулак и, выжав из сомкнутых губ рык, тоже взрывается.

И в этот миг нас накрывает золотая мгла, как рыболовная сеть. Она пронзает тело тысячами острых пик и разбрасывает нас по углам.

## Глава 8

=Эмилиан=

После обморока я прихожу в себя первым. Дара забилась в угол, светлые волосы, разметавшись по полу, прикрывают часть бледного лица. Руки придерживают живот, неосознанно оберегая наше дитя от малейшей опасности.

Скрипнув зубами, выдыхаю в ладони. Девушка и так настрадалась с Марианом, а теперь нужно пережить наши ритуалы: один страшнее другого. Как ей все это преодолеть? Как мне не сойти с ума?

Я просто буду рядом, буду терпеливо ждать, пока она будет готова. О, Великие Стихии, дайте мне сил!

Скидываю мантию и китель, потому что кожа под одеждой жжет до сумасшедшей боли. Рубашку тоже срываю, но слишком резко, отчего пуговицы звонко раскатываются по полу. Приспущенные брюки отбрасываю в угол, как ненужную тряпку, и беру обнаженную Дару на руки. Осторожно перекладываю ее на постель и проглаживаю по горячей коже ладонью, почти не прикасаясь, чтобы не обжечь, но она все равно выгибается и тянется за движением. Стонет протяжно и стискивает пальцами простынь.

Когда я нашел Дару, наблюдал за ней несколько месяцев через зеркало иллюзий. Любовался и даже не подозревал, что ее жизнь настолько страшна. Мне казалось, что она улыбалась светло, и в глазах всегда горело счастье, но как же я ошибался и как ужасно медлил в поисках нужных рун для телепорта и зачатия.

Я наивно думал, что Древние сохранили ее чистой для меня, сберегли, но нет… Это здесь, на Ялмезе, она бы встретила меня намного раньше, и никто бы не посмел тронуть, а на Земле… магия всегда в зачаточном состоянии. Потому Мариану и удалось опорочить мою девочку. Он преследовал конкретные цели, и это осознание разрушает меня изнутри.

Закрепление метки пары завершится после полного Единения, а пока мы с Дарой все еще в опасности. Если она меня не примет, не полюбит, я умру первым, потому что люблю, а Дара будет до старости мучится от ощущения, что ей чего-то не хватает, иногда это приводит к сумасшествию пары и даже смерти от тоски. Магия Древних не до конца изучена в нашем мире, там много нюансов, которые приводят или к спасению, или гибели противоположностей. А если еще делать все наоборот, не так, как должно быть – всегда будут последствия.

Использовать такую магию добровольно запрещено, все подчиняются Четырем Стихиям: воды, земли, воздуха и огня, а Древние – это очень старый строй, который около тысячи лет назад искоренили Жрецы.

Да только природа сама вмешивается в ход истории, отмечает истинные пары, и ялмезцам приходится мириться. Ведь союз сильных магов всегда приводит в мир великого наследника, потому Жрецы закрывают глаза и используют сильных магов в своих целях.

Да и стигмы появляются очень редко, магистры и ученые не до конца изучили процесс слияния, в литературе можно найти лишь некоторые наблюдения, а часто это домыслы и ошибочные эксперименты. Я и сам не до конца знаю, как влияет стигма на человека, но вот теперь придется испытать.

Одно остается неизменным: в истинном союзе должна быть любовь. Любовь, которую мне получить оказалось так сложно. Сможет ли Дара смотреть в мои глаза и видеть меня, а не изверга?

Когда случилось зачатие ребенка, мы с девушкой были лишь в связке, как кандидаты на пару, и на Земле закрепить истинность не получилось бы, без магии это невозможно, сейчас же, уже на Ялмезе, Древние отметили нас стигмами.

Веду пальцами по узору на бледной коже. Большой пион распустил лепестки на плоском животе и опустил ветви вниз, к трогательном треугольнику и волнистым темным волосам.

Почти не касаюсь, а лишь провожу поверху, но Дара тяжело стонет и снова выгибается в спине.

– Немного еще, – шепчу, прижимая губы к ее горячей щеке, – потерпи, я рядом.

Ресницы вздрагивают, но девушка не открывает глаз, хотя по сиплому дыханию, я понимаю, что она давно проснулась.

Дара лежит возле меня, как камень, и беззвучно плачет. Слезы ползут по щекам и падают на белоснежную ткань постели. От боли или унижения, мне сложно судить, но вся ситуация до того мучает, что я сам еле держусь.

Отстраняюсь на несколько секунд, чтобы прийти в себя. Месс бы уже высмеял за сентиментальность, а я не могу быть другим. Не хочу быть другим. Иногда думаю, что это я должен был попасть на Жатву, а брат надеть корону отца, но никто не может влиять на выбор Стихий – даже дети правителей, даже сам король.

Когда дыхание выравнивается, я снова поворачиваюсь к Даре. Она же притворяется спящей и сильно стискивает зубы.

Настраиваю лекарское зрение и, внимательно рассматривая ее живот, нахожу малыша. Пульс бьется быстро, ровно, перекликается с глухими ударами сердца женщины.

У нас будет время, чтобы стать ближе, главное, чтобы Ялмез принял девушку во время инициации. Я молча поднимаюсь, подхватываю халат со стула и, набросив его на плечи, ухожу из спальни. Только в коридоре прижимаюсь плечом к стене и рву беспомощно волосы, чтобы не заорать от отчаяния. Если Дара меня не полюбит, я пойму.

## Глава 9

=Дара=

Мягкий хлопок двери заставляет меня дрогнуть и открыть глаза.

Ушел. Встал и ушел. Я чувствовала, как мужчина нес меня на кровать, как поглаживал невесомо, словно изучал, как тихо лежал рядом и хрипло дышал. Я притворялась, что сплю, потому что не хотела смотреть ему в лицо. Я не хочу вспоминать о прошлом, не хочу видеть эти знакомые глаза зверя. Это невыносимо.

Чем Эмилиан лучше Марьяна? Тем, что вызывает во мне бурлящие неизведанные ощущения? Или тем, что берет свое, несмотря на то, что я против? Не спрашивая. Он даже ребенка сделал без моего согласия. Разве это честно? Я ведь его не знаю, впервые вижу истинный облик, и то, что между нами случилось – унизительно. Я – будто нужный сосуд для наследника, и теперь ярое желания Марьяна, получить сына, мне кажется логичным и понятным. Ведь если они – братья, значит, преследуют одну и ту же цель не просто так. Зачем и почему именно я – не знаю, но выясню. Не хочу обольщаться и верить, что Эмилиан – хороший мужчина. Я десять лет назад уже поверила в нормальность Егорова и вышла за него замуж. С Эмилианом так не будет, и кровь в жилах, что сейчас похожа на кислоту, добавляет мне странной силы противостоять.

Я лежу очень долго, как тополь, который срезали под корень – все еще жива, но в венах, как лед, замер кровоток. Не чувствую облегчения и избавления от ужаса, от жестокого обращения мужа, от избиений и насилия. Я просто из одной тюрьмы переместилась в другую.

Глядя в потолок и глотая горькие слезы, перебираю в голове чужие мысли, слышу незнакомые голоса, изучаю историю мира Ялмез, что слайдами, навязчивыми образами вбивается в мой мозг. Резко и стремительно, до тошноты в горле и ломоты в теле.

Со мной творится что-то невероятное, будто в висок вживили имплант, и он выдает нужную информацию, стоит только задать вопрос.

Где я? На планете Ялмез. Население – пять миллиардов жителей, среди них: люди, орки, эльфы и драконы. Год 3398, время года – лето.

Что такое Мемфрис? Страна людей, король – Эмилиан Авионн, сын покойного правителя Закрия Авионна.

Кто такой Марьян Егоров? Но здесь на мой вопрос в волшебном блоке знаний ничего не откликается – только старые воспоминания моей жизни врезаются в виски, чтобы снова меня сломать. Нет, не позволю. Хватит. Откуда у меня силы сейчас противостоять – не знаю, я будто на адреналине, а в пальцах бесконечно пульсирует жаркий ток. Уверена, что смогла бы снова оттолкнуть обидчика и разбить ему голову о стену. Почему я не могла так же сопротивляться мужу? Почему столько лет терпела?

И после еще нескольких сотен новых картинок и слов, я признаю, что попала в другой мир, где есть магия, другие расы и своя история, и она сильно отличается от земной. Язык на планете один, за исключением эльфов – они пользуются еще найчери и могут частично понимать животных и птиц. Ялмезские слова, фразы и предложения раскатываются на языке, как карамель с перцем – приятно, но пикантно щиплют.

От наплыва эмоций и странных не моих воспоминаний меня жутко мотает по кровати, бросает в пот и дерет горло. А еще все тело, будто опущено в сладкую крапиву. Так не бывает, я знаю, но ощущение покалывания внизу живота и между ног заставляют меня сминать простынь и сцеплять зубы. Что со мной происходит?

Отворачиваю ткань и провожу рукой по накаленному до предела месту. За пальцами тянутся зеленовато-лимонные веточки, будто неоновые полоски на витрине. Они, кажется, вросли под кожу. Мне приходится приподняться, чтобы убедиться, что не брежу. Так и есть: алый цветок, как пион, отпечатался на животе, а к треугольнику, что сейчас стал невыносимо чувствительным, спустились перекрученные лозы с пульсирующими точками. И вверх, на грудь, заползли витые узоры с мелкими тычинками. Они необычно ярко горят, будто я – елка увешанная гирляндами.

Тру пальцами рисунки, даже смачиваю слюной, чтобы стереть. Что за ерунду мне нанесли на кожу, пока я была в обмороке? Но оно не смывается, а от поглаживания сильнее начинает пульсировать и будто заползает в меня, внутрь, заставляя со стоном откинуться на подушку. Жар запускает щупальца глубже-глубже-глубже и вбивает в голову невыносимое желание видеть Эмилиана. Что это такое?

В коридоре слышатся глухие, но ровные шаги. От страха и стыда подтягиваю к себе одеяло и накрываюсь с головой. Дверь мягко открывается, и в комнату, шурша одеждой, кто-то заходит.

Только бы не король, не хочу его видеть…

– Хашия Дарайна, добро пожаловать в Мемфрис, – говорит тихий мужской голос. – Ялмез готов принять вас.

Я медленно выглядываю из укрытия, все еще до ужаса сжимая одеяло пальцами. Почему он меня так странно назвал?

Хашия – значит, человек. Есть еще рин – эльф, грой – орк, сэй – дракон. Но почему имя так вытянул и исказил?

Беловолосый старик в темно-синем халате, расшитом золотыми узорами и точками, проводит по высокому лбу растопыренной ладонью (знак уважения – подсказывает мне чудо-имплант) и склоняет передо мной голову. И так застывает на долгие секунды.

– Что вам от меня нужно? – не здороваясь, шепчу и боюсь пошевелиться.

Старик ждет, не поднимая головы.

– Для начала тебе нужно разрешить мне подняться.

– Не понимаю.

– Ты Высокородная дева – асмана, я ниже по касте – слирий.

– Разрешаю, – я чуть вытягиваю шею, замечая, что за спиной старика топчутся две невысокие девушки в длинных простых платьях песочного цвета.

– Я – хаш Месс, советник короля, а это твои помощницы, – он отходит в сторону и пропускает девушек вперед. Они бормочут что-то, проводят дрожащими ладошками от виска до виска и склоняют передо мной темные головы, отчего толстые косы хлопают их по плечам. – Разреши им подняться.

– Разрешаю.

– Мы позже с тобой поговорим, а сейчас девушки приведут тебя в порядок и покажут, где столовая. Будущей королеве нужно хорошо питаться, – старик кланяется и быстро спешит к двери.

– Почему я? – бросаю ему в спину.

– Потому что ты – истинная пара короля.

## Глава 10

=Эмилиан=

Я хожу из угла в угол, стирая каменный пол сапогами из кожи шорга, и не нахожу себе места. Не знаю, как правильно себя вести, как обращаться с Дарой, чтобы не выглядеть в ее глазах монстром. После осознания, что с ней, с нами, произошло, мне хочется только убивать.

Несколько десятков манекенов пали смертью храбрых соломенных куч. От физической нагрузки меня можно было выкручивать, как белье, а мышцы теперь гудели, будто меня били палками. Я намерено не лечил себя, чтобы боль отвлекала, но легче не становилось. Даже на чуть-чуть, даже на грамм.

– Она поела? – спрашиваю, чуть повернув голову к выходу.

– Нет, – Месс спокойно проходит в главный зал и присаживается на небольшой стул со спинкой напротив высокого резного кресла. – И надевать платье из эльфийского муасса тоже отказалась, – старик уравновешен и медлителен, как улитка. Рассматривает сухие ладони и слабо ухмыляется. То ли смеется надо мной, то ли считает, что все это пустяки: перемелится-переварится, как он обычно говорит. Да, было бы просто, если бы не одно «но» – брат, который держал в жестоком плену мою пару столько лет.

– И в чем же она собирается ходить? – я встаю возле советника, но руки держу за спиной, потому что они ходят ходуном, будто я перепил орчанского бренди, а другим мои слабости видеть не обязательно. Хотя от старика и прятать бесполезно – он по учащенному пульсу и рваному дыханию все поймет.

– Попросила дать ей наряд помощниц, – хмыкает Месс и усаживается удобней.

– Что? Чтобы асмана ходила, как шугра?! (примечение автора: асман (асмана) – высшая каста на Ялмезе, шугр (шугра) – низшая. Касается любых рас. Есть еще слирий (слирия) – средняя.) – от нервов не только зубы хрустят, но и кулаки. Стряхиваю с себя раздражение, передернув плечами, и отхожу к окну, чтобы немного глотнуть раскаленного воздуха.

– Эмилиан, дай ей время освоиться, – покладисто говорит старик. – Бедная девочка, – и качает белой головой, будто нарочно возвращая меня в комнату, где мне пришлось переступить черту и тронуть измученную женщину. Да, я умею ласкать, добавляя магию лекаря, чтобы женщина получила удовольствие даже без желания, но это неприятно.

– Кто бы мог подумать, что Мариан такое сделает? – ворчит старик. – Рос ведь хорошим мальчиком. А как из лука стрелял! И вот что из него получилось…

– Не напоминай, и так тошно! – я никогда не кричу, но здесь просто не получается удержать контроль. Приходится до боли сжать переносицу пальцами и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

– С Дарайной будет непросто, хаш. Боюсь, что она может не полюбить тебя из-за сходства с братом, – продолжает резать правду-матку Месс, будто ножом по открытой ране водит. – Мой совет: дай ей полную свободу выбора – пусть она вздохнет, вспомнит, что такое жить нормально. Пусть почувствует себя нужной женщиной, займи ее чем-нибудь интересным. Хочет носить простое? Да пусть носит. Не хочет есть? Пусть. Малыш все равно для нее важен, долго терпеть она не станет – природу не обманешь. Но пойми, не нужны землянке наши жестокие традиции, ей сейчас понимание и поддержка важнее.

– Да я понимаю, – киваю и смотрю на советника. Если бы отец был рядом: он бы сказал тоже самое, ведь Месс служил королю задолго до моего рождения. – Да только люди начнут болтать лишнее, если она будет упираться и носить одежду шугра. Еще припишут мне роман со служанкой, знаешь же, что слухи у нас плодятся, как тараканы.

– Это разве твои проблемы? Тот, кто ляпает языком, как кисть с вонючей краской, пусть носится со своими сказками, хоть лопнет. Пусть истечет завистью, отравится ею сполна. Думаешь, мало сейчас охочих обвалять твою личность в грязи? Это все не имеет значения, пыль по сравнению с нависшей угрозой: над Мэмфрисом и твоим наследником. Ты же знаешь, что Дарайне после всего, что она пережила, очень сложно, сложнее, чем нам с тобой. Сделай все, чтобы она залечила свои раны, чтобы выносила здорового малыша. Я могу руны забвения сделать, но она – асман, вряд ли сработают, а если и сработают, сделают только хуже, потому что память вернется – и тогда будет в сто крат тяжелее пережить трагедию. Да и нежелательно это во время беременности.

Я вздыхаю, плечи резко падают вниз, будто меня дернули за веревочку и отпустили натяжение. Советник прав.

– Что делать, Месс? Я не знаю, как ей в глаза смотреть, с какой стороны подойти.

– Будь собой, Эмиль. Это самое главное. Докажи, что ты не Мариан. Что вы – разные люди. Дай девушке почувствовать, что она может тебе доверять.

– Вчера в ее глазах такая ненависть была, что мне хотелось спрятаться, – отчаяние крошит мой голос, превращая в хрип. Веду ладонью по лицу, чтобы уничтожить мысли. Но они не уходят, путаются в висках яростным пульсом, перекрывают комком в горле воздух и опускаются раскаленной иглой на живот, где утром распустился огненный цветок истинной пары. – Я едва стигму вызвал, а ты же знаешь, что будет, если мы…

– Эмилиан! – советник суматошно встает и, вытирая пол синим хитоном с широкими рукавами, подходит ко мне. Кладет ладонь на плечо и слабо пожимает, как раньше делал отец. – Решай проблемы по мере их появления, не торопи события.

– Хорошо, – я поджимаю губы и поправляю волосы, что туго стянуты на затылке в хвост. – Схожу к ней, попытаюсь поговорить, – иду к двери, а Месс спокойно добавляет:

– Поласковей. Помни, кто ты, Эмиль. Не король, а мужчина, прежде всего.

– Ой, Месс… Здесь ласка не поможет, – покачивая головой, ухожу из тронного зала и думаю о последних словах советника. Дара воспитывалась на Земле, откуда я могу знать, какой мужчина ей нужен? Но если Древние нас выбрали, значит, что-то в нас есть, что-то мы сможем найти друг в друге.

## Глава 11

=Эмилиан=

Часовые пропускают меня к заветной двери, но ладонь замирает над золотой ручкой. Я несколько раз глубоко вдыхаю, прежде чем нажать, и понимаю, что не могу справиться с безумным трепетом по всему телу.

А если Дара гнать будет? Она ведь не придворная дамочка по вызову, даже не эльфийская куртизанка, не орчанка легкого поведения.

Она другая. Она асмана Дарайна. Мой дар Стихий и Древних.

Я пережил смерть брата на жертвеннике, восемь лет воевал за освобождение крайних земель от нечисти из Темного Измерения, два года назад внезапно потерял отца, отчего мне пришлось бросить военную карьеру и вернутся в Мэмфрис, чтобы занять трон. Я поднимал с колен страну, казнил предателей, вылавливал среди населения разжигателей смуты и сомнений, наказывал воров и бездельников тяжелыми исправительными работами, изгонял тех, кто смешивал кровь и спаривался не со своей расой – что запрещено по закону. Потому что я – король и должен защищать своих людей, должен быть твердым, как кремень, и непоколебимым, как секвойя.

А сейчас робею перед нежной и хрупкой девушкой, застываю в дверях, как расплавленное олово от ледяной воды, и, уставившись в пол, не знаю, что сказать.

И она молчит. Жмется в уголок, смотрит затравленно, проливая на меня ядовитую зелень глаз. Прикрывается простыней, что скрипит под ее тонкими пальцами.

– Дарайна…

– Я – Дара, – перечит она неуверенно и сильнее вжимает голову в маленькие плечи. Ждет удара, знаю. Это ясно по испуганному взгляду и дрожащим губам.

– На Ялмезе, в отличие от Земли, есть магия, – ловлю ее короткий осуждающий взгляд, но девушка тут же отворачивается, неприятно поморщившись. Я делаю вид, что не замечаю и, спрятав руки за спиной, сжимаю кулаки до хруста косточек.

– Зачем я вам? – спрашивает у стены, а не у меня. За неуважение к королю можно в темницу попасть, но я пропускаю и это. Заведомо прощаю землянке любые шалости. Только бы она выбралась из своего мрака, только бы попыталась взглянуть на меня иначе.

Дара не двигается, зачарованно смотрит на высокие канделябры на камине и удивленно распахивает глаза, когда замечает золотистую живую пыльцу, что прилепилась на стену и при свете солнца еле-еле мерцает – так пушистики напитываются яркостью на всю ночь. Маруньи можно увидеть в домах и замках только у высокопоставленных чиновников и богатых жителей Ялмеза. Это дикие цветы, сколько не пробовали выращивать в садах – растения погибают, потому магической пыльцы на всех не хватает, особенно если засушливый год, и поля сгорели под знойными лучами солнца. Мы, люди, пользуемся в основном свечами, для этого занимаемся пчеловодством, орки освещают свои жилища пульсирующими камнями такис из гор Рох-ра, эльфы украшают замки и дома холодным синим огнем, что они научились собирать в стеклянные шары – суи, а драконы… а драконам не нужно освещение – они видят в темноте.

– Что вы от меня хотите? – вдруг спрашивает Дара, а я перевожу на нее спокойный взгляд, но она быстро отворачивается. Если не будет пытаться найти во мне хоть какие-то отличия с братом – мы никогда не выберемся из этой темноты.

И что за странная привычка у землян всех во множественном числе величать?

– Ты предназначена мне судьбой, – отвечаю и рассматриваю ее профиль. Точеный, изысканный, чистая асмана. Касты определяются не только внешне – по блеску глаз и искрах на ресницах, но это еще всегда сила магии, а если Древние выбрали Дару парой для правителя, она не может быть слирией или шугрой. Когда-то в будущем она станет архимагом, а сейчас ей нужно принять себя. Да и меня тоже.

Есть еще одно отличие. Асманов не привлекают другие касты, а я – асман от рождения.

У меня от девушки дух захватывало еще из зеркал, в которые разрешал мне заглянуть Айвер, а сейчас я по-настоящему каменею, как мальчишка. Боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить прекрасное колебание воздуха вокруг худенькой фигуры.

– Неужели, чтобы наследника родить? – спрашивает Дара и сильнее затягивает на себе измятую простынь. Золотистые локоны прикрывают обнаженные плечи, но я сквозь их плотную сетку вижу, как нежна и бледна ее кожа, как приподнимаются мелкие волоски от волнения и страха.

– Да. Сына, – говорю честно. Мне нечего скрывать, я не хочу юлить и притворяться.

Девушка долго всматривается в глаза, губы сжимает, будто хочет что-то сказать, но боится, а потом снова отворачивается.

– Уходите, – шепчет она порывисто и вздрагивает от моих неловких шагов вперед, забивается в угол, будто хочет слиться со стеной. Я кажусь слишком огромным рядом с ней. – У-хо-ди-те… – шевелит губами и, когда я по инерции все еще ступаю ближе, задерживает дыхание.

– Я не прикоснусь к тебе больше, – замираю в шаге. – Слово короля, – сутулюсь, чтобы хоть немного казаться ниже и стараюсь смягчить свой низкий голос: – Только по согласию, Дара. Мне пришлось вчера тебя тронуть, иначе ты бы погибла. И ребенок тоже.

Она до крови кусает губы и дерет пальцами ладони, отчего на коже появляются черточки царапин, но, на мое удивление, раны тут же затягиваются. Магия воды просыпается в ней слишком быстро, даже быстрее, чем мы ожидали. Нужно спешить, а я не знаю, с какой стороны подступить к разговору, чтобы не сделать хуже.

## Глава 12

=Дара=

Мне всегда хотелось, чтобы со мной считались. Чтобы позволяли самой решать, как жить, кого любить, что делать. Но в детстве меня «строили» воспитатели в интернате, в подростковом возрасте «давили» ровесники, потому что тихая и мирная Дара была легкой добычей, а потом я попала к Марьяну.

И все, что было до замужества – оказалось сказкой, сладким прошлым, которое я не умела ценить. Дальше наступила затяжная пауза в моей реальности, будто я нажала «стоп» на пульте, когда просматривая фильм ужасов, и кровавая жуткая картинка так и осталась в кадре. И очнулась я, вдавив кнопочку «плей», только в другом мире. Да, честно признаюсь, что впервые чувствую в себе силу и свободу, хотя…

Совершенно не понимаю, чего от меня хотят. И мне страшно, что я ошибаюсь, что снова пытаюсь искать в людях надежду, пытаюсь поверить в слова мужчины, что с высоты своего роста кажется гигантским, но испуганным ребенком. Если бы не лицо… Такое знакомое и причиняющее мне моральную боль.

Отворачиваюсь и кусаю до крови губы. Я осознаю, что это не Марьян, но вижу его облик в очертаниях, и мне жутко страшно.

– Только по согласию, Дара… – повторяет король и добавляет еще тише: – Обещаю.

Моя жизнь до встречи с Эмилианом, словно была чужой, будто я смотрела на себя со стороны. Понимала, что дышу, что двигаюсь, но не живу. Живет кто-то другой, не я, на соседней улице, за окном, за тонкой занавесью тюля. Там, где солнце проливает золото на летние травы. Там, где ветер, чувствуя простор, вспенивает пыль и размывает дорожные линии. Там, где люди улыбаются, плачут от счастья, путешествуют, строят дома, воспитывают детей. Там, где меня нет и никогда не было, потому что моя жизнь оборвалась вместе с родителями, когда их не стало. Я не помню, как это случилось, очень маленькая была, не знаю, кто меня принес в интернат, но долго за спиной шушукались, что мама и папа угорели в пожаре из-за очередной пьянки. Я чудом выжила, только на руке остался шрам от ожога, как роза, что не успела распуститься, а после восемнадцати мой муж разукрасил меня новыми шрамами. И, кажется, эти шрамы вовсе не на теле…

На ладонях с легким пощипыванием затягиваются проколы от ногтей. Воспоминания, страхи, распирание – все это смешивается и бросает меня лопатками на стену. Я смотрю на руки и не верю глазам – новые неглубокие раны зажили, и кровь превратилась в невесомую темно-бурую пыльцу. В теле пожар, в груди жмет, а присутствие Эмилиана сжимает меня в пружину. Тяжело дышать. Слышу его запах – лесной, хвойный, с нотой терпкой древесной смолы и белой глины, и мысль все время возвращается к тому, что я сплю.

Возможно, от сильного удара мужа, отключилась, валяюсь на холодном кафеле и вижу вот такой странный и реалистичный сон. Проецирую свою мечту видеть Марьяна другим: любящим и добрым.

– Дарайна, помощницы переоденут тебя, – говорит Эмилиан спокойно и отходит к двери, тихо постукивая каблуками высоких сапог. – Нам нужно поговорить.

– Почему я слышу в голове голоса? – спрашиваю осторожно и снова протыкаю ногтями кожу, а она снова затягивается, не успевая даже пустить сквозь царапины кровь. – И почему раны заживают? Это ведь невозможно.

– Ты – лекарь, твой дар очень сильный, – Эмилиан слабо улыбается. – Твой организм сам себя лечит. – Мужчина стоит неподвижно в дверях вполоборота и держит широкую ладонь на золотой ручке. Он выше Марьяна, не сильно, но заметно, и глаза у него ярче, а волосы длинные, стянуты на затылке в хвост тонким ремешком.

– А голоса?

– Это руна языка, – отвечает король и приоткрывает дверь. – Я жду тебя в столовой. Аши и Олейка помогут тебе найти дорогу.

– Не хочу есть, – уперто отвечаю, хотя меня уже давно мучает голод. Скоро живот к спине прилипнет.

– Не заставляю. Мы просто поговорим. Я отвечу на все твои вопросы и расскажу, что с тобой будет дальше, если не пройдешь инициацию. Это важно, надеюсь, ты сможешь найти в себе силы и выслушаешь, – король оставляет меня одну в полной тишине.

Несколько минут я по инерции прячу голову в плечи, будто страус в песок, ожидая удары и крики, но никто меня не обижает, а живот предательски заводится урчанием. Две темноволосые девчонки, совсем молодые, появляются в комнате: они двигаются плавно, будто не ходят, а летают над полом.

– Асмана, малыш уже есть хочет, – говорит одна, склонив передо мной голову. – Позволь тебя переодеть.

– Я сама могу, – бросаю взгляд на кровать, где все еще лежит жутко-прозрачный наряд из шелка или шифона, точно сказать трудно, здесь все другое, не такое, как дома. – Но это, – показываю на нежное платье, – я не буду носить.

– Я принесла свое, – выступает одна из девушек, все еще не поднимает головы и смотрит в пол, а на руке качается песочного цвета тряпка. – Оно новое, мне его для праздничного бала шили. И меня можно называть Аши, а моя сестра Олейка – она младшая.

– Асмана Дарайна, можно я, – говорит вторая и замолкает, будто боится меня.

Девушки переглядываются украдкой, а затем первая, с более острым и утонченным подбородком, договаривает:

– Можно мы головы поднимем?

– Конечно, – спохватываюсь. – Мне можно не кланяться.

– Нельзя, Дарайна, ты – асмана, нас за неуважение накажут.

– Королю тоже кланяться нужно? – удивляюсь я.

– Конечно, – отвечают девчонки хором и, выровнявшись, звонко перехихикиваются, а я понимаю, что мужчина позволил мне больше положенного. – Хаш Эмилиан – очень строгий король, но Мэмфрис процветает при его правлении.

Девушки обступают меня, тянут в другую часть комнаты. Они такие шустрые и юркие, что я не успеваю отказаться и воспротивиться.

Мы спускаемся по холодным ступенькам в широкое и светлое помещение. Здесь высокие окна с витражами, а пол устелен цветным камнем. По центру круглое озеро из белого камня с перламутровой-голубой водой. Я подхожу к краю и смотрю на невероятные узоры на дне, будто кельты забежали в этот мир и оставили красочные круговые отпечатки.

– Асмана, тебе нельзя ванну принимать перед инициацией, потому мы ополоснем твое тело дождевой водой и натрем целебным маслом хмельной травы.

– Я сама, – прячу плечи под тонкой тканью простыни. Не хватало, чтобы меня трогали.

– Конечно, как захочешь, – и девушки снова кланяются, а потом поглядывают друг на друга, и одна с улыбкой спрашивает: – А расчесать себя позволишь? Такие волосы мы никогда еще не видели.

– Если прекратите мне кланяться, – пытаюсь улыбнуться, но мне тошно и есть хочется, а от этого жуткая слабость в ногах.

Девушки замечают мои пошатывания, подхватывают под руки с двух сторон, ведут к мягкой светлой сидушке. Я справляюсь с тошнотой, что стоит под горлом, а помощницы быстро и незаметно стягивают с меня просныть, невесомо обтирают кожу прохладной влажной тканью, а затем я неожиданно оказываюсь в платье и чувствую, как ловкие пальцы собирают мои волосы назад, сплетая в причудливую прическу.

– Вот и все, можно кормить наследника, – вдруг говорит Аши, появившись перед лицом. У нее более выражен подбородок, а еще на щеке ямочка.

– Как вы это сделали? – шепчу и, опираясь на их крепкие руки, послушно иду из купальни.

– После инициации ты тоже, асмана, так сможешь, – тепло смеется остроскулая меньшая сестра.

Темный коридор резко заканчивается большим залом с вытянутым столом у высоких окон. Я долго не могу привыкнуть к свету, а когда все-таки фокусируюсь вдаль, замечаю холодный и заинтересованный прищур короля и замираю от новой волны колючего страха.

– Садись, – говорит он жестко, и я слушаюсь, хотя ноги не хотят двигаться и сгибаться.

## Глава 13

=Эмилиан=

Хочу сказать мягче, а оно само вырывается сухо и жестко, отчего Дарайна скукоживается и кротко садится, пряча за густыми ресницами испуганный взгляд. Давлю кулаки под столом и ругаюсь по себя самыми яркими словами тьмы, что есть в моем лексиконе. Я чувствую через связь, как ее тело быстро наполняется магией, как искра пульсирует под ребрами, и если потянуть еще немного – сила просто разорвет мою истинную пару, и через двое-трое суток утянет меня в Темное Измерение. И я не за себя волнуюсь, а за нее, а еще за страну, которую может спасти мой малыш. Наш малыш.

Я не знаю, как, откуда, но чувствую, что люблю. Это не объяснить. Оно просто есть. Стучит под сердцем и заставляет смотреть на девушку, как на божество, а она отворачивается с омерзением. И это похуже ударов когтя нечисти, больнее яда, сильнее смертельной раны.

– Как ты себя чувствуешь, Дарайна? – стараюсь держаться непринужденно, хотя самого колотит, как бешеного азохуса. Благодарю слугу за мясо на тарелке и показываю взглядом, чтобы и девушке уделил внимание.

Парсий перемещается по столовой на длинных худых ногах, как цапля, уверенно накладывает на тарелку Дары нежные кусочки перепелки и присыпает щедро салатом. Он делает это с таким достоинством и ловкостью, что асмана не успевает отказаться, только смотрит вниз и тяжело сглатывает, а я с улыбкой отмечаю, как крепко она держит живот ладонями. Мой малыш знает, что нужно делать – он будет требовать, будет брать свое. А сейчас он хочет есть, я ведь тоже лекарь, а такие очевидные вещи почувствует даже слабый маг. И, когда девушка касается пальцами столового прибора, будто рассматривает эльфийское серебро, я откашливаюсь в кулак, чтобы не заулыбаться шире и не испугать ее.

Пока прислуга наполняет наши кубки гранатовым соком, я смотрю, как Дара наивно пытается на меня не смотреть, но ловит украдкой мое отражение в зеркалах. Изучает, сравнивает, я все понимаю. И даю достаточно времени для этого, отчего молчание в столовой затягивается.

Я – отличный стратег в военном деле, хороший и справедливый хозяин, чуткий управляющий и хранитель людских земель, а как приручить женщину, которую люблю, пока не знаю, но буду учиться.

– Дарайна, набирайся сил, – показываю на обед, а сам приподнимаюсь. Она упорная женщина, не будет есть при мне, потому я на несколько минут собираюсь выйти. Или как получится. – Не буду тебе мешать, – откладываю салфетку и поправляю вилку.

Дара смотрит на мою нетронутую тарелку, что истекает сочным соком свежеприготовленного мяса, а потом поднимает на меня зеленые глаза. Девчонки не только смогли натереть ее нужным маслом, и Дара теперь пахнет ошеломляюще вкусно, но и переодели в платье похожее на то, что носят помощницы, а что оно из дакрийкого шелка, Даре знать не нужно, но и заплели золотую косу назад и приподняли непослушные локоны, выделив скулы и бледную кожу лица. Асмана не только преобразилась, но и приобрела черты истинной аристократки.

– А вы есть не будете? – спрашивает она, но тут же прикусывает губу и роняет взгляд на свою тарелку.

– Не буду тебя смущать, – приподнимаюсь, шумно отодвигая стул, а девушка мнется, а потом выдает то, что я и так хотел услышать:

– Расскажите мне о руне языка. Не уходите, – хоть и пошла навстречу, но смотрит с опаской и, кажется, готова в любой момент сбежать.

Я сажусь назад. В столовую заглядывает Месс, одними глазами показываю, что он невовремя, и старик, улыбнувшись, испаряется.

– Я расскажу тебе все, что захочешь, но сначала нужно пройти инициацию.

– Что это? – она царапает вилкой по тарелке и снова сглатывает. Ждет, что я начну есть первым.

– Ялмезцы проходят инициацию при рождении, а ты землянка, – касаюсь вилки и слежу, как Дара неотрывно следит за моей рукой. – Магия в тебе есть, но она не раскрыта и не признана Эфиром. Если не вписать тебя в наш мир, сила разорвет тебя изнутри.

Она приподнимает голову и распахивает глаза.

– Я умру?

– Если будем тянуть, да, – отрезаю приличный кусок мяса от сочной ножки птицы и отправляю его в рот. Жую, прикрыв от наслаждения веки, но из-под ресниц поглядываю на свою взволнованную пару. Ее сердце все еще беснуется в груди, и искра на грани. Меня это сильно беспокоит, но нужно взять себя в руки и не сделать хуже.

Дара зачарованно смотрит на меня, а когда я тянусь за соком, все-таки опускает взгляд на тарелку и отрезает крошечный кусочек мяса себе. Ну же, ешь… Нашему сыну нужны силы. Тебе нужны силы. Во-о-от, умница.

– То есть, – она осторожно пережевывает и запивает гранатовым соком, а мне хочется выдохнуть полной грудью от облегчения. – Назад дороги нет?

– На землю? – кладу вилку на стол и беру ножку перепелки в руки. Надоел этот этикет, только вкус портит. Вонзаю зубы в мякоть и замечаю, как Дара сидит в нескольких метрах, затаив дыхание. То ли ждет ответа, то ли рассматривает меня снова.

Решаю, что нужно ответить, чтобы не оставлять между нами неясности:

– Ты со мной навсегда, Дара, – говорю мягко, вытирая хлопковой салфеткой губы, но она все равно вздрагивает.

– Пока смерть не разлучит нас… – добавляет сиплым голосом и втягивает голову в шею. Пальцы девушки белеют на вилке, а затем прибор сильно ударяется о тарелку.

Брат тоже ей так говорил? Я ведь иду по краю пропасти: каждое слово может вызвать старые воспоминания и ассоциации. Одно то, что я сделал ее своей без полного согласия – уже глубокая яма для отношений, а наша с Марианом схожесть – издевательство.

– А, – но девушка внезапно задает еще один вопрос: – Я смогу бабушку забрать?

Она смотрит на меня с надеждой, а мне так хочется сказать, что сможет, но я не могу ей врать.

– Нет, к сожалению.

– А проведать ее?

Качаю головой и чувствую, как по плечам ползут разряды мерзкого тока. Дара нервничает и перегревается, от этого метка на животе превращается в раскаленный прут.

Девушка смотрит на меня зло и отчаянно, а я не дышу, потому что к Тьме сейчас тресну пополам.

– Нет, значит? – асмана встает и откидывает вилку в сторону. – Верните меня домой.

– К извергу? – свожу брови и тоже встаю. – Ты ведь из-за него мне не доверяешь… – прикусываю щеку, потому что не должен так говорить.

– Он умер! – Дара замирает возле стола, сдавливает кулачки и ожидает удара. Я вижу, как вогнулись внутрь ее маленькие плечи, как дрожит нижняя губа от страха. – А вы не такой же изверг, как Марьян? Да вы с ним одно лицо! С большой разницей, что он только пытался сына зачать, а у вас получилось. Я вам не верю…

Последние слова она выдыхает с хрипом, вижу, что еще миг, и она рухнет в обморок от накатывающего жара искры, но не спешу вставать, чтобы она не испугалась и не ударилась от резкого движения.

– Пожалуйста, верните меня на Землю. Если вы лучше него, отпустите…

– Я позволю тебе смотреть в зеркало Междумирья, если ты пройдешь инициацию, – оказываюсь около девушки в два шага, потому что ее сильно качает и бросает на стену спиной. Она жмурится, но не закрывается руками, не защищается. Не трогаю, но готов поймать. Дара от высоты моего роста сжимается и покрывается мурашками.

– А что это? – шепчет и смотрит в глаза с надежной.

– Ты сможешь видеть свою бабушку, сколько захочешь, мне жаль, но общаться не получится.

## Глава 14

=Дара=

Вблизи Эмилиан намного выше Марьяна и, если присмотреться, похож на мужа лишь отдаленно, будто между ними бездна в десяток лет. Какие-то общие черты: цвет глаз, форма лица, разлет густых бровей, но в деталях… В деталях король моложе, стройнее, крепче, но с таким же жестким и сильным взглядом, способным прибивать к полу. Синие радужки кажутся глубже, волосы темнее, длиннее и гуще, а еще у Эмилиана аккуратно-подстриженная короткая бородка, словно двухнедельная щетина, и короткие усы. Последнего не было, когда мы с ним виделись у бабушки… Или я просто не замечала в порыве страсти?

Это даже звучит странно. Как он пробирался ко мне в спальню? Дверь я запирала изнутри, чтобы охранники меня не трогали. Значит, это были порталы, как и тот, через который он меня сюда забрал. Кто смотрел, как мы занимались любовью? Я чувствовала чужие взгляды, они касались моих плеч и кожи, я слышала шепот и шумное дыхание.

Думать, что это сон, было проще, потому что сейчас это заводило меня в немыслимый шок.

Я, наверное, схожу с ума, но от взгляда на крепкую шею Эмилиана, сильные мышцы рук и выраженные вены меня бросает в неловкую дрожь, а память подкидывает воспоминания наших страстных ночей. Снова и снова. Отчего под платьем становится жарко-жарко. Хочется содрать его и дать коже воздуха.

Мужчина ведь приходил столько раз, что я сбилась со счета. И все это правда?

Осознаю, что вся моя жизнь с Марьяном была черным миражом, а сейчас я внезапно проснулась, потому что захлебываюсь в море под названием “Невозможно”.

Разве я не мечтала о принце, что освободит меня из плена и защитит от ударов и издевательств? Разве не я просила Бога сжалиться и умертвить меня? Разве не я ждала Эмилиана, когда первым утром сон-иллюзия растаял? Мне хотелось, чтобы он вернулся…

Но сейчас, когда смотрю в его глаза. В настоящие глаза. Когда слышу его голос, чувствую от его одежды яблочный аромат, в который вплетаются нотки смолы и древесной крошки. Сейчас я боюсь. Не его, нет, я боюсь, что мои мечты разлетятся на куски, а Эмилиан окажется таким же извергом, как и Марьян.

Захотелось закрыть ладонями покрасневшее лицо, спрятаться от стыда за пальцами, лишь бы не осознавать, что стала игрушкой в безумной игре магов.

Неужели Марьян тоже с Ялмеза? Неужели они родственники? Оба хотели от меня сына. Значит, Эмилиан просто сейчас притворяется. Ему это выгодно.

Суматошно ищу в голове хоть что-то о муже, о Марьяне, но руна языка не отзывается, зато отзывается цветок на животе, и под ребрами появляется жуткое распирание. Сердце, словно сдавленное в большом кулаке, начинает биться глухо, отдаваясь бешеным эхом в висках.

– Ты избранная… – шепчет рядом низкий голос.

Память складывает в голове картинку: мужчина выгибается, стонет, опаляя губы дыханием, на коже яркими бусинами блестит пот, а я вьюсь под его ладонями, как куртизанка, подаюсь навстречу и взрываюсь сдавленным криком.

Меня прошибает сладким током, отчего я на миг теряю равновесие и пячусь к стене. Король стоит в шаге от меня и смотрит так пронзительно, что кажется, сейчас кожу сдерет по-живому.

Почему эта память так сильна? Почему она не стерлась, не притушилась, не рассыпалась прахом, как память о покойном муже? Я не испытывала угрызений совести и ни капли не жалела, что его больше нет.

Так почему секс с незнакомцем, которого я толком не видела, так глубоко засел в моем сердце?

Да потому что из приятного в жизни мне больше нечего вспомнить.

Почему там, в деревне, Эмилиан совсем не напоминал мне мужа? Я не чувствовала сходства, ни капельки. Он был мечтой, иллюзией, сказкой. Почему там я его не боялась и была собой? Такой, какой хочу быть с любящим мужчиной.

Сон? Не сон. И еще знаю точно, что ношу его ребенка. И это так странно. Так волнующе и так… бессовестно и жестоко.

Будто меня опоили возбуждающим зельем, отымели, как податливую куклу, а теперь сделали рабыней. Не думаю, что Эмилиан сильно отличается от Марьяна. Братья? Отец и сын? Кто они?

Из-за жуткой щекотки под кожей и горячего воздуха, что норовит вырваться через зубы, я прикрываю глаза, стараюсь стоять ровно и не показывать волнения. Король все еще мой поработитель и копия мужа, а я не могу позволить себе еще одну ошибку.

Но эта татушка, что прицепилась ниже пупка, – будто живая. Стоит только подумать об Эмилиане, лозы начинают двигаться, метаться по коже и заползать внутрь меня, туда, где сейчас невыносимо жарко, отчего дыхание прерывается, а по крови бежит субстанция из страсти и похоти.

И я не знаю, как этому противостоять.

Король взял меня в плен, навечно вытащив с Земли в другой мир. Кто я теперь? Девушка по вызову? Пробирка для экспериментов? Надежный сосуд для выращивания наследника? Уверена ли я, что буду нужна, когда ребенок родится?

Я отступаю, но мужчина неожиданно касается локтя горячими пальцами, и меня пронзает острым током.

– Дара, ты горишь.

– Немного жарко, – тяну ворот тяжелого платья, смотрю в синие глаза короля, будто в морскую бездну, и хочу скинуть его е пальцы с со своих рук, но Эмилиан цепляется и за другой локоть.

– Тьма сведет меня с ума! Ты сильно горишь. Нужна инициация, Дара-а-а, – в голосе слышатся сталистые призвуки, смешанные с беспокойством. – Прошу тебя, не упирайся.

– Все в порядке, – откликаюсь, но слабо. Меня ведет немного в сторону, мир сворачивается в трубочку, приглушая звуки и ощущения. Я неосознанно вцепляюсь в руку мужчины и запрокидываю голову. Губы сами шепчут: – Ты выбросишь меня, когда окажусь не нужна?

– Что ты несешь? – он нежно поднимает на руки, прижимает к себе, целует в висок. Свет пляшет под ресницами, тошнота накатывает быстрее, чем я успеваю ее пресечь. И когда меня сильно встряхивает неведомой силой, король отчаянно кричит в сторону: – Месс! Скорее! Нужен ритуал. Дара умирает…

## Глава 15

=Эмилиан=

Я не хочу этого, но выхода нет. Чтобы выжить – придется рискнуть.

Пронзительное солнце прячется за кучевыми облаками, запах сладких маруний разносится по округе, а у меня в горле горечь и боль.

Я так боюсь потерять свою Дару. Потерять своего ребенка. Но без инициации мир испепелит их обоих, потому придется довериться Стихии.

Иду во главе колонны с будущей королевой на руках, рядом семенит обеспокоенный советник. Он что-то шепчет себе под нос, перебирает в руках нужные руны, подергивает плечом и тревожно смотрит на мою ношу.

– Затянули, асман, очень сильно затянули, – покачивает светлой головой.

– Я не мог на нее давить, – тихо рычу, потому что от моего голоса девушка каждый раз подрагивает на руках. – Я не мог, Месс…

– Знаю. Клади ее на берег и молись, сын мой. Всем Стихиям. Древним. Земному Богу. Кому угодно, потому что едва ли девушка справится с этим испытанием. Пережить инициацию при смерти еще никому не удавалось. Ты же знаешь, что обессиленные новорожденные никогда не проходят ритуал, а если и проходят – остаются калеками на всю жизнь…

– Делай все, что нужно, – опускаюсь на колени и осторожно кладу девушку на серебристый песок. Волны Мирианского моря набегают на вытянутые в спазме худые ноги, огибают-обрисовывают пальчики, утяжеляют ткань платья и, напитывая темно-горчичным оттенком, просвечивая интимные места, укрывают Дару прозрачной влажной простыней.

– Нужно ее отпустить, Эмиль, – говорит Месс и встает так, чтобы солнце не светило девушке в лицо. Она умиротворенная и бледная, а я не могу решиться. Будто с мясом от себя отрываю.

Руны загораются в ладонях советника, раскрываются над нам сине-сиреневым кругом, расходятся в стороны и потрескивают от наполняющей их магии.

– Дай мне секунду, – шепчу и наклоняюсь. Советник знает, что мое сердце разрывается, что мне хочется прыгнуть за ней следом, только бы спасти, но я не имею права. Я должен ждать на берегу и верить, что Стихия воды сжалится и оставит любимую в живых.

Провожу ладонью по горячей щеке. Дара дрожит, глаза прикрыты, а ресницы трепещут и серебрятся в лучах солнца. Настоящая асмана, не рожденная на Ялмезе, но хранящая силу великой магии воды.

– Я буду ждать тебя, мой дар Стихий, – касаюсь полураскрытых губ, ловлю сладкий запах еле слышного дыхания. – Держись за мою любовь, Дарайна, и ничего не бойся. Я буду ждать вас двоих. Ты только поверь в себя.

Девушка сильно вздрагивает, ее выгибает дугой, а я отлетаю назад от магического удара, пропахивая спиной влажный песок.

Ритуальная руна с треском взрывается над головой и посыпает золотистым блеском маленькую фигурку девушки, а я отчаянно вскрикиваю и зажимаю рот ладонью, когда большая волна накрывает Дару с головой и утаскивает в открытое море.

Бросаюсь в воду, но тут же падаю на колени и опускаю голову на грудь. Она справится, справится. Я должен верить. И я верю. А если нет, я готов умереть, чтобы не жить без нее дальше, не искать больше единственную пару и не ждать милости от Стихий.

Тяжелая рука советника держит плечо. Месс молчит и смотрит в бушующие воды, в его светлых глазах столько понимания и печали, что я обессиленно падаю на пятки и взбиваю пеной прибрежную воду.

– Я пойду, – говорит советник, сильно сжимая мое плечо. – Дальше ты сам справишься.

– Месс, – я поднимаю голову и не скрываю слез. – Разве может король быть таким слабым?

– Ты ведь не камень, Эмиль, – он мягко улыбается. – Даже камни дают трещины. Даже если Дара выживет сейчас, ты знаешь, что впереди очень много испытаний, и ей нужен сильный мужчина. Ни Мэмфрису, ни народу, ни мне или слугам. Только ей. Ты боишься своих чувств, а это не нужно. Чем сильнее будешь прятаться и избегать, тем тяжелее будет ей полюбить в ответ.

– Но она видит не меня, а его…

Я ищу взглядом надежду, но море бушует, пениться и не возвращает мою Дару.

– Увидит и тебя, если ты ей позволишь. Пока ты прячешься.

– Не хочу навязываться и пугать ее.

– А ты спросил, чего хочет она?

Киваю и сглатываю. Тяжесть в груди достигает апогея, меня валит набок от слабости.

– Эмилиан, не сдавайся, – говорит отдаленно Месс, а я глотаю соленую воду моря и молюсь. – Вера на многое способна.

Никогда я так не хотел что-то изменить, никогда не был так бессилен. Сейчас весь мир против, и только Ялмез будет решать, будет жить моя Дара или нет.

И самое паршивое, что мне нечего пообещать Стихии, нечего отдать, чтобы вырвать мою пару из ее жутких холодных лап. Потому что злато и серебро ей не нужно. Ей нужна вера, советник прав.

И мне ничего не остается, кроме как слушать клокотание волн и ждать. Как я ждал больше десяти лет. Смог ведь уже, смогу еще.

## Глава 16

=Эмилиан=

Слабость выжимает, рубит, норовит свалить меня в море, чтобы уйти на дно следом за Дарой, но я не теряю надежды и верю. Да, всем Мракам назло, верю.

И море возвращает мою пару на холодных ладонях, окатывая меня с ног до головы волной и плавно выдвигая маленькое тело на берег. Светлые волосы девушки потемнели от воды, перекрыли бледное лицо, платье облепило высокую грудь и выделило тонкую талию. Кончики пальцев ног и рук горят синим пламенем, и это странно. Хочу коснуться, но искры рассыпаются и взрываются над нами теплым воздухом, что высушивает одежду и волосы асмане.

Стигма закручивается новым незнакомым до этого жаром, приходится прикрыть глаза и утопить ладони в мокром песке. Дара же без сознания, откуда эти сильные потоки?

Из последних сил прижимаюсь к ней, чтобы услышать тихий стук сердца. Жива, слава Стихиям!

Ладони сами опускаются на живот, чтобы проверить жив ли наш ребенок. Пальцы покалывает от остаточной магии, что наполнила тело Дары, и малыш отзывается коротким, но ярким импульсом, показывая мне, что с ним все в порядке.

– Ты молодец, – шепчу. – Вы оба молодцы.

Только Дара не приходит в себя. Подзываю стражу одним взглядом. Я бы и сам понес девушку к замку, но боюсь, что наша связь вытащила из меня все силы, могу упасть с ценной ношей.

Крепкий парень с тугой русой косой на плече подхватывает Дарайну, а я иду позади и благодарен поддержке двух других воинов. Магия – может дать тебе очень много, но может забрать все, до последней капли.

Лекарей в Мемфрисе нет, они особо не нужны – каждый сам себе лекарь. Разве что сильные ранения и неизлечимые болезни может облегчить только обученный асман-лекарь, их на всю страну меньше десяти. Остальные сильные маги, способные лечить, разъехались по миру. Раньше, очень много лет назад, континенты были отрезаны друг от друга энергетическим куполом, затем Ялмез пережил сотни воин, прежде чем жители поняли, что нужно объединяться и спасать свою землю. Теперь люди могут работать у эльфов, орки у людей, драконы у орков. Открылись порты для торговли, обмен знаниями, даже академию в Тисс-мене открыли для всех раз, потому что источник иллюзий был связан со всеми. Запрет оставался только на смешение рас, но и это все равно случалось.

Моя старшая сестра с мужем уже двадцать лет в изгнании из-за брака с драконом. У них такие прелестные девчонки родились. Да, они обе обделены магией, после инициации не раскрылись, но люди они прекрасные. Но когда они раскрылись, Лионгар выпустил не вовремя крылья, и все узнали, что он дракон, я просто не мог их семью оставить в Мемфрисе. Это бы нарушало закон. Хотя душа и сердце не на месте. Сиэна – очень радушная и очень добрая женщина, она меня, можно сказать вырастила, и я безумно за сестрой скучаю, но изменить ничего не могу. Таковы правила. Хотя что любви до этих правил?

Я учился военному делу, и лекарь посредственный. Знаю только основы. И сейчас, когда Дара дрожит на кровати и горит под моими ладонями, я кричу через плечо:

– Месс, нужен лекарь из Юл-мена! Быстро! Вызови сэйя Вигура (примечание: сэй – дракон).

– Не нужно никого вызывать, хаш, – говорит советник, пространно глядя на девушку. – Ее магия все еще не определилась с даром. Она справится, просто нужно время.

Прячу маленькую холодную ладонь в своих руках.

– Я так боюсь, Месс. Очень боюсь.

– Отдыхай, – старик тихо выходит и в дверях все-таки говорит то, что замерло на изогнутых губах и пылало в обеспокоенных глазах: – Только бы у нее была магия воды, потому что…

– Не говори так, – шепчу и внимательно осматриваю волосы любимой. Не светлеют, никаких признаков других стихий. – Будущая королева не может быть изгнанником.

– Вода бы уже излечила ее, хаш, – сокрушается Меся. Дверь со скрипом приоткрывается, и коридор втягивает советника в темноту. – Ты и сам это знаешь, – он молчит какое-то время, а затем добавляет: – Нужно латать брешь в Эфире, а камни для рун закончились.

– Пусть Вигур летит в Шебарох, – отвечаю автоматом и поворачиваюсь. – Откуда брешь? Мы же все зашили после телепортации.

– Не знаю, – советник так и стоит в тени, только свет манурий поблескивает на его белоснежных волосах. – Все случилось так быстро, могли мелкую червоточину пропустить.

– Тогда срочно реши этот вопрос. Ты же знаешь, что мне сейчас не до этого. Свадьба короля эльфов через месяц, мы с Дарайной должны там быть, а она от меня шарахается.

Месс ступает в комнату и немного наклоняет голову, разглядывая девушку на постели. Дарайна успокоилась, перестала дрожать, но так и не пришла в себя.

– Думаешь, что свадьба асмана Эргула сейчас так важна?

– Плевал я на политику и обязанности, но мы должны там быть. Эльфы обещали помочь с нападениями на востоке. Без них наши границы скоро лопнут от наплыва нечисти.

– Тогда нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы Дарайна увидела в тебе мужчину, потому что эльфы чуткие маги. Если услышат вранье, быть политическому скандалу.

– Это меня и тревожит, Месс, но сейчас важно, чтобы ей просто стало легче. Я чувствую, как через связь она пытается взять мои силы, только что-то теперь мешает.

– А ты говоришь, что она маг воды, – советник хмурится и потирает бороду. – Я пойду. Не подпускай к ней никого. Прислушайся к старику. Даже девчонок не нужно, пусть они пока подождут с заботой. Чем больше ты будешь рядом, тем быстрее стигма вас свяжет навечно.

– Навечно свяжет только любовь.

– А ты влюби ее в себя!

– Израненное сердце разве умеет любить?

– Еще как умеет, сильнее чем чистое и нетронутое. Потому что оно умеет ценить.

Месс неслышно уходит. Я поворачиваюсь, чтобы сказать, что сделаю все возможное, но дверь уже заперта, и мы с Дарайной остаемся один на один. Если я буду навязываться, она будет зажиматься, но если не буду рядом – она меня не полюбит. Замкнутый круг. Круг, который я должен разорвать.

## Глава 17

=Дара=

Радужная бесконечность не отпускает меня. Я слышу голоса, хоровое женское пение: нежное и ласковое, будто баюкающее. Я не чувствую тела, не могу поднять рук, пошевелить ногами, просто лежу недвижимо и уплываю в дрожащую, будто расплавленное зеркало, тишь.

– Дара… моя нежная… вернись ко мне, – слышится изредка мягкий голос, но, чтобы разобрать его, приходится сильно напрягаться, от этого в висках пульсирует, и меня снова тянет в убийственную тишину. Хочется в ней остаться навечно. Чтобы никто не тревожил, чтобы перестало болеть. Здесь нет опасности, нет тех, кто может обидеть. Нет моего врага…

Изредка я чувствую яркое покалывание кожи, особенно внизу живота, а еще горячую влагу на щеках, будто кто-то плачет надо мной, прижимает губы ко лбу и шепчет, шепчет, шепчет…

– Да-а-ара-а-а…

– Мама-а-а…

Меня подрывает от сильного импульса, прошивающего позвоночник, выгибает спину, и сильные руки тянут вверх и вперед, отчего приходится согнуться до резкой тошноты.

– Слава Стихиям! – кто-то хрустально смеется над ухом, перебирает мои мокрые от пота волосы крупными пальцами и поглаживает по плечам широкими приятными ладонями. У меня все болит-горит, тело, словно через терку пропустили, а низ живота дергает острая боль.

С алой вспышкой перед глазами осознаю, что могла потерять ребенка. Отпихиваюсь от человека, что прилип ко мне, как кленовый лист на окно, и щупаю впалый живот. Кажется, нет неприятных ощущений, но так страшно осознать, что внутри меня нет той маленькой звездочки, из-за которой мне хотелось дышать. Наверное, ребенок для меня – шанс не сойти с ума. И потерять его – настоящий конец.

– Нет… только не это, – плачу и комкаю рубашку, а сильные ладони собирают мои пальцы и тянут вверх. К горячим губам, к горячим слезам. Не моим слезам.

Я поднимаю голову и сквозь влажную пелену вижу размытое лицо мужчины.

– Он жив. И ты жива. Все хорошо, Дарайна. Приляг на несколько минут, – он осторожно нажимает на плечи и поправляет подушку.

Ладонь спускается с плеч, плывет вдоль солнечного сплетения, рисует круг на животе, не касаясь, а меня бросает в дрожь, и каждая клеточка тела умоляет его не останавливаться. Подарить больше тепла.

Я слежу за движениями Эмилиана и понимаю, что вижу не Марьяна, а того, кто приходил ко мне в иллюзиях. Мужчина теперь гладко-выбрит, у него длинные темные волосы, затянутые в тугой хвост, синие глаза, как небо перед грозой, а еще мягкие черты, крепкий подбородок и ровный нос, без шрамов и изломов. Ласковые очерченные губы дрожат в счастливой улыбке. У него идеально-чистая кожа, совсем не такая грубая, как у изверга, цвета кофе с молоком. Мне хочется провести по ней пальцами, я даже тянусь, а когда король замечает движение и садиться возле кровати на колени, я просто прикрываю глаза и пытаюсь найти в себе силы поверить ему.

– Ты мой дар, – говорит он тихо, сипло, и опускает горячий вспотевший лоб на мою кисть. По телу ползут необычные колючки, они сгущаются под ребрами и оплетают, как лозы актинидии, мое сердце, пробуждают в душе новые силы, отчего с моей руки на кожу короля перепрыгивают яркие импульсы, как разряды тока, и он с рывком отстраняется.

Смеется, но не открыто, а сдержанно.

– А ты кусаешься, асмана. Ты теперь маг, осторожней, нужно еще многому научиться.

Он поднимается медленно, будто выжидает-тянет время, будто желает испытать-понять, как я буду на него реагировать. Целует мою руку, как истинной леди, слегка коснувшись тыльной стороны ладони губами, а затем подхватывает халат с высокого стула и протягивает мне.

– А теперь начнем жить, – раскрывает передо мной шелковое полотно и приглашает взглядом надеть.

Я прислушиваюсь к ощущениям: встать смогу, и мне очень даже нужно встать, и нужду справить, и заглянуть в зеркало, чтобы убедиться, что я – это я, но мельком смотрю под мокрое от пота одеяло и ужасаюсь: я под ним совсем раздета.

Эмилиан лукаво улыбается и снова показывает на халат, качает им перед лицом, как алым парусом.

– А где помощницы? – тихо спрашиваю и прячу за уголком постельного белья свой румянец смущения.

– Я всех распустил, – отвечает Эмилиан. Просто, без лишний церемоний, будто это так обычно – распустить слуг. – Только ты и я в замке. Охрана еще есть, – кивает в сторону двери. – Парсий – поваренок, и Месс – советник. Ах, на конюшне и в саду еще есть мужчины. Кого позвать?

– Нет, спасибо, никого не нужно, – мотаю головой. – Я сама. Выйди, пожалуйста.

И он снова улыбается: на этот раз уже не лукаво, а коварно. И без бороды мужчина кажется мне необыкновенно красивым и искренним, даже слишком. Стигма на животе напоминает, что она никуда не делась – мягко заворачивает поясницу в тугой томный комок и откидывает меня на подголовник кровати с выдохом через зубы.

– Ты – будущая королева, а я твой жених, – Эмилиан ступает ближе, а я сжимаюсь, но не от страха, а неожиданности. У меня от него колючки по всему телу, сильнее, чем были. – Так положено. Мы будем делить комнату, даже если ты этого не желаешь. Загляни в законы Мемфриса, руна памяти уже должна была все тебе раскрыть до конца.

– Она только не сказала, кто такой Марьян, и почему вы оба хотели от меня сына!

Эмилиан внезапно меняется в лице. Детская радость сменяется яростью и темной злостью.

– Мариан требовал от тебя сына?! – и голос с шаловливого переходит на хриплый, как перегруженные колонки, и густой, как смола.

– Представь себе, – отвечаю жестко, показывая, что ничего абсолютно не поменялось. Я все еще пленница, я все еще просто сменила адрес тюрьмы. – Кто он тебе? Брат? Зачем я вам? Почему на двоих не поделили, чтобы было смешнее? – горько ухмыляюсь, отчего Эмилиана неприятно перекашивает. – Или думаешь, что твоя ласка и забота сотрут из моей памяти эти десять лет мучений?